Лео Брюс

Дело без трупа

Неоконченное дело

(Сборник)

Leo Bruce

CASE WITHOUT A CORPSE

CASE WITH NO CONCLUSION

Серия «Золотой век английского детектива»

Печатается с разрешения Peters, Fraser & Dunlop Ltd и литературного агентства The Van Lear Agency LLC.

© Leo Bruce, 1937, 1939

© Перевод. И. Л. Моничев, 2018

© Издание на русском языке AST Publishers, 2018

* * *

Долгие десятилетия имя Лео Брюса (псевдоним, под которым скрывался известный британский писатель и сценарист Руперт Крофт-Кук, 1903–1979) оставалось незаслуженно забытым. Разумеется, так не могло продолжаться вечно. Вернулась мода на ретродетективы, и теперь книги Лео Брюса переживают настоящую «вторую молодость». Особенным же успехом пользуется его цикл о сержанте Уильяме Бифе — шефе полиции провинциального городка Брэксэм, а впоследствии частном детективе. Биф не блещет образованностью и кажется деревенским тугодумом, но неизменно одерживает победу там, где терпят поражение даже гении столичного сыска.

Дело без трупа

Часть первая

Глава 1

Скажу сразу: вечер выдался темным и ненастным. Мне всегда казалось странным совпадением, что большинство преступлений сопровождалось завываниями ветра и проливными дождями. Да, необычные на первый взгляд обстоятельства, но легко объяснимые, поскольку для преступных дел это самый подходящий аккомпанемент. И когда я вспоминаю теперь событие, кульминация которого наступила именно тем вечером, то понимаю, что погода и не могла быть другой.

Я остановился в Брэксэме, небольшом городке в одном из окружающих Лондон графств. Признаюсь, мне нравятся такие городки. Многие заявляют, что предпочли бы «либо настоящую сельскую глушь», либо уж сам Лондон. А местечки вроде Брэксэма, Хоршема, Эшфорда, Челмсфорда или Ист-Гринстеда считают одновременно и слишком провинциальными, и скучными. Я с этим не согласен. Здесь в самый раз хватает населения, чтобы образовать свой, независимый ни от кого мирок, и в этом мирке происходят удивительные вещи, новости о которых никогда не попадают на страницы столичной прессы. Здесь есть свобода для развития разнообразных типов и характеров людей, иногда складываются крайне напряженные отношения, а жизнь подчас оборачивается подлинно драматической стороной. И все это можно видеть, слышать, наблюдать — идеальный театр для человека моего склада, которому хочется быть непременным свидетелем интересных происшествий.

Но тогда у меня была другая причина заехать в Брэксэм. Дело в том, что мой старый друг сержант Биф после неожиданно успешного раскрытия им убийства в семействе Терстонов получил повышение и был назначен руководить гораздо более крупным участком. Так получилось, что тем вечером, о котором пойдет речь, — в среду 22 февраля — я наслаждался его компанией в популярном пабе «Митра».

Теперь сержант Биф стал в полном смысле слова сельским полисменом. Его лицо в красных прожилках, пышные имбирного оттенка усы торчком, несколько замедленные движения, манера тщательно и неторопливо все обдумывать позволяли отнести Бифа к тем раздражающе простоватым с виду полицейским на велосипедах, которые могут без особого повода остановить вашу машину, чтобы проверить наличие зеркал. Его диалект, представлявший собой причудливую смесь нормального английского языка и кокни северных окраинных районов Лондона, тоже никак не способствовал продвижению по служебной лестнице в правоохранительных органах, где большинство составляли лощеные выпускники дорогих частных школ либо джентльмены, окончившие полицейские колледжи. Но все перевешивал послужной список Бифа. Потому что со времени своего прихода в полицию растерянным юнцом с рыжеватой шевелюрой и по сей день, когда ему уже под пятьдесят, он ни разу (что подчеркивалось в личном деле) «не упустил нужного человека», то есть преступника. Была ли то банальная кража велосипеда из деревни в Суссексе, где он когда-то служил, или убийство жены врача, как в последнем из раскрытых им дел, сержант Биф флегматично, но упорно применял простейшие принципы сыска, которыми владел отменно, чтобы в результате произвести арест виновного. И пусть все остальное было против него, работал он слишком успешно, чтобы никто не заметил и не оценил этого, и вот ему достался пост начальника полиции Брэксэма — небольшого, но важного во многих отношениях городка.

Лично я был искренне рад за Бифа. Для меня сержант стал воплощением наилучших черт английского характера. Он мог производить впечатление глупца, медлительного и своенравного, но при этом отличался бесстрашием, а его воображение относилось к той разновидности, которая никак себя не проявляет, пока его обладатель не делает решающего шага. Он любил поразвлечься и пропустить стаканчик. Как и многие англичане, питал восторженный интерес к скользким и зачастую зловещим умам тех, кто открыто умел демонстрировать блеск интеллекта. Но и сам неизменно добивался поставленных целей.

В тот вечер, одетый в штатское, Биф играл в дартс. Как я понял, жители города с некоторых пор обсуждали между собой, что новый сержант — он провел в Брэксэме год или даже больше, но все еще оставался «новым сержантом» — слишком много времени проводил в местных пабах. Это крайне беспокоило викария, твердившего о «дурном примере», который подавал полицейский. Кто-то даже нажаловался главному констеблю. Но Биф остался верен себе. Он утверждал, что никогда не пренебрегал служебными обязанностями, а как проводить свободные вечера — его сугубо личное дело.

Игре в дартс он предавался страстно. Я намеренно употребляю здесь подобное определение. Наблюдать за тем, как этот солидный и серьезный мужчина вставал перед небольшой круглой доской с тремя дротиками в руке, готовясь к последней попытке, было подлинным откровением. Его обычно словно чуть остекленевшие глаза приобретали блеск, ничего не выражавшее лицо вдруг светлело. Он выглядел почти счастливым. Но при этом не отличался чемпионским мастерством. «Играет не так уж плохо», — отзывались одни городские знатоки. «На своем уровне», — поддакивали другие. Стиль Бифа окружающих не впечатлял. Среди соперников его выделял скорее азарт, нежели искусство игрока.

В тот вечер мы с ним составили пару против почтальона Фосетта и Гарольда, сына владельца паба. На улице свирепствовал ураганный ветер и хлестал дождь, и им рано пришлось закончить прогулку, чтобы усесться у камина в этом гостеприимном доме, служившем одновременно отелем. В небольшом публичном баре[1] было уютно, чисто и тепло, а от насквозь промокших плащей и зонтиков на вешалке у входной двери буквально валил пар.

Первую партию мы с сержантом Бифом проиграли, и мой партнер был недоволен. В игре наступила небольшая пауза, пока все расплачивались за поданные напитки, и, чтобы сгладить несколько напряженную атмосферу, Фосетт сказал:

— Как я заметил, молодой Роджерс вернулся домой.

Сержант Биф хмыкнул. Стало очевидно, что «молодого Роджерса» он не слишком жаловал.

— Хотел бы я получить такую работенку, как у него, — продолжал Фосетт.

— А чем он зарабатывает на жизнь? — поинтересовался я.

— Служит стюардом на океанских лайнерах, совершающих рейсы в Южную Америку. Получает очень приличные деньги. — Затем, повернувшись к сержанту Бифу, с ухмылкой спросил: — Собираетесь и на этот раз взять его в оборот, сержант?

Биф, поняв, что к нему обратились в связи с его профессиональными полномочиями, ответил чуть напыщенным тоном, который неизменно приберегал для подобных моментов:

— Если допустит что-то противозаконное, будет всенепременно арестован.

И допил остатки пива из своей кружки.

Фосетт мне подмигнул.

— Известный молодой пройдоха этот Роджерс, — пояснил он. — Всегда мутит воду. В последнюю побывку дома сержант задержал его за пьянство и нарушение общественного порядка. И Роджерсу уже не впервой попадать в переделки.

— Местный паренек? — спросил я.

— Он далеко не паренек. Ему стукнуло тридцать пять или тридцать шесть, я полагаю. Приходится племянником мистеру Роджерсу — обувщику с Хай-стрит. Хотя вся семья живет здесь всего ничего, лет пять, не больше.

— Стало быть, он вроде паршивой овцы в стаде? — предположил я.

— Он и в самом деле человек непутевый, — отозвался Фосетт. — Причем не просто ветреный. Я мог бы кое-что порассказать, если бы рядом с нами не находился представитель закона. — Он с ухмылкой кивнул в спину сержанта Бифа. — Но старики — тетушка и дядюшка — просто без ума от племянника. Слова дурного о нем слышать не желают. И он, конечно же, использует их любовь в своих интересах. Они ведь очень достойная пожилая пара. Стыд и позор. Но однажды у него точно возникнут большие проблемы.

Владелец бара мистер Симмонс перегнулся ближе к нам через стойку.

— Роджерс, кстати, заходил сюда сегодня, — сообщил он, — незадолго до того, как в половине третьего мы закрылись на дневной перерыв. Заявился вместе с тем типом Фэйрфаксом, что остановился в отеле «Риверсайд».

— Это который приезжает сюда порыбачить?

— Именно. Тот самый. Пришли вместе. Он и молодой Роджерс.

— И что было дальше? — спросил Фосетт, не слишком-то заинтригованный, но изобразив удивление.

— Я поневоле обратил внимание, потому что, пока они были здесь, пришел иностранец.

— Иностранец? — переспросил Биф. У него, видимо, вызывали подозрение чужаки. — Что за иностранец?

— Не знаю, но мне он сразу не понравился, — ответил мистер Симмонс. — Весь такой темный. Возможно, наполовину индиец. И по-английски говорил очень плохо.

— Ну ничего себе! — воскликнул Фосетт.

— Так вот. Как только Роджерс и Фэйрфакс заметили этого типа, оба быстро допили свое пиво и ушли. Я бы и внимания не обратил, но сразу после их ухода иностранец обратился ко мне и спросил, как зовут Фэйрфакса.

— Занятно, — признал Биф. — А что-то еще говорил?

— Нет. Через минуту он и сам ушел. Могло показаться, что направился вслед за ними.

— Никогда не любил чужеземцев, — сказал Биф.

И пустился в воспоминания о временах войны, призванные вызвать в нас неприязнь к любым иностранцам. Однако скоро тема оказалась исчерпанной, и наступило молчание. Шум бури снаружи стал доноситься с особенно безрадостной отчетливостью.

Вскоре мы начали ответный матч в дартс. Мы стояли спинами к дверям и, хотя позади нас располагались сразу несколько входов в главный зал, едва ли вообще оборачивались, чтобы посмотреть на входящих. Игра протекала слишком увлекательно.

Минут двадцать девятого наступил момент, когда в последней попытке сержанту Бифу необходимо было набрать лишь дважды по восемнадцать очков, чтобы одержать победу. Гарольд оставил партнеру возможность пару раз подряд попасть в верхний сектор доски, что Фосетт сделал бы с легкостью, и потому промах сержанта мог привести ко второму поражению.

— Постараюсь не оплошать, — бросил он, забирая дротики у Гарольда.

Воцарилась тишина, все затаили дыхание. Сержант Биф встал и начал готовиться к броску. Все собравшиеся в пабе повернулись, чтобы наблюдать за ним. Я ощущал такое напряжение, словно все мое будущее было поставлено на карту, и мог видеть его горевшие возбуждением глаза.

В это мгновение входная дверь распахнулась, кто-то вошел и окликнул его:

— Сержант!

Биф не обернулся, но зло прорычал:

— Подождите минутку! Не видите, как раз моя попытка?

Он метнул первый дротик, но промахнулся мимо заветной отметки примерно на полдюйма.

— Сержант! — На этот раз голос звучал громче, настойчивее. — Я пришел сдаться в руки властей. Я совершил убийство.

Быстрее, чем любой из нас, сержант Биф резко развернулся на месте.

— Это меняет дело, — сказал он.

Теперь уже мы все уставились в сторону двери, где еще у самого порога стоял мужчина, которого, как я выяснил чуть позже, и звали «молодым Роджерсом». Шляпы на нем не было, и струи дождевой воды стекали по лицу с его черной шевелюры, а костюм промок насквозь.

Затем, прежде чем кто-либо из нас успел даже шелохнуться, он достал небольшую бутылку и, запрокинув голову, разом проглотил содержимое. Возникла краткая пауза, а потом его тело, как показалось, дернулось в спазме и с грохотом повалилось на пол.

Мы все бросились вперед, но сержант Биф все равно оказался первым, кто осмотрел его. Он потянул за воротник и расстегнул его. Бармен поспешно принес стакан воды. Но Биф, просунув руку под рубашку Роджерса и положив ладонь на сердце, поднял голову.

— Никаких признаков жизни, — произнес он, поднимаясь.

Глава 2

Мы столпились вокруг тела. Тем временем дверь снова распахнулась. Прежде в помещение паба не врывались порывы ветра, потому что каждый из прибывавших закрывал за собой уличную дверь, прежде чем войти внутрь зала. Но на сей раз холодный и сырой воздух ворвался вместе с новым гостем.

Точнее — гостьей, поскольку это была девушка. Мне удалось разглядеть ее лицо, и, хотя я ни в чем не мог быть уверен (ее щеки обильно смочил дождь), мне показалось, что она плакала еще до того, как увидела молодого Роджерса распростертым на полу. Незнакомка отличалась неброской красотой: стройная, изящная, светловолосая. На ней был мокрый плащ, перчатки и небольшая, тоже буквально сочившаяся влагой шляпка.

— Алан! — вскрикнула она и упала на колени рядом с молодым человеком.

Пауза.

— Он умер? — шепотом спросила девушка, подняв взгляд.

Сержант Биф кивнул. И теперь уже не оставалось сомнений, что девушка плакала. Она прижала свое мокрое лицо к лицу умершего и рыдала, не обращая внимания на наше смущение.

Но даже в момент столь глубокого потрясения я испытывал острое любопытство. Окажется ли на вид флегматичный сержант на высоте в подобной ситуации? Как справится мой сельский полицейский с положением, когда признавшийся в убийстве мужчина тут же отравился сам, и с девушкой, горько плакавшей над его телом? Лично я оказался бы при подобных обстоятельствах в полнейшей растерянности. Но надо признать, что я не отношусь к людям, способным действовать быстро.

Сержант Биф стоял совершенно прямо, посасывая кончик уса, потом откашлялся и заговорил:

— Гарольд, — обратился он к сыну хозяина паба, — будьте любезны, сходите и пригласите сюда доктора Литтла.

В любое другое время от него никто не услышал бы никаких «будьте любезны», но по такому случаю сержант выражался предельно корректно.

— А вас, мистер Симмонс, я бы попросил закрыть заведение до прибытия врача. Что касается вас, джентльмены, то проявите…

Он оборвал фразу и лично принялся выпроваживать посторонних.

Мне было дозволено остаться, что я воспринял как привилегию. А сержант заговорил с плачущей девушкой.

— Ну-ну, мисс Катлер, — сказал он, — вставайте и возьмите себя в руки. Миссис Уотт проводит вас до дому. Вы уже ничем не сможете ему помочь.

Сначала та словно не слышала его, но, когда сержант Биф проявил настойчивость и прикоснулся к ее руке, подняла взгляд.

— Как это произошло? — пробормотала она.

— Вы все узнаете, когда придет время. А теперь поднимайтесь. Миссис Уотт уже ждет, чтобы помочь вам добраться домой.

Вполне по-доброму, но и применив некоторую силу, он заставил девушку встать и отвел к дожидавшейся в холле миссис Уотт. Затем, оставшись в пабе вдвоем со мной, стал пристально разглядывать мертвеца.

— Неприятный оборот приняло дело, — констатировал он.

— Да. Если бы только мы сумели что-то быстро предпринять…

Но сержант Биф уже снова встал на колени.

— Боже ты мой, взгляните! — И он приподнял правую руку мертвого мужчины. — Если это не кровь, то я — голландец.

Теперь и я разглядел пятно, несмотря на потемневшую от воды ткань пиджака, как и покрытый чем-то красноватым манжет рубашки. Сержант Биф прикоснулся к нему, потом осмотрел свой палец и присвистнул.

— Это действительно кровь, ошибки быть не может, — тихо проговорил он.

После недолгой паузы сержант Биф начал рыться в боковом кармане пиджака покойника. Не без труда, но ему удалось извлечь содержимое, и он показал мне короткий, зловещего вида нож, какие часто носят при себе моряки. Лезвие тоже было покрыто кровью.

— Вот чем он это сделал, как я думаю, — сказал сержант и положил нож на деревянную скамью рядом с собой.

Затем принялся опустошать другие карманы. Он обнаружил небольшое портмоне, содержавшее семнадцать купюр по одному фунту и фотографию той самой девушки, которая только что нас покинула. На снимке имелась надпись «Моему дорогому Алану от Молли», выведенная тонким девичьим почерком. Нашлись также несколько серебряных монет, пачка сигарет, коробок спичек и кольцо с ключами. Все.

— Ладно, — заключил сержант. — Больше я ничего не смогу сделать, пока его не осмотрит доктор. Не будете возражать, сэр, если я попрошу вас помочь мне поднять его с пола?

Я согласился, хотя и без особой охоты.

— Мистер Симмонс! — окликнул хозяина сержант Биф. — Куда нам лучше будет поместить его?

Он говорил так спокойно, словно мы только что внесли в паб бочонок с пивом.

Мистер Симмонс показался за стойкой.

— Я вообще не хочу, чтобы он оставался в моем доме, — проворчал Симмонс.

— Ясное дело, — отозвался сержант, — а я так не хотел бы видеть его на своем участке. Но бывают вещи, с которыми ничего не поделаешь, и труп — одна из них. Так куда его положить?

— Лучше всего прямо на ту скамью, — сказал хозяин паба.

Мы подняли тело и уложили его вдоль указанной нам скамьи.

— Уж не знаю, как ваше самочувствие, — обратился сержант Биф ко мне, — но лично я после всего этого выпил бы чего-нибудь покрепче пива. Потом придется пойти и выяснить, с кем расправился этот молодой болван… Мистер Симмонс, плесните-ка мне двойную порцию виски.

Я пронаблюдал, как сержант залпом опорожнил стакан, а потом услышал причмокивание, когда он снова принялся посасывать ус.

— Хотите, чтобы я пошел с вами? — спросил я.

— Нет. Лучше оставайтесь здесь, в тепле. Не думаю, что уйду надолго.

И мне пришлось снова устроиться поближе к камину. Когда сержант нас покинул, мистер Симмонс, опершись на стойку, впал в философское настроение.

— Я, конечно, знал, что этот молодой тип давно сбился с пути, — сказал он, — но уж никак не предполагал, что дойдет до такого. Только представьте! Убить кого-то! А потом заявиться сюда, чтобы самому проглотить яд! Мне с моим заведением ничего хорошего теперь ждать не приходится, верно я прикидываю? Хочу сказать, что едва ли людей потянет туда, где того и гляди кто-то отравится насмерть. А с другой стороны, какая-никакая, а все же реклама. Я, наверное, попаду теперь во все газеты. В наши дни сам черт не разберет, что тебе может повредить, а что нет, вы согласны?

— Согласен, — кивнул я, цинично отметив про себя, как быстро этот человек стал думать лишь о соблюдении собственных интересов.

— Скажу вам вот еще что, — продолжал мистер Симмонс. — Совсем не удивлюсь, если убитым окажется иностранец. Ну, тот самый, что заходил сюда чуть раньше.

Я, честно говоря, успел забыть о нем.

— Почему вы так считаете? Есть причина? — заинтересовался я.

Ответ меня разочаровал.

— Забавное совпадение, как считаете? Сначала иностранец, которого мы никогда не встречали прежде, в двадцать минут третьего расспрашивает о нем, а в половине девятого этот Роджерс вдруг является и говорит, что кого-то убил.

Слово «забавное» не пришлось мне по душе — я подобрал бы другое определение, но все же не стал возражать.

— Возможно, вы правы, — сдержанно заметил я, поскольку мой интерес к процессу раскрытия преступлений уже научил меня никогда не делать поспешных выводов.

В этот момент в сопровождении Гарольда пришел врач. Он был все еще молодым, довольно-таки привлекательным мужчиной, этот доктор Литтл, и двигался уверенно, глубоко погрузив руки в карманы своего зеленого пальто свободного покроя.

— Добрый вечер, — сказал он. — А, вот и наш несчастный. Позвольте мне взглянуть поближе.

Подходя к телу, он явно принюхивался к чему-то в воздухе.

Боюсь, сам я был слишком брезглив, чтобы наблюдать за осмотром, хотя хозяина паба и его сына процесс живо заинтересовал. Сказать вам правду, к тому моменту я уже не испытывал особого возбуждения в связи со случившимся. Мне нравятся загадки, а не угнетающие детали совершенно очевидных дел об убийстве и о самоубийстве. Я и прежде задавался вопросом, выпадет ли сержанту Бифу еще хотя бы одна возможность пустить в ход свою замедленную, но безотказно действовавшую сообразительность для раскрытия громкого преступления. И это представлялось крайне маловероятным. Только по самому неслыханному совпадению на долю провинциального полицейского могло выпасть участие более чем в одном следствии по делу об убийстве. А происшедшее на его участке сегодня выглядело предельно ясным и примитивным, причем убийца успел сам признаться в содеянном.

Наконец донесся голос медика.

— Цианистый калий, — кратко сказал он. — Смерть должна была наступить мгновенно. Полный отчет подготовлю к утру.

— Могу я вам представиться, доктор? — спросил я. — Моя фамилия Таунсенд.

— Рад знакомству. Выпьете что-нибудь?

— Я как раз собирался спросить вас о том же. Пренеприятное дело…

Доктор пожал плечами. У меня сложилось впечатление, что он старался выглядеть более опытным и пресыщенным, чем был на самом деле.

— Я как раз отужинал, — сообщил он, — играл в бридж, когда за мной прислали этого юношу.

Мне пришлось сдержаться, чтобы не пожаловаться, ведь нашей игре в дартс тоже помешали.

— Вы были знакомы с молодым Роджерсом? — счел за лучшее поинтересоваться я.

— Я часто видел его в городе, — ответил доктор. — А сегодня он чуть не сбил меня с ног на этом своем мотоцикле. Что ж, кажется, теперь я могу возвращаться к гостям.

— Вы, по всей вероятности, уже скоро снова понадобитесь, — заметил я, слегка раздраженный его желанием выглядеть бесстрастным.

— Зачем? Вы думаете сами совершить нечто подобное?

— Нет, разумеется. Но вам явно не сообщили, почему молодой Роджерс принял яд. Он убил человека.

— Боже милостивый!

Мне доставила удовольствие мысль, что удалось наконец хоть чем-то пронять заносчивого медика.

— Да. И сержант Биф сейчас пытается установить, кто стал его жертвой. Как только он это сделает, вас обязательно вызовут еще раз, вы ведь понимаете?

— Точно. Проклятье! Наверняка так и получится. Если только нам не повезет и не окажется, что убийство произошло не в Брэксэме.

— Но…

— Он сегодня ездил на мотоцикле, помните?

Об этом я действительно не подумал. Доктор улыбнулся, кивнул на прощание и вышел.

— Производит впечатление знающего человека, — сказал я, обращаясь к Симмонсу.

— Да. Самую малость нахален и слишком высокого о себе мнения, но специалист хороший. В прошлом году спас жизнь моему Гарольду. Пользует всех — есть медицинская страховка или нет. И всегда приезжает, когда он нужен.

Мистер Симмонс оставил меня, потому что пробило десять часов и пришла пора закрывать двери паба. Убийство убийством, но оставались обязанности, которыми нельзя пренебрегать. Даже если бы половина жителей Брэксэма приняла цианистый калий, от этого ничто не изменилось бы. Час закрытия питейных заведений оставался одной из наиболее почитаемых английских традиций, о чем я размышлял даже с некоторой горечью, слыша, как хозяин задвигает засовы.

Тут я почувствовал, как устал. События последнего часа оказались настолько мрачными, что высосали из меня остатки энергии. Мне захотелось улечься в постель и на какое-то время забыть молодого Роджерса, стоявшего перед нами и готового на наших глазах покончить с собой. Нужно было вытеснить из памяти воспоминание об окровавленном ноже. Я решил, что утром уеду из Брэксэма, вернусь в Лондон, где, даже если происходит нечто подобное, об этом мало кто узнает.

А пока я перешел в гостиную отеля, куда миссис Симмонс принесла мой ужин. Однако сам вид слабо прожаренной говядины вызывал у меня дурноту, и я не смог даже приняться за еду. Тогда, прикурив сигарету, я стал ждать. Зародилось предчувствие, что мне все равно не уснуть спокойно до возвращения сержанта Бифа. Тем не менее я отмалчивался в ответ на попытки миссис Симмонс, невысокой, опрятной и вполне респектабельной особы, обсуждать со мной дело, которые хозяйка предпринимала, убирая со стола посуду.

Наконец около одиннадцати часов стукнула боковая дверь, и к нам присоединился сержант Биф.

— Что-то совершенно невероятное, — пожаловался он. — Насколько я смог узнать, никто во всей округе не числится пропавшим. Я звонил куда только мог. Отправил людей по всем домам, где живут знакомые Роджерса. Нигде ничего. А полицейские в соседних городках подумали, должно быть, что я пьян, раз названиваю на ночь глядя и спрашиваю о каком-то там трупе.

Он тяжело дышал, выбился из сил и явно разозлился.

— Никак не возьму в толк, — признался сержант. — Всегда считал, что дело об убийстве должно начинаться с жертвы, а потом тебе требуется выяснить, кто это сделал. Здесь же мы знаем, кто преступник, но не можем найти труп.

— Думаю, еще слишком рано делать выводы, сержант. Труп может лежать в лесу или в другом глухом месте.

— Но ведь никто не пропал, — ворчливо заметил Биф.

— Так же было в деле о мертвеце в чемодане из Брайтона. Никто вроде бы не исчез, пока не нашли первое тело, а потом счет пошел на сотни. Дождитесь утра. Вы скоро узнаете, кого именно убили.

— Я вам вот что скажу, — возразил мне сержант Биф, совершенно ошарашив меня. — Мне самому никак с этим не справиться. Этот случай в самый раз для Скотленд-Ярда.

Глава 3

Я был откровенно разочарован. Вспомнилось, как упрямо сержант Биф отмахивался от предложений пригласить экспертов из Скотленд-Ярда, разгадывая тайну убийства в семье Терстон. Вот почему теперь казалось столь странным его малодушие. И конечно же, принимать подобное решение было слишком рано. Убийство, по всей вероятности, произошло всего несколько часов назад, и тот факт, что телефонные звонки не позволили установить пропажу человека в округе и не дали никакой информации о найденном теле, пока ничего не значил.

— Что ж, — сказал я, — вы в своей работе разбираетесь лучше, но я не могу понять, почему вы будто заранее готовы сдаться.

Сержант Биф смерил меня взглядом человека, который действительно перебрал пива.

— Я вовсе не сдался, — заявил он. — Непременно докопаюсь до истины, как всегда. На прошлой неделе у нас был веселенький случай в местной церкви. Кто-то принялся воровать из ларцов для пожертвований. Но я ее быстро вычислил. Воровкой оказалась женщина, делавшая там уборку по понедельникам. Она мне наплела небылиц про какого-то загадочного высокого мужчину, которого якобы заметила в центральном проходе. Но я уже знал, что деньги таскает она. И сейчас обязательно узнаю всю правду как есть. Вот только служебный долг не обойдешь. Если в деле присутствует нечто необычайное, я обязан уведомить Скотленд-Ярд. Что скажете теперь? Разве нет ничего необычайного? Слышали прежде об убийстве, когда знаешь, кто убил, но не знаешь кого? То-то. Бьюсь об заклад, не слышали ни о чем подобном. И если это не считать необычным, так уж не знаю, что тогда считать вообще. Так что позвоню им прямо с утра.

Однако в ту ночь нам не позволило сразу за тем разойтись по постелям еще одно происшествие. Пока сержант Биф возился с пуговицами своего плаща, в дверь постучали. Не слишком громко, однако стук был отчетливо слышен в задней комнате, где мы в тот момент находились.

Симмонс повернулся к сержанту. Он уже злился всерьез.

— Не понимаю, почему надо превращать мой дом в полицейский участок. Я хочу лечь спать.

— Тут уж ничего не поделаешь, — ответил Биф. — Не я же выбрал место, где ему наложить на себя руки. Вы пойдете и посмотрите, кто пришел, или мне самому?

Мистер Симмонс покинул нас, и мы могли слышать скрипучие звуки отодвигаемых засовов.

— Сержант Биф здесь? — донесся взволнованный мужской голос.

— Да, мистер Роджерс. Входите. — Симмонс сразу заговорил мягче. — Оставьте зонт здесь. Вижу, там все еще льет как из ведра.

— Где же сержант? — Голос звучал напористо, нетерпеливо.

Мы услышали приближавшиеся шаги двух мужчин и обернулись, чтобы разглядеть «старого мистера Роджерса». Он оказался не таким уж и старым — лет под шестьдесят, не более, как показалось мне. Это был человек невысокого роста с остатками растрепанных и всклокоченных седых волос на висках и водянистыми близорукими глазами. Одежда сидела на нем мешковато, и он напоминал сейчас встревоженного, напуганного пожилого кролика. Я мог только гадать, знает ли он о случившемся с племянником, но мне уже была ненавистна мысль, что придется выслушать историю в подробностях и с самого начала. Несмотря на обычно свойственный мне интерес к особенностям человеческих характеров, есть предел и для моего восприятия неловких эмоциональных ситуаций, выходящих далеко за рамки обычного. Но его первая же фраза уняла мое беспокойство по этому поводу.

— Ко мне заходил констебль, и он обо всем мне сообщил, сержант, — сказал мистер Роджерс.

— Понимаю. Мы все крайне сожалеем о столь прискорбном событии…

Но тот едва ли вообще расслышал сказанное Бифом. Совершенно очевидно, ему не давала покоя какая-то иная мысль. С минуту ночной гость разглядывал нас, а потом уперся взглядом в плотную зеленую скатерть на столе. Я заметил, как крупно он дрожит.

— Моя жена… — прошептал он наконец.

Биф буквально подскочил на месте. Причем двигался гораздо быстрее, чем я видел когда-либо прежде.

— Ваша жена? Надеюсь, она…

Но мистер Роджерс лишь передернул плечами. Потом достал из кармана телеграмму и подал ее сержанту Бифу.

— Это принесли сегодня, — пояснил он. — Не помню, чтобы она раньше делала что-то подобное. Если бы вы лучше знали мою жену, то поняли бы, что это… Нет, я просто поверить не могу… — Он снова опустил взгляд. — Сержант, — вдруг громко заговорил он, — вы же не считаете ее поступок как-то связанным с…

Роджерс снова стушевался, но мы прекрасно поняли смысл его предположения.

Сержант Биф разглядывал телеграмму.

— Отправлено с… — он назвал вокзал в Лондоне, который железнодорожная линия связывала с Брэксэмом. — В 12.15. Вы знали, что она собирается в Лондон?

— О да, сержант. Жена уехала по билету, оплаченному в оба конца с возвращением в тот же день. Я специально заходил на станцию и проверял. Она взяла именно такой билет, как обычно. Ей нужно было купить небольшой подарок для…

У него опять сорвался голос.

— Теперь вижу. В телеграмме сказано: «Остаюсь на ночь у друзей. Вернусь в 11.15 завтра». У каких друзей она могла остаться ночевать?

— Понятия не имею. Вот в чем странность ситуации. У нас остались друзья в Бромли, где мы жили когда-то. Но мы не виделись с ними много лет. И она никогда не оставалась у кого-то на ночь. А если принять во внимание, что молодой Алан приехал домой…

— Он не мог отправиться вместе с ней, а потом вернуться раньше, как считаете?

— Его не было целый день. Но у него есть мотоцикл. Я не знал, где он разъезжал, пока не вернулся и…

— Рассказал вам, что натворил?

Мистер Роджерс кивнул.

— Алан приехал примерно в восемь часов, — продолжил он затем. — В грязи по самые уши. И он, и все его мотоциклетные причиндалы. Как только он вошел в комнату, я сразу понял — что-то стряслось. «В чем дело, Алан?» — спросил я. А он тупо уставился на меня, а потом сказал: «Дядя… Я совершил убийство».

— И вы поверили ему?

— Если честно, то да. Он так странно выглядел, и все такое. Казалось, парень почти лишился рассудка. Я спросил, кого он убил, или что-то в этом роде. Но Алан помотал головой и не ответил. Тогда я подумал, что, быть может, он на самом деле никого не убил и ему лишь так все представилось. Поэтому я сказал: «В таком случае для тебя самое лучшее пойти сдаться властям и во всем сознаться». Мне почему-то не верилось, что он мог совершить хладнокровное злодеяние просто так. Его наверняка спровоцировали, или что-то в этом духе. И я сразу начал думать, как нам выручить его из беды. Вы же знаете, Алан частенько наживал себе проблемы и раньше. И всякий раз приходил ко мне. А нам всегда удавалось ему помочь. Мне в голову не пришло, что в этом случае не стоит даже пытаться. Если только… Если только дело никак не связано с его тетей…

— Вы можете предположить, из-за чего он мог покушаться на нее? Была какая-то причина?

— Причина? Могла быть только одна причина для этого. Его полное безумие. Она ведь так любила его и была готова для него на все.

— Я вам отвечу напрямик, мистер Роджерс. Я не вижу оснований с вашей стороны связывать два этих происшествия. Завтра мы выясним все их перемещения за сегодняшний день. Почти уверен, миссис Роджерс утром вернется домой. Это как пить дать. Почему она не могла задержаться в Лондоне, если ей захотелось…

— Но у нее никогда прежде не возникало такого желания!

— Нет? Что ж. Но не надо ничего надумывать раньше времени. Не стоит делать поспешных выводов. При нынешней ситуации до добра такое не доведет и никакой пользы не выйдет. Мне и так придется прийти к вам с утра и задать кучу вопросов. О племяннике и прочем. А к тому моменту ваша жена будет дома, целая и невредимая. Уж будьте спокойны. Сейчас вам самое верное дело — отправиться к себе и немного поспать…

— Поспать? — прорычал мистер Роджерс. — После всего этого?

— Понимаю, вы испытали шок. Племянник, а потом еще и другая проблема. — Сержант пытался утешить его, как умел. — Но ведь такова ситуация. И постоянно думать об этом совершенно бессмысленно.

Но маленького человека внезапно осенила другая идея.

— А разве вы пока ничего не узнали? Никто не пропал из города? Не сумели выяснить, кого Алан мог…

Биф покачал головой.

— Еще ничего не вышло на свет божий, — ответил он. — Но все станет на свои места, когда придет время.

— Для меня это совершенно невыносимо, — простонал мистер Роджерс.

— Вот и пойдемте, — сказал сержант, неуклюже взяв его под руку. — Вам необходим отдых.

Послушно, но всем своим видом показывая, что у него просто нет сил сопротивляться, мистер Роджерс позволил проводить себя до дверей.

— Спокойной ночи, мистер Роджерс, — окликнул его кто-то, но тот вышел, больше не оглянувшись.

Мистер Симмонс зевал во весь рот. Зато новый поворот событий пробудил во мне любопытство.

— Неужели вы в самом деле верите, что жертвой могла стать старая леди? — спросил я у Бифа.

— Никогда не нужно спешить с выводами, — отрезал сержант. — И придумывать версии, если на то нет улик. Так что, джентльмены, теперь я с вами…

Глава 4

Но прежде чем сержант нас покинул, к нему обратился мистер Симмонс.

— Вы что, собираетесь оставить его в пабе на всю ночь? — громогласно поинтересовался он.

Симмонсу не было нужды объяснять, кого он имел в виду, употребляя местоимение «его».

— Не вижу причины, почему нет?

— Ах, вы не видите причины? Зато ее вижу я, — язвительно заявил Симмонс. — Плохо само по себе то, что целую ночь в доме пролежит тело, о чем потом узнает каждый наш завсегдатай. Кроме того, пусть этот тип убийца и вдобавок самоубийца, но он прежде всего покойник. И это неуважение к усопшему — оставлять его в баре. И как сможет Гарольд провести обычную утреннюю уборку?

Казалось, на Бифа эти аргументы произвели впечатление. По крайней мере, сержант прореагировал:

— Что же, по-вашему, с ним сделать?

— Убрать отсюда, чтобы и следа не осталось.

— Как? Вы предлагаете увезти его на велосипеде, не иначе? — спросил Биф раздраженно. — Интересно, чего еще вы захотите? Быть может, мне положить его в постель вместе с собой?

— Не знаю. Наверняка для него найдется какое-то другое место. Иначе для чего мы платим государству налоги?

Биф нахмурился.

— Трудно ожидать от властей, чтобы они построили специальный морг в Брэксэме. Не каждый день у нас случаются самоубийства, а убийства так вообще пока ни разу не приключилось.

— Оно, конечно, так, — ответил Симмонс. — Но главное, чтобы ничего не нарушало порядок в моем заведении. А пока давайте договоримся: если вы не сможете увезти его, давайте хотя бы перенесем тело в клубную комнату.

Биф кивнул, и двое мужчин подошли к трупу. Когда они подняли его, я поспешил открыть дверь, которая вела в частную половину здания. Через нее можно было попасть в клубную. Симмонс остановил меня.

— Не этим путем, — сказал он. — Миссис Симмонс еще не легла, и не хотелось бы неожиданно встретиться с ней, когда мы станем переносить тело. Надо обойти дом снаружи.

Тогда я открыл сдвоенные входные двери на улицу, а Биф и Симмонс пронесли в них свой тяжкий груз.

Именно в тот момент, когда они несли тело несколько ярдов вдоль тротуара, чтобы оказаться на заднем дворе «Митры», я заметил, что кто-то наблюдает за всеми нашими манипуляциями. Я увидел этого человека сразу, потому что в такой час на улице больше никого не было. Чуть не вздрогнул, увидев стоявшего на противоположной стороне проезжей части мужчину с руками в карманах плаща и в глубоко надвинутой на глаза черной шляпе. Тот не двинулся с места, когда мы появились из дверей, но от меня не укрылось, как пристально он следил за нами. Даже сейчас мне трудно объяснить, отчего у меня сложилось впечатление, что это иностранец. Быть может, тому способствовали вид черной шляпы, смуглое, землистого оттенка лицо и покрой его одежды. Но вспоминая эту сцену позже, я видел его перед собой отчетливо: молчаливого, неподвижного человека, явно чужестранца, наблюдавшего за нашими действиями.

Уже в клубной комнате, после того как тело Роджерса уложили на старый шаткий диван, я обратился к Бифу.

— Вы видели того человека? — спросил я.

— Какого человека?

— Того, что стоял на другой стороне улицы и следил за нами?

— Нет, не видел. Вы хотите сказать, это было только что?

— Да. Да. Там, снаружи!

Биф со всем проворством, на какое был способен, кинулся к двери, а мы с Симмонсом последовали за ним. Но когда мы пересекли двор и снова выбежали на тротуар, одинокого наблюдателя там уже не оказалось. Биф поспешил к перекрестку, посмотрел во всех направлениях, но никого не увидел.

— Кажется, вам померещилось, — сказал он.

— Вовсе нет. Он там действительно стоял. Я не мог ошибиться. Как я понял, это был иностранец.

— Так-таки и иностранец? — ухмыльнулся Биф.

— Интересно, вдруг это тот самый, что заходил сегодня в паб, спугнув Роджерса и Фэйрфакса? — предположил Симмонс. Потом повернулся и направился запирать дверь клубной комнаты и калитку заднего двора.

— Куда ни кинь, мы уже ничего больше не можем сделать нынче ночью, — сказал Биф. — Самое время лечь спать. Доброй ночи, мистер Симмонс. И вам доброй ночи, мистер Таунсенд.

На этот раз он удалился, не задержавшись ни на секунду. Я поднялся на второй этаж, не слишком довольный тем, как поступили Биф и Симмонс, поскольку клубная комната находилась непосредственно под спальней моего номера. Впрочем, я настолько устал, что даже близость трупа не могла помешать мне отключиться, и едва ли минуло десять минут после прощания с Симмонсом, как я уже погрузился в глубокий и такой необходимый сейчас сон.

Я почти никогда не просыпаюсь посреди ночи, а если такое происходит, на то непременно имеется какая-то посторонняя, внешняя причина. Помню, как внезапно обнаружил, что смотрю на квадрат окна, четко вырисовывавшийся благодаря свету уличного фонаря. Поначалу я решил, что наступило утро, но потом по некоторым приметам понял, что снаружи все еще царит непроглядная ночь. Повернувшись на другой бок, я преисполнился решимости непременно снова заснуть.

Но не тут-то было. Поначалу чуть слышно, а затем все более отчетливо снизу до меня донесся звук. Легкий стук, подумал я, хотя все еще оставался слишком сонным для полной уверенности. Потом смутный шорох движения.

Вероятно, подумал я, утро все же наступило. Возможно, кто-то уже поднялся и принялся за уборку комнат внизу. Мне редко доводилось вставать рано, и потому я понятия не имел, насколько светло или темно в то время, когда дом оживает. Я дотянулся до своих часов, лежавших на тумбочке у кровати, и посмотрел на светившийся циферблат. Три часа.

Насторожившись, я старался убедить себя, что ослышался. Но это было невозможно: звук доносился смутно, но суть не менялась. Звук оставался звуком.

Внезапно я почувствовал, как с меня слетели остатки сонливости. Если мне в жизни мог представиться шанс отличиться, то момент настал. Кто-то пробрался в клубную комнату, где лежал труп молодого Роджерса. Вероятно, целью злоумышленника было что-то украсть. Существовала возможность, что он собирался похитить само тело. Но для чего бы тот ни явился, следовало помешать и выяснить его личность. Поимка этого человека вообще могла помочь сразу решить загадку, стоявшую перед сержантом Бифом. А я получал возможность внести наконец свой решающий вклад в расследование.

Тихо выскользнув из постели, я надел халат. Потом задумался, обуваться или нет. Босиком я почему-то ощущал себя крайне уязвимым, но любая обувь могла помешать передвигаться бесшумно. А потому я оставил тапочки, медленно и очень тихо пересек комнату, благополучно вышел на лестничную клетку. И начал спускаться вниз.

Лишь в крайне редких случаях обычный рассказчик о расследовании преступления сам переживает столь острые ощущения. Обычно его участие сводится к тому, чтобы присутствовать во время следствия, наблюдать жуткую процедуру посмертного вскрытия, чтобы выслушивать, не пытаясь влезать с комментариями, умные рассуждения специалистов. Но в эти несколько минут я познал все возбуждение охотника на злодеев. Я собирался сыграть свою роль, причем роль представлялась мне крайне важной.

Одновременно у меня до странности разыгралось воображение. Прежде чем открыть дверь, я даже приготовился обнаружить, что мертвец ожил, покинул старый диван и направляется через комнату ко мне. Но ведь я сам видел бледность его лица, прикасался к его холодной как камень коже и знал с абсолютной уверенностью, что он умер. И все же в три часа утра, поднятый с постели шумом, доносившимся из комнаты с покойником, я мог поверить во что угодно.

Я положил пальцы на круглую ручку двери клубного помещения и начал осторожно поворачивать ее. Мне не было в точности известно, где расположен выключатель, но как только удалось чуть приоткрыть дверь, я понял, что в комнату проникает достаточно света от того же уличного фонаря. Одним резким движением я распахнул дверь настежь и заглянул внутрь.

Кружевной тюль на главном окне ветром затянуло далеко вглубь, а окно оказалось широко открытым, но больше здесь никого не было. Я нашел выключатель, нажал, но даже яркий свет люстры не открыл для меня ничего нового. Труп на диване лежал в прежнем положении, в каком его и оставили. Я отвернулся, ощутив себя неуютно.

Необычным выглядело только открытое окно. Я подошел к нему и выглянул наружу в сторону улицы, но никого не заметил. Между тем, пока я там стоял, дождь яростно хлестал в помещение. Мне пришлось поспешно опустить стекло фрамуги и запереть ее на задвижку.

Кто-то успел побывать в комнате. В этом сомневаться не приходилось. Но кто? И зачем? Если он хотел достать что-либо из карманов покойника, его ждало разочарование, поскольку их опустошили еще в зале паба. Вероятно, цель состояла в чем-то ином, но я помешал ее осуществить.

По зрелом размышлении я счел за лучшее немедленно позвонить Бифу. Сержанту, разумеется, не мог понравиться звонок в такое время, но ведь я должен был поставить его в известность о случившемся. Поэтому я перешел в гостиную, где находился аппарат, сделав все как можно тише, чтобы не потревожить сна семейства Симмонсов, пока выяснял у диспетчера домашний номер сержанта.

Мне пришлось долго слушать гудки, прежде чем трубку сняли. Затем раздался голос сержанта, невнятный и раздраженный:

— Кто это? Что стряслось? — спросил он.

— Биф? С вами говорит Таунсенд. Некто неизвестный только что вломился в клубную комнату «Митры».

— Вы сумели повязать его?

— Нет.

— Так с чего же вы так уверены?

— Я услышал звуки его движений из своей спальни этажом выше и спустился. В комнате никого не застал, но окно, выходящее на улицу, было поднято.

— Быть может, Симмонс забыл закрыть его?

— Разумеется, нет. Вы же сами были с ним, когда принесли туда труп.

— Это забавно…

Я устал и тоже почувствовал прилив раздражения.

— Не знаю, что здесь такого забавного, — сказал я. — Лично мне не доставляет никакой радости, когда меня будят посреди ночи. Что вы собираетесь предпринять?

— Предпринять? Что я могу, по-вашему, предпринять?

— Ну, не знаю…

Разговор получался не слишком вразумительным.

— Не вижу, что сейчас мог бы сделать. Вы же сами сказали — он успел скрыться. Так зачем нам теперь какая-то суета посреди ночи?

Я уже собрался от злости швырнуть трубку.

— Хотя постойте, — продолжил сержант, словно на него только что снизошло вдохновение. — Я пришлю к вам туда констебля. Он все возьмет на себя. Только дождитесь его…

И прежде чем я смог произнести хоть слово, он, а не я, резко бросил трубку телефона.

Я оказался в ситуации одновременно и абсурдной, и крайне неприятной. Я не мог теперь отправиться спать до появления констебля, потому что кто-то должен был впустить его так, чтобы он не перебудил весь дом. И еще. У меня зародилась мысль о том, как повезло моему старому другу Бифу, если на его долю выпало расследование нового громкого дела, а он взялся за него слишком небрежно и ошибочно. Я находился в самом мрачном и озлобленном расположении духа, сидя и дожидаясь в почти пустой комнате, где компанию мне составляло только тело Роджерса.

Но прошло не так уж много времени, когда, снова подойдя к окну, я увидел фигуру молодого полицейского, поспешно шагавшего по улице. Я открыл окно, с облегчением обнаружив, что ливень немного, хотя и ненадолго, унялся. Передо мной возникло лицо довольно-таки привлекательной наружности констебля, телосложением и манерой держаться напоминавшего боксера.

— Меня прислал сержант Биф, сэр, — сообщил он.

— Очень хорошо.

Я рассказал ему о том, что произошло. Причем он все время улыбался мне приветливо и дружелюбно. А ведь его только что подняли с постели и приказали выйти во мрак ненастной ночи. В его прекрасное настроение даже как-то верилось с трудом.

— Я все понял, сэр, — сказал он. — Остальное предоставьте моим заботам. А вам лучше вернуться в постель.

Что я с превеликим удовольствием и сделал.

Глава 5

Проснувшись утром, я увидел, что дождь прекратился, а ветер стих. Сквозь облака даже пытались робко пробиваться лучи зимнего солнца. Однако спустившись к завтраку, я обнаружил, что миссис Симмонс ходит на цыпочках и разговаривает шепотом. Хозяйка всем видом показывала, насколько глубоко осознает присутствие в своем доме покойника.

Сержант Биф прибыл около десяти часов, и выглядел он подавленным.

— Ну, и как дела? — спросил я, опустошив свою последнюю чашку чая и прикуривая сигарету.

— Я дозвонился до них, — сказал он, — но только получил лишние проблемы. В Скотленд-Ярде не считают этот случай из ряда вон выходящим. Мне приказано отследить все вчерашние перемещения молодого Роджерса и установить, кого он убил.

— Мне почему-то казалось, что такая реакция с их стороны вполне ожидаема, — признался я. — И вчера мне ваши действия представились несколько поспешными. Вы торопились с умозаключениями. В конце концов, убийство и произошло только вчера. Труп непременно должен обнаружиться. Не мог же Роджерс избавиться от него и не оставить следов… А если так, то вы узнаете о пропавшем человеке.

— Вероятно, ваша правда. По крайней мере, хотелось бы надеяться. Но вот только никуда не денешься от того, что мне не по душе во всем этом деле. Почему Роджерс не назвал имени убитого? Признался и сразу отравился. Он же мог легко и просто заявить: «Я прикончил такого-то», а не ограничиться признанием в убийстве, верно я говорю?

— Если речь идет о его родной тетке, то все можно понять. Ему было бы трудно заставить себя даже вымолвить такое.

— Что-то мне не слишком верится в убийство тети. И к тому же она должна приехать в 11.15, а потому я собираюсь на станцию посмотреть, появится ли миссис Роджерс в указанное время.

— Я пойду туда с вами, — сказал я.

А ведь не далее как прошлой ночью я твердо решил вернуться в Лондон, чтобы избежать любого участия в расследовании обещавшего стать гнетущим дела. Однако после того, как я уже невольно принял некоторое участие в событиях, что-то мешало мне теперь все бросить. К тому же взыграло любопытство.

Мы вышли из «Митры» и двинулись вдоль оживленных центральных улиц маленького городка. Сержант отвечал на приветствия прохожих с угрюмым видом. Его настроение явно оставляло желать лучшего. Должно быть, это печень, пришла мне мысль. Она, вероятно, обычно беспокоит его по утрам, а сегодня Биф вдобавок еще и не смог выспаться как следует. Я искоса посмотрел на него и заметил удрученное выражение лица, чуть налившиеся кровью глаза, уже основательно обсосанные кончики усов.

Маленький мистер Роджерс нетерпеливо сновал туда-сюда вдоль платформы. До прибытия поезда по расписанию оставалось еще не меньше десяти минут, а это значило, что он прибежал на станцию в несусветную рань. Мне он показался неряшливым и жалким, причем в своей озабоченности даже не заметил, как наступил в лужу у дальнего конца платформы. Нас он не видел, а сержант Биф намеренно решил уклониться от встречи с ним, и мы сразу направились в только что открывшийся станционный буфет.

— Что будете пить? — спросил меня сержант.

Но я только что позавтракал, а сам Биф с удовольствием выпил пива.

— Так-то лучше! — вздохнул он, поставив кружку на стойку.

Мы снова вышли на платформу и увидели приближавшийся поезд. К тому моменту, когда мы поравнялись с мистером Роджерсом, шум паровоза полностью поглотил невнятные звуки его пожеланий доброго утра. Но состав даже не остановился окончательно, а мы уже разглядели пухленькую, улыбавшуюся пожилую даму, махавшую ему платком из окна вагона третьего класса.

Ее муженек тут же рванулся вперед.

— Мадж! — воскликнул он, хотя супруга не успела даже выйти из вагона. — Где же ты была?

Она же вся раскраснелась и буквально сияла от радости, словно собиралась поделиться с ним какой-то приятной новостью.

— Разве ты не получил мою телеграмму?

— Получил, но все же… Всю ночь глаз не сомкнул… Чуть с ума не сошел от беспокойства. Ведь кое-что произошло. Нечто ужасное…

Миссис Роджерс уже стояла на платформе.

— В чем дело, Альф? — Улыбка пропала с ее лица. А когда муж не сразу ответил, спросила: — Что-то стряслось с Аланом?

Мистер Роджерс кивнул.

И чтобы избавить нас от необходимости присутствовать при сообщении ей печального известия, сержант Биф сделал шаг вперед и вмешался в разговор.

— Что ж, мистер Роджерс, — сказал он, — теперь, когда вы благополучно встретили свою жену, мне пора двигаться дальше. Говорил же вам, что она обязательно вернется, помните мои слова?

И мы удалились, предоставив Роджерсу наедине поделиться с женой трагической новостью.

— Я обязательно загляну к вам позже сегодня, — только и добавил Биф, обернувшись назад от будки билетного контролера.

После этого сержанту понадобилось вернуться к себе в участок. Он объяснил, что ему необходимо выполнить несколько рутинных обязанностей. Следовало подготовиться к допросам, добавил он, и прочитать поступившие к этому времени рапорты. И вообще, он не собирался приступать к «реальному расследованию» до послеобеденного времени, но не видел причин, мешавших мне присутствовать при снятии им показаний. Я поблагодарил сержанта за милостивое разрешение с чуть лукавой улыбкой. Мне была известна слабость, которую Биф питал к большим официальным блокнотам, и, как догадался, ему нравилось проводить свои столь тщательные дознания в присутствии хоть какой-то аудитории.

Таким образом, только после двух часов пополудни мы взялись за работу. Биф показал мне устрашающе длинный список людей, с кем собирался побеседовать.

— Всегда лучше загодя их всех переписать для памяти, — пояснил он. — Тогда точно никого не упустишь из вида. Помню случай, когда я расследовал всякую мелочовку в Суссексе. Там однажды украли велосипед, и только через одного парня, кого я напрочь забыл включить в такой вот список, я все выяснил. Лучшее подтверждение пользы моего метода, верно? А первой, с кем мы встретимся, будет Молли Катлер. Та особа, что вчера вечером заявилась в паб вся зареванная после того, как отравился Роджерс. Она живет с матерью вон в той стороне.

Дом был рассчитан на две семьи, но выглядел приятным и ухоженным. Небольшой квадратной формы аккуратный садик, чистые белые жалюзи на окнах. Сержант первым поднялся к двери и позвонил.

Мисс Катлер открыла нам сама. Она была очень бледна и казалась почти больной, хотя при этом сохраняла внешнее спокойствие.

— Добрый день, — сказала она. — Я ждала вас, сержант. Заходите.

Девушка провела нас в «главную залу», где в камине ярко пылали дрова, а со стульев явно только что сняли чехлы. Мгновение спустя в комнате появилась ее мать, седовласая, очень тщательно одетая особа, которая вела себя так, словно была вообще всем недовольна в этой жизни, но в особенности нашим приходом.

— Присаживайтесь, — холодно предложила хозяйка. — Я непременно должна присутствовать, пока вы будете задавать дочери интересующие вас вопросы.

Биф уже доставал блокнот, а потом в полном соответствии со своим обыкновением — с грубоватой откровенностью — перешел сразу к сути дела.

— Молодой Роджерс был вашим возлюбленным? — спросил он, обращаясь к Молли Катлер.

От меня не укрылось, как напряглась при этом мать, хотя ничего не сказала.

— Мы с ним обручились, — тихо ответила девушка.

— Тайная помолвка, — вставила матушка, — причем они даже не испросили моего согласия.

— Тайная помолвка, — повторил Биф, прилежно записывая каждое слово.

Когда же его карандаш справился с первой задачей, сержант поднял голову.

— Как долго вы состояли в близких отношениях? — задал он следующий вопрос.

— Мы обручились во время его предыдущей побывки. Два месяца тому назад.

— Вам известны лица, кого он ненавидел или сильно не любил?

— Нет. Алан вообще был не из тех, кто способен ненавидеть других людей.

— И никого, в чьем устранении со своего пути он мог быть заинтересован?

— Нет.

— Как я полагаю, здесь не могла быть замешана другая женщина?

Молли Катлер молчала, но тут уж ее матушка не удержалась и вмешалась в разговор от всей души. В ее голосе смешались с трудом сдерживаемая злоба и явно застарелая печаль.

— Как раз другая женщина здесь очень даже сильно замешана, — сообщила она. — И с ней этот мерзавец крутил любовь гораздо дольше и серьезнее, чем с моей дочерью.

Необходимость уделять время подробной записи делала любой допрос в исполнении Бифа предельно затянутым. Прошло не менее тридцати секунд, прежде чем сержант снова заговорил.

— Как ее зовут? — спросил он.

— Стелла Смайт, — ответила мать. — Он считал ее актрисой, а на самом деле она просто дрянь.

— Когда он в последний раз виделся с ней?

Ответ миссис Катлер на этот вопрос ограничился единственным словом, но она прошипела его, как ядовитая змея:

— Вчера!

— Вчера? Но откуда вы знаете? — поспешил спросить Биф, отставив всю свою солидность от возбуждения при столь важном открытии.

— Расскажи ему сама, Молли, — скомандовала пожилая леди.

Девушка заговорила монотонно, словно знала: ей придется все рассказать, хотя ее саму ничто больше не интересовало.

— Алан вовсе не обманывал меня по поводу этой женщины, — начала Молли. — Он познакомился с ней несколько лет назад в Лондоне. Но только однажды ездил с ней на уик-энд в Чопли… еще в позапрошлом году. А потом просто дал ей денег и оставил в Лондоне. Он знал, что поступает нехорошо, но ведь и она была… аморальной девицей. Он надеялся никогда больше с ней не встречаться. Даже ушел в то время со своего прежнего судна и стал работать в другом пароходстве. Она потеряла его след, как я думаю. Но затем, по всей видимости, узнала, на каком корабле он теперь служит, где живет, и однажды, когда Алан вернулся домой, обнаружил письмо от нее. Она заявляла, что снова приедет в Чопли, и если он не встретится с ней там, отправится в дом к его дяде и тете, чтобы устроить скандал. Он все мне рассказал как на духу и даже письмо показал.

Пока девушка говорила, я имел возможность рассмотреть ее и не мог не любоваться. Привлекательность Молли была той красотой, которая нередко встречается именно в молодых англичанках. Она не отличалась тем здоровым румянцем и пышностью форм, которые приводят в восхищение мужчин с юга Европы. Но в цвете ее лица присутствовали необычайная нежность и утонченность, большие глаза светились искренностью, а всем своим обликом она напрашивалась на сравнение с цветком. И я не сомневался, что Молли говорила чистейшую правду.

— Позапрошлым вечером, — продолжала она, — Алан показал мне письмо. Сказал, что поедет на следующий день, то есть вчера, увидится с ней и уладит все раз и навсегда. Этой женщине нужны только деньги, так он считал. Если ей их дать, можно быть уверенным — больше нам не о чем будет беспокоиться.

— Он к ней поехал? — спросил сержант Биф.

Девушка вскинула на него встревоженный взгляд.

— Этого я не знаю, — ответила она.

— А вы его с тех пор не видели?

— Только вчера ночью при известных вам обстоятельствах.

— Как же так?

— Мы, конечно, договорились о встрече в семь часов.

— Договорились встретиться? А почему он не мог просто приехать сюда?

Снова вмешалась миссис Катлер:

— Они все делали скрытно. Моя дочь прекрасно знала, что я не одобряю ее отношений с этим мужчиной.

— Ах да, тогда все понятно. И где же вы договорились встретиться в семь часов?

— Перед входом в кинотеатр.

Миссис Катлер при этом презрительно фыркнула, но дочь не обращала на нее внимания. Она казалась слишком гордой и к тому же чересчур глубоко опечаленной, чтобы реагировать на любые выпады матери.

— И он туда не явился?

— Нет.

— В таком случае как же получилось, что вы догадались поспешить в «Митру»?

Миссис Катлер изобразила крайнее возмущение.

— Ты пошла в «Митру»? Одна? Неужели это правда, Молли? Мне очень стыдно за тебя.

— Кто-то мне сказал, что Алан туда направился.

— Кто именно сказал вам об этом?

— Девушка, проходившая мимо. Флора Робинсон. Она видела, как Алан поехал туда от дядюшкиного магазина. А я… Я не могла ничего понять. Мне пришлось ждать его целый час вчера вечером. Я хотела немедленно увидеться с ним. Не собиралась заходить в паб, хотела только позвать его на улицу.

— Вот это могло бы быть с вашей стороны крайне неразумно, мисс, — заметил сержант Биф. — Мужчинам не нравится, когда женщины зовут их куда-то из подобных заведений…

Его рассуждения ледяным тоном прервала миссис Катлер:

— Не лучше ли вам будет ограничиться рассмотрением этого крайне прискорбного дела?

Биф словно опомнился.

— Разумеется, мэм, — согласился он. — Вам больше нечего добавить к своему рассказу, мисс Катлер? — спросил он затем.

Та покачала головой:

— Думаю, нечего. Хотя уверена: если Алан и убил человека, то это была самооборона, драка, в которую его втянули, или еще что-то в этом духе. Не в его характере подлое и трусливое нападение на ничего не подозревающую жертву. Хотя, разумеется, вы всегда его не любили, сержант…

— Он сам вам это сказал?

— Да. Он считал, что у вас на него зуб. С тех пор как вы в тот раз арестовали его.

— Он это заслужил.

— Возможно. Но он все равно считал вас своим врагом. Как-то даже говорил — хотя я не уверена в серьезности его слов, — что однажды поквитается с вами.

— Понятно. И кажется, это ему удалось. Задал задачку, решение которой может мне доставить большие неприятности. Но все же…

Мисс Катлер словно не слышала полицейского.

— Есть еще кое-что, — продолжала она. — Алан говорил, будто бы за ним следили.

— Следили? — резко выдохнул сержант.

— Да. Он не делился со мной подробностями, и я списала все на его буйную фантазию. Но он говорил о слежке…

— М-м-м, — протянул сержант, берясь за свою шляпу. — Забавно.

Потом сделал продолжительную паузу, глубоко задумавшись, и повторил:

— Это забавно.

Глава 6

Как ни странно, но сержанта вроде бы даже порадовало содержание беседы.

— Видимо, я был прав, — усмехнулся Биф, — а не они.

Слово «они» в устах Бифа неизменно обозначало начальство.

— Не такое уж простое дело, в конце концов. Да, нам известен убийца, признаю. Но ведь это далеко не все. Нужно теперь понять, а где же само убийство. Как говорится, приходится запрягать телегу впереди лошади.

Он быстро продвигался в сторону главной улицы Брэксэма — Хай-стрит. Мне заранее было неловко перед предстоявшим разговором с пожилой четой, поскольку беспардонная манера сержанта задавать вопросы могла причинить этим людям больше боли, чем он осознавал. Но ведь только с их помощью мы могли, вероятно, узнать получше «молодого Роджерса», получить информацию о его вчерашних передвижениях и хоть немного продвинуться вперед в расследовании.

Магазин оказался закрыт, и Биф громко постучал в дверь. Через несколько секунд Роджерс-старший уже стоял перед нами.

— Вы, это… Будьте помягче с миссис Роджерс, сержант, — прошептал он. — Жена все приняла очень близко к сердцу.

Биф кивнул, и мы втроем зашли в небольшую комнату, располагавшуюся позади магазина, где старая леди, выглядевшая такой счастливой еще утром на станции, сидела теперь у огня, сжимая смятый и почти насквозь мокрый носовой платок. Ее глаза опухли от слез.

— Мамочка просто обожала Алана, — сказал мистер Роджерс. — Она не может поверить, что мальчик сотворил такое. По крайней мере, не считает его способным на хладнокровное убийство.

Хозяйка повернулась к нам. Голос ее дрожал, но миссис Роджерс преисполнилась решимости выразить некую мысль, которую искренне считала очень важной.

— Если я каким-то образом сумею своими показаниями помочь вам все разъяснить, — сказала она, — то сделаю это с превеликой радостью. Не сомневаюсь, когда вы докопаетесь до истины, то поймете, что мальчик мог совершить нечто плохое только в целях самозащиты. Иначе и быть не могло.

— Ладно. Но для начала мне надо задать вам пару вопросов о вас самой, миссис Роджерс, — совершенно неожиданно для нее откликнулся сержант Биф. — Видите, вот здесь у меня записи, которые я сделал прошлым вечером, когда мистер Роджерс так тревожился из-за вас. Мне надо завершить их и дополнить историю. Как я понял, вчера вы поехали в Лондон, верно?

— Да. Поездом в 11.20.

— Вы взяли билет туда и обратно?

— Именно так.

— То есть собирались вернуться вчера же вечером?

— Да. Но в поезде я повстречала миссис Фэйрфакс…

— Фэйрфакс? — переспросил Биф. — Фамилия вроде как мне знакома. Она ведь здешняя, я прав?

— Нет, просто время от времени приезжает сюда вместе с мужем.

Биф принялся медленно выводить слова в блокноте.

— Речь о том джентльмене, что приезжает на рыбалку? А где они тут останавливаются?

— В отеле «Риверсайд прайвит», — ответила миссис Роджерс. — Ее муж часто наведывается сюда, хотя постоянно они живут в Лондоне.

— Ясно. И вы встретили миссис Фэйрфакс в поезде. Она была одна?

— Да. Муж решил задержаться на несколько дней. В поезде она вдруг предложила нам двоим доставить себе удовольствие и вечером сходить в театр, чтобы я потом осталась ночевать у них дома в Хаммерсмите. Сама не знаю, почему приняла приглашение. Но в тот момент, мне казалось, в нем не было ничего странного или необычного. Помню, она еще добавила, как редко нам, двум пожилым дамам, удается побыть вдвоем, без мужчин. Да и мне захотелось немного развеяться. Она сказала, что сначала мы посмотрим спектакль в «Палладиуме», а затем поужинаем в «Корнер-Хаусе». Меня такая перспектива приятно взволновала. Я только послала Альфу телеграмму, которую вы видели, и мы отправились развлекаться.

После необходимой ему новой паузы для аккуратной записи сержант Биф спросил:

— А для чего вам вообще понадобилось вчера в Лондон, миссис Роджерс?

— Потому что нам всегда нравилось…

Внезапно она отвернулась. Несколько мгновений неловкого молчания, а потом миссис Роджерс продолжила:

— Нам всегда нравилось делать Алану какой-то скромный подарок, когда он приезжал в увольнительную. Но на этот раз хотелось чего-то особенного. И я поехала за покупками. Я считала и считаю, что в местных магазинах выбор очень ограниченный.

— Понятно. Но почему, когда посылали телеграмму мистеру Роджерсу, не помянули, у кого конкретно останетесь на ночь? Фразы «заночую у Фэйрфаксов» и «заночую у друзей» стоили бы вам на почте примерно одинаково.

Миссис Роджерс ответила уже настолько спокойным голосом, что, как показалось, она могла бы даже улыбнуться при других обстоятельствах.

— Сказать по правде, у нас сложились такие немного странные отношения… Хотя это что-то вроде шутки между двумя семьями, но… мистеру Роджерсу никогда не нравился мистер Фэйрфакс. Мне показалось, миссис Фэйрфакс догадывалась об этом, и потому она предложила не упоминать фамилии. Сказала, если мистер Роджерс узнает, то может захотеть поговорить по этому поводу с мистером Фэйрфаксом, и ничего хорошего не выйдет.

— Хорошо. Спасибо, миссис Роджерс. Мы выяснили ваше вчерашнее местонахождение. — Биф закусил кончик уса. — Кстати, с чьей стороны Алан приходился вам племянником? С вашей или мистера Роджерса?

Пожилая леди бросила взгляд на мужа.

— Если уж вносить полную ясность, то он не был на самом деле родным племянником ни для кого из нас, — проговорила она. — Скорее приемным.

— То есть вообще не прямым родственником?

— Именно. В прямом родстве мы не состояли.

— И давно вы его приютили у себя?

— Лет семь назад. Расскажи им, Альф.

Она снова стала смотреть на огонь в камине, а ее супруг откашлялся, чтобы прочистить горло.

— Тут и рассказывать особенно нечего, — заговорил он. — Однажды, когда мы еще жили в Бромли, Алан зашел ко мне в магазин и попросил взять его на работу. Мамочки как раз не было дома. Я накормил его, а потом он задержался и побеседовал со мной. У него тогда дела шли совсем скверно — хуже некуда. Но паренек мне пришелся по душе. Понимаете, своих-то детей у нас никогда не было. А когда мама вернулась, он ей тоже приглянулся. И парень тогда остался пожить у нас на пару дней. А затем как-то так случилось, что с тех пор он стал часто заезжать к нам. Но, разумеется, прежде всего ему требовалась работа. И через какое-то время ему удалось вернуться к своему прежнему занятию. Его взяли стюардом на корабль.

— Какая же его настоящая фамилия?

— Мы об этом ничего не знали. А поскольку ему не нравилось рассказывать о той жизни, которую он вел до появления у нас, мы не особенно и стремились выяснять подробности. Он говорил только, что раньше тоже служил стюардом, а потом возникли какие-то проблемы. Алан словно притягивал к себе неприятности, знаете ли, хотя никогда ничего серьезного не случалось.

Карандаш Бифа скрупулезно фиксировал все на бумаге.

— А в этот приезд, — спросил он потом, — он не вел себя как-нибудь необычно?

— Нет. Мы ничего такого не заметили.

— Он получал письма?

— Только одно. Сказал, что от девушки. О, вот только еще добавил, будто бы считал отношения с ней законченными.

— Письмо уже дожидалось его, когда он приехал?

— Да.

— А других не было?

— Нет. Других мы не видели.

— Он не говорил ничего странного?

— Нет. Только и разговоров было что о его молодой подружке. Он обручился с Молли Катлер, если вы не в курсе.

— Да, знаю. А он не упоминал о том, что за ним будто бы следят?

— Следят? — удивился мистер Роджерс. — Нет. Об этом я ничего от него не слышал.

— Теперь по поводу его ухаживаний за мисс Катлер. Вы их одобряли или как?

Здесь сразу поспешила вмешаться миссис Роджерс:

— Конечно, одобряли. Она очень славная девушка. Мы только могли порадоваться. Скажу больше: его дядюшка даже хотел, чтобы они сразу поженились, верно, Альф? Мистер Роджерс так и сказал мальчику — если тот женится и не захочет больше выходить в море, то он поможет ему наладить свой бизнес. Но Алан и слышать не хотел об этом. Сказал, что и так уже слишком много получил от нас. Хотел скопить побольше собственных денег. В рейсах ему хорошо платили.

— Вы, стало быть, советовали ему бросить ту работу, мистер Роджерс?

— Да. Мне казалось, ему пора остепениться и осесть на месте.

— Ясно. Чем он занимался в первый после приезда день?

— По большей части возился со своим мотоциклом. Он почти полностью разбирает его на части в каждый свой приезд.

— Он с кем-нибудь встречался?

— Вечером ушел на свидание со своей невестой.

— А больше ни с кем?

— По крайней мере, нам ничего больше не известно.

— А вчера?

— Уехал отсюда на мотоцикле в десять часов утра.

— Сказал, куда?

— Нет. Он никогда не сообщал нам об этом. Вообще ему не нравилось, если мы начинали задавать слишком много вопросов о его передвижениях. Такой уж у него был нрав.

— Понятно. И когда вы увиделись с ним снова?

— Ну, я вам уже все рассказал. Хотите, чтобы я повторил рассказ в присутствии мамочки?

Сержант Биф пролистал свой блокнот на несколько страниц назад.

— Нет необходимости. Как вижу, у меня есть информация о подробностях его возвращения. Это было примерно в восемь часов, как вы сказали, я прав?

— Да, примерно в то время.

— А когда вы обычно закрываете свой магазин?

— Между шестью и половиной седьмого.

— Как и вчера?

— Да.

— Но после закрытия задерживаетесь дома?

— Вовсе нет. Заперев лавку, я всегда отправляюсь на прогулку. Дохожу каждый вечер аж до самого Мемориала.

— Понял. А в котором часу вы возвращаетесь?

— Бывает по-разному, но, как правило, уже после семи.

— У вашего племянника был свой ключ?

— Был.

— Значит, он имел возможность зайти в дом, а потом снова уехать, пока вы прогуливались?

— Наверное. Мне как-то в голову не приходило задумываться об этом.

— А когда он явился в восемь часов, то приехал на мотоцикле?

— Даже не припомню. Не обратил внимания. Сказать по правде, я как раз чуток задремал, когда он вошел.

— Вчера вы сказали, что на нем была мотоциклетная одежда, верно?

— Да.

— Но все же вы не слышали звука мотора мотоцикла?

— Уж точно в памяти у меня это не отложилось…

— В таком случае как же вы узнали, что он снова стоит в сарае на вашем заднем дворе?

— Констебль нашел его, когда прибыл ко мне вчера вечером.

— Что ж, спасибо, мистер Роджерс. А теперь я хотел бы осмотреть вещи Алана.

Миссис Роджерс с усталым видом поднялась на ноги.

— Я провожу вас наверх, — сказала она.

— Нет, мамочка, оставайся-ка ты лучше у огня, — возразил ей муж. — А с сержантом поднимусь я.

Миссис Роджерс покачала головой.

— Не хочу, чтобы кто-то трогал вещи Алана без моего присмотра, — сказала она и направилась к лестнице.

Спальня покойного располагалась в задней части небольшого дома как раз над той комнатой, где мы только что сидели. Холодная в этот февральский день, она выглядела неуютной, и воздух в ней оказался слегка спертым, как бывает в спальнях многих коттеджей. Там стояли железная кровать, туалетный столик с еще одной фотографией Молли Катлер и чемодан. Он сразу же привлек к себе внимание Бифа.

— Боюсь, мне придется заглянуть в него, — сказал сержант, открывая крышку.

Имущество молодого Роджерса было настолько заурядным, что на осмотр не потребовалось много времени. Костюмы, рубашки, прочие предметы гардероба, электрический фонарик, фотоаппарат, ботинки, письменные принадлежности (но никаких писем), щетки для волос и мундир корабельного стюарда.

— Он не слишком много привозил домой из заграничных плаваний, — отметил Биф.

— Наверное, из-за таможни, — предположила миссис Роджерс.

— На самом деле он не считал нужным что-то привозить, — уточнил ее муж. — Говорил, что любая вещь кажется ценнее в своей стране, чем за ее пределами.

— Осмелюсь предположить, — сказал Биф, — частенько так и получается.

Он задержался, чтобы еще раз окинуть комнату взглядом, и заметил висевшую на крючке рядом с дверью рабочую спецовку. Темно-синего цвета и, судя по виду, совершенно новую. Нигде ни пятнышка грязи или машинного масла.

— Отличная и очень чистая одежда для работы механика, — отметил сержант Биф.

— Да, совершенно чистая, — подтвердила миссис Роджерс. — Понимаете, он ни разу так ею и не воспользовался. Дядя купил ему эту спецовку в Клэйдауне примерно неделю назад, я не ошибаюсь, папочка? Вот только выбрал не тот размер. Мы еще посмеялись над ним, когда Алан приехал домой. Он хотел надеть спецовку, чтобы отлаживать свой мотоцикл, но не сумел в нее влезть.

Биф с минуту ощупывал ткань.

— Вот как, — только и сказал он, закончив.

Мы неспешно спустились вниз.

— Думаю, это все, о чем я пока хотел вас спросить, — подытожил сержант. — Виноват, пришлось задавать столько вопросов, когда вы оба в такой печали. Но никуда не денешься — с некоторыми делами лучше разобраться сразу. Не сомневаюсь, если вспомните еще нечто полезное для расследования, то дадите мне знать.

— Нам от всей души хотелось бы, чтобы все закончилось как можно скорее, сержант, — заверила его миссис Роджерс.

Хотя было совершенно очевидно: больше всего ей сейчас хотелось увидеть, как мы оба уходим. Поэтому я с большим облегчением заметил, что Биф направился к выходу. Признаться, эти полчаса оказались для меня одними из самых трудных, когда-либо проведенных в его обществе.

Глава 7

На Хай-стрит мальчишка предлагал свежие выпуски вечерних газет. У него было только две из трех, которые доставлялись в городок, и я купил по экземпляру каждой. Одного взгляда на первые полосы оказалось достаточно, чтобы я понял: дело превратится в более чем громкое.

Не помню, кому принадлежал ставший уже древним афоризм, считавшийся советом опытного редактора новичку-репортеру. Если собака кусает человека — это не новость. Новость, когда человек кусает собаку. Здесь мы столкнулись с типичным примером такого подхода. Обеим газетам, несомненно, уже бесконечно надоело описывать случаи, когда перед полицией вставала типичная проблема: выяснить, кто убил такого-то, а потому теперь журналисты смаковали подробности дела, где все перевернулось с ног на голову. Мне же, только что вышедшему из погруженного в траур дома Роджерсов, легковесный и шутовской тон репортажей представлялся пределом дурного вкуса.

ЗАГАДКА: НАЙДИ УБИЙСТВО

Таким был первый заголовок, отпечатанный крупным шрифтом, какой обычно приберегали для самых сенсационных материалов. Другой гласил:

УБИЙСТВО БЕЗ ТРУПА

Биф, взглянув на газеты мне через плечо, почти зарычал от злости и отвращения.

Вероятно он, как и я, после визита к Роджерсам ощущал неуместность пошлого юмора при освещении подлинной драмы. Но Биф даже не замедлил шага, когда мы направились в сторону полицейского участка.

Там сержанта поджидал сюрприз. Тот самый молодой констебль, с которым я познакомился прошлой ночью, подал ему телеграмму. Пока Биф читал ее, мне хватило времени, чтобы рассмотреть двоих его подчиненных, и я уловил между ними обмен улыбками, подтверждавшими, что, как мне показалось, подчиненные до известной степени терпели странности сержанта, но относились к нему все же по-дружески. Биф действительно чересчур долго изучал телеграмму, но я надеялся, что более сообразительные и, вероятно, гораздо лучше образованные молодые коллеги не станут иронизировать над его медлительностью. Впрочем, я наблюдал за происходящим молча.

— Он приедет, — произнес наконец Биф.

— Кто приедет, сержант? Человек из Ярда? — спросил один из констеблей.

— Детектив-инспектор Стьют, — ответил Биф.

— Боже! О нем сейчас все только и говорят. Настоящая звезда. Они, должно быть, теперь считают это дело крайне важным. А причина одна — шумиха, поднятая в газетах, как мне кажется.

Биф повернулся ко мне.

— Забавная получается штука, — сказал он. — Когда я им позвонил сегодня утром, меня даже выслушать толком не захотели. Бросили на произвол судьбы, как мальчишку в море. Плыви, если сможешь, или иди ко дну, нам все равно. Но стоило у меня появиться кое-каким мыслям по поводу дела, они собираются взяться за это сами. Лады. Уж эти-то по-быстрому все распутают.

— Думаете, сумеют? — спросил я.

Мои познания о Скотленд-Ярде были почерпнуты в основном из детективных романов, авторы которых не слишком лестно отзывались о главной полицейской силе страны.

— Конечно, а как же. Этот самый Стьют, говорят, чудеса творит. Глазом не моргнешь, а он уже напал на след преступника. И он пользуется всеми этими новомодными методами. Мне тут теперь и делать-то нечего. Разве что показать ему, где у нас что, сопроводить, куда ему будет надо. А жаль. Я как раз только начал что-то понимать.

Мне же стала совершенно ясна горькая истина, заключавшаяся в словах моего старого друга. До сих пор его медлительная, хотя и верно служившая ему сообразительность имела конкурентов только в лице сыщиков-любителей. Теперь же Бифу предстояло столкнуться с опытом и с остротой мышления настоящего профессионала. Глядя на его красноватое и такое простое лицо, я понял: сержанту больше не приходилось надеяться на роль, превышавшую по своим масштабам функции сопровождающего при великом детективе, как он сам и предположил. Быть может, правда, ему и удастся вставить пару слов, родившихся в результате мучительного процесса раздумий, которые окажутся полезными. Но я заранее знал, что в контрасте с детективом-инспектором Стьютом, чье имя я уже слышал прежде, сержант Биф будет выглядеть фигурой, полностью оправдывающей ироническое отношение двух молодых констеблей. Тем не менее, располагая несколькими днями досуга, я принял решение задержаться и понаблюдать за развитием событий.

— Осталось еще одно место, которое я хотел бы посетить до того, как приедет детектив, — сказал мне сержант Биф, когда мы вышли из помещения участка. — Отель «Риверсайд прайвит», где останавливались мистер и миссис Фэйрфакс.

— Очень хорошо, — отозвался я, и мы отправились туда вместе.

Городок протянулся вдоль берега реки Джейд; в свое время городу приходилось рассчитывать на нее как на основную транспортную артерию. Рядом с железнодорожной станцией осталось несколько старых складских помещений. Некоторые теперь пустовали, в подвалах плескалась вода, а между ними пролегали проулки, выходившие к самой реке. Нам пришлось миновать их по пути к отелю, тоже располагавшемуся на набережной, но от него к пристани спускались ровные газоны. Пройдя вдоль складов, оставив позади станцию, мы попали в более фешенебельный район с большими домами из красного кирпича, построенными за последние семьдесят лет.

Чувствовалось, что летом это было приятное для глаза местечко с пышными садами и даже, вероятно, с небольшими яхтами, проплывавшими по реке. Но нынешним февральским вечером здесь все казалось отсыревшим, неприветливым.

Отель «Риверсайд прайвит», возведенный в псевдоготическом стиле из красного кирпича примерно в начале XX столетия, занимал одно из самых крупных зданий в округе. К главному входу нас привела длинная подъездная дорожка, вившаяся мимо кустов лавра, с листьев которых капала вода. Биф объяснил суть дела старательной девушке-служанке, и нас проводили в небольшую комнату, обставленную как контора, сообщив, что миссис Мердок через минуту уделит нам свое внимание.

Когда же она пришла, то произвела на меня впечатление угрожающе серьезной женщины. Дама отличалась высоким ростом, худобой, суровым взглядом и почти наверняка была уроженкой Шотландии. На сержанта Бифа она взглянула с откровенным неодобрением, но пригласила нас присаживаться и, как показалось, заранее смирилась с необходимостью снабдить той информацией, какой владела сама.

— Так что насчет этих самых Фэйрфаксов? — начал Биф с места в карьер.

— Мистер и миссис Фэйрфакс являются моими постоянными клиентами уже два года.

— Но кто они такие?

— Прошу прощения, не поняла вопроса.

— Я имел в виду, чем зарабатывают на жизнь.

— Не могу ничего сообщить по этому поводу. Это не входит в сферу моих интересов.

— А разве постояльцам не приходится заполнять обязательный при заселении бланк? — спросил Биф уже чуть более напористо.

Миссис Мердок с большим чувством собственного достоинства поднялась и потянула за витой шнур звонка. На вызов пришла та же горничная, что открыла нам дверь, и миссис Мердок распорядилась:

— Принесите книгу регистрации постояльцев, Уилкинс.

Биф решил сменить тон на любезный.

— Благодарю вас, — сказал он. — Я так и думал, что вы непременно ведете какой-то учет.

Но запись, оставленная в книге мистером Фэйрфаксом, указывала только, что он является британским подданным и прибыл из Лондона, а в графе, где значилась профессия, было написано «учредитель компании» — термин, показавшийся нам несколько расплывчатым.

— Он сейчас здесь? — спросил Биф.

— Нет. Вы разве не осведомлены о его отъезде еще вчера?

— Вчера? В котором часу?

— Он покинул отель вместе с молодым мистером Роджерсом примерно в два часа пополудни.

— С молодым Роджерсом? Вот это уже интереснее. Чем они занимались вместе с мистером Роджерсом?

— Начать с того, что они у нас здесь пообедали.

— А его жена?

— Она уехала в Лондон тем же утром.

— Да, видимо, так оно и было. Я знал, но начисто вылетело из головы. Значит, молодой Роджерс находился здесь вчера. Когда он приехал?

— В час или около того. Не позже. Мистер Фэйрфакс мог бы упомянуть о том, как ценится в нашем отеле пунктуальность.

— Он приехал на мотоцикле?

— Полагаю, да. С подъездной дорожки до меня донесся громкий шум.

— Но вы ничего не видели, так?

— Нет. Мотоцикл — если это вообще был мотоцикл — оставили за поворотом.

— Но вы все же посмотрели, верно? — В голосе Бифа появились почти лукавые интонации.

Миссис Мердок держалась прежнего чуть высокомерного тона.

— Я бросила взгляд в окно, чтобы определить источник шума. Увидела, как молодой Роджерс направляется к отелю, оставив свой мотоцикл ближе к воротам. А все потому, что я уже однажды убедительно попросила его не устраивать страшного треска у нас прямо под окнами. Среди наших гостей есть пожилые люди и инвалиды, которые любят после обеда поспать.

— Выходит, он вошел и поужинал у вас с этим самым Фэйрфаксом?

— Да, но только не поужинал, а пообедал.

— А когда ушел?

— Мистер Фэйрфакс вышел от нас вместе с ним приблизительно в два часа.

— Роджерс снова сел на мотоцикл?

— Нет. По крайней мере, не сразу. Как мне показалось, он вернулся за ним три четверти часа спустя.

— Вы слышали, как он его заводил?

— Такое невозможно не услышать.

— А мистер Фэйрфакс?

— Мистер Фэйрфакс больше не возвращался.

— Что-то я не возьму в толк. А как же его багаж?

— Вещи остались в номере. К ним, разумеется, никто из нас не прикасался.

— Это забавно.

— Простите, не поняла.

— Я говорю: занятно, что он не появился у вас снова.

— Мне и самой это показалось несколько странным. И кроме того, его счет все еще не оплачен. Не похоже на мистера Фэйрфакса.

— Но он же частенько приезжает сюда, верно?

— Раз в два месяца примерно.

— С какой целью?

Миссис Мердок горделиво распрямила плечи.

— Большинство моих постояльцев непременно возвращаются без особых на то причин. Но ведь есть еще и рыбалка.

— Да-да. Вот только рыбалка здесь неважнецкая. Окунь, плотва и прочая мелочь.

— Мистеру Фэйрфаксу нравилось рыбачить.

— Но он даже не предупредил вас вчера, что может уехать?

— Скорее, наоборот. Намекнул о своем желании оставить номер за собой по меньшей мере еще на три или четыре дня.

— А что его жена? Она была в курсе?

— Вряд ли. Она уезжала в Лондон, ожидая возвращения мужа сразу по истечении уик-энда.

— Видимо, ей надоело торчать здесь, а?

Но миссис Мердок и на такой вопрос сумела ответить с достоинством:

— Миссис Фэйрфакс не увлекалась рыбалкой, — сообщила она.

Сержант Биф оторвал взгляд от своего блокнота.

— Вам больше нечего сообщить мне?

Миссис Мердок откашлялась.

— У меня есть лондонский адрес мистера Фэйрфакса.

— Адрес может оказаться полезным, — кивнул Биф. — Я непременно запишу его.

Что и проделал с привычной тщательностью.

Как представлялось, это, собственно, было все, что Биф хотел или мог узнать у миссис Мердок.

— Хотя есть еще кое-что, — добавил он. — Мне бы не помешало поговорить с той девушкой, которая подавала им вчера ужин. Она могла что-то ненароком услышать.

— Официант, обслуживавший мистера Фэйрфакса за вчерашним обедом, несомненно, может встретиться с вами и поговорить, — отозвалась миссис Мердок, нажимая на слово «обед». — Однако нашей прислуге строжайше запрещено подслушивать приватные беседы гостей. И хотелось бы надеяться, что само название отеля «Риверсайд прайвит» будет как можно реже упоминаться в связи с этим пренеприятным делом.

Слово «пренеприятным» она произнесла так, словно сержант Биф нес личную ответственность за все возникшие проблемы.

— Здесь я ничего не могу обещать, мэм. По этому поводу вам лучше обратиться в газеты. Они печатают все, что им заблагорассудится.

Миссис Мердок поднялась.

— Мне крайне прискорбно поневоле оказаться замешанной в такое дело, — сказала она. — Я пришлю к вам официанта. Всего доброго.

И решительно покинула комнату.

Биф с шумом выпустил изо рта воздух, заставив свои усы задраться еще немного вверх.

— Хотели бы работать на такую особу, а? — прошептал он. — Даже чашки чая не предложила. И все же очень интересно то, что она нам рассказала про молодого Роджерса, навещавшего здесь Фэйрфакса, правда?

Официант, пожилой мужчина, одетый в соответствии со своей профессией, вошел в контору.

— Это ведь вы подавали вчера мистеру Фэйрфаксу его… обед? — начал Биф.

— Да, я обслуживал тех двух джентльменов.

— Ничего интересного не слышали?

— Мне вопрос непонятен, — насторожился официант.

— Да ладно, дружище, бросьте, — сказал Биф. — Старой карги сейчас здесь нет. Вам без надобности надувать щеки. О чем они разговаривали?

— У меня нет привычки подслушивать…

— Ладно, ладно, мы вас поняли. И все же, что они обсуждали?

— Мне удалось уловить только общее направление их беседы, и оно касалось профессии более молодого человека. Мистер Фэйрфакс настоятельно советовал ему уйти из моряков и обосноваться на суше.

— И это все?

— Все, что я слышал.

— Они разговаривали по секрету от других гостей?

— О нет. Вполне громко и открыто.

— Не обсуждали никаких совместных планов на вечер?

— Я не слышал ничего, кроме того, о чем уже рассказал вам.

— Хорошо. Пусть будет так. И этого достаточно.

Когда мы вышли вновь на все еще пропитанную влагой улицу, Биф заметил:

— Забавно. Ведь он ни словом не обмолвился в разговоре с дядей и тетей о том, что собирается пообедать с Фэйрфаксом.

— Этому есть простое объяснение. Старик Роджерс не жаловал Фэйрфакса. Помните, что сказала нам миссис Роджерс?

— Да уж. Конечно, помню, — кивнул Биф.

Глава 8

Теперь я преисполнился решимости не позволить отстранить себя от участия в ходе расследования, пусть даже его возглавлял отныне детектив-инспектор Стьют. А потому на следующее утро я отправился в полицейский участок, попросил о встрече с сержантом Бифом и был препровожден в кабинет, где сержант уже совещался со Стьютом.

Разумеется, не существовало никакой причины, чтобы меня допустили туда, но чтение детективных романов, поглощаемых мною в больших количествах, показывало, как часто сыщики терпели рядом с собой постороннего без особой на то нужды, особенно если человек обладал даром прикинуться наивным и задавать глупейшие вопросы в подходящий момент. Только это позволяло мне надеяться на лучшее. Биф представил меня без всяких объяснений, Стьют вполне дружелюбно кивнул и указал мне на стул, после чего я почувствовал себя как дома. Вот в чем величайшая заслуга авторов детективных романов, подумал я: они приучили ищеек Скотленд-Ярда допускать ничего не значивших для них чужаков на самые конфиденциальные совещания.

Стьют оказался добротно одетым мужчиной слегка за пятьдесят, но цветом лица походил на более молодого человека. Его отличительной приметой были аккуратно постриженные усы, какие обычно отпускают военные. Он казался (и, по всей вероятности, был) отставным офицером. При этом, пожалуй (хотя не наверняка), являлся выпускником Оксфорда или Кембриджа. Бифа он слушал с глубочайшим вниманием, а сержант, как я понял, приближался к окончанию своего рассказа.

— Вот до чего я пока сподобился добраться, сэр, — сказал он. — Меня крайне обрадовал ваш приезд. Не сомневаюсь, вам удастся во всем разобраться быстро, а я с самого начала понял, что мне одному дело не по зубам.

— Нам оно поначалу не показалось слишком уж сложным, сержант, — признал Стьют. — Мы полагали, что труп почти сразу отыщется. Но все сложилось иначе. И нам придется теперь вплотную заняться поисками.

Он откинулся на спинку стула, предложил нам угощаться своими сигаретами, сам с большим удовольствием затянулся, а потом продолжил:

— Как представляется, убийство произошло между 14.15, когда Фэйрфакс и молодой Роджерс покинули «Митру», и 20.00 — временем появления Роджерса дома.

Биф промолчал. Он явно решил предоставить теперь все рассуждения и выводы Стьюту.

— Однако ставшая нам до сих пор известной информация оставляет три кандидатуры для рассмотрения в качестве вероятной жертвы. Фэйрфакса, девушку по фамилии Смайт и иностранца, заходившего в «Митру», если только данный иностранец не будет идентифицирован как человек, которого мистер Таунсенд видел значительно позже. Возможно, как только мы начнем детальное расследование, то обнаружим двоих из названных живыми и невредимыми, и тогда не останется сомнений, что погиб третий. Соедините меня по телефону с Ярдом, я распоряжусь, чтобы поисками Фэйрфакса занялись незамедлительно. Нам же сначала необходимо добыть более подробные сведения о двух остальных.

Биф подошел к двери.

— Голсуорси! — выкрикнул он.

— При чем здесь Голсуорси? — удивился Стьют.

— Я всего лишь обращался к своему констеблю, сэр.

— Уж не хотите ли вы сказать, что под вашим началом служит констебль по фамилии Голсуорси[2], сержант?

— Так точно, сэр.

— Ничего себе! Продолжайте.

— Голсуорси, — повторил сержант так, словно его и не прерывали, — вызовите нам по телефону Скотленд-Ярд.

— Прежде всего, — сказал Стьют, когда Биф снова сел рядом с ним, — нам необходимо выработать определенную систему ведения дела. Начнем с покойного. Пятна крови уже подвергли анализу?

— Нет, сэр.

— А содержимое бутылочки изучено?

— Нет, сэр.

— Право, вы меня изумляете, сержант. Именно с этого вам следовало бы начать.

Раздался звонок, детектив-инспектор снял трубку и уже через несколько секунд диктовал адрес мистера и миссис Фэйрфакс в Хаммерсмите, настоятельно требуя, чтобы человек на другом конце провода немедленно связался с ним, как только получит нужную информацию. Мне пришлась по душе его стремительная и деловая манера с элементами даже некоторой агрессии.

— Так. Теперь пиджак и рубашка, — распорядился он.

Биф достал их из гардероба и передал инспектору. Стьют тщательно осмотрел одежду.

— Да, — заключил он, — это, несомненно, пятна крови. Отправьте вещи в лабораторию. А бутылочку на анализ химикам.

— Голсуорси! — Я заметил, как Стьют едва заметно вздрогнул. — Упакуйте все это. Пошлите пиджак и рубашку в лабораторию, а пузырек на химический анализ. Вам все ясно?

Мне показалось, что Голсуорси с трудом подавил улыбку, ответив:

— Предельно ясно, сержант!

— Теперь что касается его ботинок. Вы изучили их?

— Да, я взглянул на них.

— Дайте и мне взглянуть, — вздохнул Стьют. — Из чего состоит почва в этих краях?

— Почва никудышная сэр. В прошлом году мои красные спортивные туфли совсем…

— Забудьте о своих туфлях, Биф. Я спросил, какая здесь почва. Глина, суглинок?

— Отвратная смесь известняка с мелом, сэр.

— Повсюду?

— Так точно, сэр.

Стьют бережно покрутил ботинки в руках, соскреб что-то с подошвы и поставил на место. Затем он поочередно вновь тщательно осмотрел каждый предмет туалета покойника, но никак не прокомментировал свои действия. Потом он пожелал увидеть черную мотоциклетную клеенчатую куртку, которую Роджерс надевал раньше в тот день, и Бифу пришлось быстро отправить своего человека, чтобы доставить ее из магазина Роджерса-старшего.

— Нам сейчас прежде всего настоятельно необходимо, — сказал Стьют, — по возможности отследить все перемещения молодого Роджерса в день убийства. А к тому времени, когда мы закончим, быть может, нам удастся вычеркнуть из списка возможных жертв одну или две фамилии. Нам известно, что из дома Алан уехал в 10.30. Куда он отправился?

— Этого мы пока не знаем, сэр.

— Что ж, в таком случае следуйте за мной, сядем в машину и посмотрим, удастся ли нам что-нибудь установить. Мы скоро справимся с этой задачкой, Биф. Необходимы только система, метод, эффективность. Вперед!

Детектив-инспектор вскочил на ноги и возглавил наше шествие к ожидавшему у дверей полицейскому автомобилю.

Бедный старина Биф! Я поневоле вновь подумал, что успех в расследовании убийства в семье Терстон мог стать для него всего лишь случайной удачей. Настолько невзрачным и нерешительным выглядел он на фоне проницательного и целеустремленного столичного детектива. Но в то же время мне не понравились прямые и грубые поучения в его адрес. В конце концов, сержант ведь не пытался ничего из себя строить, оставаясь обычным сельским полисменом, делавшим все, что было в его силах.

Мы поехали в небольшую обувную мастерскую и магазин, принадлежавшие мистеру Роджерсу. На сей раз миссис Роджерс присоединилась к мужу за прилавком. Сегодня она выглядела гораздо спокойнее, но лицо было по-прежнему усталым и печальным. Супруги были вполне уверены, что Алан не говорил, куда отправлялся в то утро. Нет. Они понятия не имели о его обеде в обществе мистера Фэйрфакса. С какой стати племянник должен докладывать им о таких вещах?

— Как я уже вам говорила, — объяснила миссис Роджерс, — папочка не очень-то жалует Фэйрфаксов. И Алан, конечно, мог опасаться, что он расстроится, если узнает о его встрече с мистером Фэйрфаксом.

— Что вы имеете против них? — прямо спросил инспектор мистера Роджерса.

— Если по большому счету, то ничего особенного. Просто мне всегда не нравилась их манера выделываться перед нами и бахвалиться своими успехами.

— Вы знали, в котором часу у Алана намечалось свидание с мисс Катлер?

— Да. Об этом он нам сказал. В семь часов вечера.

— И вам ничего не известно, куда он мог отправиться в промежутке между двумя встречами?

— Нет. Ничего.

Биф отвел миссис Роджерс в сторону, чтобы назвать ей дату и время проведения официального дознания, чем, казалось, крайне расстроил ее вновь, поскольку оставил женщину со слезами, навернувшимися на глаза.

— Они, судя по всему, души не чаяли в своем племяннике, — заметил Стьют, когда мы садились в машину.

— Да, вот только он сам был непутевым малым, — сказал Биф.

— По крайней мере, полицию он сумел настроить против себя, — кивнул Стьют с недоброй ухмылкой. — Думаю, прежде чем продолжить, мне следовало бы получить побольше сведений о его прошлом.

После нашего возвращения в участок Стьют сказал Бифу, что, если тот подключит телефон напрямую к коммутатору, он сам сможет звонить в Ярд. Столичный детектив откровенно не желал больше слышать звучную и прославленную в литературе фамилию, то и дело выкрикиваемую командирским голосом сержанта. Я же уселся в сторонке и внимал с неподдельным восхищением, как инспектор раздавал краткие, но точные инструкции подчиненным. Необходимо побеседовать со стюардами, служившими вместе с молодым Роджерсом. Если на судне у него имелись близкие друзья, их следовало выделить в отдельную группу и допросить особо. Важно также получить отзывы старшего стюарда и казначея. Затем я слышал, как детектив-инспектор рекомендовал срочно отправить запрос в полицию Буэнос-Айреса, чтобы прояснить, имелись ли у них материалы на Роджерса в период пребывания того в Аргентине.

Прикрыв микрофон трубки пальцами, Стьют повернулся к Бифу.

— Отпечатки пальцев сняли? — спросил он.

— Чьи отпечатки? — невпопад спросил Биф.

— Господь милосердный! Да молодого Роджерса, конечно же!

— Нет, не сняли.

— Сделайте это незамедлительно. — Он вернулся к телефонному разговору. — Я завтра пришлю вам два набора отпечатков пальцев. Переправьте один из них в Буэнос-Айрес и попросите основательно изучить.

Пока Стьют заканчивал беседу с Лондоном, сержант Биф мялся рядом, явно пытаясь что-то сказать.

— Что у вас на уме, Биф?

— Я просто хотел сказать, сэр… Какой смысл посылать эти самые отпечатки в… Тот город, что вы назвали?

— Что значит, какой смысл?

— Непонятно, что они станут с ними делать? Они же вообще не знают, зачем им его разыскивать, по какой причине. У них нет даже подлинной фамилии!

В словах Бифа послышались отчасти нотки триумфа. И в самом деле, как могло показаться, он поймал инспектора на явной оплошности.

Но Стьюта замечание сержанта не только не вывело из себя, а заставило улыбнуться. Он уперся в спинку стула, прикурил новую сигарету и обратился к Бифу.

— Эта одна из тех премудростей, какие постигаешь, начав работать в Ярде, сержант. — Тихий голос образованного человека звучал снисходительно. — Хотя, конечно, никому из нас не под силу учесть все.

— Что вы имеете в виду? — спросил Биф, все еще явно считая действия коллеги из Лондона ошибочными.

— А вот что. Аргентинская полиция обладает высокоэффективной системой сбора и сравнения отпечатков пальцев. Она отличается от любой другой. Скажу больше, во время международной конференции полицейских, проходившей в Нью-Йорке несколько лет назад, коллеги из Аргентины поразили нас всех. Это называется «системой Вучетича», поскольку классификация была изобретена человеком по имени Хуан Вучетич тридцать лет назад.

— Продолжайте, пожалуйста! — Восклицание стало не столько обычным пожеланием продолжения, сколько выражением неподдельного интереса.

— Вместо того чтобы классифицировать отпечатки пальцев по фамилиям, разновидностям преступлений или по другим признакам, принятым в различных странах мира, они составляют каталог на основе некоторых фундаментальных особенностей самих по себе отпечатков. И это дает неоспоримые преимущества. Получив полный набор четких отпечатков пальцев, полицейские могут отыскать в своем огромном архиве человека, которому они принадлежат.

— Будь я проклят! Поразительно! — На Бифа рассказ детектива в самом деле произвел сильное впечатление.

— В этой стране каждый, независимо от того, аргентинец он или нет, сдает отпечатки пальцев, чтобы получить удостоверение личности, а потому у них миллионы отпечатков. Мы же, как вам известно, снимаем их только у людей, против которых выдвигаются обвинения в совершении преступлений. И потому, конечно же, не всегда можем отыскать необходимое. Но вот, согласно их данным, только в 1934 году из 513 наборов отпечатков пальцев, переданных им для идентификации злоумышленников, система помогла определить личности 327 из них. Это в самом деле очень хороший результат.

— Ясное дело, очень хороший! — признал Биф, все еще несказанно удивленный. — Но каким же образом они классифицируют их?

— Существует четыре основных типа отпечатков, — разъяснил инспектор, — но чтобы понять это, необходимо тщательно их изучить и рассмотреть. Их можно отличить по тому, например, как формируются линии непосредственно в самих отпечатках. К тому же… Но мы теряем время, сержант. Я могу часами читать вам лекции о дактилоскопии.

— И вы хотите сказать, что, если отправить отпечатки Роджерса в… В тот город, который вы изволили назвать, мы сумеем выяснить его настоящую фамилию?

— Это более чем вероятно.

— Прямо и не знаю, что тут поделаешь, — помрачнел Биф. — Какой тогда от меня толк? Вы сами можете пустить в ход все эти современные методы, о которых мы и понятия не имеем.

Стьют по-доброму улыбнулся ему.

— Не переживайте, Биф. Вам тоже нужно прилагать все усилия. Помните, многое в нашем деле зависит от обычной удачи.

— Спасибо, сэр, — сказал Биф, но испытал явное облегчение, когда инспектор решил сделать перерыв на час и мы все смогли пообедать.

Глава 9

Биф пригласил меня к себе домой, чтобы, как он скромно выразился, «немного перекусить». В смежной с гостиной кухне нас встретила его жена — жизнерадостная маленькая женщина с несколько заостренными, но приятными чертами лица. Волосы она собирала в тугой пучок и носила очки в позолоченной металлической оправе.

— У меня все готово, — сказала она, когда с церемонией знакомства было покончено. Мы уселись вокруг стола, покрытого безупречно чистой скатертью.

— Вы разделяете интерес мужа к расследованию преступлений? — спросил я.

— Благодарю покорно, но я предоставляю все это Бифу. Не люблю даже слушать рассказы о подобных делах. Избегаю читать любые репортажи в газетах. Положите себе немного брюссельской капусты, пожалуйста.

— Но ведь наверняка… — Я попытался зайти с другой стороны.

— Нет. Ничего хорошего все равно не выйдет. Отвратительные, жуткие преступления. Хотя, как мне говорят, мой Биф ловко умеет отыскать того, кто это сделал. А я всегда отвечаю: верно, предоставьте подобные занятия тем, кому они нравятся. Мне же совать туда свой нос совершенно ни к чему. О, кстати, пока не забыла. Мистер Сойер заглядывал к нам поутру.

— Что еще за Сойер? — спросил Биф с набитым ртом.

— Тот самый, из «Дракона». Сказал, ему нужно срочно повидаться с тобой.

— Значит, он договорился о новом матче в дартс, — сказал Биф, явно довольный этим обстоятельством.

— Нет. У него было к тебе что-то, связанное с молодым Роджерсом. Так он сам выразился.

Биф обратился ко мне.

— Вечно одна и та же история, — проворчал он. — Появляются люди, вбившие себе в голову, будто им что-то известно. И все же нам придется встретиться с ним. Почему только он явился домой, а не в участок?

— Мне-то откуда знать? — спросила миссис Биф. — Будь любезен, положи нашему гостю пастернака, и себе тоже.

— Забавно получается, — сказал Биф. — «Дракон» — это паб рядом со станцией. Я не слишком часто наведываюсь туда. Мне больше нравится в «Митре». Там и пиво получше, и доска для игры правильно подсвечена. Однако ж мы можем заглянуть туда немного позже.

— Но только не торчи там весь вечер, — попросила миссис Биф. — В десять часов интересная программа по радио, будет жаль, если ты пропустишь.

— Тебе пора бы усвоить, — возразил Биф беззлобно, — что, если я работаю над важным делом, невозможно угадать заранее, когда вернусь домой.

— Да уж. Чего гадать-то? С тобой никогда ничего не знаешь. Делом ты занят или нет. Ладно, бог с тобой. Обязательно попробуйте мою булочку с патокой, мистер Таунсенд.

Мне нравилось то превосходное взаимопонимание, какое я наблюдал между ними. Миссис Биф терпимо относилась к некоторым слабостям мужа, отдавала должное его успехам в работе, а сам Биф ценил в жене жизнелюбие, чувство юмора и кулинарные способности. Когда я прощался и благодарил за угощение, меня пригласили «непременно заглядывать, просто даже проходя мимо, без особых церемоний». После чего мы вернулись в участок, отогревшиеся и сытые.

Стьют дожидался нас с нетерпением.

— Бог ты мой, Биф, — недовольным тоном сказал он. — Вам нужен целый день, чтобы всего-навсего поесть? Я ограничился сэндвичем и вернулся сюда еще полчаса назад. Хотел бы я посмотреть на вас в Лондоне, когда разворачивается действительно крупное дело и ни у кого нет ни минуты свободной. Только успевай крутиться.

— Прошу прощения, сэр, — промямлил Биф.

— А для нас между тем поступили важные новости. Мой человек наведался в квартиру, где живет с женой мистер Фэйрфакс. Супруга уехала оттуда вчера утром, а сам Фэйрфакс, по всей видимости, вообще туда не возвращался. Таким образом, прошлым вечером в квартире никого не оказалось, а миссис Фэйрфакс при отъезде прихватила с собой два чемодана. Что вы думаете по этому поводу?

— Забавно, — выдавил Биф.

— Забавно? Жаль, что у нас с вами разное чувство юмора. В противном случае все было бы куда проще.

Биф откашлялся, прочистив горло.

— У меня тоже есть о чем вам доложить, — сказал он.

— О чем же?

— Вернее, будет о чем доложить. Мистер Сойер, хозяин паба и гостиницы «Дракон» возле станции, заявил, будто у него есть для меня информация касаемо нашего дела. И он сказал, что срочная.

— В самом деле? Неужели он обнаружил труп в одной из своих пивных бочек?

— Если говорить о вкусе его пива, то вполне мог, — ехидно заметил Биф. — У него не пиво, а настоящая отрава…

— Уделив меньше внимания качеству пива, Биф, и немного больше расследованию, вы, быть может, помогли бы нам хоть немного продвинуться вперед. Я уже отправил ваших помощников в город, пусть проверят, нет ли чего интересного в местных сплетнях. Хотя ума не приложу, как могут люди всерьез воспринимать полицейского по фамилии Голсуорси. А теперь пойдемте. Мы заглянем в тот паб, побеседуем с владельцем, а потом съездим в Чопли и узнаем, что там говорят о второй девушке. Нужно как-то упорядочить собранную информацию.

— Так точно, сэр.

«Дракон» оказался невзрачным с виду баром на грязноватой улице, проходившей вдоль реки до самой станции. Заведение располагалось между старыми складами, на которые мы уже обращали внимание прежде, а задний двор выходил, должно быть, прямо на реку. Дом был удлиненной формы с высокими потолками и со стенами из досок, покрашенных зеленой краской, тоже приобретшей грязноватый оттенок. Тюлевые занавески в окнах второго этажа казались влажными и посеревшими. Словом, всем своим видом «Дракон» скорее отталкивал, чем манил клиентов. Это был того рода паб, какие строили в кварталах для рабочего класса, где продавали алкоголь в огромных количествах, но мало заботились об уюте и комфорте.

Мы пришли уже после закрытия, и Бифу пришлось долго барабанить в боковую дверь, прежде чем нас впустили. Наконец показался невероятно дородный мужчина с опухшим и покрасневшим лицом, а невообразимые размеры брюха лишь подчеркивало отсутствие даже подобия пиджака.

— Вовремя вы явились, ничего не скажешь, — заявил он с порога. — Я как раз принялся за свой ужин.

— Прошу прощения, мистер Сойер, — извинился Биф, — но я буквально только что узнал о вашем сообщении.

Стьюту не терпелось приступить к расспросам, и стоило хозяину чуть отступить, как детектив-инспектор протиснулся в узкое пространство между его животом и стеной.

— Итак, — сказал он без околичностей, — что вы собирались нам рассказать?

— Этот джентльмен из Скотленд-Ярда, — шепнул Биф на ухо Сойеру.

Но хозяин паба остался недоволен. Он воображал себе, как неторопливо и с удовольствием поделится информацией за кружкой горького пива. Ему не нравилась перспектива мгновенно лишиться важного вида свидетеля, располагающего ценными сведениями, под напором этого резкого чужака.

— Мне вам нечего особо рассказывать, — угрюмо признал толстяк. — Вот только он заходил сюда тем вечером.

— Кто? Роджерс?

— Он самый.

— В какое время? — моментально задал вопрос Стьют.

— Что я могу на это ответить? — спросил Сойер не без сарказма. — Я ведь не знал, что он только что кого-то прикончил или собирается прикончить, а потому как-то не догадался посмотреть на часы. Скажу только одно: прошло всего несколько минут после того, как я открылся ровно в шесть.

— Скажем, в 18.10? — спросил Стьют.

— Да, вроде того.

— Ну и? Что он сказал?

— Что он сказал? Попросил двойное виски с содовой, если хотите знать.

— И все?

— Больше ничего особенного. Упомянул только, что только что проводил кого-то на станции с шестичасовым поездом.

— Ах, он вам сообщил об этом! Но не уточнил, кого именно провожал?

— Нет.

— Он выглядел нормально?

— Что значит «нормально»?

— Был похож на самого себя? Ничего необычного не заметили?

— Он вел себя тихо. Очень спокойно и тихо.

— Еще что-нибудь?

— Больше ничего.

— Вы не обратили внимание, он приехал на своем мотоцикле?

— Да. Слышал, как он потом заводил его.

— Где он его оставлял?

— Знаете, у меня здесь нет специальной стоянки. Но чтобы не бросать мотоцикл просто так на улице, думаю, он загнал его в проулок рядом с моим домом.

— Куда ведет проулок?

— Вниз к реке.

— Понятно. Во что он был одет?

— В свой мотоциклетный костюм. Черная клеенчатая куртка и шлем.

— Спасибо, мистер Сойер. Пойдемте, сержант. Нельзя терять время.

И, коротко кивнув владельцу бара, детектив Стьют своей обычной деловой походкой направился к двери. Я услышал, как кто-то негромко выругался нам в спины — то ли Сойер, то ли Биф, то ли они оба.

Покинув «Дракон», Стьют сразу же принялся осматривать проулок. Он был узким, а мостовой служила черная смесь грязи с угольным шлаком. С одной стороны он протянулся мимо паба, а по другую находился пустой склад. Ровная стена без окон поднималась на значительную высоту. Обходя лужи, мы добрались до берега реки.

Стьют обернулся и принялся разглядывать заднюю стену «Дракона», где имелось только одно окно, располагавшееся на втором этаже. Но стоило ему обратить внимание на здание склада, как он издал звук, настолько похожий на взволнованный, насколько инспектор вообще позволял себе подобные эмоции. Вдоль склада прямо над рекой была сбита из досок длинная деревянная платформа, похожая на причал. Грубо сколоченные ступени вели оттуда вниз в проулок.

Вскоре мы уже поднялись на причал, и Стьют исследовал дощатое основание. Он напоминал сейчас английскую гончую. Затем детектив перегнулся, чтобы взглянуть на воду, осмотрел стену, попытался открыть две двери, которые вели внутрь склада, настолько поглощенный своим занятием, что, казалось, напрочь забыл о Бифе и обо мне, хотя мы с недоуменным видом стояли совсем рядом.

— А ведь это вполне возможно, — наконец произнес он. — Биф!

— Слушаю, сэр!

— Попросите своих людей обыскать каждый дюйм этого склада. Понятно?

— Так точно, сэр!

— Очень хорошо. А теперь пора выдвигаться в сторону Чопли.

Глава 10

Между Брэксэмом и Чопли протянулась вересковая пустошь. Вы могли бы, конечно, с некоторой натяжкой посчитать ее обширной общественной лужайкой, и по существу оказались бы правы. Но в этот февральский день перед закатом из окна полицейской машины она увиделась мне такой голой и неприветливой, что невольно пришли на память Макбет и три его ведьмы. Пустошь вполне могла бы послужить местом убийства. Под одним из жестких кустов утесника, то и дело возникавших перед нашими глазами, как раз и покоилось, возможно, тело жертвы Роджерса.

Поездка не доставила никому ни малейшего удовольствия. Стьют и Биф по большей части хранили молчание, а я, наблюдая, как мимо проносятся миля за милей унылого пейзажа, в очередной раз размышлял, зачем вообще провожу время столь странным образом. Честно признаюсь, мне очень хотелось бы оказаться тогда в своей уютной лондонской квартире.

Расстояние между двумя городками составляло десять миль, но мы ни разу не проехали даже через какое-либо подобие деревни. Вдоль дороги стояли всего несколько домов, а потом справа промелькнула давно заброшенная ветряная мельница, но больше не было никаких признаков присутствия здесь людей.

— Он мог сделать это прямо тут, — поделился своим неожиданным наблюдением Биф.

— Безусловно, сержант. Но существует и множество других мест, где он мог это сделать. В том и состоит наша задача, чтобы определить, где именно. Теперь уже очень скоро мы сможем сказать: да, нам удалось проследить за всеми его перемещениями в тот злополучный день. У меня же начало складываться впечатление, что с нас будет вполне достаточно посетить необходимое количество заведений, имеющих лицензии на продажу спиртного, чтобы выполнить свою миссию. Нам уже известно: он побывал в «Митре» в 14.15 и в «Драконе» в 18.10. Надеюсь, сегодня вечером мы сумеем составить полный график его передвижений. И это станет важным шагом вперед. Понимаете? Порядок. Метод. Ничто нам их не заменит.

Перед нами возник шпиль колокольни церкви в Чопли, и мы стали дружно всматриваться в открывшуюся панораму. При въезде в городок стоял констебль, поддерживая рукой свой велосипед, и Стьют направил автомобиль прямо к нему. Констебль отдал честь нашему общему командиру.

— Я как раз дожидался вас, сэр. Вам нужна миссис Уолкер. Поезжайте прямо вдоль главной улицы, а на развилке примите влево. Ее коттедж примерно через сто ярдов с правой стороны. «Розовый коттедж», так он называется.

— Спасибо. Кстати, я хотел бы узнать вашу фамилию.

— Смит, сэр.

Стьют кивнул, и мы поехали дальше.

— А то я уж опасался, что он окажется Киплингом или Стивенсоном, — буркнул детектив-инспектор, обращаясь к Бифу.

— Откуда он знает, зачем мы сюда прикатили? — спросил сержант.

— Есть, знаете ли, такая вещь, как обычный телефон, и пока вы потратили на обед час и пять минут, сержант, я им воспользовался. Видите, сколько времени нам это сберегло, а время имеет решающее значение. Вот мы и на месте.

Мы остановились у ворот небольшого квадратной формы коттеджа, расположившегося чуть в стороне от проезжей части. Прямо перед нами висело на доске объявление: «Чай. Прохладительные напитки. Комнаты внаем для велосипедистов», а на самих воротах значилось: «Розовый коттедж».

Признаться, я начал ощущать легкую усталость от всех этих бесед с владельцами пабов и с домохозяйками, необходимых, чтобы придать законченный вид «графику перемещений Роджерса», как именовал его Стьют. Я далеко не разделял страсти столичного детектива к составлению таблиц, списков, к Методу и к Порядку. А стоило мне бросить первый же взгляд на миссис Уолкер, с которой нам предстоял разговор, как у меня вообще пропало последнее желание вступать в контакт с кем-либо.

Это была рыжеволосая, пожилая и агрессивно настроенная дама. Она вышла из своего коттеджа еще до того, как мы доехали до ворот, а говорить начала, не дождавшись, пока Стьют обратится к ней.

— Значит, вы наконец-то заявились ко мне, — громко констатировала она, устремившись по тропинке к нашей машине. Выглядела хозяйка «Розового коттеджа» неухоженной. — Я-то прождала вас целый день впустую, хотя могла бы знать, что полиция всегда приезжает в последнюю очередь туда, где ей следовало побывать сразу. И когда я думаю о несчастной убитой девушке…

— Нам необходимо задать вам несколько вопросов, — напряженно сказал Стьют.

— А мне необходимо задать несколько вопросов вам самим! — воскликнула миссис Уолкер, провожая нас к дому. — Вы только подумайте! Позволить девушке быть убитой, не зная даже, где и почему, а потом полениться хотя бы приехать сюда и все выяснить. Я считаю это преступлением с вашей стороны. Да что там! Ей кто угодно мог запросто глотку перерезать в собственной постели, а вы бы и пальцем не шевельнули дня два или даже три, не говоря уже о том, чтобы поймать убийцу. Я ведь могла вам все рассказать с самого начала, если бы вы удосужились навестить меня. Но нет! Болтаетесь где угодно, но только не там, куда нужно было примчаться в первую очередь.

— Не сомневаюсь, что ваши показания будут иметь для нас исключительную ценность, миссис Уолкер. А теперь…

— Разумеется, они имеют огромную ценность. Разве мне не известны все обстоятельства еще с того времени, когда он впервые привез ее сюда и заявил, что они якобы женаты? Я моментально поняла, каков этот тип. Отпетый мерзавец. А бедная девушка…

— Как давно они приезжали к вам в первый раз? — вставил Стьют.

Казалось, что и он, и сержант Биф сразу оставили всякую надежду провести упорядоченный формальный допрос и покорно отдались на волю извергавшемуся из дамы словесному потоку, рассчитывая хотя бы иногда направлять его в нужное им русло.

— Как давно? Не уверена, что смогу припомнить точно. Хотя погодите минуточку! Это случилось как раз после Рождества. Пожалуй, два года назад. Тогда еще прошел очень густой снегопад, если вы не забыли, и они забавлялись игрой в снежки прямо вот тут, перед моим домом. Это выдало их с головой, как ничто другое. Ну кто, скажите, видел, чтобы супружеская пара беззаботно кидалась снежками? Невозможно представить. Так что я тут же сообразила, что к чему, и поняла, что он за птица, этот молодой аферист. Однако же я придержала язык и выжидала, хотя много слышала о его проделках от своей подруги в Брэксэме. Она порой приезжала ко мне и, конечно, рассказала, как пару месяцев назад сержант посадил его за пьянство…

— Но…

— Подождите минуточку, сделайте милость. Мне требуется время, чтобы сообщить вам все, что я знаю. Вы же смогли ждать целую вечность, прежде чем добраться до меня и выслушать, так что ничего вам не сделается, если потерпите еще несколько секунд, чтобы я перевела дух. Да. А теперь представьте мое удивление, когда месяц назад я получила письмо от той несчастной девочки, чье мертвое тело лежит в эту самую минуту на пустоши и леденеет, пока вы тут сидите. Она спрашивала, могу ли я что-нибудь рассказать ей об этом типе — Роджерсе. Вы должны помнить меня, писала она, потому что я та самая, с кем он раньше приезжал к вам. Разумеется, я ее помнила. Как сами понимаете, письмо порядком огорчило меня, поскольку дурное дело произошло у меня дома. Я написала ей все, что мне было о нем известно, упомянув о словах моей подруги из Брэксэма: парня скоро снова ожидали в отпуск, а он приходился племянником старикам Роджерсам. Затем она еще раз прислала мне весточку. Ей хотелось самой посмотреть негодяю в глаза, лично с ним разобраться. Не могла бы я сдать ей комнату на те несколько дней, когда он приедет домой, чтобы она тоже оказалась поблизости? Я как последняя дура согласилась. Мне ведь и в страшном сне не виделось, что этим я обрекаю бедняжку на верную гибель.

— Вы сохранили ее письма, миссис Уолкер?

— Нет, конечно! Для чего мне было их держать у себя? Здесь и так полно всякого мусора. Но вот что я должна обязательно вам рассказать. Бедняжка действительно приехала и послала молодому Роджерсу записку, дожидаясь его приезда. Мне она доверилась. У мисс Смайт были его письма, написанные в разгар их романа, в которых он обещал на ней жениться, и она преисполнилась решимости заставить его обойтись с ней, как положено порядочному мужчине с порядочной женщиной. А особенно распалилась, когда я передала ей слух — узнала от своей подруги, — что он теперь крутит любовь с девицей Катлер. Так вот. Во вторник вечером мисс Смайт отправилась в городок на танцы с одним бизнесменом, тоже остановившимся у меня, и вернулась очень поздно. Она предупредила меня загодя, что задержится, а потому попросила на следующий день не будить ее по крайней мере до полудня. Если Роджерс появится, мне следовало сказать ему подождать. И, ясное дело, в среду утром он приехал сюда…

— В котором часу? — отважился вставить вопрос Стьют.

— В какое время? Не могу в точности сказать. Примерно в одиннадцать, потому что фургон мясника как раз отъезжал, когда этот Роджерс примчался на своем мотоцикле, а мясник всегда строго соблюдает расписание доставки товара. Самое интересное, что Роджерс разговаривал со мной так, словно впервые в жизни видел, хотя прекрасно был знаком со мной, много раз бывая здесь с той девушкой. Он спросил, дома ли она. И я ему ответила: да, дома, но просила ее не тревожить до двенадцати часов. Он просто взбесился. Заявил, что у него нет времени дожидаться ее все утро. Я говорю, тогда скатертью дорожка отсюда, и это ему тоже сильно не понравилось, он разозлился, но потом понял, что так дело не пойдет. Я, говорит, поеду кое с кем пообедаю, а потом вернусь, и если она вообще желает меня видеть, то пусть лучше сидит дома. После чего уехал на мотоцикле с бешеной скоростью, а я поднялась наверх и передала мисс Смайт его слова.

— Какое впечатление произвела на вас мисс Смайт?

— Она, конечно, принарядилась, разыгрывала драму и все такое, но ведь в наши дни трудно винить девушку, если она делает все возможное, чтобы понравиться мужчине. Особенно такому, как этот Роджерс, кто готов смешать с грязью любую из нас, дай ему только волю. Он вернулся сюда в четыре. Я подала им чай, а затем оставила одних. Но представьте мое изумление, когда примерно через час…

— За это время вы не слышали, случайно, о чем у них шла беседа?

— Само собой, нет. У меня нет привычки подслушивать чужие разговоры, а стена между кухней и гостиной слишком крепкая, чтобы проникали хоть какие-то звуки. Кроме того, как только я входила в комнату, они замолкали, складывались, как твои шезлонги, и дожидались моего ухода, чтобы возобновить разговор. Но вот прошел час или чуть больше, когда мисс Смайт сама пришла ко мне, заявила, что все улажено и она собирается вернуться в Лондон. Не мое это было дело, но я от души надеялась на благополучный для нее исход. Хорошо, только и сказала я, а потом выписала ей счет, который она сразу оплатила, спустившись вниз уже с упакованным багажом.

— Какого рода багажом?

— Да при ней и был-то всего-навсего небольшой чемоданчик, почти портфель. Чтобы уложить в него вещи, много времени не требовалось, и она очень быстро собралась. Я спросила, каким поездом она отправится, и она ответила, что Роджерс согласился подбросить ее до станции в Брэксэме к шестичасовому поезду, который идет до Лондона быстрее остальных. Она вроде как слишком заторопилась обратно в Лондон, заметила я, с чем она согласилась. Но объяснила почему. Ей непривычно было жить одной в сельской глуши и не особенно нравилось у нас. Если честно, то ее можно понять. Едва ли сыщется другое такое место, где так же тихо, как здесь…

— Значит, они уехали вместе? Во что она была одета?

— На ней было нечто вроде белого макинтоша, с виду очень модного. Она села позади Роджерса и обняла за талию. А на нем был обычный наряд — черная непромокаемая куртка, в каких обычно ездят мотоциклисты. Она уселась прямо на свой чемоданчик. Сказала, ей все равно, потому что он очень старый. И это действительно не имело значения, когда этот тип вывез ее в пустошь и там напал…

— Но почему вы так уверены, миссис Уолкер, что Роджерс убил ее?

— Почему уверена? А что же еще мне остается думать? Я читала газеты. Он признался в убийстве, а ее больше уже никто не видел, разве не так? Кроме того, у него имелись причины, ведь девушка попыталась заставить его сдержать свое слово и выполнить обещание. Конечно же, он с ней расправился, и стоит вам приложить хоть немного усилий, как вы найдете ее труп.

— Вас, возможно, удивит мое сообщение, миссис Уолкер, но по меньшей мере еще два человека числятся пропавшими без вести, и каждый из них мог стать жертвой убийства.

На мгновение, как мне показалось, миссис Уолкер засомневалась. Но только на мгновение.

— О нет, — сказала она, — ничуть не изумили. Я бы не удивилась, если бы даже пропала дюжина других людей. Нисколько не удивилась бы. Этот тип был способен укокошить всех троих, о ком вы упомянули, и я допускаю, что он виновен в их гибели!

Подобный взгляд на события стал для нас, безусловно, новым и неожиданным.

Глава 11

— Боже мой! — воскликнул Биф, когда мы наконец снова сели в машину. — Она чесала языком без умолку. Я не переставал гадать, почему вы ни разу не попытались прервать ее, сэр.

— Вам еще многому нужно научиться, сержант, — возразил Стьют. — Бывают случаи, когда лучше просто дать людям говорить, а не вынуждать их к этому. В рассказе миссис Уолкер было, конечно, очень много шелухи, но мы все же получили необходимую нам информацию.

Мне подумалось, что назвать пустословие миссис Уолкер «шелухой» типично для Стьюта. От него самого ожидать никакой «шелухи» не приходилось. Детектив-инспектор переходил от одного пункта к другому, не тратя слов попусту и расходуя их с экономной эффективностью.

— Она хотя бы позволила нам дополнить хронику того дня. Теперь единственными существенными пробелами остались промежутки времени между 11.00 и часом дня, между 14.15 и четырьмя часами пополудни, а также период с 18.30 до 20.15.

— Так точно, сэр, — отозвался Биф почти обреченно.

На выезде из городка молодой констебль, тот, что показал нам дорогу к «Розовому коттеджу», поднял руку, демонстрируя желание сообщить что-то. Он поспешил приблизиться к автомобилю, и Стьют опустил стекло со своей стороны.

— В чем дело, Смит?

— Есть кое-что еще, о чем, как я подумал, вы должны узнать. Примерно в 17.10 вечером того самого дня молодой Роджерс и та девушка, с которой он жил в «Розовом коттедже», посетили самый большой местный магазин.

— И что же?

— Роджерс оставил мотоцикл у двери, и они зашли внутрь вместе. Он спросил, продается ли там веревка.

— Веревка? — быстро переспросил Стьют, и, как мне показалось, в его глазах блеснули искры неподдельного интереса.

— Точно так, сэр. Миссис Дэвис ответила, что торгует только бельевой веревкой в мотках по двенадцать ярдов длиной. Тогда молодая леди попросила отрезать для них небольшой кусок, потому что им нужно было всего лишь привязать то ли портфель, то ли чемоданчик к мотоциклу. Миссис Дэвис заявила, что не станет портить товар, разрезая его на части, а Роджерс сказал, что готов приобрести весь моток.

— Миссис Дэвис видела, как они привязывали портфель?

— Я задал ей этот вопрос, сэр, но она ответила, что в магазине было слишком много покупателей, она не успела обратить внимание. Но, как ей показалось, прошло несколько минут, прежде чем мотоцикл перед входом снова завели. Это все, о чем ей известно, сэр.

— Спасибо, Смит. Очень полезные сведения, — заключил Стьют и снова привел автомобиль в движение. — Любопытно было бы проверить, — обратился он затем к Бифу с улыбкой, — сумел бы констебль по фамилии, скажем, Теккерей снабдить меня подобной информацией.

Самолюбие Бифа оказалось явно задето.

— Мне тоже любопытно, — кратко отозвался он, а потом впал в продолжительное молчание.

Я немного сочувствовал Бифу. Уж слишком самодовольным педантом предстал перед нами констебль Смит.

Мы опять мчались вдоль пустоши, считавшейся общественной землей, и мне никак не удавалось избавиться от впечатления, оставленного мрачной убежденностью миссис Уолкер, что труп Стеллы Смайт как раз сейчас лежит где-то посреди этого безжизненного пространства. Казалось, те же мысли одолевали и Стьюта, потому что он обратился к Бифу, при этом не отрывая взгляда от дороги.

— Нам придется тщательно прочесать эти места, — заметил он.

— Будет сделано, сэр. — Биф все еще пребывал в угрюмом расположении духа и был предельно краток.

Остальную часть пути мы почти совсем не разговаривали. Я пытался догадаться, к каким выводам пришли два следователя.

По прибытии в полицейский участок Стьюта сразу предупредили, что его дожидается мужчина, и, когда мы снова расселись в маленьком кабинете Бифа, к нам провели визитера. Как выяснилось, его звали Чарлзом Медоузом и он служил носильщиком на железнодорожной станции.

— Добрый вечер, друг мой сержант, — начал он, пожалуй, несколько фамильярно.

Биф сдержанно откашлялся.

— Добрый вечер, Медоуз, — ответил он, напустив на себя официальный вид. — Что привело вас сюда? Чем можем помочь?

Мистер Медоуз, бледный и внешне довольно-таки изможденный невысокий мужчина лет за сорок, склонился вперед, словно собирался поделиться с нами величайшей тайной.

— Хочу кое о чем вам рассказать.

Стьют не мог не вмешаться.

— Мы сейчас крайне заняты, — резко произнес он. — Если хотите что-то сообщить, то побыстрее, пожалуйста.

Мистер Медоуз напрягся.

— Я всего лишь желал вам помочь, — пробормотал он.

— Очень хорошо. Что же вы собираетесь нам сообщить?

— Я видел молодого Роджерса в тот вечер, когда уходил после смены, — сказал носильщик.

— В котором часу это было?

— Без десяти шесть или около того. Так примерно.

— Где?

— Понимаете, я живу на Чопли-роуд. Вот и шел к себе, ни о чем особо не думая, пока не поравнялся с последним домом на улице, а потом свернул на тот участок дороги, что ведет напрямик к нашим коттеджам. Там безлюдно, зато можно срезать угол…

— Что-то мне не очень пока понятно, — перебил его Стьют. — Вы хотите сказать, есть отрезок дороги, где нет ни одного жилого дома между центральным районом города и тем кварталом, где живете вы?

— Именно так, сэр. — Незадачливый мистер Медоуз сжался, столкнувшись с резкими манерами Стьюта.

— Что произошло потом?

— И вот чуть впереди у края дороги я увидел стоявший мотоцикл. Когда я приблизился, человек, сидевший в седле, окликнул меня: «Привет, Чарли», и я узнал молодого Роджерса.

— Но разглядеть его как следует не смогли?

— Я мог легко понять, что это он, по одному только голосу, — сказал Медоуз, словно оправдываясь. — А заднее сиденье занимала молодая леди.

— Как выглядела эта леди?

— Не опишу вам ее в точности. Я заметил только, что на ней был белый плащ или макинтош. Свет фары мотоцикла бил мне прямо в глаза.

— Роджерс сказал вам что-то еще?

— Да. Как раз собирался перейти к этому. Он спросил, в котором часу отходит скорый поезд на Лондон. «Этой девушке, — сказал он, — нужно обязательно успеть на него». В шесть часов, ответил я. А он: «Спасибо, Чарли. Увидимся вечером». И я пошел дальше.

— Направились домой? А что же он?

— Я как-то не обратил внимания. Мой коттедж был уже совсем рядом, и я скоро оказался внутри. Не хотелось торчать на улице в такой холод.

— А девушка что-то говорила?

— При мне ничего.

— Понятно. Спасибо, мистер Медоуз. Вы оказали нам большую услугу.

— Не стоит благодарности, — отозвался Медоуз почти таким же разочарованным тоном, каким говорил мистер Сойер, получив самый лаконичный комментарий к рассказанной нам истории. — Уж извините, мне нечего больше добавить.

Когда он ушел, Стьют придвинул к себе лист бумаги и взялся за авторучку, а потом сказал властным голосом истинного хозяина положения:

— Итак, что мы имеем.

Нам оставалось лишь ждать. Несколько секунд детектив-инспектор казался погруженным в глубокие размышления, а затем начал говорить и одновременно писать.

— Мы способны составить некое подобие расписания того, чем занимался молодой Роджерс в тот день. В нем неизбежны пробелы, а многое зависит от показаний свидетелей, которые могут ошибаться или же сознательно лгать. Но это станет своего рода отправной точкой для нашего дальнейшего плана действий. Что совсем не так уж плохо после всего одного дня работы.

Я заметил, как он полностью проигнорировал целый день усилий, приложенных Бифом накануне его приезда. Насколько мне запомнилось, вот что он записал:

10.30 Уезжает из магазина старого Роджерса в Брэксэме.

11.00 Прибывает в Чопли к «Розовому коттеджу» и справляется о Смайт.

11.05 Покидает Чопли.

13.00 Приезжает в отель «Риверсайд прайвит», чтобы пообедать с Фэйрфаксом.

14.00 Уходит из отеля «Риверсайд прайвит» вместе с Фэйрфаксом.

14.10 Прибывает с Фэйрфаксом в «Митру».

14.20 При появлении иностранца уходит из «Митры» с Фэйрфаксом.

14.45 Заводит мотор своего мотоцикла на подъездной дорожке отеля «Риверсайд».

16.00 Снова приезжает к «Розовому коттеджу».

16.00–17.00 Проводит время со Смайт в «Розовом коттедже».

17.10 Покупает моток веревки в главном магазине Чопли.

17.50 Находится на окраинной дороге Брэксэма, где разговаривает с Медоузом.

18.10 Заходит в паб «Дракон» рядом с железнодорожной станцией.

18.30 Выходит из паба «Дракон».

20.00 Возвращается в магазин старого Роджерса.

20.20 Входит в «Митру», где признается в убийстве, и принимает яд.

— Замечаете ли в моих записях какие-либо ошибки, сержант? — спросил Стьют.

— Нет, сэр. Если принять во внимание собранные нами показания, то никаких оплошностей с вашей стороны я не увидел. Хотя, конечно, пропуски во времени досадно длинные.

— Так и есть. Предположим, что каждая поездка в Чопли занимала у него полчаса. Едва ли больше, если только не возникало неполадок с мотором или других непредвиденных задержек. Это значит, что у нас все равно остается час и двадцать пять минут неизвестности с момента, когда он покинул Чопли утром и добрался до «Риверсайда». И опять-таки, если требуется всего десять минут, чтобы дойти пешком от «Риверсайда» до «Митры»…

— Да, не более того, — вставил свое слово Биф.

— Такие вещи обязаны знать наверняка, сержант, — заметил Стьют.

— Но я всегда езжу на велосипеде, — возразил Биф.

— Как бы то ни было, скажем, нужно десять минут. В таком случае у нас остается ничем не заполненная пустота в четверть часа после того, как Роджерс-младший вышел из «Митры» с Фэйрфаксом, а потом завел мотоцикл на дорожке у отеля. И еще провал в три четверти часа между тем моментом и его вторым появлением в «Розовом коттедже».

— Похоже на правду, — вымолвил Биф после того, как долго изучал «хронологическую таблицу».

— Но самую большую загадку лично для меня, — сказал Стьют, — представляют те полтора часа, что минули после его ухода из «Дракона», и до появления в магазине старого Роджерса.

— Да. Это действительно забавно, — кивнул Биф, подавив приступ зевоты.

— Однако от нас только требуются терпение и система, — снова настойчиво заявил Стьют. — Придет время, и мы заполним все эти пустоты.

Я поднялся. Приближалось время ужина, и я чувствовал усталость и голод. Потом обратился к Стьюту:

— Весьма вам признателен за возможность стать сегодня вашим спутником в работе, — сказал я ему.

— О, право, это пустяки, — ответил он с неким подобием улыбки. — Мы к таким вещам даже привыкли, знаете ли. В наши дни трудно себе представить мало-мальски крупное преступление, чтобы с полдюжины ваших собратьев по литературному цеху не следили пристально за ходом расследования. Да вот буквально позавчера… Впрочем, мне лучше вам о ней ничего не рассказывать. Эта особа обещала сделать меня главным героем своей новой книги. Спокойной ночи.

Сержант проводил меня до дверей. С многозначительным кивком назад в сторону оставшегося в кабинете Стьюта он хрипло прошептал мне:

— Он поселился в «Митре», как и вы. А потому я туда сегодня вечером ни ногой. Если после ужина захотите сыграть в дартс, приходите в «Дракон», и я вас обставлю с большой форой. Поняли?

Да. Я, кажется, уже все понял.

Глава 12

Я принял приглашение Бифа и после того, как покончил с холодным ужином, отправился в «Дракон». Проходя мимо проулка, ведшего вдоль паба к реке, я ненадолго задержался, пытаясь понять, чем он мог так заинтересовать Стьюта. Распоряжение детектива-инспектора по поводу поисков на пустоши давало основания думать, что, по его мнению, убийство могло быть совершено там. Тогда зачем ему понадобилось с таким вниманием изучать это место и как объяснить невольное восклицание, вырвавшееся у него при виде пирса позади склада? Было ли это всего лишь одной из его более ранних версий, от которых позднее пришлось отказаться? Или же он рассматривал глухой уголок у реки как нечто, связанное с совершенно иным аспектом случившейся трагедии? А быть может, не в меру болтливая миссис Уолкер оказалась права, утверждая, что убийство не стало единственным?

Одно несомненно: проулок имел весьма зловещий вид, обрамленный с одной стороны высокой глухой стеной старого склада. И не было ничего невероятного в предположении, что труп могли сбросить с того самого пирса в воду. Однако… Я слишком многое знал о первых результатах следствия, чтобы предаваться пустым фантазиям.

Биф пришел с опозданием в несколько минут, когда я уже ждал его в пабе. Мы оперлись на стойку бара. Только удовлетворив своих самых нетерпеливых клиентов, мистер Сойер соизволил заняться нами.

— Было еще кое-что, о чем я мог бы рассказать вам сегодня, — сказал он и окинул нас странным взглядом.

— О чем именно? И отчего не рассказали сразу? — спросил Биф.

— Буду откровенен. Я решил не особо распространяться при том вашем типе из Лондона. Мне он что-то совсем не по нраву пришелся.

— С ним полный порядок, — возразил Биф. — И он очень умный. Видели бы вы, как он четко проверил все, чем занимался в среду молодой Роджерс. Расписал по пунктам: где был, в какое время и прочие подробности. Сразу видно, ему не привыкать к таким методам. Наше дело для таких парней, как он, — пара пустяков. Он с ним справится, а вы и ахнуть не успеете.

— Ну, ничего себе! И все равно этот тип не по мне, — упрямо повторил мистер Сойер. — Видно было, насколько ему не хочется даже выслушать то, что человек может ему рассказать. А как вы, наверное, уже поняли, у меня есть для вас еще информация.

Биф прикусил кончик уса и постарался изобразить интерес.

— Это касается молодого Роджерса, когда он тем вечером заявился сюда. Ругал вас, сержант, на чем свет стоит. Последними словами крыл, ей-богу!

— Ругал меня?

— Да, вас. Как я понял, у него на мотоцикле не работал задний габаритный фонарь. Потому-то он и загнал свою машину в проулок, а не оставил перед входом. Но я не хотел говорить об этом вашему сыщику из Лондона. Роджерс твердил, что не даст вам ни шанса оштрафовать его. У вас, говорил, на него зуб, и вы бы непременно воспользовались случаем. Но и сам грозил однажды свести с вами счеты.

— И все?

— Да, все. Я просто подумал, что вам необходимо это знать.

Мистера Сойера подозвал к себе очередной клиент, но, как только он обслужил его, вернулся и спросил, как продвигается дело.

— Не сочтите за обиду, — ответил Биф, снова напуская на себя несколько абсурдную официальность, — но мы не вправе сейчас ничего обсуждать. Мне хватает головной боли с этим в служебное время, чтобы меня изводили вопросами еще и по вечерам. Нужно же человеку хотя бы немного пожить нормальной жизнью.

Но когда несколько минут спустя тучный мистер Сойер заявил, что будто бы вспомнил еще об одной важной вещи, сержанту пришлось проявить интерес.

— Это было, когда он уже собрался уходить, — сказал Сойер. — Его мотоциклетный костюм все еще оставался мокрым. Он посмотрел на часы и заявил, что должен торопиться. Дескать, у него назначено свидание с девушкой на семь часов.

— Так прямо и сказал? — спросил Биф.

— Да. И прошло тогда примерно полчаса с тех пор, как он здесь появился. Если я не ошибаюсь.

— Спасибо за помощь, мистер Сойер. — Этим и ограничилась реакция Бифа.

Через час или два, уже лежа в постели в «Митре», я вспомнил всю ту нелепую таинственность, которой обставил Сойер эти совершенно банальные подробности. Вот одна из причин, подумал я, почему мне так нравилось наблюдать за ходом расследований. Они, как ничто другое, позволяли заглянуть под внешне невозмутимые покровы существования обитателей городков вроде Брэксэма. Имея официальное разрешение задавать часто глубоко интимные и важные вопросы, имевшие отношение к делу, следователь мог вникнуть в самую суть жизни очень разных по своим характерам людей.

Взять, к примеру, этого толстяка — владельца паба. Изо дня в день одна и та же рутина, — он топит свои тревоги в алкоголе, не бывая на свежем воздухе, ничем не компенсируя воздействие на себя спиртного, храпит во сне, мало двигается, отравляя мозги пивными парами до такой степени, что глаза стекленеют. Одному богу теперь известно, каким он был в молодости. Его трудно даже вообразить в ином виде, кроме нынешнего. И так он продолжит тащиться по жизни тяжелыми шагами, пока не придет время уложить его огромное раздувшееся тело в домовину для похорон.

А сколько других персонажей и их историй уже прошли перед нами всего за два дня проведения допросов! Чета пожилых Роджерсов, почти усыновившая непутевого парня, потому что, по их собственным словам, «он им полюбился», когда пришел в их магазин, чтобы, по сути, просить милостыню. Если верить почтальону, старики «были просто без ума» от этого молодого мужчины, и я охотно верил этому, вспоминая залитое слезами лицо миссис Роджерс и печальное выражение в глазах маленького обувщика. И до какой-то степени парень отвечал им взаимностью. Он все-таки предпочел сам зарабатывать себе на хлеб, а не сесть на шеи, которые Роджерсы по доброте душевной готовы были подставить ему.

Теперь легко представлялось, как проводила свою жизнь пожилая пара в чистенькой квартирке, расположенной позади магазина. В их существовании главную роль играл календарь, очередная дата, когда ожидался Алан. И мне хотелось согласиться с Молли Катлер, сказавшей, что Роджерс мог убить кого-то, только защищая собственную жизнь. Иначе как смог бы он смотреть в глаза старикам, которые так привязались к нему?

А сами Катлеры? Мать и дочка. Какой любопытный конфликт между ними! Опытная женщина, привыкшая все оценивать по внешнему виду, респектабельная, не желавшая отступать от своих принципов. И девушка — такая милая, раскованная, свободная. Было занятно наблюдать, как она обходилась с матерью — без ссор и агрессии, но при этом хотя и с доброжелательным, но плохо скрытым равнодушием. Она не вступала в пререкания, выслушивая сердитые замечания матушки, но втихаря неизменно отстаивала свою позицию. Можно было почти заподозрить, что этим двум женщинам даже нравились отличия друг от друга, а там, где это становилось возможным, обе неизменно умели находить общий язык. Ведь Молли не особенно-то и скрывала свой роман от матери. Просто избегала обсуждать его, как и многие другие интимные стороны своей жизни.

И все же она была всерьез влюблена в Алана. В этом не приходилось сомневаться. Она полюбила его настолько глубоко и преданно, подумал я, что готова была многое простить ему и сделать для него все, что только в ее силах. Какого же дурака свалял этот молодой повеса, не женившись на ней сразу же! Если только не существовало препятствия, остававшегося нам неизвестным.

Вспомнил я и о миссис Мердок с ее мрачной пафосностью, настойчивым употреблением слов «клиент», «обед», «официант», когда речь заходила о ее бизнесе, но при этом не мог не отметить, насколько неприветливым выглядело ее заведение. Она, на мой взгляд, принадлежала к тому числу женщин, которые, даже если бы знали больше, чем сказали нам, без колебаний прибегли бы ко лжи, лишь бы избежать нежелательного упоминания своего отеля в прессе.

А была еще миссис Уолкер. Теперь я уже с улыбкой подумал, насколько отчетливо проявилась вся бестактность и лицемерие ее натуры. Как охотно снабдила она мисс Смайт адресом молодого Роджерса, как наслаждалась пикантностью ситуации, когда девушка приехала, чтобы «получить причитающееся». Из всего потока ее слов ничто не проступило до такой степени явственно, как удовольствие, которое эта особа получала, наблюдая за развитием ситуации, и обида из-за того, что из нее сразу не сделали главную свидетельницу обвинения. Я ясно представил себе ее растрепанные рыжие волосы и давно не мытое лицо, пока хозяйка «Розового коттеджа» низвергала на нас поток своей «бесценной информации».

Другие люди тоже раскрылись с несколько неожиданных сторон. Миссис Симмонс с ее трепетно-уважительным отношением к покойнику в своем доме, пусть этим покойником и был настоящий убийца. Мистер Симмонс, обеспокоенный только тем, как происшедшее скажется на репутации его паба. Чарли Медоуз, счастливый от возможности принять самое минимальное участие в расследовании. Официант в отеле «Риверсайд прайвит», легко поддавшийся на заявление Бифа, что ему «нет надобности надувать щеки», пока хозяйки нет рядом.

Никто из них не сыграл бы в моей жизни никакой роли, оставшись лишь случайно встреченными персонами на моем пути, но вот в их городке случилось событие, близкое по значению к землетрясению — убийство, сразу же снявшее с каждого завесу конфиденциальности.

Разумеется, было все еще преждевременно строить какие-то теории по поводу самого преступления. На слишком многие вопросы мы пока не получили ответов. Если, например, Роджерс действительно убил мисс Смайт, что отнюдь не представлялось невероятным, когда он это мог сделать? Не посреди пустоши, как мы предположили в какой-то момент, потому что ее видели сидевшей на его мотоцикле без десяти шесть вечера рядом с железнодорожной станцией. Но как и где он имел возможность совершить убийство после этого? Если она не уехала шестичасовым поездом, то где находилась в течение тех двадцати с лишним минут, проведенных им в «Драконе» с 18.10? И еще: если он все-таки убил девушку, то куда пропал Фэйрфакс? И тот загадочный иностранец тоже?

Допустим, мы забыли о девушке и считаем жертвой убийства Фэйрфакса. Все равно остается вопрос, когда именно Роджерс совершил преступление? Неужели он вывез одного из этих мужчин на заднем сиденье своего мотоцикла, а за короткий период между той минутой, когда завел мотор у отеля «Риверсайд» и добрался до «Розового коттеджа», успел не только убить человека, но и избавиться от трупа? Почти невероятно. Или же Фэйрфакс не показывался в «Риверсайде» в течение всего послеобеденного времени и был убит Роджерсом после того, как он посадил Смайт на шестичасовой поезд? Да, но где же? Каким образом? А самое-то главное: почему?

С иностранцем вообще было много неясного. Мы не знали не только его национальной принадлежности, но и причины появления в Брэксэме. Но если именно его убил Роджерс после обеда или вечером, то кого в таком случае я видел стоявшим на противоположной стороне улицы, пока Биф и Симмонс переносили мертвое тело? Кто в ту ночь побеспокоил труп и с какой целью?

Пусть Стьют сколько угодно рассуждает о системе и хронологической таблице. Он тем не менее не мог дать ответов на несколько фундаментальных вопросов. Да что там, мы по-прежнему словно блуждали в абсолютной темноте. Мы даже не знали подлинного имени молодого Роджерса.

Глава 13

Детектив-инспектор Стьют едва удостоил меня приветствием, когда я пришел на следующее утро в полицейский участок, как тут же раздраженно заговорил о Бифе.

— Сержант до сих пор не соизволил явиться на службу! — сказал он. — У этого человека просто отсутствует ощущение времени. — И наконец улыбнулся, впрочем, довольно натянуто. — Это вы его избаловали, знаете ли, описав ту простую счастливую случайность, которая помогла ему раскрыть дело Терстонов. Этот недотепа и впрямь решил, что он великий сыщик.

— Никогда не замечал, что он такого высокого о себе мнения, — возразил я.

Как раз в этот момент вошел Биф с видом слегка растерянным, но и раздраженным, что было характерно для него в ранние утренние часы.

— Что ж, сержант, — сказал Стьют. — Я уже успел без вас проделать работы на полдня. Мною переданы в Лондон инструкции предпринять все возможное для обнаружения адреса девушки по фамилии Смайт и выяснить подробности ее прошлой жизни до того, как начались события здесь. Если эта девица представляет собой тот тип, что мы и предполагали, найти место, где она снимала комнату, не составит особого труда, хотя вопрос, жива она еще или нет, остается открытым.

Продолжая рассуждать уже ставшим привычным для нас резким тоном, детектив-инспектор перелистывал лежавшие перед ним бумаги.

— Я также организовал поиски тела на пустоши. Для начала поручил прочесать пространство шириной в двести ярдов с каждой стороны от дороги. Поисковые группы уже формируются. К счастью, охотничьи инстинкты еще не совсем угасли в людях, что значительно облегчает сбор подобных групп из добровольцев.

Стьют сделал паузу и прикурил сигарету.

— Затем… Вы меня слушаете, сержант? Затем я послал за почтальоном, который обслуживает дома на Хай-стрит, чтобы он прибыл сюда, как только закончит с утренней разноской корреспонденции.

— Он-то вам зачем понадобился? — Это были первые слова, произнесенные Бифом.

— Хочу проверить, не поступало ли на имя Роджерса писем, о которых не знали его дядя и тетя. Самый обычный ход в любом расследовании, Биф. Тот, что должны были сразу же сделать вы сами. Как ни жаль, но, по-моему, до вас никак не дойдет: подобные дела не раскрываются с помощью чудодейственного озарения или неожиданного умозаключения. Поможет только неуклонный, тщательный сбор улик и проверка фактов.

— Так точно, сэр, — отозвался Биф.

— Кроме того, поскольку я был уверен, что вы напрочь об этом забыли, то лично отдал приказ обыскать внутри тот старый склад, который находится рядом с «Драконом».

— Ах да. Теперь вспомнил, — сказал Биф, посасывая кончики усов.

— И наконец, мною был осмотрен мотоцикл. Как я понял, это вы разрешили оставить его во дворе дома старого Роджерса. По моему распоряжению его пригнали сюда. Что тоже следовало сделать незамедлительно.

— Зачем? Там и смотреть-то не на что. Я, кстати, тоже оглядел его.

— Предоставьте мне судить о необходимости тех или иных действий, сержант. А теперь извольте внимательно выслушать мое сообщение о рапортах, поступивших этим утром. Спасибо. Исследовательская лаборатория уведомила, что пятна крови на манжете рубашки и на рукаве пиджака в самом деле являются пятнами человеческой крови. Бутылочка, из которой пил Роджерс, содержала цианистый калий. А следов четы Фэйрфаксов до сих пор обнаружить не удалось.

— Что тут скажешь, — вздохнул Биф, — мы знали, что это за пятна, и про бутылочку тоже. Значит, здесь ничего нового для нас нет.

— Минуточку, — сказал Стьют, — есть еще отчет нашего сотрудника, допросившего стюардов, служивших вместе с Роджерсом, но только один из них сообщил нечто, представляющее интерес.

Биф поднял взгляд. Теперь в его глазах блеснуло любопытство.

— Выяснилась небольшая, но занятная подробность, и вот в чем ее суть, — продолжал Стьют. — Оказалось, что молодой Роджерс имел привычку привозить домой несколько билетов лотереи, розыгрыши которой проходят в Буэнос-Айресе. Он хранил их в запечатанном конверте. Сказал своему приятелю, что всегда немного опасался проносить эти билеты через таможню.

— И это все?

— Да. Наш человек пытался прояснить детали, но Роджерс, похоже, никому не рассказывал, как он поступал с этими билетами в Англии.

— По крайней мере, нам об этом стоило узнать, — заметил Биф.

— Нам стоит узнать все, что может быть хоть как-то связано с этим делом, — усмехнулся Стьют. — Только связав все известные факты вместе, мы сможем установить истину.

В дверь постучали, и вошел констебль Голсуорси. В манерах этого рослого, превосходно сложенного сельского жителя со здоровым цветом молодого лица и умным выражением глаз сочеталось уважение к начальству с чувством собственного достоинства, что делало его в моих глазах куда более эффективным и надежным полисменом, чем констебль Смит из Чопли, заискивавший перед Стьютом.

— Прибыл Фосетт, наш почтальон, сэр, — доложил он инспектору.

— Пригласите его сюда, — распорядился тот.

Усаживаясь на стул, Фосетт выглядел немного смущенным. Обычно его встречи с Бифом проходили в значительно менее формальной обстановке.

— Мне нужно, Фосетт, чтобы вы сейчас основательно все обдумали. Вы можете вспомнить, какие письма доставляли молодому Роджерсу в последнее время?

Тот и в самом деле глубоко задумался.

— Было одно письмо, — сказал он наконец.

— Когда оно поступило?

— Не могу точно сказать. За день или два до его приезда домой.

— Вы не обратили внимания на почтовую марку?

— Нет. Не обратил. Если разглядывать марки на каждом письме, которое приходится доставлять… Сами понимаете.

— И на почерк тоже?

— Нет.

— А других недавних писем не припомните?

— Нет.

— Письма никогда не приходили из-за границы?

Этот вопрос вновь заставил Фосетта на какое-то время задуматься.

— Было одно заграничное, — ответил он после паузы, — но не думаю, что получателем был он. Там значилось имя мистера Роджерса.

— А когда оно пришло?

— Перед тем, другим. По-моему, за неделю. Я обратил внимание, потому что конверт был тонким, какие используют для авиапочты.

— В самом деле? И вы уверены, что оно предназначалось не для молодого Роджерса?

— Насколько помню, нет. Мне кажется — хотя, учтите, я ни в чем не уверен полностью, — что получателем значился просто «мистер Роджерс» без каких-либо уточнений. Но, быть может, мне только так показалось.

— Запомнили, как доставили его?

— Да. Пришлось предупредить мистера Роджерса, что с такими тонкими конвертами надо обращаться аккуратно. Они очень легко теряются среди прочих.

— Он лично принял его у вас?

— Да, из рук в руки.

— А откуда оно было послано?

— Ну вот. Опять вы об этом, — сказал Фосетт с досадой. — Я ничего не знаю об иностранной почте. — При этом явно подразумевалось, что он был экспертом по части почты, но только отечественной. — Могу лишь сказать, что письмо прибыло из-за границы.

— Что ж, я вам весьма признателен за помощь, Фосетт. Больше у меня к вам вопросов нет.

А Фосетт, хотя позже сам не мог объяснить почему, произнес:

— Спасибо вам, сэр.

Стьют некоторое время молчал, что не вязалось с его обычными манерами, и над чем-то размышлял. Потом сказал:

— Быть может, нужно разобраться с тем письмом детальнее. Пришлите ко мне этого своего констебля с нелепой фамилией, Биф.

— Голсуорси! — выкрикнул Биф, не поднимаясь со стула.

Стьют опять не удержался, чтобы не скорчить гримасу, а потом повернулся к появившемуся на пороге констеблю.

— Отправляйтесь к мистеру Роджерсу, обувщику, и спросите, помнит ли он письмо, прибывшее авиапочтой из-за рубежа примерно за неделю до приезда его приемного племянника. Узнайте, кто его написал, кому оно было адресовано, и вообще все подробности, какие только сможете. Да и, между прочим, мне необходимо иметь образец почерка молодого Роджерса.

— Будет сделано, сэр.

Затем мы снова остались втроем в кабинете Бифа.

Впрочем, почти все мои воспоминания о том дне сводятся ко многим часам, проведенным в этом крошечном помещении. Стьют получал рапорты и рассылал повсюду свои приказы и инструкции. День оказался целиком посвящен сведению концов с концами в добытых уликах и попытках выжать остатки информации из наших местных осведомителей. Еще до полудня вернулся сотрудник, которому поручили обыск склада, и доложил, что ничего не обнаружил. Это был второй из констеблей Бифа, на чью долю выпало задание, — долговязый и худощавый молодой мужчина с длинным носом по фамилии Кертис.

— То есть внутри не нашлось ничего?

— Совсем ничего, сэр.

— Что ж, спасибо и на этом, Кертис.

Стьют никогда и ничем не выдавал своего разочарования, если ему доставалась пустышка. А ведь его ждало еще одно огорчение всего несколько минут спустя с возвращением Голсуорси от обувщика.

— Ну, каковы результаты? — резко спросил он констебля.

— Я повидался с мистером Роджерсом, сэр, — начал Голсуорси, еще не успев толком отдышаться. — Он прекрасно помнит то письмо. Оно было действительно адресовано ему, утверждает он, но послал его сам себе молодой Роджерс по пути домой из Рио-де-Жанейро.

— Вы спросили его, о чем было письмо?

— Так точно, сэр. Ни о чем в особенности, ответил он. Как я понял, у молодого Роджерса выработалась привычка посылать на этот адрес время от времени письма авиапочтой из дальних стран, когда он находился в плаваниях. Мистер Роджерс даже поискал письмо в надежде, что сохранил его, но не нашел. Зато обнаружил старый конверт с адресом, написанным рукой племянника, и отдал мне. Вот он, сэр.

Мы изучили уже чуть грязноватый конверт. Почерк был ровным и прямым. Он не мог принадлежать в равной степени ни безграмотному человеку, ни искушенному в каллиграфии писарю или ученому.

— Очень хорошо, констебль, — признал Стьют, все еще не способный преодолеть себя и обратиться к полицейскому по фамилии.

Зато следующий персонаж принес значительно более ценную информацию. Это был викарий из церкви в Чопли, бойкий и непоседливый человечек с раскрасневшимися от возбуждения щеками.

— Ах, вот и вы, инспектор! — воскликнул он при виде Стьюта, а я про себя задался вопросом, отчего именно священники имели особую склонность начинать всякий разговор с подобного междометия. — Смит, наш местный констебль в Чопли, посоветовал мне непременно встретиться с вами.

Его голос звучал так громко, что был слышен, вероятно, в самом дальнем углу полицейского участка. Я не без удовольствия заметил, что Стьют повел себя с ним столь же бесцеремонно, как и с нашими прочими информаторами.

— Присаживайтесь, викарий, — сказал он.

— Дело в том, что я, быть может, сумею оказать вам помощь в расследовании этого трагического происшествия. Хотя мои сведения вы с таким же успехом можете счесть и бесполезными. Я тут разговорился с молодым Смитом. Он когда-то пел у меня в хоре, если хотите знать. Умнейший юноша, и, как я надеюсь, его ждет большое будущее. — В моем личном заочном состязании между Голсуорси и Смитом первый сразу же получил еще несколько очков в свою пользу. — Так вот, я упомянул, как в среду после обеда возвращался из Брэксэма за рулем своего автомобиля…

— В котором часу это было?

— В котором часу? Ах, время, время! Ха! Ха! И вы еще спрашиваете меня о времени, инспектор! Вам, судя по всему, ничего не известно о моей репутации. Здесь меня считают самым непунктуальным человеком во всем мире. Тем я печально и прославился. Я как-то совсем не замечаю течения времени.

— Но хотя бы приблизительно?

— Это было, должно быть, между пятью и шестью часами. Я ехал совершенно один. И вдруг заметил мотоцикл, стоявший у обочины дороги.

— Развернутым в какую сторону?

— В мою. То есть в сторону Брэксэма.

— Какой марки мотоцикл?

— О! Вот здесь я могу вам точно ответить. Сам когда-то был заядлым мотоциклистом. Сейчас, конечно, давно бросил это увлечение. Мотоцикл «Радж-Уитуорт». Пятьсот кубических сантиметров. Собран на заказ. И, как мне показалось, почти новый. Что ж, подумал я. Обычное дело. Молодежь, инспектор, молодежь! — И он рассмеялся вроде бы от всего сердца, но для меня этот смех прозвучал почти зловеще.

— Вы кого-то видели при этом?

— Да, инспектор, видел. Молодого человека и девушку. Они удалялись от меня через пустошь. Лиц я не разглядел. Но на парне была одна из типичных для мотоциклистов непромокаемых курток и такие же брюки в обтяжку. А девушка была в белом плаще. Но я, конечно, всего лишь проехал мимо.

— Да, понимаю. — Стьют поднялся на ноги перед визитером. — Весьма вам признателен, викарий.

— Не благодарите. Рад был помочь. Хотел бы рассказать больше. Сложная у вас работа. Ха! Ха! Есть убийца, но пока нет убийства! Я бы ни за что не разобрался! Всего хорошего, инспектор! — И с этими словами он вышел за дверь.

Было около трех часов дня, и Стьют решил, что нам пора отправиться на пустошь и проверить, как идут поиски. Показания викария стали дополнительным указанием, что с наибольшей вероятностью тело спрятано именно там. Не могло быть ошибки в описании им одежды Роджерса и мисс Смайт. Он сумел даже определить марку мотоцикла.

Казалось, у нас появился хороший шанс прямо прийти к раскрытию преступления. Я был только рад тому, как быстро вел машину Стьют, и потом, когда увидел поджидавшего нас констебля Смита из Чопли.

— Я распорядился особенно тщательно осмотреть то место, которое указал викарий, — сказал он.

— Обнаружили что-нибудь?

— Очень многое, — ответил Смит с самодовольной улыбкой и подвел нас к набору предметов, сложенных на траве.

Стьют насупился.

— И что это такое, черт побери? — осведомился он.

Перед нами оказалась весьма странная смесь из всевозможных находок. Старые башмаки, бумажные сумки из магазинов, обрывок женской юбки, газета, пустые консервные банки, два чайника (причем один без носика), мужская шляпа, ржавый перочинный ножик и игрушечная кукла. Каждая из этих вещей совершенно очевидно провалялась среди пустоши по крайней мере с прошлого лета, а возможно, и несколько лет. Башмаки выглядели почти музейным экспонатом, юбку могла давным-давно носить какая-нибудь цыганка, жестянки и нож проела ржавчина, шляпа тоже казалась реликтовой, а уж кукла находилась в более плачевном состоянии, чем та, которую нашла сентиментальная леди, чья песня стала украшением романа Чарлза Кингсли «Дети воды».

— Господь с вами, Смит! Что за хлам вы собрали? — раздраженно спросил еще раз Стьют.

— Просто подумал, что лучше будет сохранить каждую из находок, сэр.

— Похоже, он попросту дурак, — тихо заметил Стьют, к моему величайшему удовлетворению.

Смит продолжал улыбаться.

— Но мне удалось найти и вот это, — сказал он. — Лежало рядом с остатками промокших обрывков сожженной бумаги.

И он подал Стьюту небольшой фрагмент опаленной записки. Украдкой взглянув через плечо инспектора, я увидел:

ты знаешь, что я

всегда, но

Стелла, когда

никогда. Мы

но не

пожалуйста

Почерк принадлежал молодому Роджерсу.

Часть вторая

Глава 14

Официальная церемония дознания была проведена несколько дней назад, но в ее ходе не открылось ничего нового. И если честно, то расследование стало топтаться на одном месте, превратилось в тоскливую рутину, поскольку не обнаружилось никаких улик, которые я бы смог описать как важные, с тех пор как самовлюбленный констебль Смит из Чопли нашел фрагмент письма молодого Роджерса.

Однако Стьют задержался в Брэксэме. Мы оба жили в гостинице при «Митре», где я останавливался всегда, а потому постоянно встречались и сошлись довольно-таки близко. Я узнал его лучше. При всей тщательной и эффективной методике в работе, за резкими и стремительными манерами детектива-инспектора скрывался подлинный гуманизм, который невозможно было не уважать и не ценить. Я безусловно верил в его способности и считал раскрытие этого необычного дела лишь вопросом времени.

Я перестал лично присутствовать при следственных действиях, но мы со Стьютом обычно вечерами ужинали вдвоем, и он был только рад возможности обсудить с кем-то ход расследования.

— Бедный старина Биф всем хорош, — любил повторять он, — но есть некоторые психологические аспекты, понимания которых от него трудно ожидать.

И вот так, за едой, Стьют кратко посвящал меня в события дня, за что я был ему только благодарен.

Как-то вечером он более или менее суммировал все известные ему факты, какими они виделись ему, в длинном монологе. Причем я сразу понял — Стьют пустился в рассуждения главным образом ради того, чтобы привести собственные идеи в порядок, а ничто так не способствует этому, как изложение мыслей вслух, чтобы они четко выстроились в голове самого рассказчика. И я ничего не имел против того, чтобы детектив использовал меня в качестве безмолвной аудитории. Мне и самому хотелось разложить факты по нужным полочкам в своем сознании.

— Исходя из имеющихся у нас на сегодняшний день сведений, — начал Стьют, — возможны четыре основные версии. Первая состоит в том, что Роджерс убил Смайт. Вторая: Роджерс убил Фэйрфакса. Третья: Роджерс убил иностранца. А четвертая сводится к предположению, что Роджерс лишь поверил, будто убил кого-то, хотя на самом деле не совершал ничего подобного. Считаю, нам не следует вообще рассматривать всерьез вероятность убийства им более чем одного человека. Но поскольку чисто теоретически такое не исключено, можно добавить и такой вариант как версию номер пять.

И при этом в каждой из названных мной версий непременно присутствует некое обстоятельство, которое на первый взгляд почти опровергает ее. Начнем со случая с девушкой. Мы знаем, что он увез мисс Смайт из Чопли. Нам известно, что затем они остановились посреди пустоши и удалились от мотоцикла вместе. Но трупа на общественной земле найдено не было, хотя к данному моменту по моему распоряжению очень тщательно прочесали всю территорию пустоши. И нам также известно, что их видели вдвоем неподалеку от станции в Брэксэме без десяти шесть.

Я подверг детальному допросу всех работников станции, но никто не смог с уверенностью сообщить мне, села девушка на шестичасовой поезд или нет. Я не удивлен. Это единственный скорый поезд отсюда, и на нем всегда очень много пассажиров. Служащие не помнят, чтобы видели на станции Роджерса, но не отрицают возможности его пребывания. Перед станцией тогда не дежурил ни один таксист, который мог бы наблюдать за его приездом на своем мотоцикле. Таким образом, у нас нет по данному поводу никакой информации.

Предположим в таком случае, что мисс Смайт никуда не уехала, а была убита. Тогда для совершения преступления оставался весьма краткий промежуток времени от 17.50 до 18.10, когда Роджерс пришел в «Дракон» уже один. А возможными местами преступления могли стать либо проулок между «Драконом» и старым фабричным складом, либо причал, примыкающий к последнему. Оба этих варианта представляются мне чем-то из области чистейшей фантазии. Едва ли Роджерс стал бы уговаривать девушку последовать за ним в темный проулок, ведущий к реке, чтобы там зарезать. Прежде всего существовал риск, и даже более чем риск, а почти стопроцентная вероятность, что она успеет поднять крик и наделает шума всего в нескольких ярдах от заднего окна «Дракона». И еще: как вообще он смог бы убедить ее отправиться с ним туда? Да и времени было слишком мало, поскольку Сойер за стойкой бара слышал, как он подъехал на мотоцикле, а потом почти сразу зашел в паб.

Можно принять во внимание еще два возможных варианта предполагаемого убийства Смайт. Он мог сделать это после 18.40. Но где находилась девушка, пока сам сидел в «Драконе»? Мисс Смайт ведь была не из тех девушек, что разделяют взгляд на питейные заведения, который наш добрый друг Биф считает нормальным для всякой женщины. Такая, как она, ни за что не согласилась бы терпеливо дожидаться дружка, зашедшего в паб на кружечку пива. И хотя я провел опрос едва ли не всех жителей городка, никто из них не заметил на улицах города в ту среду вечером никакой девушки в белом макинтоше. Возникает и другой вопрос. С какой стати ей вообще было нужно задерживаться в Брэксэме на это время? Допускаю, что такую вероятность нельзя полностью списывать со счетов. Она все же могла поджидать Роджерса где-то, пока он пил в «Драконе». У него была возможность убить ее позже. Но лично мне все это кажется слишком неправдоподобным для полноценного рассмотрения даже в качестве теории.

Поначалу другая версия, как Смайт могла стать жертвой, выглядела для меня намного убедительнее. А состояла она в том, что особа, замеченная Медоузом в 17.50 на заднем сиденье мотоцикла, была вовсе не Смайт, а некой другой девушкой, надевшей белый плащ-макинтош и подменившей ее. Это означало бы, что Роджерс уже успел убить Смайт где-то между Чопли и Брэксэмом или чуть в стороне от дороги, а затем преднамеренно создал себе алиби, демонстрируя ее свидетелю живой и невредимой в 17.50. Но и эта версия не выдерживает критики. Прежде всего, как я убежден, у Роджерса кроме мисс Смайт была всего одна подружка — Молли Катлер. А она в 17.50 пила традиционный чай вместе со своей матерью. И снова напрашивается вопрос: как он поступил с трупом? В его распоряжении имелись всего сорок пять минут, чтобы преодолеть десять миль от Чопли, совершить убийство, спрятать тело и встретиться с сообщницей. В очередной раз все выглядит совершенно невероятным, особенно если принять во внимание отнявшую время прогулку по пустоши, а никакого трупа не обнаружено даже близко от того места, где их видели. Кроме того, это позволило бы нам сделать вывод, что преступление было не только тщательно спланировано, но и просчитано до секунды, поскольку его уже поджидала другая женщина, чтобы замаскироваться макинтошем и в точно указанное время сесть на заднее сиденье мотоцикла для создания алиби. Итак, если подвести черту под сказанным, я не вижу, каким образом жертвой убийства могла стать Смайт.

Но если перейти к прочим кандидатурам, то противоречий возникает никак не меньше. Взять, к примеру, Фэйрфакса. Его в последний раз видели покидавшим «Митру» вместе с Роджерсом в 14.20. А уже в четыре часа Роджерс приезжает в «Розовый коттедж», вполне жизнерадостный и готовый обсудить со Смайт условия возврата своих писем. Возникает логичный вопрос: как сумел человек, которого позднее чувство вины за совершенное убийство заставило не только признаться в нем, но и покончить с собой, провести целый час со Смайт, показаться совершенно нормальным наблюдательной миссис Уолкер, как ни в чем не бывало приветствовать Медоуза, а потом еще и выпивать с Сойером, если он действительно убил человека? Это просто смешно. Если Роджерс и убил Фэйрфакса, то мог сделать это только позже вечером, достигнув договоренности со Смайт и еще даже мысли не допуская, что ближе к ночи станет убийцей. Но если Фэйрфакс погиб лишь поздно вечером, где же он находился все время после 14.20? Никто в городе не припоминает даже случайной встречи с ним, а ведь он был здесь фигурой всем известной и приметной. И в отель он не вернулся.

Пойдем дальше. Если жертва убийства все-таки Фэйрфакс, то куда подевалась миссис Фэйрфакс? И почему не подняла шума по поводу пропажи своего мужа? Мы знаем, что она никак не могла оказаться причастной к преступлению, даже допуская ее заинтересованность в нем. Однако она провела все время после обеда и вечером в городе вместе с миссис Роджерс. Отчего она больше не попыталась даже связаться с нами?

Затем у нас имеется еще иностранец. Мне бы и хотелось убедить вас, что это наиболее вероятная версия, но не могу. Слишком много необъяснимого. Кто этот человек? Чем объяснялся его интерес к молодому Роджерсу? Не он ли устроил за Роджерсом слежку? Возможно, все эти пункты прояснятся в ответе из Буэнос-Айреса, когда он наконец поступит. Но если Роджерс убил именно иностранца, то кем был тот мужчина, которого вы заметили, когда он наблюдал за переноской тела? Вы ведь указали, что вам он показался «похожим на иностранца». Кроме того, миссис Уотт, сопроводившая Молли домой в тот вечер, уведомила нас о «мужчине с внешностью иностранца», говорившем на плохом английском, который слонялся по улице. По ее словам, незнакомец спросил у нее, что случилось, но она предпочла не отвечать. Получается, у нас здесь оказались сразу двое иностранцев, а такое едва ли возможно, поскольку нет никаких свидетельств появления в городе хотя бы одного гражданина другого государства, который провел бы в Брэксэме ту ночь.

Теперь сделаем еще более невероятное допущение. Предположим, у Роджерса и Фэйрфакса имелся общий мотив, чтобы пожелать избавиться от «иностранца», и они убили его вдвоем, после чего Фэйрфакс изобразил из себя чужака, показавшись вам и миссис Уотт. Но какую цель в таком случае преследовал Фэйрфакс, устраивая этот спектакль? Он надеялся, что тогда жертвой убийства сочтут его самого? Исключено. Он же не мог знать заранее, назовет ли Роджерс или нет фамилию убитого им человека, прежде чем принять яд.

Теперь последнее. Я уже упомянул — не исключено, что Роджерс только вообразил себе совершенное им убийство, а потом я допустил, что человек, на которого он напал и посчитал мертвым, на самом деле остался в живых. Такая версия многое бы объяснила… Но большинство моих собственных возражений против предыдущих теорий применимы и к этой. За исключением, конечно же, загадочного места, где спрятан труп. Хотя жертва, кем бы она ни была — мужчиной или женщиной, — наверняка получила достаточно опасные ранения. Такому типу, каким был Роджерс, необходимы крайне веские основания, чтобы наложить на себя руки. Принимая яд, он пребывал в твердой уверенности, что его жертва мертва. Но каким же, черт побери, образом серьезно раненный человек смог выбраться из Брэксэма или же остаться в городе, залечивая раны, причем так, что нам ничего о нем не известно? Нет, эта версия меня тоже совершенно не устраивает. По крайней мере, в данный момент.

Как видите, Таунсенд, мы по-прежнему блуждаем в тумане. Но постепенно, одна за другой, всплывают новые подробности. А эксперту только и нужно собрать необходимое количество относящихся к делу фактов, получить веское подтверждение одной из своих версий, чтобы раскрыть преступление. И потому мы неуклонно продолжаем работу.

— Вы действительно делаете все возможное, — признал я с нескрываемым восхищением. — Вам удалось удивительно четко изложить данные, которыми вы располагаете на сегодняшний день. Рано или поздно в деле наступит полная ясность — не может не наступить. Прежде всего потому, что один или другой из упомянутых вами людей непременно объявится, тем самым сузив круг ваших поисков.

— Да, — кивнул Стьют, — наиболее перспективным кажется метод исключения, чтобы затем мы получили шанс сосредоточиться на оставшихся подозреваемых. Я имею в виду, конечно же, не подозреваемых в убийстве, а кандидатов в жертвы, — добавил он с улыбкой.

— Что говорит по этому поводу старина Биф?

Стьют не удержался от смеха.

— Наш сержант в последнее время замкнулся в себе, — сказал он. — А по намекам, которые он иногда делает, у меня зародилась мысль, что Биф вынашивает какую-то собственную версию. Вы знаете его намного лучше, чем я, Таунсенд, но мне нравится ваш старый служака. Во всяком случае, в добросовестности ему не откажешь.

Глава 15

Прошла всего пара вечеров, и я увидел перед собой Стьюта, пребывавшего в значительно более приподнятом настроении. Мы по своему обыкновению заняли небольшой столик, за которым обычно ужинали, и еще до того, как миссис Симмонс принесла нам тарелки с супом, инспектор выложил перед собой несколько листков бумаги с машинописным текстом.

— Ну, Таунсенд, — сказал он, — как вам такие новости? Это перевод отчета, полученного сегодня на мое имя авиапочтой от комиссарио Хулио Марено Мендеса из Буэнос-Айреса. Я познакомился с аргентинцем несколько лет назад во время международной конференции полицейских, проходившей в Нью-Йорке.

— Чем он конкретно занимается? — спросил я.

— Возглавляет отдел идентификации личностей. Крупное подразделение полиции Аргентины. Он имеет в своем распоряжении все их архивы с отпечатками пальцев. Умнейший и очень сообразительный офицер, подлинный профессионал.

Я начал читать документ, переданный мне Стьютом.

Sección Identificaciones,

Division Investigaciones,

Policia de la Capital Federal.

Buenos Aires, Rep. Argentina.

Глубокоуважаемый коллега!

До сих пор с величайшим удовольствием вспоминаю наши встречи в Нью-Йорке. Искренне рад передать вам сейчас свои наилучшие пожелания. Пусть наша с вами работа почти всегда окружена самыми мрачными обстоятельствами, она порой все же предоставляет шанс послать дружеский привет через океан, как и оказать взаимную помощь в деле, которому мы оба столь преданно служим, — в борьбе с преступностью. Я с огромным усердием и удовлетворением отвечу на ваш запрос со всей полнотой, какую только позволят мне мои полномочия и значительное собрание данных, накопленных отделом, главой которого я имею честь служить.

Вы интересуетесь, известно ли нам что-либо о вашем соотечественнике Алане Роджерсе, стюарде на пароходах линии, связывающей Великобританию и Буэнос-Айрес. Мною с подлинным наслаждением были наведены детальные и тщательные справки в наших секциях ограблений и воровства, мошенничества и финансовых махинаций, покушений на личную безопасность граждан, а также в подразделениях по надзору за соблюдением особо важных законов и охраной общественного порядка. В результате спешу уведомить вас, что вышеупомянутый Алан Роджерс находится под прямым подозрением в контрабанде наркотиков, причем не так давно был даже выписан ордер на его арест, который должен быть в обязательном порядке осуществлен во время его следующего посещения Аргентины. Офицеры нашего отдела иммиграции получили приказ взойти на борт судна и взять его под стражу, как только пароход пришвартуется в порту. У нас есть основания полагать, что вышеупомянутый Алан Роджерс выполняет роль курьера для крайне опасной банды, занимающейся этим преступным промыслом, хотя нами пока не установлены личности главарей наркоторговцев в нашей стране, как и имена сообщников, с которыми они поддерживают связи на Британских островах. Однако нам безусловно известно, что Роджерс доставлял кокаин от незаконных производителей наркотических веществ в Буэнос-Айресе столь же злонамеренным и обладающим немалым влиянием личностям на территории вашего государства. В этой связи мне поручено передать вам, что полиция федеральной столицы будет глубоко признательна полиции его королевского величества[3] за любую информацию, которую вам удастся собрать по поводу сообщников Алана Роджерса в Англии, в надежде, что подобные сведения лягут в основу доказательной базы для выдвижения обвинений против аналогичных преступных субъектов в Буэнос-Айресе. Таким образом вами будет внесен неоценимый вклад в нашу совместную и неустанную борьбу с преступными элементами из числа торговцев наркотиками.

А теперь о том, что касается двух наборов отпечатков пальцев, присланных вами в наше распоряжение для изучения по архивным материалам. Это отпечатки пальцев левой и правой руки особы мужского пола, и я могу с радостью уведомить вас, что нам удалось их идентифицировать. Мне бы хотелось напомнить вам, высокочтимый коллега, о том разговоре по поводу отпечатков пальцев, который состоялся между нами во время приятной во всех отношениях встречи в Нью-Йорке. Я тогда объяснил вам суть нашей уникальной системы классификации (охватывающей практически все население Аргентины, а не только людей, подвергавшихся арестам, как в вашей стране). Насколько помню, я весьма удивил вас тогда, заявив, что с помощью «системы Вучетича» нам в Буэнос-Айресе удается порой заставить почти в буквальном смысле заговорить даже мертвых, то есть, по крайней мере, вынудить их назвать нам четко и недвусмысленно свои имена и фамилии. В то время, как мне помнится, вам показалась чрезмерно громоздкой постановка дела в наших архивах. Вы также выразили сомнение в целесообразности составления каталогов отпечатков по их индивидуальным характеристикам, позволяющим установить личность любого человека по одним лишь следам пальцев без какой-либо дополнительной информации о нем, а не только найти таковые, оставленные конкретным индивидуумом, которого разыскивает полиция и чье имя уже известно, как принято у вас. Вот почему мне трудно удержаться от искушения подчеркнуть, что именно так произошло в случае с вашим обращением к нам. А посему я вновь имею смелость выразить надежду, что блистательные, умнейшие и крайне эффективные руководители Скотленд-Ярда смогут однажды признать превосходство системы, позволяющей добиваться подобных результатов, как не имеющей себе равных в мире.

Имя мужчины, чьи отпечатки пальцев вы мне направили, — Чарлз Райли. Он родился в 1900 году в Бристоле. Семь лет и три месяца тому назад он был задержан в Буэнос-Айресе по обвинениям в нападении, нанесении телесных повреждений и оказании сопротивления полиции при аресте. Именно в связи с этим происшествием были сняты его отпечатки пальцев. В тот период вышеуказанный Чарлз Райли служил в той же должности, что и Алан Роджерс, но его работодателем являлось другое пароходство, осуществлявшее рейсы из Буэнос-Айреса в Нью-Йорк. Райли был приговорен к двум месяцам тюремного заключения, а по освобождении из тюрьмы депортирован на родину, то есть в Англию, с пожизненным запретом посещать нашу страну. У нас нет оснований утверждать, что Райли и Роджерс — это одно и то же лицо, хотя нет причин утверждать и обратное, поскольку у нас до сих пор не имеется отпечатков пальцев Роджерса.

Позвольте в завершение выразить горячую надежду, что информация, которую я имел величайшую честь вам предоставить, послужит подспорьем в том деле, расследованием которого вы занимаетесь в настоящее время.

Примите заверения в глубочайшем к вам почтении.

Ваш друг и коллега

Хулио Марено Мендес.

— Уф! — невольно вырвалось у меня, когда я закончил читать витиеватое и многословное послание.

— Вам следует помнить, — поспешил сказать Стьют, — что перед вами буквальный перевод с испанского — самого велеречивого из всех мировых языков. Но насколько я могу судить, информация, содержащаяся в письме, точна и достоверна, она поможет нам прояснить целый ряд загадочных прежде вопросов.

— Каково мнение об этом Бифа? — спросил я.

Стьют улыбнулся.

— Сержант, по его собственным словам, «несказанно поражен». «Провалиться мне на этом месте, но ни в жизнь не поверил бы, что такое вообще возможно», — вот как он выразился. Боюсь, для Бифа плоды любой методичной и предельно эффективной работы, основанной на единой системе, всегда представляются своего рода чудом. Я оставил его в тот момент, когда он в совершеннейшем экстазе пытался научиться правильно произносить полное имя Хулио Марено Мендеса.

— Что ж, меня это нисколько не удивляет. Действительно превосходные результаты. Теперь вам стало известно подлинное имя молодого Роджерса.

— Да. И мы знаем, каким образом он оказался в столь жалком положении, что явился однажды к Роджерсу в Бромли с мольбой о сострадании и помощи. Как можем и догадываться о подлинном содержимом запечатанных конвертов с «лотерейными билетами». Кроме того, появилась вполне правдоподобная версия по поводу характера его деловых связей с Фэйрфаксом.

— А иностранец?

Стьют задумался.

— Как я полагаю, — сказал он потом, — стоит нам окончательно установить, кем на самом деле являлся мистер Фэйрфакс (жив он или уже мертв), как появится гораздо больше данных и об этом иностранце.

— Пожалуй, — согласился я, — но даже при том, как много это послание сообщило вам о Роджерсе, оно никак не указывает прямо на личность того, кто был им убит.

— Прямо не указывает. Нам и не следовало ожидать точных данных по этому поводу. Я не устаю повторять, что искусство сыска состоит главным образом в умении собрать и правильно сопоставить факты, имеющие отношение к делу. А мой «высокочтимый коллега» из Буэнос-Айреса представил следствию весьма и весьма ценные факты.

Я вновь подумал, каким поистине поразительным терпением и хладнокровием обладал этот человек. Он получил совершенно новую для себя линию для проведения дальнейшего расследования. Контрабанда наркотиков — неожиданный и зловещий фактор оказался привнесен в то, что представлялось всего лишь ограниченных масштабов трагедией, случившейся в небольшом провинциальном городке. Но инспектора это ничуть не смутило. Его острый ум продолжал кропотливую работу над совмещением фрагментов мозаики в том новом виде, в каком она представала перед нами теперь.

— Разумеется, — продолжал Стьют, — я уже связался с Ярдом. Коллеги сразу взялись за поиски любых документов, имеющих отношение к преступному прошлому Чарлза Райли, поскольку, пусть это, вероятно, и удивило бы сеньора Хулио Марено Мендеса, мы тоже располагаем обширными архивами, хотя наши образцы отпечатков пальцев не систематизированы в соответствии с прославленным методом Вучетича.

— Не сомневаюсь, — отозвался я.

— Появилось принципиально новое направление для следствия в отношении Фэйрфакса. Я попросил их выяснить, сумеют ли они выявить его связь с любым из известных нам торговцев наркотиками. Меня нисколько не удивит, если проверка подобных сведений принесет нам необходимые результаты.

— Выглядит многообещающе.

— Но в то же время мы не должны допускать, чтобы версии, связанные с наркотиками, затмевали в наших глазах простейшую вероятность, что убитой оказалась все-таки обычная девушка, а новый поворот может стать лишь побочной стороной преступной деятельности этого типа. Меня всегда поражало, как много мути поднимается на поверхность, стоит только внимательно присмотреться к жизни некоторых людей.

Глава 16

На следующий день я наведался на Хай-стрит, чтобы купить лезвия для бритья, и как раз сворачивал в сторону своей гостиницы, когда заметил шедшую в мою сторону Молли Катлер. Я не забывал о своих обязанностях исследователя работы сержанта Бифа. И меня вдохновляли известные мне прецеденты. В детективных романах, которые я так любил читать, джентльмен в моей роли зачастую получал в виде вознаграждения за свое участие в расследовании помолвку с одной из фигурировавших в деле молодых женщин (но не прямо вовлеченных в преступление, конечно же). Был, например, доктор Ватсон, чья женитьба принесла ему почти неслыханное счастье и чуть ли не вошла в легенду. Хотя рядом с ним могла стоять фигура преданного, но недалекого капитана Гастингса. А потому, готовый сделать для Бифа все возможное, я приветственным жестом приподнял сейчас шляпу.

Мисс Катлер остановилась и улыбнулась, сначала чисто машинально и бессознательно, но затем на ее лице появилось выражение, свидетельствовавшее, что девушка меня узнала.

— Ах да, конечно, — сказала она, — вы были спутником сержанта Бифа в злополучный день смерти Алана.

Ее голос звучал устало и несколько монотонно, но выглядела она не менее привлекательно, чем в тот вечер, когда ворвалась с улицы, где бушевала непогода, и бросилась обнимать тело своего возлюбленного.

— Вам удалось уже что-нибудь выяснить? — спросила она.

— Да. И очень многое. Знаете что… Не хотите ли выпить со мной чашечку кофе? — И я указал на кондитерскую с примыкавшим к ней кафе.

Пить кофе в одиннадцать утра стало распространенной в английской провинции привычкой. Причем странность заключается именно в том, что если на континенте в кафе проводили время в основном мужчины, оставляя жен дома, то в Англии подобные заведения заполнялись как раз дамами, пока их мужья работали. Когда я сопровождал Молли Катлер к столику, стоявшему в отдалении от остальных, мы миновали несколько групп местных леди, занятых увлекательными беседами и со вкусом попивавших густой и горячий, но невысокого качества кофе, какой обычно подают в таких местах.

Мою спутницу то и дело окидывали любопытными взглядами. Дамы пытались незаметно для посторонних привлечь к ней внимание подруг. Женщины посмелее, сидевшие к нам спинами, разворачивались на стульях, чтобы разглядеть «ту самую девушку из дела об убийстве». Не приходилось сомневаться, что ее имя не раз и не два упоминалось здесь еще до нашего появления.

— Благодарю вас, — сказала Молли, когда я услужливо подставил для нее стул.

Затем, пристально посмотрев мне в глаза, она поинтересовалась, что именно нам удалось выяснить. Ей, разумеется, пришлось выступать свидетельницей во время официального следствия, а потому единственными новостями, какими я мог с ней поделиться, стали те, что не были оглашены публично. Я рассказал ей о фрагменте записки Роджерса, но, когда дошло до сообщений из Буэнос-Айреса, мною овладели сомнения.

— Знаете, мисс Катлер, — сказал я, — думаю, вам не стоит так уж оплакивать печальную участь Роджерса. Мне тяжело сообщать об этом, но…

— Говорите все без утайки, — заявила она мне, глядя в лицо прямо и решительно.

— Дело в том, что информация, полученная нами с помощью детектива-инспектора Стьюта, показывает… Словом, если даже не считать известного вам преступления, он был очень дурным человеком.

— Информация? Какая информация? — Теперь в ее голосе отчетливо звучали враждебные интонации, и я уже жалел, что сам поставил себя в столь неловкое положение.

— Инспектор получил отчет из Буэнос-Айреса…

Молли Катлер издала короткий, но исполненный горечи смешок.

— Так вы об этом? — спросила она. — Мне все известно о том случае.

Я был откровенно изумлен.

— Значит, вы знали…

— Вы имеете в виду его арест и заключение там в тюрьму? А затем депортацию? Необходимость сменить имя? Он мне сам рассказал. Во всем виновата его драка с тем бельгийцем. Алан всегда отличался чрезмерной импульсивностью. Боюсь, из-за этого у него порой возникали неприятности как раз такого рода. Но в моих глазах это ничего не значило… Тот мерзавец оскорбил его, а он ударил его сильнее, чем рассчитывал. Вот почему именно Алана арестовали, и вся история.

Она передернула плечиками и посмотрела на свои руки, сложенные перед ней на столе.

— Да, они сообщили Стьюту об этом происшествии в своем отчете. Но я вовсе не драку имел в виду, когда назвал его дурным человеком.

— Тогда что же?

Мне показалось, что в ее вопросе странным образом смешались нетерпение и презрительное отношение ко мне.

— Вы не рассердитесь на меня, если я вам обо всем скажу честно?

— Рассержусь? На вас? С какой стати?

Признаюсь, меня огорчил намек на то, что я не был достоин даже того, чтобы вызвать ее гнев. Но мне не оставалось ничего, кроме как продолжить.

— Полиция Буэнос-Айреса намеревалась арестовать теперь уже человека по фамилии Роджерс, если бы он прибыл к ним в страну. Он занимался контрабандой наркотиков.

Несколько мгновений Молли не сводила с меня гневного взгляда, но сохраняла хладнокровие, хотя слегка покраснела.

— Это, конечно же, полная чушь, — кратко отрезала она затем.

Я покачал головой.

— Ради вашего блага мне самому хотелось бы, чтобы так и оказалось. Как я вижу, для вас крайне важно сохранить светлую память об этом человеке. Но налицо все доказательства. Стьют даже сумел получить подтверждение от другого стюарда, служившего с Роджерсом на одном судне. Никаких сомнений.

Девушка молчала, но когда снова приподняла голову, я заметил в ее глазах слезы.

— В каких других грехах вы собираетесь обвинить его? — спросила она тихим, но полным напряжения голосом. — Убийство… Теперь еще контрабанда наркотиков. Похоже, вы совершенно не знаете, что это был за человек.

— А что же это был за человек? — спросил я, главным образом для того, чтобы заставить ее говорить, а не проливать слезы, устроив мне сцену в подобном месте.

— Алан не был лишен своих недостатков, — признала она, — и слишком буйный нрав я считала главным из них. Порой он чрезмерно много пил и, как я подозреваю, оставил после себя несколько невыплаченных долгов в различных местах. Но все это не делало его насквозь порочным.

— Вы не можете поверить, что он тайно доставлял кокаин в нашу страну?

— Нет. Никак не могу. Он бы не пошел на такое. Подобные дела никогда не привлекали его.

— А мы можем допустить… Предположим, он все же участвовал в этом, сам того не ведая. Как вам подобная вероятность?

Она сразу стала смотреть на меня менее враждебно.

— Да! Вот это вполне возможно. Если только он действительно оказался вовлечен в преступный бизнес.

— А теперь скажите мне честно о другом, мисс Катлер. Вы способны поверить, что Роджерс мог кого-то убить?

Она недолго отмалчивалась. Затем снова пристально посмотрела на меня.

— Вы пытаетесь заманить меня в ловушку? — спросила после паузы.

— В ловушку? Нет, конечно. Я… Ладно, не буду кривить душой. Я почти начал верить в образ этого человека, каким рисуете его вы. А потому хотел узнать…

— Так знайте! Я способна поверить, что Алан мог кого-то убить. Он имел склонность к насилию. Но никто не убедит меня, что убийство он совершил предумышленно. Не представляю его продумывающим план такого преступления заранее. Вот если кто-то на него напал или спровоцировал, тогда он был способен на все. Но коварство и злой умысел не в его характере.

— Я склонен доверять вашему мнению. И мне кажется, когда мы раскроем истину, подтвердится правота вашего взгляда на него. Но если все так (мой не слишком искушенный ум порой внезапно подводил меня, заставляя говорить бестактности или впадать в глупейшие ошибки), почему же он покончил с собой? Ведь нельзя сказать, что ему нечего было терять. Он обручился с вами. Имел хорошую работу. Ясно же, будь то убийство преступлением во время неожиданно разгоревшейся потасовки или чего-то в этом роде, у него оставались бы отличные шансы получить всего лишь условный срок за убийство по неосторожности. Как же вы объясните тогда принятый им яд?

— Он всегда страшно сожалел о любом своем сумасшедшем поступке. А этот случай мог быть им воспринят как самое худшее из всего, вот вам и объяснение.

Мысленно я всеми силами пытался сопоставить живший в ее сознании образ покойного Роджерса с фактами, ставшими известными Стьюту и Бифу. Предполагаю, что подсознательно мне очень хотелось помочь Молли почувствовать себя хотя бы немного лучше. Внезапно у меня родилась идея.

— Предположим, — сказал я, — кто-то заставил его поверить в якобы совершенное им убийство. Допустим, некая заинтересованная личность сумела убедить его в том, что преступление, виновным в котором был некто другой, оказалось на его совести. Это многое бы нам с вами объяснило, не так ли?

Мисс Катлер какое-то время смотрела на меня непонимающе.

— Боже мой! — воскликнула она вдруг, побледнев как полотно. — Здесь вы, возможно, попали в самую точку! Но какая же это мерзость! Неужели есть люди, способные на такое? Заставить его поверить в свою виновность?

— Боюсь, среди людей попадаются типы без чести и совести, которые ни перед чем не остановятся, — ответил ей я, чувствуя всю банальность собственных слов.

— Ужасно! Значит, Алан отравился, считая, что совершил убийство, а на самом деле… О, ничего более трагического и представить себе невозможно!

— Но это пока только мое предположение, мисс Катлер, оно может оказаться и ошибочным.

— Нет, не может! Здесь и заключена истина! Теперь я ясно все вижу! О, если бы только нам удалось с ним встретиться тем вечером! А каким же образом им удалось проделать этот жестокий трюк? Я имею в виду, убедить Алана в собственной виновности? У вас есть какие-то догадки?

— Я ничего не знаю. Мною всего лишь была высказана пришедшая в голову идея. Я ведь не детектив, а если бы им был, то, вполне вероятно, не стал бы даже рассматривать такую версию. Потому что есть главная улика — нож. И нож принадлежал ему. Как вы объясните это? Причем нож с окровавленным лезвием. Кровь обнаружили также на манжете его рубашки и на рукаве пиджака. Даже если не он в конечном итоге стал убийцей, то совершенно очевидно…

— Не продолжайте, умоляю вас, — прервала меня Молли.

— Мне очень жаль. Наверное, вообще не следовало высказывать подобную мысль. По опыту знаю: нет ничего хуже, чем когда такие дилетанты, как я, начинают вмешиваться в расследование сложных дел.

Теперь ее губы заметно дрожали. Бедняжка. Все эти дни, должно быть, превратились для нее в непрерывный кошмар наяву. Само по себе происшествие, официальное следствие, пересуды людей в городе…

— Мисс Катлер, — снова обратился я к ней, стараясь, чтобы мой голос звучал веско и рассудительно, — почему бы вам не уехать отсюда хотя бы ненадолго, пока все не прояснится окончательно? Пребывание в городе не сулит вам ничего хорошего. Вы только причиняете себе страдания, которых вам и так хватает с лихвой.

Она помотала головой.

— Нет, — ответила потом. — Я хочу остаться здесь и видеть, чем закончится дело. Мне необходимо узнать правду. Пусть мне больше нечем ему помочь, но хотя бы это в моих силах. И я дотерплю до конца.

— Вы кажетесь мне очень храброй… Очень преданной своей любви девушкой, — тихо сказал я.

К моему удивлению и радости, мисс Катлер выглядела польщенной. Даже отозвалась на мои слова подобием улыбки.

— Спасибо, — сказала она. — А теперь…

Ее прервал громкий голос, раздавшийся у меня за спиной:

— Молли! Насколько же ты бываешь неразумна! Я искала тебя по всему городку.

Я поднялся, чтобы увидеть перед собой неизменно ухоженное, но сейчас искаженное недовольством лицо ее матери.

— Почему бы вам не присесть вместе с нами? — пригласил я.

— Боюсь, теперь мне просто придется присесть с вами, раз уж моя дочь заставила меня зайти в такое место. Я лучше сяду, чем дам еще больше пищи для разговоров досужим сплетницам. Но скажу сразу: не очень-то приятно находиться там, где все на нас так и пялятся.

Молли вздохнула, и впервые за все время нашего общения я услышал, как она отреагировала на фразу своей матери.

— Какая разница, смотрят на нас или нет? — спросила она с бесконечной усталостью.

— Для тебя разницы, может, и нет, — не унималась та. — Тебе наплевать на все. А вот мне это претит. Никогда в жизни не давала я никому повода судачить обо мне и уже не свыкнусь с этим. Да, пожалуйста, принесите мне чашку кофе. А еще будет выглядеть естественнее, если закажу себе пирожное. Да, спасибо, безе меня вполне устроит.

Смущение от посторонних взглядов, которые привлекала к себе ее дочь, ничуть не помешало даме проворно расправиться с огромным безе, покрытым сверху кремом. Я прежде несколько раз пробовал такие же сладости, но ни разу не смог доесть до конца.

— Кстати, есть кое-что, о чем Молли могла бы и рассказать полиции, когда ее допрашивали, — продолжила миссис Катлер, когда на ее тарелке остались лишь жалкие крошки, а одна ненароком приклеилась к подбородку.

— Мама! — попыталась помешать ей дочь. Теперь Молли выглядела не на шутку встревоженной.

— Да, да! Это следовало предать огласке, — упрямо заявила миссис Катлер. — Ведь молодой негодяй Роджерс однажды так и сказал Молли, что, мол, если когда-нибудь возникнет необходимость, у него не будет недостатка в орудиях убийства.

— Но в это трудно поверить. Разумеется, ничего у него не было. Как и у любого из нас, — покачал головой я, заметив, что Молли явно обрадовала моя равнодушная реакция на сообщение матери.

А как только миссис Катлер сочла момент подходящим, они с дочерью поднялись и вышли из кондитерской. Но Молли успела обернуться и бросить на меня исполненный грусти взгляд.

Глава 17

Обычно я завтракал примерно на полчаса позже Стьюта. На следующее утро, пока я заканчивал свой поджаренный хлебец с домашним джемом, миссис Симмонс привела ко мне констебля Голсуорси. Он выглядел почти возмутительно здоровым, пышущим энергией, и я не удержался, чтобы не отпустить шутку на сей счет.

— Я как раз тренируюсь перед чемпионатом нашей полиции по боксу, — объяснил он. — В прошлом году дошел до финала.

Так вот в чем дело! То-то он мне всегда казался похожим на боксера.

— Вы хотели видеть меня? По какому поводу? — спросил я.

— Да, сэр. Детектив-инспектор Стьют попросил меня заглянуть сюда по пути на службу. Он получил рапорт из Скотленд-Ярда и говорит, что, если вы хотите проследить за следующим этапом расследования дела, вам будет лучше поскорее направиться к нему.

— За следующим этапом? — повторил я.

— Да, так он выразился, сэр.

— Хорошо, констебль. Спасибо. Я пойду в участок прямо сейчас.

У меня несколько дней не было возможности поговорить с Бифом, и потому, как только я вошел в его крохотный офис, был рад снова увидеть его красноватую физиономию, причем улыбающуюся.

— Доброе утро, Таунсенд, — приветствовал меня Стьют. — Я подумал, что вы непременно захотите узнать последние новости. Мы получили два рапорта относительно Фэйрфакса.

Он передал мне фотографию человека с мясистым, важным и не слишком приветливым лицом.

— Его подлинная фамилия Феррис, если он еще жив, — сказал инспектор, — и десять лет назад его осудили за торговлю кокаином. Причем, насколько сумели выяснить наши сотрудники, он едва ли вообще позволил себе хотя бы небольшую передышку после выхода из тюрьмы, прежде чем снова заняться тем же промыслом.

— Заставляет призадуматься, верно? — сказал Биф философским тоном. — Я имею в виду: никогда не знаешь, какие тайны скрывает почти каждый, кем приходится заниматься. И вот вам. Мы расследуем самоубийство и признание в убийстве, как вдруг натыкаемся на типа, который сбывает наркоту. Я порой гадаю. Если бы мы присмотрелись к любому с виду мирному гражданину так же внимательно, как сейчас в деле об убийстве? Не оказалось бы, что и у него есть свой старый скелет в буфете?[4]

— Похоже, однако, что ваш «высокочтимый коллега» из Буэнос-Айреса оказался прав по поводу Роджерса.

— Да. И мы нисколько не поспешим с выводами на этот раз, если предположим, что молодой Роджерс доставлял наркотики Фэйрфаксу. К сожалению, это не проясняет вопроса, убил ли он именно его или жертвой стал кто-то еще. Что приводит нас к содержимому второго рапорта.

Мы ждали, пока Стьют перебирал свои бумаги.

— Сведений не так много, но они могут оказаться для нас весьма полезны. Женщина, снимающая квартиру в полуподвале дома, где Фэйрфакс, он же Феррис, живет в Хаммерсмите, неожиданно вспомнила название транспортной фирмы, перевозившей туда его мебель. Они живут в том доме уже два года, так что нам очень повезло. Вот только фирмой оказалась «Пикертонз», а это уже хуже, поскольку компания крупная и у них трудно выяснить обстоятельства каждой конкретной перевозки груза. Но их управляющий приложил все усилия, чтобы нам помочь. Он тщательно просмотрел отчетность за последние годы и обнаружил, что мебель его работники погрузили со склада в Лондоне и доставили в Хаммерсмит некоему мистеру Фриману. Заодно он узнал для нас и местонахождение склада.

— Отлично работают ваши парни! — восхитился Биф. — Могут найти любые концы, как бы их ни прятали, верно я говорю?

— На складе им потребовалось значительно больше времени, чтобы отыскать нужные записи, но в результате там информировали нас, что доставили вещи мистера Фримана к себе на хранение из городка Лонг-Хайбери в Оксфордшире.

Биф от удовольствия потирал руки. Меня даже начал немного раздражать его нескрываемый энтузиазм. Казалось, сержант больше совсем не стеснялся показывать свою неопытность инспектору из Лондона, который и прежде отзывался о нем без особого уважения. Вот почему я решил взять в разговоре несколько иной тон.

— Не совсем понимаю, зачем это следствию, — заметил я. — Вам уже известно подлинное имя Фэйрфакса. Вы установили, откуда он перебрался в Хаммерсмит два года назад. Но вы по-прежнему не знаете, где он сейчас. А если уж начистоту, — добавил я с иронией, — жив ли этот тип вообще.

— Что правда, то правда, — признал Стьют, ничуть не смутившись, — но вы слишком многого хотите за столь краткий промежуток времени, Таунсенд. А ведь я не перестаю учить вас, что раскрытие преступлений не достигается нежданными скачками из стороны в сторону и одной лишь улыбкой удачи. Нам теперь предстоит отыскать этого Фэйрфакса — он же Феррис, он же Фриман — и его жену. Если он жив, то сможет рассказать нам многое, а возможно, и все, что мы хотим узнать. А если мертв, показания даст супруга. В любом случае стоит в первую очередь выяснить все подробности его жизни до переезда в Хаммерсмит, поскольку это поможет выйти на его нынешний след либо на след жены или вдовы.

— Стало быть, вы отправляетесь в Лонг-Хайбери?

— Да. Желаете составить мне компанию?

Я колебался. Подумайте сами. Ехать в Оксфордшир, рассчитывая всего лишь на случайную возможность, что кто-то, пусть даже в небольшом городке, припомнит мужчину, который и прожил-то там, вероятно, совсем недолго два с лишним года назад? Полагаться на такой шанс значило, с моей точки зрения, проявлять излишний оптимизм. Кроме того, даже если Фэйрфакса-Ферриса запомнили, там едва ли могли знать о нем нечто, полезное для Стьюта в нынешнем расследовании. Наркоторговец — человек явно не из тех, кто стал бы делиться подробностями своей жизни со случайными знакомыми и даже с соседями, не говоря уже о планах на будущее. И все же Стьют проявлял любезность, предлагая мне совместную поездку, и я не нашел повода для столь же любезного отказа. А потому принял приглашение с несколько притворной радостью.

— Я вам не пригожусь, сэр? — спросил Биф.

— Нет, едва ли, сержант. — Затем, чтобы его отказ не прозвучал слишком грубо, Стьют добавил: — Нам ведь необходимо оставить кого-то дежурить здесь.

Биф с важным видом кивнул:

— Справедливо, сэр. Есть какая-то часть следствия, на которой вы посоветуете мне сосредоточить внимание?

Стьют улыбнулся, теперь уже с плохо скрытым цинизмом.

— Ничего особенного как-то не приходит в голову, — ответил он, — но вдруг вам удастся добыть какие-то интересные и новые сведения у мистера Симмонса или мистера Сойера, пока мы будем отсутствовать.

Биф, разумеется, не почувствовал скрытой издевки.

— Сделаю все от меня зависящее, сэр, — сказал он и ушел.

— Вам будет лучше уложить кое-какие вещи в дорожную сумку, Таунсенд, — обратился Стьют ко мне. — Ехать шестьдесят миль, и, если мы не разведаем ничего полезного сразу, возможно, придется там заночевать.

— А, хорошо. Но вам не кажется, что шансы…

— Мизерные? Нет, я так не считаю. В конце концов, именно Фэйрфакс стал сейчас нашим основным кандидатом в жертвы убийства, не правда ли? Все, что удастся выяснить, нам непременно пригодится. Наши люди в Лондоне уже проводят работу, выслеживая тех, с кем он был связан в столице, но это крайне сложная задача. Зато в маленьком городке есть вероятность обнаружить кого-то, с кем Фэйрфакс откровенничал.

— Да, — сказал я все еще не слишком уверенно. — Пойду и соберу вещи в дорогу.

Но я не успел подойти к двери, как показался констебль Голсуорси.

— Что вам понадобилось? — излишне резко спросил Стьют, так и не простивший атлету Голсуорси его фамилии, которую почему-то считал слишком претенциозной.

— Мне нужно кое о чем доложить вам, сэр.

— О чем именно?

— По поводу расследования дела, сэр.

— Расследования дела? И что же?

— Я навел некоторые справки…

— Вы наводили какие-то справки! Кто отдал вам приказ?

Голсуорси оставался изумительно невозмутимым, и мои симпатии вновь целиком оказались на его стороне. Как мне представлялось, Стьют в данной ситуации проявлял излишне авторитарный подход.

— Я сделал это по собственной инициативе, сэр.

— Так. Теперь все стало понятнее. Вы окончили частную школу?

— Да, сэр.

— Нетрудно было догадаться. Полиция, увы, переполнена такими ловкачами, как вы. Стоит получить мало-мальское образование, и каждый констебль в наши дни уже мнит себя великим сыщиком. Ладно, и какие же результаты дали наведенные вами справки?

— Я посетил железнодорожную станцию, сэр, — сказал Голсуорси, совершенно не реагируя на враждебное отношение к себе Стьюта, — и опросил ее работников, видел ли кто-либо из них Фэйрфакса, уезжавшего в Лондон в ту среду, когда произошло самоубийство, сэр. Ведь мы сняли их показания относительно Роджерса и Смайт, но не задавали вопросов по поводу Фэйрфакса.

— И вы решили самостоятельно взять на себя эту миссию?

— Да, сэр. — Он по-прежнему говорил совершенно бесстрастно. — Как выяснилось, Фэйрфакс отбыл в тот день в Лондон поездом, отходившим в 14.50.

— Понятно. А из чего вытекает ваше умозаключение, что он уехал именно в Лондон?

— Он приобрел билет, сэр, и сказал кассиру, что его краткий отпуск подошел к концу. Позже я разговаривал с носильщиком на платформе, помогавшим ему сесть в вагон. Это не скорый поезд. Вместе с ним с нашей станции уехал всего лишь еще один пассажир. Носильщик подтверждает, что он действительно покинул город.

— Ясно. И от всего своего наивного сердца выпускника старого доброго Итона…

— Выпускника старого доброго Беркэмпстедиана, сэр.

— Не смейте перебивать меня. Мне плевать. Пусть будет хоть старый добрый Гигглзуикиан. От всего своего наивного сердца вчерашнего школьника вы посчитали, что если человек покупает билет и садится в поезд, следующий до Лондона, который делает остановки на дюжине промежуточных станций, то он, следовательно, непременно едет до самого Лондона?

— Такого вывода я не делал, сэр.

— И правильно. Как я слышал, вы будете принимать участие в чемпионате полиции по боксу?

— Так точно, сэр.

— Надеюсь, вас вышибут в первом же раунде, послав в нокаут. Это послужит вам хорошим уроком. На этом пока все.

Сохраняя полнейшую невозмутимость, Голсуорси ответил:

— Благодарю за внимание, сэр.

И удалился.

— Нет, вы только посмотрите на него! — возмущенно воскликнул Стьют.

— Мне кажется, вы уж слишком к нему строги, — заметил я. — Констебль старался проявить себя наилучшим образом.

— Возможно. Но на самом деле подобная самодеятельность недопустима. Мне достаточно Бифа с его нелепыми «версиями».

— Но вы ведь сами говорите, что желаете собрать все факты, имеющие отношение к делу, — мягко попытался урезонить я детектива-инспектора. — А констебль сообщил вам именно о таком факте.

Стьют повернулся ко мне и одарил своей обычной приятной улыбкой с некоторой примесью горечи.

— Хорошо, давайте пока оставим эту тему, — предложил он. — Кажется, это расследование начинает всерьез действовать мне на нервы. Если подумать, то просто смехотворна наша неспособность раскрыть столь элементарное убийство. Отправляйтесь складывать вещи в сумку. Уж до миссис Фэйрфакс мы точно доберемся.

Итак, всего через полчаса я на полной скорости удалялся от Брэксэма вместе с помрачневшим и очень серьезным детективом Стьютом, который выглядел даже более задумчивым и сосредоточенным, чем обычно. Вероятно, констебль Голсуорси помимо воли подстегнул в нем стремление к скорейшему завершению расследования.

Глава 18

— Сначала на почту, а потом в дом настоятеля местной церкви, — сказал Стьют, когда мы подъехали к окраине Лонг-Хайбери. — Многолетний опыт научил меня, что в девяти случаях из десяти это те два места, где собирают все сплетни. Владельцы пабов, почтальоны, носильщики порой тоже полезны, но их, как правило, отличает более короткая память.

— Что ж, вам виднее.

Теперь, вплотную приблизившись к месту активных действий, я почувствовал, как во мне проснулся азарт. В послеобеденное время долгий и монотонный путь вдоль шоссе навеял на меня дремоту, но стоило нам миновать несколько первых зданий, построенных из серого котсуолдского известняка, поскольку Лонг-Хайбери располагался на самой границе Глостершира, сон как рукой сняло.

Сам по себе городок казался весьма привлекательным. И дома, и окрестные фермы покрывала сейчас пелена белесого тумана. В центре возвышалась колокольня церкви, позади которой протянулся длинный неф. Рядом располагалась гостиница — крупное строение, ярко покрашенная деревянная облицовка которого приятно контрастировала с преобладавшим вокруг серым камнем. И там же, когда Стьют остановил машину, я заметил дом, где одновременно помещались и главный городской магазин, и почтовое отделение.

Раздался мелодичный звон, когда Стьют открыл дверь, и мы оказались в торговом зале, где было очень тесно из-за обилия полок с выложенными на них товарами. От масляной печки исходило сухое тепло и чуть заметный запах парафина, но его почти напрочь забивали куда как более соблазнительные ароматы апельсинов, сыров, бекона, бисквитов и дров, неизменно преобладающие в сельских лавках и довольно приятные в своей смеси.

Хозяин магазина (он же — почтмейстер) посмотрел на нас сквозь толстые линзы очков и спросил:

— Чем могу служить?

— Большую бутылку «Плейерса», пожалуйста, — сделал заказ Стьют.

Пока его обслуживали, инспектор перешел к сути дела.

— А еще я хотел просить вас о помощи, — сказал он. — Дело в том, что я разыскиваю мужчину по фамилии Фриман, который жил здесь со своей женой несколько лет назад.

Лавочник снова вскинул на него взгляд. И я неожиданно понял, что он обладает всегда раздражавшей меня в людях чертой характера — чрезмерной осторожностью.

— А зачем он вам? — поинтересовался он ничего не обещавшим тоном.

— Мне просто нужно его найти, вот и все.

— Боюсь, здесь я вам не помощник, — сказал торговец. — Он пробыл у нас слишком недолго.

— Знаю. Но любая информация о нем, какой вы располагаете, может оказаться крайне полезной. Я из Скотленд-Ярда, — добавил детектив-инспектор.

Снова настороженный взгляд.

— Он что-то натворил? — спросил лавочник.

Стьют, как мне показалось, решил, что, если хочет получить нечто нужное ему, придется чем-то пожертвовать взамен.

— Он ничего не натворил, — ответил инспектор, — но мы имеем основания подозревать, что сам мог стать жертвой убийства.

Хозяин магазина выглядел в достаточной степени пораженным таким известием.

— Неужели у нас в городке? — спросил он.

— Нет. В совершенно другой части света. Но точно известно, что мистер Фриман пропал, и, как я надеялся, вы сможете рассказать нам о нем что-то полезное для его дальнейших поисков.

После этого лавочник, по-моему, впервые реально попытался припомнить Фримана.

— Не думаю, что смогу. Он жил в доме, известном здесь как «Старый коттедж», который находится на другом краю города. Всего провел там месяцев шесть. Они были очень тихой супружеской парой. Оплату вносили еженедельно.

— Известно, откуда они сюда прибыли?

— Нет. Насколько я понял, оба тогда только что отошли от дел. Хотели обосноваться тут, но потом им наши места показались слишком уж скучными.

— И куда Фримены отправились?

— Не могу сказать. Но осмелюсь предположить, что это известно настоятелю нашей церкви. Если память мне не изменяет, они часто посещали церковные службы.

— Неужели? — удивился Стьют.

— О да. Набожные люди. Хотя сами мы баптисты и, конечно, мало что знаем о церковных делах. Но слухами земля полнится.

— У них были там близкие друзья? — спросил Стьют.

— Мне нечего вам сообщить по этому поводу. Фримены вежливо держались со всеми, но их никак нельзя было бы назвать очень общительными. Помнится, до меня доходили разговоры о том, как мистер Фриман пожертвовал однажды крупную сумму для одной из христианских благотворительных организаций, но не поручусь, насколько правдива эта история.

— Я вам глубоко признателен, — сказал Стьют, — и обязательно побеседую с настоятелем. Всего хорошего.

Меня от души позабавило одно наблюдение, сделанное во время этого диалога. Оно заключалось в том, насколько Стьют умел менять манеру общения, если приходилось иметь дело с людьми, из которых информацию приходилось буквально вытягивать клещами. Когда к нему являлись те, кого буквально распирало от возбужденного желания поскорее поведать ему все, что им известно, он вел себя резко и подчас даже холодно. Но вот с такого типа личностью, как лавочник, он делался вежливо-обходительным, чуть ли не вкрадчивым и льстивым.

— Вот мы и узнали нечто новенькое про нашего друга Фэйрфакса, — заметил он. — Набожный человек, скажите на милость! Так, так. Многие из самых злостных преступников тоже часто посещали церкви…

Мы снова сели в машину. Стьют попросил мальчишку-посыльного при почте показать нам дорогу к дому настоятеля. Паренек ткнул пальцем в сторону большого дома из серого камня, стоявшего ярдах в трехстах от нас. Его со всех сторон окружали роскошные высокие деревья, но само здание несло на себе печать уже приходившего в упадок величия, какая отличала в наши дни дома многих священнослужителей, построенные ближе к началу XIX века. Ворота, от которых вела подъездная дорожка, стояли распахнутыми, и мы скоро притормозили перед импозантным крыльцом со стороны фасада.

Стьют потянул за цепочку из кованого железа, и где-то в недрах дома звякнул колокольчик. Через какое-то время на пороге появилась совсем еще юная служанка.

— Настоятель дома? — спросил Стьют.

— Как вас зовут? — пропищал ребенок.

— Инспектор Стьют и мистер Таунсенд.

Девочка словно чего-то испугалась и замялась в нерешительности.

— Вам не о чем беспокоиться, — улыбнулся Стьют. — Мы пришли только для того, чтобы навести кое-какие справки.

Как будто под воздействием гипноза, малышка попятилась в холл, а мы последовали за ней. Не вымолвив больше ни слова, она провела нас в продуваемую сквозняком гостиную, где не было даже камина, и исчезла. Содрогаясь от холода, я стал разглядывать красивую, но неряшливую коллекцию фарфора.

К счастью, хозяин не заставил себя долго ждать, и, к своему немалому облегчению, мы сразу поняли, что ему нисколько не свойственен шумный и суетливый эгоцентризм, отличавший викария из Чопли. Этот человек казался скорее просто бедным, нежели неопрятным, хотя почти по дюйму рукавов его нижнего белья торчало из-под манжет. Но улыбка светилась добротой, а в манере вести беседу как будто слились порывистость и мягкость.

— Насколько я понимаю, — сказал он, — вы являетесь представителем Скотленд-Ярда и хотели бы задать мне несколько вопросов?

— Именно так, — подтвердил Стьют. — Мне необходимо расспросить вас о человеке по фамилии Фриман.

— О Фримане? Вы имеете в виду одного из моих священников? Как странно. Неужели он совершил какое-то правонарушение? Но я никогда не верил ходившим о нем слухам…

— Нет, — перебил его нетерпеливо Стьют.

А мне вспомнились мысли, высказанные вслух этим утром сержантом Бифом. Никогда не знаешь, что обнаружишь, если пристально приглядишься почти к каждому человеку, — так примерно он выразился. Но вслух я ничего не произнес.

— Нет, сэр, — продолжал Стьют, — речь пойдет вовсе не о вашем священнике. Я говорю о том Фримане, который вместе с женой жил здесь примерно два года и три месяца тому назад. Как мне сказали, они занимали «Старый коттедж», расположенный на территории вашего прихода.

Настоятель немного нервно улыбнулся.

— Ах, так вы о мистере Хьюго Фримане. Что ж, конечно, я его знавал. Они очаровательные люди. Но не мог же и он… — Внезапно священник сдвинул брови и выглядел теперь предельно серьезным.

— Мы предполагаем, — поспешил объяснить ему Стьют, — что мистер Фриман мог стать жертвой убийства.

— Убийства? О, какой ужас! Не могу себе такого представить. Очень скверно. Они прекрасная пара. Но послушайте, мы не можем продолжать разговор, стоя здесь. Давайте пройдем ко мне в кабинет. Мы как раз собирались пить чай. Мою жену все это тоже крайне заинтересует. То есть не заинтересует, а повергнет в депрессию, конечно же. Следуйте за мной. Давайте ваши плащи. Бедняга Фриман. Ну и дела! В самом расцвете сил. Сюда, пожалуйста.

Он провел нас через покрытый кафельной плиткой вестибюль и открыл дверь в дальнем его углу. Меня радовала перспектива получить чашку горячего чая, и потому я был очень доволен, оказавшись в кабинете настоятеля.

Если в гостиной царил холод, то здесь контраст ощущался особенно разительно. Атмосферу в помещении я мог бы описать только как удушливую. Комната была маленькая, тесно заставленная мебелью, а за каминной решеткой пылал яркий огонь. Я заметил не менее трех кошек, но имел основания предположить, что на самом деле их гораздо больше. В кресле у очага сидела жена викария, положившая на тарелку кусок намазанной маслом пышки, прежде чем приветствовать нас. Это была крупная дама с давно не мытыми волосами и совершенно мужским голосом.

— Дорогая, — начал настоятель, — к нам гости из Скотленд-Ярда. Инспектор Стьют. Мистер Таунсенд. Они приехали по поводу несчастного Фримана.

Его супруга резко выпрямилась в кресле, слишком изумленная, чтобы завершить процедуру формального знакомства.

— Вот видишь, — звучно сказала она, — я всегда твердила, что тебе не следует предоставлять ему так много свободы…

— Нет-нет, милая. Речь не о нашем Фримане. О Хьюго Фримане. Помнишь, из «Старого коттеджа»? Бедняга. Есть вероятность, что его убили.

— Ах, вот как, — произнесла жена с явным облегчением. — Я-то решила, что ты говоришь о Фримане… Пожалуйста, присаживайтесь, инспектор. Позвоню, чтобы принесли еще чаю, свежезаваренного. Так, вы говорите, его убили? (Успокойся, Тиббитс. Тебе скоро дадут молочка, киска.) Как ужасно. Просто кошмар! Они были такими превосходными людьми.

Стьют, с благодарностью вкушая предложенную пышку с маслом, как казалось, был вполне доволен возможностью дать разговору развиваться своим чередом.

Продолжил его настоятель:

— Да, очаровательная супружеская пара. Только что ушедшая на пенсию, как я понял. У них много лет был свой бизнес в Ливерпуле. Что-то связанное с бухгалтерским делом, если не ошибаюсь. Крайне утомительное занятие. Сам я не в ладу с цифрами. Так вот, они надеялись обосноваться здесь. Теперь, конечно, очень жаль, что не обосновались. У нас такой тихий приход. Но дел у меня много, — поспешил добавить он. — Просто невпроворот.

— Мой муж слишком много работает. Все время повторяю ему, что он чрезмерно старателен. Так можно довести себя до изнеможения. Но вернемся к мистеру Фриману. Кто мог убить его, вот чего я не понимаю. О, вам принесли чай. Два кусочка сахара? А вам, мистер Таунсенд? Вы, стало быть, расследуете дело об убийстве, инспектор?

— Честно говоря, все не так просто. Мы не знаем наверняка, убит ли Фриман. Но он исчез.

— Вот так штука! Бедолага, — посетовал настоятель. — А ведь какой приятный мужчина. И щедрый. Нужно было только обратиться к нему. Он делал для нашей церкви все. Каким же образом его убили? Впрочем, разумеется, вы пока не знаете этого. Попробуйте пирожное, пожалуйста.

— Признаться, я рассчитывал на вашу помощь, — сумел вставить Стьют.

— С превеликим удовольствием, — пробормотал настоятель, но почти механически, не задумываясь над своими словами. — Сделаю все, что смогу.

— Вы знаете, откуда он переехал сюда?

— Откуда, дорогая? Из Ливерпуля, верно? Или из Бирмингема?

— Мне теперь почему-то кажется, что из Манчестера, — сказала его жена.

— Короче, из такого какого-то крупного города, — подвел итог настоятель.

— И кто, как вы говорите, он был по профессии?

— Ко времени переезда сюда он ушел в отставку. Что-то связанное с бухгалтерией. Или с недвижимостью. В таком роде. Я всегда забываю подробности. Но он располагал весьма значительными средствами.

— Это я уже понял. А как мистер Фриман проявил себя здесь?

— С наилучшей стороны. Превосходный прихожанин. Регулярно посещал церковные службы. Помогал во всем. Очаровательный человек.

— Слышали что-нибудь о нем после отъезда отсюда?

— Ничего. К своему величайшему разочарованию. Но таковы уж люди. Моя жена даже обижалась сначала, что они не написали нам хотя бы одного письма.

— Мне показалось это неучтивым и даже грубым, — кивнула его супруга.

— Фриманы забыли оставить нам свой новый адрес. И на почте никто не знал его тоже. Как я понял, им пришлось вернуть отправителям несколько писем, пришедших после отъезда. Хотя в основном рекламного характера, как упоминал Браун. Браун — это наш почтмейстер. У него еще голова такой вытянутой формы.

— Значит, вы понятия не имеете, куда переехали Фриманы?

— Они сами не могли решить, куда им отправиться. Сказали, что мебель временно поместят на склад. А потом устроят себе отпуск. Ведь они, бедняги, ни разу прежде не бывали за границей.

— Вы хотите сказать, что отсюда они поехали за границу?

— Да. Во Францию.

— Откуда вам известно, что именно во Францию?

— Они сами говорили мне о своем намерении. Кроме того, я подписал как поручитель их обращение за паспортами.

Стьют некоторое время хранил молчание, пристально глядя на священника.

— Вы точно это помните? — спросил он потом.

— Как же мне не помнить? Фриман еще шутил над этим. Мужчина в его-то возрасте, который никогда не нуждался в паспорте для заграничных поездок! Бедняга! Теперь ему нужен паспорт в мир иной. Но с этим у него все в порядке. Можно не сомневаться.

— Съешьте еще кусочек пирожного, — предложила хозяйка.

— И для посещения каких стран был ему выдан паспорт?

— Франции. Только Франции. Я хорошо запомнил. Еще отпустил тогда реплику по этому поводу.

— Понятно. Что ж, не смею больше обременять вас нашим присутствием. Огромное спасибо за информацию.

— И за чай тоже, — замолвил словечко я в попытке несколько смягчить улыбкой неожиданную резкость инспектора.

— Не за что. Для нас это удовольствие. Истинная радость, — отозвался настоятель, и я легко поверил ему. — Хотя повод очень печальный, — добавил он.

— Чрезвычайно грустный, — поддержала его жена. — Уверены, что не хотите еще поесть? (Перестань чесаться, Люсиль!) Неужели его супругу тоже убили?

Но Стьют уже выходил из комнаты, и мне пришлось несколько неопределенно покачать головой в ответ на ее прощальный вопрос, а затем последовать за настоятелем и инспектором через холл. Мы обменялись с хозяином краткими рукопожатиями и спустились по ступеням крыльца мрачноватого дома. Стьют поспешил прикурить сигарету, а потом с таким облегчением выдохнул дым, словно в легких скопилось нечто, от чего ему не терпелось навсегда избавиться.

Глава 19

На очень высокой скорости мы проехали не менее восьми миль, прежде чем он заговорил. Окончательно стемнело, и видеть можно было лишь поблескивавшую от влаги поверхность асфальта дороги. На какое-то мгновение я забыл обо всех наших проблемах, раздумывая лишь о жалком маленьком настоятеле и его жене.

— Вы по-прежнему считаете наш визит в Лонг-Хайбери пустой тратой времени? — неожиданно спросил Стьют.

— Как вам сказать? Мне не кажется, что мы заметно продвинулись, — ответил я. — Определенно выяснили только, что отсюда Фриманы отправились во Францию.

— А вы действительно превосходный нейтральный фон для следователя, мистер Таунсенд. Жаль, что вы считаете более достойным занятием описание работы Бифа, а не моей.

Замечание показалось мне довольно-таки грубым.

— А что, вы действительно узнали намного больше, чем, например, я?

— Чего я определенно не выяснил, так это как раз того, что Фриманы отправились из Лонг-Хайбери именно во Францию. Зато я понял, для чего им понадобилось провести некоторое время в этом городишке. И у меня появилась четкая идея, как разыскать их. Или же теперь только ее.

— Потрясающее достижение, — усмехнулся я с недоверием. — Если вам удалось установить все это во время беседы в той непроветренной комнате, мне остается вас только поздравить.

— Мой дорогой Таунсенд! Неужели же вы сами ничего не поняли? Мы имеем дело с уже известным полиции закоренелым преступником, который вовлечен в крайне опасные операции, что в любой момент могло привести к его аресту. И вот он внезапно под чужим именем отправляется в провинцию, снимает коттедж, объясняя обывателям достаточно невнятно, будто бы он бухгалтер на пенсии или кто-то в этом роде. При этом делает все возможное, чтобы подружиться с настоятелем местной церкви, щедро оказывая материальную помощь по любому поводу. А затем внезапно решает отправиться за границу, и настоятель у него под рукой, чтобы заверить прошение о выдаче паспорта. Что мы можем заключить из этого?

Я лишь пожал плечами.

— Он организовывал для себя то, что американцы называют убежищем или планом Б. Готовился к вероятному черному дню в своей преступной карьере. Если бы возникли крупные проблемы с законом, то его — Ферриса или Фэйрфакса — никто не смог бы связать с мистером Фриманом, жившим одно время в Лонг-Хайбери. И у него имелся бы на руках совершенно подлинный и готовый к применению паспорт! Причем добыть себе настоящий документ он мог только подобным путем. Паспортный стол, если исключить некоторые редкие особые случаи, как правило, не подвергает проверке данные о дате и о месте рождения подателя заявления. При условии, что прошение заверено всеми уважаемым гражданином, они сразу выдают паспорт. Вот почему наш друг посвятил шесть месяцев своей жизни приготовлениям к наступлению момента реальной опасности, когда ему понадобится исчезнуть. А исчезнуть он мог окончательно и бесследно. Нас часто даже удивляет, почему далеко не все преступники принимают столь простую меру предосторожности. Вероятно, многие питают отвращение к церкви.

— Боже мой! Вы и в самом деле считаете…

— Я не считаю. Я уверен. Для чего еще могло понадобиться Феррису-Фэйрфаксу-Фриману провести столь длительное время в этом городке, сделавшись примерным прихожанином? Зачем? И мы точно знаем, что свой паспорт ему удалось получить, а по получении документа он вдруг пропал, не оставив нового адреса, причинив тем самым такое огорчение настоятелю и его жене, отзывающимся о нем как об «очаровательном мужчине».

— Умно, ничего не скажешь. И он не смог бы обойтись без чьего-либо совета или самостоятельного глубокого изучения вопроса.

— Да. Либо ему помог тот, на кого он работал. Я склонен согласиться с нашим коллегой из Буэнос-Айреса: в Англии в этот бизнес замешан некто, облеченный немалой властью. Между тем наше досье на Ферриса указывает скорее на его принадлежность к преступникам вполне заурядного среднего звена.

— Но, судя по вашим словам, вы получили представление о том, где он находится сейчас, если еще жив. Что вы имели в виду?

— Его паспорт годился для выезда во Францию, и только во Францию. Как мне представляется, это было вызвано его мнением, хотя и почти наверняка ошибочным, что заявление о выдаче паспорта для посещения только одной страны не будет подвергнуто более тщательной проверке, как если бы он указал в нем все страны континентальной Европы сразу. Не забывайте: если бы сотрудникам паспортного стола пришло в голову запросить свидетельство о рождении, его план потерпел бы полный крах. Значит, мы можем предположить, что паспорт он использовал и уехал во Францию. Теперь, чтобы перебраться куда-то еще, ему необходимо будет обратиться в британское консульство.

— Верно.

— Следовательно, если мы свяжемся с французской полицией и поставим в известность все наши консульства во Франции, появится неплохой шанс перехватить его. Все это, разумеется, при том непременном условии, что Феррис-Фриман еще жив.

— Вы, конечно же, совершенно правы. Удивительно, как вам, экспертам, удается перекрывать для преступников все возможные лазейки!

— Для этого необходима всего лишь методичность, умение увидеть любую возможность собрать наиболее важную информацию. Теперь понимаете? Вот зачем мне понадобилась поездка в такую глушь, как Лонг-Хайбери. Представился шанс, и мои ожидания полностью оправдались. В то же время Феррис-Фэйрфакс-Фриман, если он жив, пока понятия не имеет, что нам удалось отследить его до Лонг-Хайбери. Откуда ему знать? Существовал лишь один шанс из ста, что та женщина из полуподвала запомнит название фирмы, перевозившей его имущество. В данном случае нам на выручку пришло непобедимое и всепроникающее любопытство людей, обитающих в многоквартирных домах, к соседям, представляющим иные общественные классы, чем они сами. Чуть-чуть удачи и большая работа! Вот в чем состоит подлинное искусство сыска.

Некоторое время мы ехали в полном молчании. Меня слегка беспокоили уколы совести по поводу сержанта Бифа. В конце концов, только в качестве его друга я изначально получил доступ к участию в расследовании этого дела, а теперь чувствовал, что проявляю черную неблагодарность, предоставив его самому себе. Но насколько же интереснее оказалось наблюдать за работой Стьюта! Поражала острота и мощь его интеллекта, привычка тщательно раскладывать мысленно по полочкам полученную информацию, неторопливая целеустремленность продвижения вперед, натренированное чутье. Все это выглядело настолько более внушительно, чем тяжеловесные размышления Бифа, что у меня начали появляться сомнения в особых способностях сержанта, в его природной одаренности как сыщика.

Подождем, однако, сказал я сам себе, когда мы уже приближались к Брэксэму. Вполне вероятно, мой друг воспользовался отсутствием Стьюта, чтобы откопать не менее ценную информацию. Пусть и очень медленно, но он тоже продолжал вести следствие.

В полицейском участке нас дожидался констебль Голсуорси.

— Сержант Биф поручил мне немедленно вызвать его сюда, как только вы вернетесь, — доложил он, обращаясь к Стьюту. — Насколько я понял, у него есть для вас важное сообщение.

— Так где же он сейчас? — спросил инспектор с обычной строгостью в общении именно с этим констеблем.

— Он велел мне сказать, если это вас интересует, что последовал вашему совету и проводит дополнительные допросы по делу.

— Вот как? — Стьют не смог подавить мрачноватой ухмылки. — Хорошо. Я буду ждать его здесь.

Мы сели и молча закурили. Оба чувствовали себя немного уставшими. Прошло, вероятно, около четверти часа, когда в помещение поспешно вошел Биф, слегка взмокший, но явно весьма довольный собой.

— Что там у вас настолько важного, Биф? — сразу же поинтересовался Стьют.

— Вы просто чудеса творите, сэр! — громко воскликнул сержант. — Я только диву даюсь, как вы могли догадаться.

— Догадаться о чем? — холодно спросил Стьют.

— Как о чем? О том, что я смогу получить новую информацию от Сойера. Это вы мне и предложили сделать перед своим отъездом.

Стьют с важным видом кивнул.

— Ну, и каковы результаты?

— Сначала он отмалчивался, словно в рот воды набрал. Но поскольку я догадывался, что вы не зря рекомендовали мне заново допросить его, то знал: ему есть еще о чем нам сообщить. Кроме того, я по глазам видел. Подумал, что-то он явно от нас скрывает. И надавил на него как следует. Задал ему сотню вопросов, после чего он все выложил как на духу.

— Что конкретно? — нетерпеливо спросил Стьют.

— Относительно своего брата, сэр.

— Своего брата? Брата Сойера? А он здесь при чем?

— Разве вы не знаете, сэр? Я-то думал, знаете, раз послали меня к Сойеру. Дело, понимаете, в том, что брат его пропал. Исчез, как не было.

Стьют застонал в голос.

— Только не еще один кандидат в жертвы убийства! — почти взмолился он.

— Доложу вам все, что выжал из Сойера. Этот его брат — человек женатый. А если уж говорить о женах, то его половина — чисто разбойница. Понимаете, о чем я? Отбирает у него все заработанные деньги до последнего пенни и все такое. Стоит ему хотя бы близко подойти к пабу, она уже тут как тут. Сразу суется за ним. Я сам видел ее с ним однажды в «Драконе», когда они сюда наведывались. Типичная мегера, вот что я считаю.

— Они, если я правильно понял, живут не здесь? — спросил усталым голосом Стьют и вздохнул.

— Нет, сэр. Они из Клэйдауна.

— Это далеко отсюда?

— Миль пятнадцать будет. Зато там самый лучший торговый центр во всей округе. Брат Сойера работает маляром и отделочником, но имеет свою маленькую фирму. И жить бы ему припеваючи, если бы не эта карга — его жена.

Стьют утомленно закрыл глаза, но это не заставило Бифа поспешить заканчивать свою историю.

— В ту среду он тоже заявился в «Дракон»…

— Время?

— Я как раз подходил к этому. Где-то около семи часов. Вскоре после того, как оттуда ушел Роджерс. И вот отзывает он своего брата в сторонку. «Фред, — говорит он, — я сбежал». — «Сбежал? От кого?» — спрашивает Сойер. «От нее, от кого же еще?» — «Господь всемогущий! — изумляется Сойер, хотя ему трудно было винить брата, но все же его такая новость поразила. — И что ты теперь собираешься делать?» — «Бизнес все равно достанется ей, — отвечает брат. — Она сохранит двух наших рабочих и продолжит дело сама. Я ей не особенно-то и нужен». Сойер сказал, что даже не сразу ему поверил. Но брат потом попросил денег в долг. Понимаете, всеми их денежными вопросами тоже заправляла жена. Выписывала чеки и прочее. А он ничего не мог снять со счета без нее. Понимаете?

— Сойер дал брату денег или нет? — снова со вздохом спросил Стьют.

— Да, одолжил десять монет. А брат пообещал написать ему. Жене же своей оставил записку. Что-то вроде видеть тебя больше не могу и не желаю.

— Не слишком-то вежливо с его стороны, — отметил Стьют.

— Эх, жаль, вы с ней незнакомы, сэр! Короче, он скрылся.

— В котором часу?

— Сойер точно не помнит, но случилось это примерно через час после его прихода в паб.

— Ясно. И что мне, по-вашему, нужно предпринять в этой связи?

Биф откровенно поразился, услышав вопрос.

— Вы же сами хотели, чтобы я выспросил у Сойера…

Стьют поднялся со стула.

— Очень хорошо, сержант. Уверен, вы сделали все правильно. Но мне совершенно непонятно, почему вы считаете, что меня заинтересует печальная повесть о пропавшем брате мистера Сойера. Как я предполагаю, он даже не был знаком с молодым Роджерсом, верно?

— Они были знакомы, пусть и не близко.

— Ладно, но факт знакомства нельзя считать мотивом для убийства, или я не прав?

Биф поник. Он выглядел теперь обиженным и угрюмым.

— Вот и старайся после этого! Я выполнил порученную мне работу, а потом доложил о результатах.

— За что я вам очень благодарен, Биф, — ледяным тоном сказал Стьют.

На этом наше совместное совещание и кончилось.

Глава 20

Дни текли один за другим, но никаких новостей не приносили. Я снова начал сомневаться, узнаем ли мы когда-нибудь, кого убил Роджерс. Если отнестись к раскопанной Бифом истории брата Сойера серьезно, то вероятных жертв было уже четыре. Дело превратилось в какой-то затянувшийся кошмар и напоминало мне времена детства, когда я — ученик приготовительной школы — просыпался среди ночи на смятой подушке и не мог заснуть, решая в уме задачи по арифметике, заданные на завтра.

Хуже всего было то, что мы ни в чем не были абсолютно и стопроцентно уверены. Существовали вероятности, возможности, версии, но ничего конкретного, чтобы опереться в расследовании или взять за отправную точку.

Наконец наступило утро, когда случилось событие, которое помогло не только устранить одну из вероятностей, но и подарило новую надежду на итоговый успех следствия. Это произошло в ветреный, но ясный мартовский день, когда по углам садов в Брэксэме еще лежал снег, хотя, помнится, в воздухе уже запахло весной. И даже Биф не выглядел угрюмым и желчным, встретив наступающий день в приподнятом настроении. Кончики его усов взлетели вверх, а не висели обсосанными в грустных раздумьях.

— Они разыскали его, — возбужденно объявил он. — Этого типа — Фэйрфакса.

— Вы имеете в виду… тело?

— Не-е-ет! — воскликнул Биф, до предела протянув в своем отрицании гласный звук. — Он жив и здоров. Живее многих из нас, я бы так сказал. Его отследили в Париже.

Не столь эмоционально, но Стьют подтвердил эту информацию.

— Он все-таки явился в наше парижское консульство, — сказал инспектор. — Насколько я понял, захотел перебраться в Швейцарию. У нас есть его адрес в Париже, и сейчас французская полиция установила за ним наблюдение. Жена вместе с ним.

— Как вы собираетесь действовать дальше?

— Переправимся через пролив, — ответил инспектор. — Я беру Бифа с собой.

— Мне ехать с вами? — изумленно выдохнул Биф. — Зачем я вам там сдался?

— Вы знаете Фэйрфакса в лицо. А я при идентификации никогда особо не доверял фотографиям. Мне нужно иметь при себе человека, способного опознать его.

— Боже мой! Чего я в этой вашей Франции не видел?

— Вам необходимо быть готовым к отъезду через полчаса. Надо успеть к полуденному парому через Ла-Манш.

Но Биф все еще не мог смириться с происходящим.

— Уж не знаю, как отнесется к этому моя жена. Париж! Я не бывал на континенте с самой войны.

— Что ж, побываете снова. Торопитесь, идите переодеваться.

Биф вывалился из кабинета как человек, погруженный в глубокий транс.

— Другого способа нет, — коротко сказал Стьют, словно все еще хотел объяснить решение не только мне, но и самому себе. — Нужен кто-то, хорошо знающий этого типа.

Признаюсь, я размышлял, не присоединиться ли мне к ним. Я провел в Брэксэме уже три недели, наблюдал за ходом расследования с самого начала. При этом я располагал временем, и теперь казалось, что, если уж я стал свидетелем всех предварительных и вполне рутинных этапов следствия, мне сам бог велел присутствовать при вероятной развязке. Кроме того, меня соблазнял несомненный элемент гротеска, который обещал сопутствовать столь неожиданной экспедиции. Биф в Париже! Сама по себе мысль об этом сулила интересные перспективы. А Фэйрфакс, несомненно, был человеком, чья информация не могла не оказаться и поразительной, и крайне полезной для дела.

— Вы не будете возражать, если я поеду вместе с вами? — спросил я Стьюта.

— Занятная вы личность. Вам не особенно хотелось сопровождать меня в Лонг-Хайбери, поскольку вы не верили, что путешествие принесет хоть какие-то плоды. А сейчас рветесь участвовать в мероприятии, которое скорее всего превратится в подобие охоты за призраком и может ничего нового нам не дать. Но, разумеется, поезжайте, если есть желание. Только не испытайте особого разочарования, вдруг это совсем не тот Фэйрфакс, что нам нужен. Или же он откажется отвечать на вопросы. Или его показания станут не столь ценными, как мы того ожидаем. Меня, например, подобный оборот событий нисколько не удивит.

— Меня ничто не разочарует, — заверил я его.

— Откуда у вас столько времени, чтобы повсюду следовать за нами? Вы вообще ничем в этой жизни не занимаетесь всерьез? Кто вы по профессии?

— Пишу детективные романы, — пришлось признаться мне.

Стьют издал странный и довольно-таки неприятный звук.

Впрочем, вскоре мы уже мчались в сторону моря, чтобы успеть на паром, отходивший в полдень. Над нами висело бледно-голубое небо, а солнечный свет после только что миновавших зимних месяцев казался действительно теплым и ласковым. Наконец-то мы к чему-то стремились, предпринимали нечто реальное. Мне одно только это доставляло неизъяснимое удовольствие.

Казалось, Биф испытывал примерно те же чувства.

— Это вам не пустая затея, верно? — сказал он. — Хочу сказать, мы же не зря едем в Париж. Просто невероятно.

Стьют не прореагировал на его слова, вперившись взглядом в дорогу. А потому вопрос задал я:

— Вы полагаете, сержант, что информация, которую мы получим от Фэйрфакса, мгновенно все прояснит. Я правильно вас понял?

— Ничего подобного я не говорил, — ответил Биф, занимая оборонительную позицию. — Пусть инспектор Стьют решает. Я лишь считаю поездку важной, только и всего.

Она действительно выглядела многообещающе.

Внешне мы составляли довольно-таки странное трио. Биф, который даже в гражданской одежде выглядел стопроцентным полицейским (что только подтверждалось тяжелыми служебными башмаками), и Стьют, одетый, как всегда, неброско, но элегантно.

— Хорошо переносите морские путешествия, сержант? — спросил я Бифа, заметив, что Стьют по-прежнему не слишком разговорчив.

— Даже не знаю. Я плавал только в военное время, — признался Биф, — а тогда… Сами понимаете, каково нам было тогда.

Я понимал и больше не задавал вопросов. Но как только самый обычный пароход, совершавший челночные рейсы через Ла-Манш, вышел на открытую воду, стало совершенно очевидно, что море сержант переносит плохо. Его красноватое обычно лицо приобрело причудливый лилово-желтый оттенок, и он больше даже не пытался поддерживать с нами беседу.

— Мне что-то нехорошо, — выдавил он из себя чуть позже и поспешно покинул нас.

Стьют не обращал внимания на мелкие дорожные происшествия. Его ум был занят осмыслением открывавшихся перед нами вероятностей и возможностей. Нахмурившись, он сообщил мне, что Фэйрфакс, как он ожидал, непременно заговорит. По крайней мере, о том, что касалось проблемы торговли наркотиками. Но Стьют считал гораздо более важной задачей загнать Фэйрфакса своими хитроумно поставленными ловушками в угол и заставить его признать, имел ли он какое-то отношение к убийству.

— Существует и другой вариант, — продолжал Стьют. — Может оказаться, что тот тип, с кем нам предстоит встреча, вовсе не наш Фэйрфакс. Нам известно о паспорте, выданном на фамилию Фриман, который тот предъявил в консульстве. Но печать паспортного стола министерства иностранных дел, проставляемую поверх фотографии, несложно подделать. Предположим, наш Фэйрфакс все же мертв…

В этот момент вернулся Биф, выглядевший заметно лучше.

— Просто чудеса способен сотворить глоток хорошего бренди, — сообщил он.

Появление сержанта заставило Стьюта снова умолкнуть.

Мне оставалось только радоваться, когда наш поезд прибыл наконец в Париж, а чувство собственной значимости усилилось при виде встретивших Стьюта двух суровых мужчин. Мы обменялись приветствиями, прозвучали обычные в таких случаях вопросы, насколько благополучно сложилась поездка, но при этом никто ни разу не улыбнулся.

Впятером мы сели в роскошного вида полицейский лимузин, который с поразительной быстротой сумел выбраться из скопления транспорта возле вокзала. Биф оглядывался по сторонам с откровенным любопытством. Он сидел рядом со мной и почти постоянно нашептывал мне на ухо комментарии по самым мелким поводам. Не слышал этого языка с самой войны, сказал, например, он. «Забавно» было, по его словам, услышать его снова. Но не желал бы он жить в стране, где никто не играет в дартс. А еще ему неловко было бы служить полицейским, если бы пришлось носить такие мундиры, как у здешних. Даже трудно себе представить, что сказали бы в Брэксэме, покажется он там в подобном виде.

Я старался по мере возможности не реагировать на замечания сержанта, поскольку мне важно было слышать разговор о значительно более серьезных вещах, происходивший между старшими по званию офицерами.

— Самым странным представляется его полнейшая уверенность в себе, — говорил один из французских детективов на безупречном английском языке. — Этому человеку, кажется, даже в голову не приходит, что за ним могут следить.

Стьют впервые улыбнулся.

— Он — умнейший человек или пользуется поддержкой столь же сообразительного лица. И, если бы нам не сопутствовало немного удачи, выследить его не смог бы никто.

И Стьют кратко посвятил своих коллег в хитроумный план Фэйрфакса, рассказал, как тот не пожалел ни времени, ни денег, чтобы создать себе новую личину жителя городка Лонг-Хайбери с единственной целью — получить паспорт для использования в случае крайней необходимости.

На французов это произвело глубокое впечатление.

— Чисто сработано, — признали они, — но и вы ничего не упустили. Точно так же мы добираемся до любого преступника в нашей стране — путем тщательного и скрупулезного анализа.

— Метод. Порядок, — пробормотал Стьют почти механически.

— Так вот. Мы установили за вашим приятелем наблюдение. И ваша информация уже принесла нам существенную пользу. Он, к примеру, посетил дамский салон красоты, где, как мы давно подозревали, происходила продажа наркотиков. Но мы не завели пока против них дела, дожидаясь вашей встречи с нужным вам человеком. Не хотелось бы его спугнуть.

— Отлично! Очень разумно с вашей стороны. Хотя все указывает на то, что наше расследование так или иначе наделает шороху в стане французских наркоторговцев.

— Нам только это и нужно. Арест такого рода преступников неизменно приносит лавры полиции.

— Но послушайте! — внезапно громко заговорил сидевший рядом со мной сержант Биф. — Не возьму в толк, кого вы считаете самой крупной рыбой в торговле наркотой. Я-то считал, что всем заправляют те типы из Южной Америки.

— Нет, — ответил ему французский сыщик с некоторым холодком в голосе. — Нам ситуация видится совершенно иначе.

Стьюту, видимо, показалось своевременным объяснить по меньшей мере странное заявление Бифа.

— Сержант, — сказал он невозмутимо, — приехал со мной всего лишь для опознания Фэйрфакса. В отличие от меня он знает этого человека в лицо. Но сержант не принадлежит к личному составу Скотленд-Ярда.

— Тогда все ясно, — отозвался один из французов.

— Да, совершенно ясно, — с кивком подтвердил второй.

— И все-таки, — задумчиво сказал Биф, — неплохо было бы и мне узнать подробности.

Мы проехали мимо памятника Бальзаку, направляясь, по всей видимости, в сторону Пасси.

— Надеюсь, вы понимаете ситуацию, — обратился к Стьюту один из французов. — Мы обнаружили вашего человека и установили за ним наблюдение. Однако в настоящее время у нас нет оснований для его ареста, как не стоит пока вопрос о возможности экстрадиции. Он вместе с женой остановился в весьма респектабельном отеле. Мы имели встречу с владельцем и вынуждены были заверить его, что никаких громких сцен или скандалов не последует. Он окажет нам посильную помощь, но нужно понимать и естественное стремление уберечь от беспокойства прочих постояльцев. А потому все, что вы сможете себе позволить в гостинице, — допросить подозреваемого и его жену.

— Мне и не требуется ничего больше.

— Хорошо. Но, предположим, ваш допрос не принесет нужных результатов. Тогда мы сможем начать расследование относительно салона красоты, и если в процессе нам удастся получить улики против вашего человека — Фэйрфакса, Фримана или Ферриса, как бы он ни называл себя, — мы арестуем его и продержим в заключении у себя в надежде, что вы тем временем раскроете дело в Англии. Договорились?

— Несомненно, это меня устраивает, — ответил Стьют.

— Я ознакомился с материалами вашего дела, — вмешался в разговор второй детектив. — И как мне кажется, этот Роджерс убил все-таки девушку. А потому считаю, что след наркоторговца здесь, конечно же, важен, но не имеет отношения к основному преступлению, которое вы расследуете.

— В самом деле? — неожиданно взвился Стьют. — Как видно, вам издалека все гораздо яснее, чем нам на месте действия.

Французский детектив поспешил пояснить, что ничего подобного сказать не хотел. Он просто анализировал.

— У меня самого никогда прежде не было дела, — вынужден был в свою очередь признать Стьют, — открывавшего столько простора для выдвижения самых различных версий. Но мне нужны факты. И вот если не удастся ничего получить от Фэйрфакса, меня это начнет по-настоящему выводить из себя. Наше расследование и так слишком затянулось.

— Мы почти приехали. Владелец отеля ждет вашего прибытия.

— Хорошо, — сказал Стьют. — Окна номера Фриманов выходят на фасад здания?

— Нет. В противоположную сторону. О таком размещении я попросил специально, узнав о вашем скором приезде.

Мы остановились у небольшого здания на рю Винез. Лишь скромная вывеска указывала, что это отель. Все здесь выглядело опрятно, неброско, но дорого. Это была одна из тех гостиниц, где с гостей брали большие деньги, зато предоставляли максимум удобств. На улице не было ни души, когда мы втроем выбрались из машины. Один из французов обратился к Стьюту:

— Мы будет дожидаться вас на том углу, — сказал он. — Удачи!

Автомобиль тихо тронулся с места, а наше разношерстное трио устремилось к входу.

Глава 21

Владелец отеля, на вид столь же аккуратный и сдержанный, как и само заведение, ждал нас в холле.

— Вам нужен номер тридцать девять, — сказал он. — Я только что отправил туда коридорного с заказанными коктейлями. Похоже, вы появились в самый подходящий момент. Только, пожалуйста, никакого шума или иного беспокойства.

Он понизил голос почти до шепота, а потом нервным жестом достал из кармана своего черного пиджака ароматно пахнувший носовой платок. С сомнением посмотрел на Бифа, но ответил ему Стьют.

— Нам всего лишь нужно провести небольшую беседу, — просто сказал он.

В отеле имелся тесный и очень медленный лифт. Мы направились к нему, но обнаружили, что можем поместиться в кабине лишь с большим трудом, поскольку хозяин пожелал сопровождать нас. На третьем этаже лифт остановился, и владелец отеля проводил нас по застеленному плотной ковровой дорожкой коридору. У двери с номером 39 он остановился, подозвал нас поближе к себе и резко постучал.

— Кто там? — раздался изнутри мужской голос, тут же добавивший нетерпеливо: — Входите же!

— Вас хотят видеть трое джентльменов, — сообщил хозяин и распахнул дверь, не оставив человеку внутри времени сделать хотя бы одно лишнее движение.

Мы мгновенно ворвались в комнату.

Это была гостиная, явно представлявшая собой главное помещение апартаментов. Сидя в креслах, причем так получилось, что они оба располагались лицом к двери, на нас с удивлением уставились мужчина и женщина. Мужчина был облачен в костюм из английского твида. Его лицо с тяжелой нижней челюстью выглядело бледным и отекшим. При первом взгляде на эту пару их легко можно было бы принять за пожилых туристов из Англии — заурядных и даже приятных людей из какой-либо нашей провинции. И все-таки что-то выпадало из этого поверхностного образа. Я не смог определить, что именно, тогда, как не могу и сейчас, но какая-то крайне отталкивающая черта в их облике противоречила тому типу людей, на которых они, видимо, стремились походить. Стьют быстро обернулся к Бифу и прошептал:

— Это Фэйрфакс?

Сержант кивнул, завершив на этом свою миссию во Франции.

Когда постоялец заговорил, его голос звучал до странности сдавленно, гортанно, как у людей, которые формируют звуки своей речи слишком глубоко внутри горла.

— В чем дело? — спросил он.

— Извините за беспокойство, мистер Фриман, но мне необходимо задать вам несколько вопросов. Позвольте представиться: я — детектив-инспектор Стьют.

— Но…

— Да. Вы не обознались. Перед вами также сержант Биф из Брэксэма. Крайне неудачная ситуация для вас, мистер Фэйрфакс, но таково уж положение дел.

— Я не понимаю…

— Разумеется, вы пока ничего не понимаете, мистер Феррис. Нам обоим нужно многое друг другу объяснить. А поскольку никто из нас не желает зря тратить время, вероятно, будет лучше, если я первым расскажу вам о том, что нам известно. Это избавит вас от необходимости попусту пытаться дать нам никому не нужную, ложную информацию. Прежде всего, нам известна ваша подлинная фамилия — Феррис. Знаем мы и о том, что вы отбыли срок тюремного заключения за торговлю наркотиками. Но в то же время мы осведомлены о ваших попытках выдать себя за намного более респектабельного мистера Хьюго Фримана из Лонг-Хайбери, получившего легальный паспорт на это имя. И наконец, мы знаем вас как обожающего рыбную ловлю мистера Фэйрфакса, предпочитавшего останавливаться в отеле «Риверсайд прайвит» в Брэксэме. Нами установлено, что молодой Роджерс снабжал вас наркотиками. Однако еще очень многое остается пока нам неизвестным. Вот об этом вы нам и расскажете.

Я пристально наблюдал за супружеской четой. Мужчина глубже устроился в кресле и побледнел окончательно, но не выказывал никаких признаков страха или возмущения. Я понял, что он поспешно обдумывает, как выходить из создавшейся ситуации.

Женщина сосредоточила все свое внимание на бокале с коктейлем. У нее было грубоватое лицо с жесткими чертами, крупный рот и нос с широкими ноздрями. Она тоже выглядела нисколько не удивленной.

Наступило продолжительное молчание. Затем Стьют продолжил:

— Перейду сразу к сути дела и спрошу прямо: кого вы с Роджерсом убили в ту среду вечером?

Мне показалось, что Фэйрфакс испытал лишь облегчение, услышав первый вопрос инспектора.

— Скажите мне сначала, — задал он встречный вопрос, — что вас в конечном счете интересует больше? Наркотики или убийство?

Он впервые произнес нечто связное, и я невольно проникся уважением к его выдержке, уму и решительности. Этот человек действительно не стал тратить время на пустой и глупый блеф. Не стал даже отрицать, что пользовался тремя разными личинами. Наверное, он мгновенно понял, что и Стьют с ним не блефует, заявляя об известных ему фактах.

— И то и другое, — ответил Стьют.

— Тогда ничем не могу помочь.

— Не можете?

— Нет.

Опять долгая пауза.

— Скажу вам только одно, — наконец прервал молчание Фэйрфакс. — Об убийстве я впервые узнал из газет. Насколько я помню, когда я покидал Брэксэм, Роджерс так же не собирался никого убивать, как я сам.

Я чутьем уловил правдивость его слов.

— В котором часу вы уехали из Брэксэма?

— Поездом в 14.50.

— И далеко ли вы добрались оттуда?

— Что вы имеете в виду? А, теперь дошло. Я доехал до самого Лондона, конечно же.

— У вас есть алиби?

Фэйрфакса от этого слова заметно покоробило.

— Значит, вы считаете, что уже возникла необходимость в алиби для всех? — спросил он. — Но только мне-то зачем алиби? И вообще, кто стал жертвой убийства?

Стьют произнес очень медленно и четко:

— Если у вас есть алиби, Феррис, вам лучше сообщить мне об этом немедленно.

Внезапно нарушила свое прежнее молчание женщина.

— Да присядьте вы, в конце-то концов, инспектор. У меня прямо мурашки по коже при виде того, как вы столбом маячите перед глазами. И ваших подруч… сотрудников я тоже попросила бы сесть, — добавила она, окинув исполненным враждебности взглядом меня и Бифа.

Стьют, не колеблясь, принял приглашение, и мы последовали его примеру.

— Можете угоститься коктейлями, — продолжила она. — Спешу вас заверить, никаких наркотиков в них не подмешано.

— Спасибо. Мы от этого воздержимся. Итак, слушаю вас, мистер Феррис.

— Если бы я только знал, что оно мне понадобится, я бы организовал для себя непрошибаемое алиби, которое бы вас полностью удовлетворило. В данном же случае, боюсь, оно покажется вам несколько фрагментарным. Для начала я постригся в парикмахерской при вокзале в Лондоне.

Стьют никогда не вел записей. Информация отлично сохранялась у него в памяти.

— Затем, — сказал Феррис, — поскольку весь свой небольшой багаж я оставил в Брэксэме, мне пришлось отправиться и купить две сумки в магазине «Флексус». Я попросил доставить их на квартиру, которую мы снимали в Хаммерсмите, а потому в магазине наверняка меня запомнили. Потом как раз открылись после обеденного перерыва бары, и я зашел, чтобы немного выпить в известный паб «Меч и крест» в Ковент-Гардене. Думаю, барменша тоже вспомнит меня, потому что мне пришлось вступить в перебранку со слишком навязчивым продавцом газетенки под названием «Боевой клич», пока я находился в пабе.

— Так. Дальше.

— После я пообедал во французском ресторане «Корнер-Хаус», который уроженцы Лиона держат на Ковентри-стрит. Хорошо помню, что сидел за столиком рядом с эстрадой для оркестра, а обслуживал меня высокий молодой официант. После чего я отправился в отель «Флинтшир», расположенный чуть в стороне от Рассел-сквер, где снял номер на ночь.

— На ваше подлинное имя?

— Э-э-э… Нет, вообще-то. Сам не знаю почему. Сказалась сила привычки, должно быть. Я выбрал для себя фамилию Фортескью.

— Продолжайте.

— Я и продолжил. В смысле — вечер. Вышел из отеля и выпил пару порций виски в необычном баре, название которого так и не узнал. А вскоре после десяти часов вернулся и лег в постель. Но вот только скоро мне пришлось начать барабанить в стену, чтобы утихомирить леди и джентльмена из соседнего номера, затеявших между собой громкую ссору.

— Понятно. Если все это подтвердится, то сведения о ваших перемещениях можно будет считать твердо установленными. Но почему вы тем вечером не отправились домой?

— Ну что за вопрос, инспектор? Уверен, вы могли бы с большей пользой воспользоваться дарованной вам способностью к дедукции.

— Брось увиливать, Сэм, расскажи ему, — внезапно снова вмешалась в разговор жена. — Ты же не даешь сейчас показаний под присягой и не раскрываешь ничего нового. Меньше всего нужно, чтобы это дело об убийстве доставляло нам беспокойство и дальше.

Фэйрфакс ненадолго задумался.

— Вероятно, ты права, — кивнул он. — Что ж, давайте объяснимся начистоту, инспектор. Я бы изложил это так. Допустим — обратите внимание, я сказал только о допущении… Допустим, у нас с молодым Роджерсом были дела, в которые мне не хотелось посвящать никого больше. А потом допустим, что в тот день после полудня, когда мы с Роджерсом сидели в «Драконе», то заметили некоего джентльмена, желавшего как раз сунуть свой нос в наш бизнес…

— Иностранец! — Я не мог удержаться от восклицания.

— И предположим, именно по этой причине я принял решение… сменить обстановку, причем как можно скорее. Теперь понимаете? Мой домашний адрес в Лондоне никак не представлялся наиболее безопасным местом. Я, таким образом, не мог ни вернуться в столь любимый мной, хотя несколько претенциозный, отель «Риверсайд прайвит», ни отправиться домой в Хаммерсмит.

— Вы хотите сказать, что приняли того иностранца за полицейского, который следил за Роджерсом от самого Буэнос-Айреса?

— Не без оснований. Он был замечен на борту судна.

— Ясно. Вы, стало быть, позвонили жене, а потом оба воспользовались заранее заготовленными паспортами? Весьма своевременно.

Стьют задумался, потом спросил:

— Почему вы не хотели, чтобы Роджерс вернулся в Буэнос-Айрес?

— Это тоже представлялось далеко небезопасным. С тем джентльменом, который продолжал бы выслеживать его теперь отсюда. В Буэнос-Айресе ему, вероятно, пришлось бы отвечать на ряд неприятных для нас вопросов. Причем задают их там далеко не так вежливо и обходительно, как получается у вас.

— М-м-м. Как долго вы были знакомы с Роджерсом?

— Около двух лет.

— И ваши приезды в Брэксэм «на рыбалку» раз в два месяца совпадали по времени с его увольнительными с корабля, а их единственной и истинной целью было получение зелья, которое он доставлял.

— Вы начинаете пересекать оговоренные границы, инспектор, и переходите на личности.

— Но я ведь не спрашиваю вас, где он добывал наркотики, сколько привозил или на кого работаете вы сами. Понимаю, что задавать вам подобные вопросы сейчас совершенно бесполезно. Однако, как мне кажется, у вас достаточно здравого смысла, чтобы рассказать мне все, что вам известно об убийстве, совершенном Роджерсом, если вы сами не имели к нему никакого отношения. Мы ведь можем очень оперативно организовать вашу экстрадицию на основе иных обвинений, если заподозрим в стремлении что-то от нас скрыть.

— Я знал, что у вас на руках этот козырь, с самого начала нашей беседы, — заявил Фэйрфакс. — Говорите конкретно. О чем вы хотите у меня узнать?

— Вы имеете основания предполагать, что Роджерс позже мог напасть на того иностранца?

— Отвечу так: никогда не знаешь, на что могут толкнуть человека взвинченные нервы, если за ним ведется слежка. Но у парня и мысли подобной не возникало к тому моменту, когда я его покинул. Он только и говорил что о девушке, с которой собирался встретиться тем вечером.

— А что он намеревался делать до этого свидания?

— Увидеться с кем-то в Чопли. Но он не посвятил меня в детали.

— Когда именно вы видели Роджерса в последний раз?

— Выйдя с ним из «Митры», мы пешком направились в сторону станции и отеля «Риверсайд». У входа на станцию мы расстались, и он поспешил забрать свой мотоцикл, оставленный ранее при въезде на территорию отеля.

Все, о чем рассказывал нам сейчас этот человек, по моему мнению, в точности соответствовало полученной нами прежде информации. Он не скрывал, что занимался торговлей наркотиками, но надеялся избежать экстрадиции в Англию по этому обвинению, поскольку помогал в расследовании значительно более серьезного преступления, затмевавшего по значению все остальное.

— Кстати, инспектор. Я уже отказался от прежнего промысла. Так сказать, ушел в отставку.

— В отставку?

— Вот именно. Не будем уточнять, чем я прекратил заниматься, ладно? Я больше не преступник, хотя считаю, что никогда им и не был. Я представлял собой обычное человеческое существо, которому хотелось иметь деньги. Много денег. Хотелось отчаянно. Теперь мы их имеем. Храним в надежном месте, можете не сомневаться. А потому отныне я и моя жена сможем направить всю свою энергию на совершенно иные цели. Я всегда был страстным охотником за антиквариатом. Вот поисками его мы и займемся в будущем.

— А сейчас, быть может, все-таки выпьете по коктейлю? — обратилась к нам миссис Фэйрфакс.

— Нет, спасибо. Боюсь, однако, перед тем как приняться за антиквариат, вам, Феррис, предстоит еще одна тюремная отсидка. Здесь, во Франции, мой друг. Французская полиция следила за вами и установила вашу связь с печально известным салоном красоты.

Феррис улыбнулся.

— Едва ли такое возможно, — сказал он. — Мой визит туда был лишь мерой предосторожности. На самом деле я никогда не делал в этой стране ничего, за что меня мог бы пожурить даже самый добрый кюре. Нет, те деньки миновали. Мы с самого начала хотели уйти на покой именно во Франции, когда придет время. А появление в Брэксэме того иностранного господина означало, что время пришло. У французских властей нет никаких оснований выдвигать против меня какие-либо обвинения, и я не вижу, как вы сможете хоть что-то доказать в Англии тоже.

— А как насчет вашего паспорта? — спросил Биф. — Рано радуетесь. Французы вышлют вас обратно на одном только этом основании, а затем вас прищучат за такие проделки уже в Англии.

— Полагаю, что нет, — хладнокровно пояснил Феррис. — У меня ведь имеется мой собственный, вполне легитимный паспорт, которым я до сих пор не считал нужным пользоваться. А французская полиция имеет претензии только к Феррису, но не к Фриману. Однако после нашей нынешней беседы с вами придется прибегнуть к нему.

Должен признать, что мы все, включая даже Стьюта, уставились на него не без чувства, близкого к восхищению. Этот человек не был тем заурядным мерзавцем, каким рисовался нам прежде.

Затем Стьют резко поднялся с места и сказал:

— Благополучие вашей «отставки», как вы ее величаете, все еще зависит от целого ряда факторов. Во-первых, от правдивости показаний относительно Брэксэма и вашего алиби. Во-вторых, от нашей возможности добиться вашей экстрадиции за торговлю наркотиками в Англии. И в-третьих, от того, насколько достоверны ваши слова относительно невиновности перед законом в самой Франции.

— Правильно, — отозвался Фэйрфакс спокойным и размеренным тоном, — но я все же не думаю, что нам с вами предстоит еще одна встреча, инспектор.

— В любом случае вас будут держать под наблюдением, пока я не закончу своего расследования в Англии.

— Тогда, надеюсь, вы завершите его достаточно быстро. Моя жена никогда не имела возможности полюбоваться зимними видами спорта, и пришлось пообещать непременно порадовать ее поездкой в горы в этом году.

Глава 22

Обратный путь стал для нас даже менее отрадным, чем путешествие во Францию. Казалось, мы получили от Фэйрфакса все сведения, какими он только располагал, но вместо того, чтобы помочь нам, они лишь вновь отбросили следствие назад. Именно это более всего бесило в данном деле — чем больше мы узнавали, тем менее очевидной становилась разгадка таинственного преступления. Стьют требовал фактов и обещал сделать на их твердом основании непреложные выводы. Но чем больше фактов у него скапливалось, тем меньше он понимал.

— Вы верите в историю, рассказанную Фэйрфаксом? — спросил я, когда мы оказались на борту парома, направлявшегося в сторону Англии.

— Да. Если честно, приходится верить. Мы, разумеется, изучим каждую деталь его показаний и проследим за некоторыми его прошлыми операциями в роли наркоторговца. Но уже сейчас я полагаю, что все это будет иметь лишь косвенное отношение к нашей главной задаче. Он действительно едва ли мог быть прямо замешан в убийстве. И меня не удивляют его слова, что он впервые узнал о преступлении только из газет.

— Странный тип.

— Да. Совершенно не похож на обычного уголовника. У меня сложилось впечатление, что в этом смысле он многим обязан жене. Но мне все же очень хотелось бы собрать против него достаточное количество улик. Негодяй умен и наделен воображением, а потому все то время, что продавал кокаин в Англии, не мог не знать, за чей счет обогащается. Его сделали обеспеченным человеком убогие молодые наркоманы, пускавшие под откос свои жизни. Можно по-разному относиться к понятиям о добре и зле, но не приходится сомневаться — торговля наркотическими веществами не только моральное, но и чисто юридическое преступление, которое должно быть наказано.

Мне же не терпелось обратиться к сути нашей основной проблемы и выяснить, как ее в нынешнем виде рассматривал Стьют. Одна из прежних версий теперь окончательно отпала.

— Какая линия расследования станет для вас главной при сложившихся обстоятельствах? — смело спросил я, сполна пользуясь уже подмеченной мной склонностью инспектора охотно размышлять вслух в моем присутствии.

— Предполагаю, — ответил тот, — что нам придется вернуться к рассмотрению варианта с девушкой. У нас нет пока ни малейших оснований считать, что Роджерс вообще сталкивался с тем иностранцем. А вот в случае со Смайт имеется реальный мотив. В этом запутанном клубке даже наличие хотя бы веского мотива уже представляется чем-то особо ценным. Им следует заняться.

— Но я считал, что вы уже исключили девушку из списка. Вы мне сами объяснили, почему убитой никак не могла быть она.

— Знаю, знаю, — раздраженно прореагировал на мои слова Стьют, — но за что еще, черт возьми, можно ухватиться в этом неслыханном деле? Кстати, а где Биф?

— Сказал, ему надо прилечь. В море он чувствует себя не самым лучшим образом.

Стьют продолжал ворчливым тоном:

— Я этим расследованием уже сыт по горло. А скоро и в Ярде начнут терять терпение.

— Вы всегда можете доложить о том, что на самом деле никакого убийства не было, — предложил я.

— Хотелось бы мне иметь такую возможность. Но возникнет логичный вопрос: почему в таком случае этот тип покончил с собой? Человек с таким прошлым, как у Роджерса, не стал бы глотать цианистый калий без причины. И если не произошло убийства, то уж точно имела место драка с поножовщиной, а мне не удается установить достоверно хотя бы этого. Нет, простого выхода не существует. У меня все еще остаются три варианта. Алиби Фэйрфакса может развалиться, и тогда я докажу, что он все же был замешан в преступлении. Я также могу сам себя опровергнуть и снова включить девушку в число вероятных жертв. Либо всплывет нечто новое по поводу иностранца.

— Вы не видите никаких перспектив в рассказе Бифа о пропаже брата Сойера?

Стьют пожал плечами.

— Ничего нельзя исключать полностью, — сказал он, — однако, если мы начнем разыскивать каждого мужа, сбежавшего от сварливой жены, то понадобится мобилизовать всю полицию Великобритании. Тем не менее я держу эту версию в уме, хотя как наименее вероятную. А теперь, — он повернулся ко мне и попросил вполне вежливо, но с долей той резкости, которую часто демонстрировал в общении с другими людьми, — сделайте милость, оставьте меня одного. Я хотел бы основательно поразмыслить…

Я покорно ушел, отправившись на поиски Бифа, и застал того в плачевном состоянии у стойки бара со стаканом виски с содовой в руке.

— Как же мне плохо, — простонал он. — Надеюсь, у меня никогда больше не появится дела, которое потребует путешествия на континент. А вы сами ничего такого не ощущаете?

— Абсолютно, — заверил его я. — Море совершенно спокойное, и плавание проходит гладко.

— Вы считаете это море спокойным? А по мне, так оно просто ужасное.

— Стьют тоже чувствует себя неважно, — сообщил я, чтобы немного поддержать сержанта, — но страдает не от морской болезни. Он мучается над нашим делом.

— Неподражаемый профессионал в работе! — сказал Биф. — Такой ничего не упустит из виду. Поражаюсь, как он умеет подмечать каждую деталь. Главное его достоинство — наблюдательность. Я бы не разглядел и половину того, что сумел он. Хотя, само собой, он прошел специальное обучение.

— Заметно отличие от дилетантов, верно? — Мне понравилось, что Биф сам осознал ограниченность своих способностей.

— Да, все по-другому. Он не станет попусту громоздить одну версию на другую, как делают многие. Берет только факты и начинает плясать от них.

— А у вас есть какие-то свои теории по поводу этого дела, Биф? — прямо задал вопрос я.

Биф обратился к бармену.

— Плесните-ка мне еще виски, — попросил он.

— Так есть или нет? — настаивал я, пристально вглядываясь в покрасневшее лицо.

— Скажу вам так, — признал наконец сержант, — у меня есть кое-какие наметки, чтобы соорудить теорию. Но только ничего хорошего не выйдет, если я заведу об этом речь прямо сейчас. Он сейчас главный в этом деле или старается им быть. Так что, уж пожалуйста, держите рот на замке.

— Обещаю. Но мне-то вы можете хотя бы намекнуть?

— Вам ничего не даст, если я ни с того ни с сего начну распинаться о своей идее, — помотал головой Биф.

И в этот момент нашу беседу прервали. Стьют поспешно спустился вниз и встал между нами. Причем его лицо выглядело более воодушевленным, чем я когда-либо видел прежде.

— Давайте поднимемся на палубу, — предложил он, явно обращаясь к нам обоим, но все же более ко мне, нежели к Бифу. — Хочу поделиться с вами кое-какими своими соображениями.

Мы прошествовали вслед за ним на палубу, но, как только принялись мерить ее шагами, Биф снова извинился и скрылся внизу.

— Мне кажется, я нашел ключ к разгадке, — сказал Стьют. — Не уверен до конца, но хочу, чтобы вы тем не менее выслушали мои доводы.

Я кивнул, невольно отметив, что последние события превратили Стьюта в человека, гораздо более похожего на всех нас.

— Помните, что когда мы рассматривали версию со Смайт, — спросил он, — то столкнулись с, казалось бы, непреодолимым препятствием? У Роджерса, посчитали мы, не оставалось времени, чтобы убить ее после того, как их видел вместе Медоуз, и до того, как уже без нее он показался на глаза Сойеру в пабе. А если было время, то не было подходящего места. Мы также отмели вероятность, что персоной в белом макинтоше могла быть не Смайт, а некто, подменивший ее, и уж совсем невероятно выглядело предположение, будто ей хватило терпения дожидаться Роджерса где-то в Брэксэме, чтобы оказаться убитой им позже. Вот вкратце к чему сводились наши аргументы, позволявшие исключить девушку из списка потенциальных жертв.

— И что же?

— Предположите, Таунсенд, пока только предположите, что он убил ее до того, как их заметил Медоуз…

— Но…

— Верно, Медоуз действительно ее видел, но ему в глаза светил слепящий свет фары мотоцикла. Но слышал ли он, чтобы она хоть раз подала голос? Были ли у него твердые основания считать ее в тот момент все еще живой?

— Господи!..

Подобное предположение в самом деле открывало перед нами самые жуткие перспективы для дальнейших умозаключений.

— Давайте поступим так. Я изложу вам свое видение ситуации, а вы старайтесь подмечать вероятные ошибки, допущенные мной. Молодого Роджерса всегда отличала легкомысленная расточительность. Это нами установлено. Он вступил в любовную связь со Смайт, а потом написал ей письмо с отказом от всех прежних обещаний и обязательств и решил больше не встречаться с этой девицей. Два года назад он в местном пабе познакомился с Фэйрфаксом и начал доставлять ему кокаин из Буэнос-Айреса. Но вот во время его последнего увольнения на берег с судна совпало так, что два этих эпизода в его жизни оказались связанными вместе. Впрочем, это даже не совпадение. Всем известно, что беда никогда не приходит одна. Полиция Буэнос-Айреса направила своего человека в надежде отследить, кто являлся его здешними партнерами, чтобы в конечном счете накрыть всю сеть наркоторговцев. Здесь нет ничего невероятного, если принять во внимание редкостную настойчивость в расследованиях, которые они проводят, не считаясь даже с крупными накладными расходами. Фэйрфакс понимает опасность продолжения бизнеса, объявляет молодому Роджерсу, что сворачивает деятельность, и советует тому не появляться больше в Буэнос-Айресе. Внушив ему эту мысль, Фэйрфакс садится в поезд, отходящий в 14.50, как он нам и сказал, а Роджерс отправляется в Чопли на встречу со Смайт. А там он либо не сумел ни о чем с ней договориться, либо притворился, что согласен на ее условия, но объяснил ей необходимость отправиться вместе в Брэксэм, поскольку ему, дескать, нужно взять деньги в доме дядюшки. Вероятно, уже к тому времени он решил убить беднягу, и тогда ясно, зачем ему понадобилось покупать целый моток веревки. А может статься, что именно наличие веревки навело его на мысль об убийстве. Как бы то ни было, он остановил мотоцикл посреди пустоши, и они пошли пешком в сторону от дороги — нам поведал об этом викарий из Чопли. Уговорить Смайт отправиться на небольшую прогулку не составило бы труда. Он мог предложить ее в знак примирения. Как только парочка удаляется от шоссе, он всаживает в девушку нож, забирает у нее письма и на том же месте сжигает. Причем очень тщательно, поскольку нам удалось обнаружить лишь небольшой уцелевший фрагмент. Затем он усаживает уже мертвую бывшую подружку на заднее сиденье мотоцикла, прочно привязав за ноги, скрытые юбкой. Кусками той же веревки обматывает ей кисти рук и затягивает узел перед собой, чтобы тело оказалось закреплено самым надежным образом. Или же кисти он зафиксировал к своему брючному ремню. Далее Роджерс возвращается в сторону Брэксэма и намеренно дожидается в темном углу улицы любого прохожего, способного позже подтвердить при необходимости, что видел Смайт живой на заднем сиденье мотоцикла без десяти шесть. Время тогда уже имело для Роджерса решающее значение. Он не мог ждать дольше чем до без пяти шесть, поскольку в шесть отходил поезд, на котором Смайт, как мы предположили, уехала в Лондон. И вот мимо проходит Медоуз. Возможно, Роджерс заранее знал, что носильщик непременно пройдет тем путем. Если же нет, то ему просто повезло. Он намеренно задал вопрос, во сколько отходит лондонский поезд, хотя сам отлично знал ответ. Следом ему предстояла самая рискованная часть операции. Нужно было проехать мимо станции и свернуть в проулок. Но улицы в той части городка освещены тускло. Да и кто мог бы разобрать, жива или мертва девушка, сидевшая на мотоцикле, поскольку тело накрепко привязали к сиденью? Он проскочил мимо «Дракона» и свернул в уже совершенно темный проезд, что не могло занять дольше нескольких секунд. Затем потребовалось совсем немного времени, чтобы снять тело с мотоцикла, затащить на пирс и скинуть в реку. Труп сразу же пошел бы на дно, оставаясь там хотя бы несколько часов. А когда он бы всплыл и был обнаружен — какие улики свидетельствовали против Роджерса? Его видели вместе с ней незадолго до шести часов. А вскоре он уже сидел в пабе совершенно один. На остаток же вечера он собирался заготовить себе алиби. Все складывалось в его пользу. Но… Что ж, такое бывает. Случилось нечто непредвиденное. Совесть взыграла в нем с гораздо большей силой, чем он мог предполагать, и Роджерс проболтался о совершенном преступлении своему дяде. Остальное нам прекрасно известно.

— Ваша версия безупречна! — воскликнул я. — Каждый факт в точности укладывается на свое место. Даже то, что мы узнали от Фэйрфакса.

Стьют прикурил сигарету.

— Почти уверен, что к этому времени им удалось выловить из реки труп, — сказал он. — Что ж, мы скоро приедем туда, и дело можно будет закрыть.

Вот почему, когда мы вытащили Бифа из бара и сходили втроем по трапу на берег, я чувствовал глубочайшее удовлетворение. Но, думаю, все мы удивились, заметив, что у будки таможни топчется Голсуорси, одетый в модный гражданский костюм и нисколько не похожий на полицейского.

— Констебль! — громко и раздраженно окликнул его Стьют. — А вы-то что здесь делаете?

Со свойственной ему невозмутимостью Голсуорси повернулся в сторону Стьюта.

— У меня сегодня выходной, сэр, — ответил он. — А потому я решил приехать сюда на своем мотоцикле, чтобы сообщить вам новости. Мне показалось, я таким образом избавлю вас от необходимости немедленно отправиться в Брэксэм, в чем нет нужды.

— Почему же?

— Найдена Смайт, — объяснил Голсуорси.

Мне впервые удалось увидеть счастливую улыбку на лице инспектора, который с таким видом посмотрел на меня, словно хотел сказать: «Ну, видите, значит, я прав!» Но потом его взор вновь обратился на Голсуорси.

— Девушка, разумеется, мертва? — спросил он.

— Никак нет, сэр. Жива и находится в Лондоне. Могу дать вам ее адрес.

Услышав это, Стьют ринулся мимо него, издав звук, похожий на злобный рык, и Голсуорси остался в одиночестве, поскольку мы все устремились к гаражу, где детектив оставил свой автомобиль.

Он выдавил из себя только одну короткую фразу, и она едва ли понравилась бы мисс Смайт.

— Да будь ты трижды проклята! — Вот то яростное восклицание, которое вырвалось у него, когда детектив-инспектор заводил машину.

Глава 23

Вернувшись в Брэксэм, мы выяснили, что старательный Голсуорси, быть может, несколько поторопился с выводами, докладывая новости. В телеграмме из Скотленд-Ярда сообщалось всего лишь, что девушка по имени Эстелла Смайт, чье описание во всех отношениях соответствовало полученному словесному портрету, проживала на Делайл-стрит рядом с Лестер-сквер, но ее пока не подвергали допросу, ожидая инструкций от Стьюта.

— Вполне возможно, это совершенно другая девица, — с надеждой в голосе сказал инспектор. — Совершенно не понимаю, зачем этот молодой идиот Теннисон[5], или как там его фамилия, примчался к самому парому в таком возбуждении.

— Как вы теперь поступите?

— Придется поехать к ней, разумеется же. Проблема только в том, как нам достоверно опознать ее. Лично я вижу только один способ.

Биф простонал:

— Нет… Только не эта миссис Уолкер!

— Другого выхода нет, — заявил Стьют. — Мы сегодня же после обеда отправимся за ней и возьмем с собой.

— Но тогда я вам ведь не понадоблюсь, верно? — почти с мольбой спросил Биф.

— Не понадобитесь, сержант, это точно, — ответил Стьют и ухватился за телефонную трубку, раздавая распоряжения относительно проверки алиби Фэйрфакса.

В тот же день я сопроводил детектива-инспектора в Чопли, чтобы снова навестить миссис Уолкер. На сей раз детектив выглядел откровенно довольным моим присутствием, пусть рассматривал меня всего лишь как своего рода дополнительную защиту от ее словоизвержения. И опять на въезде в городок нас уже поджидал молодой констебль Смит. Отсалютовав инспектору, он в своей педантичной эффектной манере сообщил, что побывал у миссис Уолкер, как ему было приказано, и женщина готовится отправиться вместе с нами.

Раздраженный любезным обращением Стьюта со Смитом в противоположность чрезмерной пренебрежительности в отношении Голсуорси, я сам решил пообщаться с констеблем.

— Вы выглядите спортивным юношей, Смит, — сказал я. — Не участвуете, случайно, в чемпионате местной полиции по боксу?

— Конечно же, участвую, — ответил он. — Более того, я уже дошел до финала. И, как мне сказали, в борьбе за победу придется вступить в бой с одним из полисменов Брэксэма.

— С Голсуорси? — спросил я.

— Да, если только это его настоящая фамилия, во что верится с трудом, — ухмыльнулся Смит.

Я заметил, что и Стьюту стоило усилия подавить улыбку, когда мы направились к «Розовому коттеджу».

Миссис Уолкер дожидалась нас в полной готовности. Одетая в несвежий плащ и в мятую юбку, нацепив бесформенную розовато-лиловую шляпку, она сразу же устремилась к нам по дорожке, гордо ощупывая накинутое сверху боа из облезлых беличьих шкурок.

— Это вы догадались послать того полицейского прямо ко мне домой? — спросила она Стьюта вместо приветствия, занимая место в машине. — В следующий раз извольте проявить больше благоразумия. Люди, чего доброго, подумают, что убийство произошло в моей гостиной, а вовсе не на пустоши, как я вам повторяла уже раз сто. И с чего это вам понадобилось заставлять меня тащиться в Лондон, чтобы взглянуть на какую-то девушку, которая никак не может оказаться юной леди, погибшей несколько недель назад? Даже представить себе не могу. Но догадываюсь, что вам, полицейским, не обойтись без имитации активности, дабы оправдать в глазах общества свои высокие заработки.

При этом дама явно получала удовольствие от всего происходившего: от поездки на дорогом автомобиле и от возможности получить чуть ли не лицензию бесконечно трепать языком, выражая недовольство всем и вся.

— Мне кажется уму непостижимым, что вы не способны обнаружить обыкновенный труп, — продолжала миссис Уолкер. — Это ведь не то же самое, как если бы кто-то выронил мелочь из кармана. И вот, пожалуйте, неделя за неделей проходит, а у вас ничего не получается. Я же с самого начала предупредила вас: это сделал он, тот молодой негодяй, и просто чудо, что не покусился на меня.

Стьют вздохнул.

— Да уж, повезло так повезло, — грубовато пошутил он.

К счастью, до миссис Уолкер не дошла ирония, вложенная в эту фразу, и, поправив выбившуюся из волос шпильку, она заговорила дальше как ни в чем не бывало:

— Я уверена, хотя, если честно, не собиралась делиться ничем с вами, что между нею и Роджерсом отношения были куда сложнее, чем могло показаться на первый взгляд. Совсем не удивлюсь, если она успела уже завести от него ребеночка или виделась с ним позже и была на сносях. Тут ведь не угадаешь. Но у нее точно был припрятан против него туз в рукаве, раз она приехала в такую даль, чтобы встретиться с парнем. Хотя она не могла не понимать, что шансов заставить его выполнить обещание и жениться на ней почти нет.

— Такая вероятность приходила мне в голову, — сухо заметил Стьют.

— Только имейте в виду. Это лишь мои предположения. Мне бедняжка ничего откровенно не рассказывала, сами понимаете. Но дыма без огня не бывает. А этот тип был негодяем. И большой охотник до женского пола. Да что там! Я порой замечала, каким странным взглядом он смотрит и на меня тоже, но говорила себе: «Нет, милый, меня не проведешь. Я не вчера родилась на этот свет». И правильно думала, как показали потом события. Знаете, у меня совсем нет желания валяться где-то с перерезанным горлом целыми неделями, чтобы полиция не могла даже разыскать мое тело и предать его земле, как положено. Такая участь постигла бедную девочку. И если не ошибаюсь, в свой первый визит ко мне вы намекали, что не ее одну. Он угробил еще четверых или пятерых человек за один только день! Вот вам Синяя Борода в реальности, напрашивается сравнение. Он как тот подонок перед самой войной, который топил несчастных женщин в своей ванне, и никто ни о чем не подозревал, пока число жертв не перевалило за дюжину. И куда только смотрела тогда полиция, вот что я хотела бы знать! А сейчас этот констебль Смит пристает ко мне с вопросами каждый божий день, и я не знаю, как от него избавиться.

— Смит причиняет вам беспокойство? — спросил Стьют.

— Кажется, — поспешил вставить я, — Голсуорси не единственный чрезмерно усердный полицейский в этих краях.

Но я только добился смены настроения миссис Уолкер.

— Нет, он меня не беспокоит. Не могу пожаловаться, — ответила она, — поскольку, полагаю, всего лишь исполняет свой долг. И вообще он вполне достойный молодой человек, один из лучших представителей полиции, с какой стороны ни взгляни. — Она вдруг странно хихикнула. — Если бы все были похожи на него, я бы ничуть не возражала. И он так усердно тренируется перед этим своим боксерским финалом, хотя лично я бокс запретила бы вообще, видя, как они уродуют друг друга кулаками без всякой надобности. Не нравится мне другое. Он в своей форме постоянно заходит в мой коттедж. А люди начинают болтать всякое, и если им взбредет в голову, что убийство произошло в моем доме, обо мне пойдут такие разговоры, что хоть бизнес сворачивай. Куда это годится?

Стьюту момент показался удачным, чтобы плавно переключить внимание свидетельницы на предстоявшую нам миссию.

— Надеюсь, вам объяснили, миссис Уолкер, зачем мы едем в Лондон? В Скотленд-Ярде считают, что та девушка, которую мы собираемся посетить, и есть та самая, что жила в вашем доме и встречалась с Роджерсом.

— Они могут считать все, что им угодно, но я-то знаю правду. Бедная мисс Смайт была убита, а потом, вероятно, порублена на куски и где-то закопана уже несколько недель назад! И все же думаю, вы правильно сделали, обратившись снова ко мне, потому что я одна могу вам в точности сказать, что они нашли не ту девушку. Надеюсь, вы не станете злоупотреблять моим временем. Я не намерена мотаться по стране в полицейских машинах, чтобы все думали, будто меня арестовали ни за что ни про что. Я была бы только рада увидеть нашу несчастную Стеллу Смайт живой и невредимой, но что толку в благих пожеланиях, если это невозможно. Я-то уверена. И вы согласитесь со мной, стоит вам пару минут мозгами пораскинуть.

Мы уже были на окраине Лондона, но даже шум возросшего транспортного потока не мог заставить миссис Уолкер прервать свой монолог.

— Как я начинаю опасаться, теперь всякий раз, обнаружив девушку, похожую на эту Смайт, вы начнете приставать ко мне с просьбами поехать с вами и сказать, что снова ошиблись. Уж скорее бы вы покончили с этим делом раз и навсегда. Сами подумайте. Над вами скоро смеяться начнут. Знаете, кто совершил преступление, но никак не сообразите, что же именно он натворил. Дайте мне на пару дней вашу работу, и я уж точно не стану попусту тревожить невинных людей, когда все, что требуется, это отыскать мертвое тело. И вы даже не подумали о той девушке, к которой направляетесь. Экий сюрприз вы ей готовите! Она, быть может, только соберется чайку попить, как к ней в дом откуда ни возьмись ворвутся сыщики. А! Вот, кажется, и приехали, и теперь устроим очную ставку. Это тот самый дом? Не скажу, чтобы меня особенно волновали ваши проблемы. Разговаривать с ней вам уже как-нибудь придется самим.

— Я попробую взять объяснение на себя, — вздохнул Стьют, и мы выбрались из машины.

Под номером, который ему назвали, обнаружилась узкая дверь, зажатая между двумя магазинчиками. В щель дверного стояка рядом со звонком воткнули бумажку с надписью: «Заходите и поднимайтесь наверх». Мы поступили в соответствии с этим указанием.

Двери квартир второго этажа выглядели добротно покрашенными, и на некоторых из них в медных рамочках были закреплены визитные карточки жильцов. Но стоило подняться выше, как мы оказались на гораздо более запущенной и убогой лестничной клетке.

— В хорошенькое местечко вы меня привели, — проворчала миссис Уолкер. — Никогда не знаешь, кто может показаться из такой вот двери. Здесь как в одном фильме, который я смотрела, только еще хуже.

Мы стояли теперь перед дверью, к которой прикололи запятнанный жиром обрывок розовой бумаги с нацарапанным именем: «Мисс Эстелла Смайт». Стьют постучал.

Стоявшая рядом со мной миссис Уолкер тяжело дышала, то ли от волнения, то ли из-за усилий, потраченных на подъем по лестнице. Сначала изнутри не донеслось ни звука, и Стьют постучал снова.

— Подождите минутку! Не терпится кому-то! — Это был пронзительный женский голос, громкий и раздраженный.

— Она? — шепотом спросил я миссис Уолкер.

— Ш-ш-ш, — прошипела та в ответ, напрягая слух и часто моргая.

Наконец дверь открылась, и я успел разглядеть девушку с взъерошенными волосами, одетую в кимоно.

— Какого дьявола… — начала хозяйка, а потом, узнав миссис Уолкер, издала возмущенный вопль и попыталась захлопнуть дверь.

Но Стьют вовремя выставил вперед ногу. Девушка что-то еще выкрикнула. Как мне послышалось: «Убирайтесь отсюда!»

А затем миссис Уолкер, пришедшая в величайшее возбуждение, воскликнула:

— Она самая и есть! — причем уже не обращая внимания на безупречную грамматическую правильность своей речи, но более чем выразительно. И мы все дружно вломились в квартиру.

Глава 24

Мисс Смайт сумела удивительно быстро овладеть собой.

— Что это все значит? — гневно обратилась она к Стьюту.

Миссис Уолкер сделала шаг вперед.

— Дорогая моя, я так рада снова видеть вас. А я-то решила окончательно, что тот негодяй расправился с вами. Мне ведь было известно…

— А! Так все дело в вас, верно? — с ненавистью процедила девица. — Это вы притащили сюда копов? Грязная старая свинья! Могла бы догадаться, пока торчала в вашем вонючем коттедже, что вы способны на что-то в таком духе. Ну, и чего вы тут забыли? Вы оба?

Стьют холодно, но пристально смотрел на нее.

— Ваша фамилия Смайт? — спросил он.

— Да. И что с того?

— Вы ведь находились в Чопли, а потом и в Брэксэме в тот день, когда покончил с собой Алан Роджерс?

— Допустим.

— Тогда почему вы не явились в полицию, чтобы дать показания и поделиться известными вам фактами?

— Представьте, как-то не захотелось.

— Тогда вы понимаете, какие против вас могут быть выдвинуты обвинения, не так ли?

— Даже если бы не понимала, то не сомневалась бы, что вы способны сфабриковать любую чушь.

— Не надо так злиться. Я всего лишь хочу задать вам несколько вопросов и получить на них ответы в цивилизованной манере.

— Тогда поспешите их задать и оставьте меня в покое. Я как раз собиралась уходить.

На мгновение мне показалось, что сейчас в разговор непременно влезет миссис Уолкер, но стоило ей попытаться, как детектив-инспектор решительно заставил ту придержать язык. Он вел себя совершенно раскованно, как у себя дома, и взял ситуацию под свой полный контроль. Взял стул, поставил перед дверью и снова повернулся к Смайт.

Я огляделся. Комната представляла собой крайне неприятный образчик применения дешевых лаковых красок. Полы покрывал слой безвкусно алого тона, а стены явно самостоятельно покрасили под цвет недозрелой малины. Дешевая мебель, повсюду изобилие подушечек самых броских расцветок. Позади девушки располагалась кровать, с которой она только что встала исключительно для того, чтобы открыть дверь.

Она и сама выглядела цветущей и розовой, под стать окружавшей обстановке. Ярко-рыжие волосы, чрезмерное количество колец на пальцах. Пока Стьют сверлил мисс Смайт взглядом, та широко зевнула.

— Как вас зовут?

— Смайт.

— Меня интересует имя.

— Стелла.

— Тогда почему вы величаете себя Эстеллой?

— Профессиональный псевдоним.

— Вот как? И кто же вы по профессии?

— Актриса. Выступаю в кордебалете.

— Как давно вы были знакомы с Роджерсом?

— О, чтобы вспомнить точно, мне придется надолго задуматься. А я все еще слишком сонная и не могу особо загружать голову. Но отвечу так: несколько лет.

— Зачем вы хотели встретиться с ним?

Мисс Смайт еще раз зевнула.

— А вы как думаете? — спросила она. — Просто ради приятной беседы?

Миссис Уолкер больше не могла сдерживаться.

— Она была…

Но теперь Стьют умело прервал ее:

— Хватит! Вас мы уже наслушались вполне достаточно! — рявкнул он.

— Что ж, хорошо. Раз уж теперь леди не может…

Стьют отвернулся от нее и снова посмотрел на Смайт, а мощный звук его голоса потопил причитания хозяйки «Розового коттеджа».

— Вы приехали, чтобы потребовать денег, я полагаю. Это так?

— А разве у меня не было на то причины? В конце концов…

— Вы их получили?

Наступила пауза, взятая мисс Смайт на размышления, после чего девица решила, что лучше будет сказать правду.

— Да, он сделал мне небольшой подарок, — призналась она.

— А вы вернули ему письма?

Смайт сверкнула взглядом в сторону миссис Уолкер.

— Это тоже вы им наболтали? — спросила она. — Какого черта вы лезли в чужие дела?

Стьют мгновенно и решительно пресек любые возможные пререкания между свидетельницами.

— Так вернули или нет? — повторил он вопрос.

— Да, вернула.

— Когда?

— Перед тем как мы покинули ее дом.

— Как он поступил с письмами?

— Сжег.

— Где?

— Там, на вашей пустоши. Это я попросила его сделать остановку. Меня до смерти растрясло на заднем сиденье его мотоцикла. Я не привыкла к такому транспорту. Прежде, если джентльмену было угодно пригласить проехаться с ним куда-нибудь…

— Понятно. Значит, вы остановились на пустоши?

— Очень ненадолго. Незачем вдаваться в подробности.

— Почему?

— Бросьте. Вы прекрасно все поняли. Мы остановились на пару минут, не больше.

— Но ему хватило времени, чтобы сжечь письма?

— Хватило. Он облил их бензином. Не хотел возвращаться домой, пряча их в карманах. А потом мы вернулись к мотоциклу.

— И поехали прямо в Брэксэм?

— Не совсем так. Он какое-то время торчал на окраине.

— С какой целью?

— Из-за своей красотки. Сказал, что хотел бы как можно незаметнее посадить меня на поезд в самый последний момент. Я уже отлично знала, что он крутит роман с этой маленькой дешевкой Катлер. А он не хотел, чтобы обо мне услышала она сама или ее мамаша.

— Мимо вас кто-нибудь проходил, пока вы ждали?

— Нет, по-моему. Хотя… вроде был какой-то носильщик со станции на своем велосипеде. У вас еще много осталось ко мне вопросов?

— Достаточно. Что произошло потом?

— Ничего. Роджерс довез меня до станции, и я села в поезд.

— Приехали сразу в Лондон?

— Разумеется. И как же рада я была вернуться домой! Всегда терпеть не могла провинцию. Сплошная грязь да слякоть повсюду. Две минуты, и ты себе дорогущие туфли испортишь.

— Роджерс рассказывал вам, как собирался провести тот вечер?

— Насколько помню, он назначил свидание своей подружке.

— Добавил к этому что-нибудь еще?

— Ничего больше. С какой стати? Неужели вы думаете, будто он сказал мне, что собирается кого-то отправить на тот свет?

— А он не жаловался вам на слежку за собой?

— На слежку? Нет. Ни словом не обмолвился.

— Сколько он вам заплатил за письма?

— Это мое личное дело.

— Сколько? — Стьют даже голоса не повысил, держась прежнего ровного тона.

— Ну, в самом-то деле! Хотела бы я знать, по какому праву вы являетесь ко мне и задаете подобные вопросы?

— Сколько?

— На самом деле совсем немного.

— Я все еще жду ответа.

— Примерно двадцать фунтов.

— Примерно?

— Хорошо. Ровно двадцать фунтов.

— Как вы полагаете, где он взял деньги?

— Мне-то откуда знать? Хотя он упомянул, что продал недавно лотерейные билеты или что-то такое.

— Он говорил, кому именно продал их?

— Нет.

— Фамилия Фэйрфакс прозвучала в вашем разговоре?

— Нет. По крайней мере, я такого не помню.

— Вы знали, что он тайно доставляет в нашу страну наркотики?

— Нет. Поверьте, в самом деле не знала. Я бы никогда не одобрила этого. Наркотики? Нет. Только не это!

— Зачем он остановился в Чопли и купил веревку?

— Чтобы привязать мой багаж к мотоциклу. Он постоянно сползал то туда, то сюда. Я сама сказала, что так ехать для меня опасно.

— Когда вы прочитали в газетах об убийстве, совершенном Роджерсом, кого, как вы подумали, он мог убить?

— Не имела ни малейшего представления. Впрочем, мне жаль, что он выбрал не ту жертву, какую бы мне хотелось, — добавила она, кинув выразительный взгляд на миссис Уолкер.

— Вы сообщили, что отправились в Лондон шестичасовым поездом. У вас есть доказательства?

— Какие еще доказательства? Я просто приехала тем поездом, вот и все.

— Чем вы занимались, когда вернулись сюда?

— Отправилась на встречу с друзьями.

— Имена!

— Не вижу причин втягивать их в это дело.

— Что ж, тогда придется вам напомнить, что в тот вечер в Брэксэме было совершено убийство. Теперь вам станет понятна необходимость в алиби, если оно у вас вообще есть?

Эти слова, казалось, впервые испугали девушку.

— Это были мисс Рене Адэйр и миссис Уэйнрайт.

— Адрес проживания!

— Ковент-Гарден, Арарат-стрит, дом шестьдесят шесть. Квартира на верхнем этаже. Я тогда весь остаток вечера провела у Рене.

— Давно вы снимаете эту комнату?

— Несколько недель.

— То есть с того самого дня, насколько я понимаю. Вы посчитали необходимым переехать вместо того, чтобы явиться в полицию и рассказать обо всем, что вам известно.

— Мне не хотелось оказаться замешанной в такое неприятное дело.

— Вот в это охотно верю. Не хотелось. И если бы все поступали так же, как вы, наша работа стала бы еще труднее, чем сейчас.

— Вы хотите, чтобы я разбиралась с вашими проблемами? — нахально осведомилась мисс Смайт.

Снова возникла пауза, в ходе которой Стьют, по всей видимости, обдумывал, в каком тоне продолжить допрос.

— Вы наконец закончили? — поинтересовалась Смайт. — У меня, знаете ли, своих дел по горло.

— Как вы сумели заставить Роджерса заплатить вам двадцать фунтов? Предполагаю, сообщили ему, что ждете ребенка. Хорошо. Можете не отвечать, если не желаете.

Опять воцарилось молчание, причем было заметно, как подмывает высказаться миссис Уолкер, которая нервно ерзала на своем стуле.

— Послушайте меня внимательно, мисс Смайт, — внезапно Стьют заговорил гораздо более мягко. — Я верю, что вы ничего не знали о предстоявшем убийстве. Обещаю, больше я вас никогда не потревожу, если вы сделаете все возможное сейчас, чтобы помочь. Просто напрягите память и подумайте, есть ли еще что-то, способное оказаться для нас полезным. Роджерс расстался с вами, а потом, насколько нами установлено, почти сразу направился куда-то и совершил убийство. Не припоминается ли вам ничего такого, что он мог сказать или сделать?

— Я изо всех сил стараюсь вспомнить, — ответила девушка. — Честное слово, очень стараюсь. Но ничего не приходит в голову. Я так удивилась, прочитав, что он натворил что-то ужасное, а потом покончил с собой. Тем вечером он казался таким довольным собой и полным энергии.

Стьют поднялся.

— Что ж, очень хорошо, — заключил он.

И повернулся, чтобы выйти из комнаты.

На мгновение я предположил, что между двумя особами женского пола может разгореться скандал, но обе предпочли обменяться злобными взглядами, не прибегая к сильным выражениям. Миссис Уолкер обставила свой уход по-королевски, как ей это представлялось, а мисс Смайт притворилась, что зевнула ей вслед.

Только когда мы все снова оказались в машине и нам некуда было от нее деваться, миссис Уолкер дала волю долго копившимся эмоциям.

— Нет, вы только подумайте! — воскликнула она. — Вот что выходит, если стараешься проявить к кому-то самые добрые чувства. И представьте, все это время она была жива и здорова, пока я оплакивала ее смерть! Вот что называю истинным обманом и вероломством. Могла бы хоть кому-то отправить весточку о себе, и людям не пришлось бы тратить столько усилий на ее поиски. А еще эти двадцать фунтов! Знай я, что она собой представляет на самом деле, относилась бы к ней совершенно иначе. Но ничего не поделаешь. По крайней мере, теперь вам точно известно, что эта подлая девица жива, и, вероятно, предстоит выяснить, кто же все-таки стал жертвой убийства.

— Да, — сказал Стьют. — Придется продолжить следствие. И, если вы окажете мне любезность, немного помолчав, я, быть может, смогу сосредоточиться на оставшихся у нас вариантах.

— Вот, и вы туда же! Думаете, мне приятно слышать от вас такое? И это после того, как я согласилась проделать столь долгий путь и помочь вам! Хотя чего еще можно ожидать от полицейских? Такой уж вы народ. Ах, как же хочется поскорее оказаться дома!

Глава 25

За ужином тем вечером Стьют пребывал в хорошем настроении, хотя я подозревал, что под напускной веселостью он прячет иронию и внутреннюю горечь.

— Не могу не отметить, — сказал детектив-инспектор, — что это дело зашло уже слишком далеко, как никакое другое. Стоит нам заняться вплотную поисками персоны, которую мы считаем наиболее вероятной жертвой убийства, как находим ее живой и невредимой. Даже готовой поделиться с нами тем, что ему или ей известно. Никогда не сталкивался в своей практике ни с чем подобным. Осмелюсь даже открыть вам одну маленькую тайну. Впервые за последние десять лет работы я уже начал подумывать о приглашении в нашу команду еще одного детектива-инспектора.

— Мне представляется, что вам не следует поступать подобным образом, — сказал я. — В конце концов, число версий неуклонно уменьшается.

— Вот именно! Неуклонно уменьшается! Скоро их не останется вообще. Но как же мне быть? Если я приду к своему шефу и доложу, что вообще не верю в то, что произошло убийство, он сразу же задаст мне логичный вопрос: почему молодой Роджерс покончил с собой? И кого он ударил тем окровавленным ножом? Кому принадлежит кровь? Пусть даже никто не умер, но ведь Роджерс поверил, что совершил убийство. Так где же жертва?

Я вздохнул:

— Меня не спрашивайте. С самого начала это дело оказалось для моего ума слишком сложным.

— Однако собранные нами факты имеют огромную ценность. Они помогают постепенно все точнее определить время совершения преступления. Теперь, когда найдена девушка, мы можем смело исходить из предпосылки, что все случилось уже после того, как Роджерс покинул «Дракон» без двадцати семь. И я полностью сосредоточусь на следующих полутора часах — то есть непосредственно перед тем, как он пришел к старику Роджерсу с признанием в восемь часов. Я приказал тому констеблю…

— Голсуорси?

Стьют раздраженно кивнул.

— Я отправил его допросить швейцара и билетную кассиршу кинотеатра, чтобы установить, помнят ли они Молли Катлер, дожидавшуюся там в семь часов. А завтра мы сами встретимся с людьми, занимающими дома по обе стороны от магазина старого Роджерса, в надежде выяснить, заходил ли туда молодой Роджерс, пока дяди не было на месте, между шестью тридцатью и семью пятнадцатью. Но все это будут лишь слухи, молва. Свидетельства жителей городка. Ничего такого, за что можно реально ухватиться. Дайте мне нормальное убийство с трупом, как положено, и я быстро найду виновного. Парочку ковров с пятнами крови, телеграмму из Борнмута[6] — и мы тут же прижмем преступника. Но черт меня возьми, где все это в нашем нынешнем деле? Здесь нужен не детектив, а гадалка, прорицатель или медиум.

— Но видно же, что попытки решения загадки доставляют вам и немалое удовольствие, — заметил я.

— Да, потому что загадка необычная. Но в Скотленд-Ярде начали проявлять признаки нетерпения. Я им нужен для расследования преступления в Рочестере, о котором вы могли тоже слышать.

— У вас все еще остается иностранец, — напомнил я, — и брат мистера Сойера.

— Верно. Как и еще несколько тысяч человек, кто с недавних пор числятся пропавшими. Мне претит сама по себе идея заниматься поисками брата владельца паба. Я в любом случае буду выглядеть последним дураком, потому что потом никто все равно не поверит, что я с самого начала не знал: искать следовало именно его. А кроме того, я не хочу стать тем, кто вернет беднягу в лапы сварливой жены. Я сам женат, между прочим.

— И что из этого вытекает?

— Только одно. Нам нужно продолжать кропотливо трудиться. Собирать факты, анализировать. По крайней мере, мы установили, что жертвами не стали Фэйрфакс и девушка. — Он снова не без горечи улыбнулся.

На следующее утро поступило несколько рапортов. Алиби Фэйрфакса подтвердилось. В магазине, где он купил две сумки, сумели найти записи об их продаже именно в ту среду, как и отметку, что товар был тогда же отправлен по адресу в Хаммерсмите. Продавец даже опознал покупателя по предъявленной ему фотографии. Барменша из «Меча и креста» помнила инцидент, на который ссылался Фэйрфакс, а увидев снимок, заявила, что этот клиент часто к ним заглядывал. Дата, разумеется, не отложилась у нее в памяти. Но поскольку до этого Фэйрфакс провел несколько дней в Брэксэме, а уже днем позже оказался во Франции, его история выглядела вполне правдоподобной. Однако самое полное и наиболее удовлетворительное подтверждение поступило из отеля «Флинтшир», где не только запомнили Фэйрфакса, но и действительно зарегистрировали его тем вечером под фамилией Фортескью.

— Все сходится чудеснейшим образом, — прокомментировал Биф.

— Да, думаю, мы можем воспринимать алиби как доказанное, — сухо согласился с сержантом Стьют.

Затем мы выслушали отчет Голсуорси. И швейцар, и кассирша городского кинотеатра четко помнили, как Молли Катлер в вечер самоубийства Роджерса дожидалась в фойе «не меньше часа». Они потом от нечего делать не раз обменивались мнениями по этому поводу. Голсуорси собирался дополнить рассказ деталями, подчеркнуть, насколько расстроенной выглядела девушка, но Стьют оборвал его и велел возвращаться к служебным обязанностям.

— Он прекрасный молодой сотрудник, — сказал Биф. — Но у него есть привычка слишком многое держать при себе, не докладывая сразу. И он по натуре одиночка. Почти ни с кем не общается. Не очень легко сходится с людьми. Хотя чего ожидать от парня, не прошедшего положенного обучения и…

— Биф, у нас есть дела поважнее обсуждения достоинств и недостатков вашего помощника. Вы исполнили мое поручение и опросили заправочные станции, где могли обслуживать Роджерса?

— Так точно, сэр. Он залил совсем немного бензина в гараже у Тимкинса рядом со станцией где-то около трех часов дня, но это все.

— Очень хорошо. А сейчас мы отправимся в центр и опросим жильцов домов, расположенных рядом с магазином старика Роджерса. Быть может, кто-то слышал звук мотора мотоцикла тем вечером.

Почти все дома на Хай-стрит были старой постройки, и, как часто устраивали в прежние времена, первые этажи с фасада занимали магазины, а позади них располагали жилье для хозяев, причем без какой-либо общей системы. Порой это выглядело хаотично. Двор одного из домов мог оказаться прямо под задними окнами другого. А в жилую часть третьего, если магазин уже закрывался, хозяева попадали через узкий проход между своим домом и соседским.

Сначала мы встретились с самим Роджерсом, который вышел из магазина и показал нам, где его приемный племянник держал свой мотоцикл. Между обувной лавкой Роджерса и следующим магазином — довольно-таки убогим заведением, торговавшим подержанной мебелью, — пролегал узкий проулок, выходивший затем на другую улицу. И там в стене располагалась деревянная дверь на задний двор дома старого Роджерса.

— Он приладил пружину к двери с внутренней стороны и врезал замок. Когда уезжал, закреплял засов на пружине, чтобы по возвращении нужно было всего лишь толкнуть дверь, и она открывалась. Тут даже на краске осталась отметина — место, куда он чаще всего попадал ногой, открывая дверь. А потом въезжал прямо во двор и пересекал его к тому вот сараю, где и оставлял мотоцикл. Машина у него тяжелая, и он никогда не любил катать ее вручную, — объяснил старый Роджерс.

— Удобно придумано, — сказал Стьют, — но вас не слишком беспокоил треск мотоцикла, если вы как раз сидели в своей гостиной позади магазина?

— Нас это не тревожило, — с улыбкой ответил Роджерс. — Мы привыкли, что дома всегда шумно, если у нас гостит наш мальчик.

— Понятно. Значит, если в тот вечер он бы приехал на мотоцикле, вы бы несомненно знали об этом, так?

— Да. Только я уверен, что на мотоцикле он не приезжал. Если только по какой-то странной причине не решил в тот раз закатить его во двор вручную. Но даже случись Алану просто проехать тем узким проулком, я бы услышал.

— Значит, насколько я понимаю, он приехал домой на мотоцикле между половиной седьмого и семью часами, когда вас не было здесь, а потом снова ушел, но уже пешком?

— С виду все вроде бы именно так. Ведь мотоцикл оказался на следующее утро на своем месте в сарае.

— Кто живет в том доме? — спросил Стьют, указывая на два очень грязных окна, выходивших на задний двор Роджерса. Они упирались прямо в стену с дверью из дома, где располагался соседний обувной магазин.

— Люди, с которыми мы предпочитаем не общаться. Понимаете, это многодетная семья, их сорванцы взяли себе моду перебираться из тех окон через нашу ограду к нам в сад. А когда я попытался вразумить их мамашу, она на меня еще и наорала. Обзывала самыми последними словами.

— Это она владеет магазином с фасада?

— О нет. Тот магазин — изолированная от жилой части кондитерская. Комнаты этой многодетной паре всего лишь сдают внаем, причем очень дешево, насколько мне известно. Хозяин и хотел бы избавиться от таких постояльцев, но никак не может. Не слишком приятное для нас соседство. Дети вечно чумазые. Моя жена порой переживает за них.

— Ясно. А где же вход в их квартиру?

— Там есть дверь между моим магазином и кондитерской.

— Спасибо, мистер Роджерс.

— Если будете встречаться с той семьей… Кстати, их фамилия Скаттл. Так вот, в разговоре, уж пожалуйста, не упоминайте о нас. Нам ни к чему новые неприятности.

— Хорошо, я запомню.

Владелец магазинчика подержанной мебели по другую сторону от обувного оказался почти совсем глух. К тому же по натуре это был либо глупец, либо строптивец, либо сочетал в себе две эти черты характера. Нет, он, конечно же, понятия не имел, в какой именно вечер произошло самоубийство племянника мистера Роджерса. Он вообще не знал ни о каком самоубийстве. Газет читать не любил: в них печатали сплошное вранье, как он полагал. Но он, разумеется, часто слышал треск мотора мотоцикла в проезде. Не до такой же степени он глух, в конце-то концов! Он не мог вспомнить только, когда именно слышал его в последний раз. Тем более в какое время суток. Со своими соседями он не общался и не имел привычки следить за тем, что там у них происходит, куда и зачем кто выходит.

Владелец кондитерской — высокий и вполне респектабельный джентльмен в очках — в противоположность мебельщику очень хотел бы помочь полиции, но он закрывал свое заведение и уходил домой в половине седьмого каждый вечер, кроме субботы, когда кондитерская работала немного дольше. Сам он не заметил возвращения молодого Роджерса в тот вечер, но посоветовал обратиться к миссис Скаттл. Она занимала жилые помещения позади его магазина, окна которых, как он знал, выходили прямиком на задний двор Роджерсов. Если кто-то и мог слышать, то именно она.

Стьют позвонил в ее дверь. Изнутри донеслись звуки возни, и после явной борьбы за право первенства открыть перед инспектором возникли две очень грязные девочки. Джем размазан по щекам. Одежда в пятнах и местами дырявая.

— Где ваша мама? — спросил Стьют.

— В туалете, — мгновенно сообщила та, что постарше.

Биф, стоявший позади меня, издал довольно-таки вульгарный смешок, но Стьют оставался невозмутимым. Хотя больше ему не понадобилось произносить ни слова, поскольку обе девчонки опрометью понеслись по коридору с криком:

— Мама!

Вскоре появилась миссис Скаттл, за чью юбку цеплялись еще несколько ребятишек. Это была изможденная и душой и телом женщина лет под сорок, такая же неряшливая и грязная, как и отпрыски. Ее темные волосы казались засаленными и поспешно затянутыми в узел на затылке. Она посмотрела на нас с тревогой, положив руку на дверь, чтобы моментально захлопнуть ее, если дело примет дурной оборот.

— Чего вам надо? — спросила она.

— Хотели навести кое-какие справки, миссис Скаттл, — ответил Стьют. — Думаю, вы можете нам помочь. Я расследую дело молодого Роджерса.

Но внимание миссис Скаттл на время отвлекла одна из дочек.

— Марджори! — взвизгнула женщина. — Отвяжись от меня!

Затем снова обратилась к нам:

— Ладно, тогда вам лучше будет зайти. Ненавижу разговаривать через порог!

Мы последовали за ней по коридору в пропитанную не слишком приятными запахами комнату, одновременно служившую кухней, где на веревке, протянутой у плиты, сушилось постиранное белье.

— Уж и не знаю, что могу вам такого важного сказать. — Хозяйка повернулась к крошечному мальчугану. — Моррис! Немедленно положи это на место! — Затем снова задала вопрос нам: — Что вы хотите узнать?

Я терялся в догадках, сколько же всего детей набилось в комнату. Порой казалось, что их никак не меньше дюжины. Но уж точно больше шести. И на протяжении всей нашей беседы с хозяйкой разговор постоянно прерывался ее руганью.

— Да, я хорошо помню тот вечер. Для того имелась важная причина, верно? (Сесил! Оставь ее в покое сейчас же, противный мальчишка! Смотри, а то попрошу полицейских забрать тебя с собой.) Да, слышала, как приехал мотоцикл. Я потом еще утром рассказала об этом мужу, когда мы узнали, что стряслось.

— В котором часу это было?

— Я, кажется, как раз укладывала Фриду спать. Значит, где-то в половине седьмого. Уж точно не сильно позже. (Робби! Будешь так себя вести, сейчас же отправишься в кровать!) Я всегда подмечала, когда он приезжал на своей тарахтелке, но не только из-за жуткого шума. Он фарой светил нам прямо вот в это окно.

— И вы бы знали, если бы он снова выехал из двора?

— А то как же! Он же всегда включал фару еще во дворе, даже если не заводил мотоцикл прямо там, хотя чаще всего так и делал. (Что ты творишь, Герберт! Герберт! Я кому сказала? Немедленно прекрати!) Нет. Уж будьте уверены. Тем вечером он больше своего мотоцикла не брал. Я бы заметила…

Заверения миссис Скаттл вызывали некоторые сомнения, учитывая, как часто ей приходилось отвлекаться. Но я предположил, что многодетная мать давно привыкла делать несколько дел одновременно, уделяя внимание и своим детишкам, и происходящему во дворе у соседей.

— А больше тем вечером вы ничего не слышали?

— Ничего. Мне порой казалось, будто я что-то такое слышу, но я ошибалась. (Роузи! РОУЗИ!) А мне не следует рассказывать вам то, чего я не знаю в точности.

— Спасибо, миссис Скаттл.

— Всегда пожалуйста. Хотелось бы мне знать, кого он все-таки прикончил. Но не удивлюсь, если никто больше ничего не узнает.

Глава 26

— И я сам все больше склоняюсь к тому, чтобы с ней согласиться, — признался Стьют, когда мы с облегчением снова смогли дышать свежим воздухом.

— Бросьте! — Я попытался взбодрить детектива-инспектора. — Вы заполнили еще один пробел в своей хронологической таблице. Теперь известно, что Роджерс действительно приехал домой, пока дядюшка отправился на прогулку, а затем снова вышел, но уже пешком.

— Предположительно, но не установлено на все сто процентов. Вспомните, как описал старик Роджерс появление племянника в восемь часов. На нем была мокрая и грязная мотоциклетная одежда. Прикажете мне верить, что он отправился в город в той же куртке, но почему-то пешком? В костюме для езды на мотоцикле не слишком удобно передвигаться на своих двоих.

— Да, но тот вечер был таким промозглым…

— Вы правы. Мы теперь действительно знаем о его приходе домой между 18.30 и 19.00. И он заехал на мотоцикле во двор позади магазина.

Вскоре Стьют расстался с нами, пребывая далеко не в лучшем настроении. Причем он казался раздраженным не столько тем, что не сумел пока раскрыть преступления, сколько путаницей в собственной голове, возникшей из-за столь на первый взгляд простого дела. Он же прекрасно помнил, как в Ярде поначалу вообще сочли происшествие не стоящим внимания и Бифу было дано указание расследовать все самому. А потому инспектору становилось все сложнее примириться с тем фактом, что после нескольких недель работы ему никак не удавалось обнаружить даже не жертву, а сам по себе факт убийства.

Биф предложил провести остаток вечера за игрой в дартс, а когда мы добрались до «Дракона», нас ожидала еще одна неутешительная новость.

— Джордж объявился, — прошептал через стойку Сойер.

— Что за Джордж? — спросил я Бифа.

— Да тот самый его брат, который пытался сделать ноги от своей женушки, — напомнил сержант.

— Он, бедолага, — подтвердил мистер Сойер. — Я отправился к ним домой вчера вечером и обнаружил его снова в хомуте и уздечке. Как выяснилось, супружница опубликовала его фото в газетах. Снимок увидели люди, у которых он подрядился работать, и все на этом кончилось.

Если честно, то втайне я лелеял надежду, что именно брата Сойера убил Роджерс, а потому мне даже не пришлось изображать разочарования — чувство было вполне искренним. Преувеличенными были только мои соболезнования в связи с вынужденным возвращением блудного мужа.

— Жаль несчастного! — воскликнул я.

— Еще как жаль! Ваша правда, — кивнул владелец паба. — Она устроила муженьку по-настоящему веселую жизнь, заполучив под свою власть снова. Когда я вчера гостил у них, бедняга и слова вымолвить не осмеливался, чтобы она тут же не распускала сама свой язык без костей. Слышали бы вы ее! А еще за это время уволился один из его работников, который трудился на него двенадцать лет. Сказал, что не выдержал ее приставаний, пока Джордж находился в отлучке.

— Как несправедливо, — заметил Биф.

— Воистину, нет справедливости в этой жизни, — согласился хозяин паба с искренним чувством. — Она и со мной обошлась не по-людски. Не успел я вчера к ним прийти, как набросилась на меня за то, что помог Джорджу сбежать. Она, разумеется, заставила его проболтаться, где взял денег. И как же ругала меня за это! Таких, говорит, надо в тюрьму сажать за подстрекательство человека к бегству от законной супруги. Ты, говорит, хуже самого Джорджа. А потом ее и вовсе понесло. Стала обвинять меня в аморальности, потому что содержу питейное заведение.

— А вы ей что сказали? — спросил Биф.

— Я-то? Ради спокойствия Джорджа старался больше помалкивать. Она за каждое мое возражение отыгралась бы на нем после моего ухода. Как выяснилось, он отправился в Лондон и почти сразу нашел себе работу на стройке где-то в районе Хайгейта. Только этот глупец назвался своим настоящим именем, и вот результат. Успел мне рассказать, насколько прекрасно там себя почувствовал. Как никогда раньше. Снял хорошую комнату, а если вечерком хотел пойти прогуляться полчасика, ему никто не мог этого запретить.

— В котором часу он уехал отсюда? — задумчиво спросил Биф.

— Отсюда?

— Да. В тот вечер, когда сбежал, я имею в виду.

— Я же тебе рассказывал. Брат пришел занять денег…

— Знаю. Но мне интересно, когда именно он покинул город.

— Не могу тебе точно сказать прямо сейчас.

— Но мне хотелось бы это выяснить, понимаешь?

— Зачем? Ты ведь не пытаешься впутать его в это дело об убийстве? Потому что если пытаешься, заявлю сразу: ничего глупее ты и выдумать не смог бы. Джордж мухи не обидит, а если бы и захотел с кем-то расправиться, то мы все знаем, с кем именно.

Но Биф уже принял официальный вид.

— Мне необходимо проводить расследование, — очень серьезно сказал он, — не считаясь с личными пристрастиями и чувствами других людей. Вероятно, вскоре понадобится допросить твоего братца.

— Ну-ну. Полный вперед! Мне только хотелось бы, чтобы при допросе непременно присутствовала она. Хочу увидеть ее физиономию, когда у них на пороге появится полицейский. Страсть как хочу. Готов специально приехать в Клэйдаун и полюбоваться на такое зрелище.

— Но побеседовать мне необходимо только с ним самим, — сурово возразил Биф.

Мистеру Сойеру пришлось ненадолго нас покинуть, чтобы обслужить клиента, сидевшего у дальнего конца стойки бара, а я посмотрел на Бифа.

— У вас действительно есть какие-то подозрения? — спросил я.

— Кажется, что-то начало в голове проясняться, — ответил сержант. — Но скажу сразу одну важную вещь. Мне известно ровно столько же, сколько и вам. Я не слышал и не видел ничего такого, что пропустили вы. Все, что я имею, — это внезапно пришедшая в голову идея, как все могло произойти. И стоит вам поразмыслить над этим так же, как пораскинул мозгами я, то вы, вероятно, подумаете то же самое. Вот только… — Он так ласково принялся поглаживать свои имбирного оттенка усы, что стал казаться мне излишне самодовольным. — Вот только требуется опыт, чтобы раскрыть подобное дело. Опыт и наметанный глаз, понимаете? Не прослужив ни года в полиции, вам бы это оказалось не под силу. Хотя от вас никто ничего такого и не ожидает.

— Тогда почему не получается у Стьюта? — мгновенно поинтересовался я. — Уж у него-то опыта предостаточно, верно?

Биф помотал головой.

— Все эти современные методы только сбивают с толку, — констатировал он с некоторой даже грустью. — Хваленые эксперты путаются. «Система Вусетича» (мне показалось, он нарочно исказил фамилию) и пси… психиатрия…

— Вы имеете в виду психологию?

— Точно — психологику. Отследить то, это, пятое, десятое. А потом анализ и прочие премудрости. Я же опираюсь только на то, чему меня когда-то научили.

— Чему же конкретно?

— Ну, если внимательно выслушаете то, что я вам расскажу, сможете раскалывать дела не хуже меня самого. Особенно такие, как это, когда не требовалось вообще ничего, давно мне неизвестного. Прежде всего, если вы обнаруживаете нечто, связанное с преступлением, чего никак не можете понять, то принимаетесь думать об этом. Думаете, думаете и думаете, пока не поймете, ясно? Это самое важное. А второе умение заключается в том, чтобы не слишком доверять услышанному и лишь наполовину — увиденному.

— Вы считаете наших свидетелей лжецами?

— Нет. Но хочу сказать, что порой на самом деле все обстоит совсем не так, как представляется на первый взгляд. Поверхностные впечатления обманчивы.

— Интересно. Продолжайте.

— А я едва ли сумею растолковать вам больше. Остальное — чистейший опыт. Опыт полицейского. Он необходим как воздух. Как в этом, например, случае. Не могу сказать, что уже знаю ответы на все вопросы. Нужно многое проверить, прежде чем заявить об этом. Но я имею уже вполне созревшую версию. А вы еще блуждаете в темноте. Почему? Школа полиции, только и всего. Вы слышали и видели то же самое, что и я. Но уж сделайте милость, если станете писать новую книжку, как в прошлый раз, не выставляйте меня эдаким лукавым хитрецом, словно я до последнего скрывал от всех что-то, известное мне одному. Я знаю ровным счетом то же, что и вы. Вот только сложил все вместе и кое до чего сумел додуматься.

— Право же, сержант, я первым поздравлю вас, если вам удалось хотя бы отчасти установить истину. Но у меня почему-то возникло ощущение, что брат Сойера стал самым последним звеном в вашей цепи умозаключений.

— Братец Сойера? — Биф рассмеялся. — Неужели вы могли думать, будто его убил Роджерс? Вы меня развеселили. Оказывается, вы понимаете даже меньше, чем мне казалось. Я мог бы сразу сказать, что жертва вовсе не он, стоило вам меня спросить.

— Тогда это должен быть иностранец.

— Иностранец? Ах да. Вспомнил, о ком вы. На вашем месте на него я бы тоже не подумал.

— Уж не закончите ли вы заявлением, что никакого убийства не случилось вовсе?

— Разумеется, нет, — очень серьезно ответил Биф. — Такого я никогда не скажу. Убийство действительно произошло, ни на секунду не забывайте об этом.

Глава 27

Но и Стьют получил немаловажную информацию на следующее утро, когда авиапочтой из Буэнос-Айреса прибыл пухлый конверт, буквально весь оклеенный аргентинскими марками. Стьюту его доставили вместе с переводом письма на английский язык, сделанным в Лондоне.

— Интересно, что ваш «высокочтимый коллега» имеет вам сообщить на сей раз? — поинтересовался я, когда Голсуорси передал послание детективу из Скотленд-Ярда.

Стьют почти никогда не вдавался в беседы, которые считал преждевременными, и потому сразу же принялся читать текст, слегка наморщив лоб. Закончив, он передал листки мне. В письме говорилось:

Мой глубокоуважаемый друг!

От всего сердца благодарю за вашу исполненную доброжелательства эпистолу, полученную мной. Не без удовольствия я отметил, что вы проявили исключительный такт и высказали похвалу в отношении принятой у нас системы идентификации отпечатков пальцев, как обрадовала меня и та польза, которую вы, по всей видимости, извлекли из нашей информации для расследования своего сложного и крайне запутанного дела. Мне и моим товарищам по работе неизменно служит источником глубочайшего удовлетворения наша способность использовать свою систему для оказания содействия зарубежным коллегам там, где их собственные системы не вполне удовлетворяют интересам следствия.

С тех пор как я имел честь в последний раз написать вам, на территории моей страны произошел целый ряд событий, о которых я считаю необходимым немедленно поставить вас в известность. Не располагая в полной мере сведениями о положении дел с вашей стороны, мы не способны оценить, насколько полезной для вас окажется наша информация, но мы тем не менее излагаем новые подробности, исходя из предположения, что они также пригодятся вам в работе.

Мы весьма успешно завершили операцию по выявлению и аресту преступной группы в Буэнос-Айресе, вовлеченной в противозаконную транспортировку кокаина на территорию Великобритании. Вот список ее членов: Элиас Иприс (возраст — 51 год), Контумелио Заккаретти Сибар (47), Исаак Мойше Бардуски (34), Хулио Алехандро Карневаль (62), Джон Уайтхаус Ригби (44), Якоби Ласаро Което (27).

Вышеупомянутый Иприс являлся владельцем аптеки. Сибар и Карневаль действовали в качестве его фармацевтов и провизоров, а прочие указанные в списке персоны были вовлечены в сложный процесс поиска и вербовки курьеров для непосредственной доставки наркотиков.

Мы выяснили также, что весьма крупные суммы поступали на счета Иприса через парижское отделение известного международного банка, но пока, к сожалению, не имеем возможности поделиться с вами информацией о лице или группе лиц, переводивших ему денежные средства подобным образом.

От всей души смею надеяться, мой бесценный друг, что вы не сочтете наши усилия недостаточно усердными, не увидите в этом пренебрежения с нашей стороны к своему служебному долгу. Мы очень скоро осознали, насколько важными могли бы оказаться сведения о личностях покупателей наркотических средств в Великобритании не только для вашей неустанной борьбы с преступным промыслом наркоторговцев, но, возможно, и для расследования по поводу Алана Роджерса, проводимого вами, о чьем признании в убийстве мы получили возможность узнать из публикаций в прессе.

Но нам до сих пор не удалось добиться необходимых результатов. Мы допросили каждого из арестованных членов банды, причем использовали весьма суровые методы из числа допустимых законом, чтобы заставить их сделать нужные нам признания. Однако преступники в один голос отрицали, что им известно имя человека, которому отправлялись наркотики. Представитель этого человека впервые прибыл в наш город более двенадцати лет назад и организовал преступный промысел, продолжавшийся непрерывно все это время. Курьерами служили стюарды с различных пароходов, двое из которых (а быть может, и все они), как выяснилось, пребывали в неведении относительно содержимого пакетов, которые доставляли, зная только, что в Англии они получат определенное денежное вознаграждение за доставку. Мы имеем основания предполагать участие в транспортировке еще по меньшей мере двоих стюардов, но установить их личности, вероятно, сможем только в случае, если нам будет сопутствовать удача. Роджерс оказался единственным, кого арестованные нами лица знали по имени.

Таким образом, все указывает на существование в Англии могущественной персоны либо группы персон, которые многие годы осуществляли контрабандные операции с наркотиками, и лишь по счастливому стечению обстоятельств, а также благодаря бдительности и смекалке наших офицеров мы сумели установить, что Алан Роджерс работал на эту персону или группу персон. Мы всем сердцем надеемся и даже убеждены: блестящая работа Скотленд-Ярда позволит уже в скором времени разоблачить преступников в вашей стране, положив тем самым конец незаконному бизнесу.

Однако помимо желания передать вам приведенную выше информацию, у меня была еще одна причина доставить себе неизъяснимое удовольствие и отправить данное послание. Я считаю себя обязанным уведомить вас о возвращении в Буэнос-Айрес из Англии моего коллеги, младшего комиссара Эриберто Ансельми Домингеса, также занимавшегося данным расследованием. Младший комиссар Домингес был направлен мною по согласованию с заместителем начальника нашей полиции для посещения Европы под видом обычного пассажира на том самом судне, стюардом которого являлся мистер Алан Роджерс.

Я посчитал необходимым, чтобы за Роджерсом велось непрерывное наблюдение во время кратковременного отпуска в Англии в надежде выяснить, кому он передает нелегально доставленные наркотики. Вас может удивить, мой дорогой друг, почему мы сразу не поставили вас в известность о своих подозрениях и о предпринятых нами шагах для их подтверждения. Причина проста. Мы неизменно придерживаемся принципа, что дело должно быть раскрыто нами собственными силами, прежде чем станут возможны совместные усилия по его триумфальному завершению.

Добравшись до этого абзаца, я не смог сдержать улыбки. И Стьют, поняв, до какого места в письме я дошел, разделил со мной веселье.

— Вы все поняли правильно, — сказал он. — Лукавые хитрецы хотели присвоить всю заслугу в раскрытии преступления исключительно себе. По возвращении Роджерса в Буэнос-Айрес они произвели бы сенсационный арест, а мы получили бы от них полностью завершенное дело, включая и личности преступников, действовавших у нас под носом. Что ж, мне почти жаль своего аргентинского друга. Для него огромная неудача, что Роджерс внезапно покончил с собой.

— Колоссальная неудача, — согласился я.

— Но все обстоит даже еще хуже. Читайте дальше.

Младший комиссар Домингес не сумел последовать за Роджерсом из порта, поскольку при высадке пассажиров и экипажа возникла определенная неразбериха. Но исполненный решимости продолжить и успешно завершить возложенную на него сложную миссию, весьма способный офицер Домингес сумел выяснить в пароходстве, где служил Роджерс, его адрес в Брэксэме, куда он и отправился поездом утром во вторник 21 февраля. Он счел нежелательным наводить справки непосредственно в доме Роджерсов, и ему не оставалось ничего, кроме как держаться главных улиц города в надежде вновь обнаружить нужного ему человека. Но он знал и о пристрастии Роджерса к алкогольным напиткам, а потому старался находиться как можно чаще поблизости от самого крупного отеля и паба.

И вот вечером того же дня терпение и наблюдательность Домингеса оказались вознаграждены: он заметил Роджерса в компании молодой дамы, которую со свойственным ему энтузиазмом описал как образец очарования и красоты прославленных на весь мир английских блондинок. Весь вечер он имел возможность следить за перемещениями Роджерса, вернувшегося домой в одиночестве по заранее установленному адресу в 22.30. Младший комиссар дождался полуночи, а когда убедился, что Роджерс в ту ночь больше ничего не предпримет, занялся поисками места для собственного ночлега. И здесь его постигло разочарование. Для него оказалось новостью, что по закону, принятому вашим парламентом, все отели и питейные заведения закрывают в десять часов, и к полуночи дома заперты на замки, а жители мирно почивают. Младший комиссар описал свое открытие в ярких и сильных выражениях, в которых отдал дань уважения несомненной мудрости английских политиков. Ночь ему пришлось провести под крышей эстрады для оркестра в общественном парке, где ему причинили немалые мучения превратности местных погодных условий в такое время года.

Однако вопреки всем сложностям, на следующее утро в среду наш офицер неукоснительно вернулся к исполнению своего долга и видел, как Роджерс покинул здание магазина, внутри которого жил. Случилось это примерно в 10.30. Мужчина пользовался мотоциклом. А потому младший комиссар, заняв наблюдательный пункт возле самого популярного в городе паба, вновь заметил Роджерса только в 14.20, когда тот входил в помещение вместе с неким пожилым человеком. Но стоило им заметить нашего офицера, они столь поспешно покинули бар, что у младшего комиссара не осталось сомнений: пожилой мужчина был явно вовлечен в незаконную торговлю наркотиками. Домингес продолжил следить за ними, видел, как старший из двоих направился в сторону железнодорожной станции, а потом стал свидетелем того, как Роджерс забрал свой мотоцикл с территории располагавшегося поблизости частного отеля.

Больше он Алана Роджерса не встречал до восьми часов вечера, когда вновь заметил его входившим в паб и гостиницу «Митра». Младший комиссар еще некоторое время дежурил на улице, когда внезапно увидел девушку, описанную им ранее со столь лирическим пылом, тоже входившей в паб, причем без всякого сопровождения. Его это весьма поразило, поскольку он исходил лишь из обычаев собственной страны, где не принято, чтобы юная леди посещала питейное заведение вообще, не говоря уже о том, чтобы делать это одной. Однако едва девушка успела оказаться внутри паба, как из дверей показалась целая группа людей, что-то взволнованно обсуждавших. К сожалению, младший комиссар не обладал достаточными познаниями в вашем благозвучном, но сложном языке, чтобы понять причину столь очевидного взрыва эмоций.

Вскоре наружу вышла и та девушка, которую буквально вела за собой более зрелая и крепкая телом матрона. Причем молодая леди явно находилась в состоянии глубокого стресса. Младший комиссар Домингес приветствовал их, приподняв шляпу, и попытался вежливо спросить, что произошло, но ответом ему послужило сначала лишь молчание, а затем какие-то грубые слова престарелой дамы. А потому у него не оставалось другого выбора, кроме как оставаться рядом с пабом и дожидаться нового появления нужного ему человека. Но хотя в бар заходили какие-то люди и покидали его в величайшем волнении, Роджерс не показывался. И лишь уже совсем поздно вечером, к величайшему изумлению Домингеса, Роджерса вынесли на руках хозяин паба и еще один немолодой мужчина простецкого вида, в котором наш офицер неожиданно узнал сержанта местной полиции. С ними был еще один человек, но младший комиссар не знал ни его личности, ни вероятной связи с разыгравшимися событиями.

Ему удалось проследовать за этой процессией на задний двор паба и разглядеть, как Роджерса уложили на диван в какой-то совершенно пустой комнате. Домингес нашел для себя укрытие в уличном туалете, выждав, пока остальные мужчины вновь вернутся в дом через парадный вход. У него сложилось впечатление, что Роджерс просто мертвецки пьян, но он посчитал необходимым проверить свою догадку. Он дождался, когда все в том доме уснули, и проник через окно в комнату, где уложили Роджерса, обнаружив конструкцию щеколды на окне, по его собственному выражению, словно специально разработанную по заказу воров-домушников. Домингес едва успел убедиться, что объект его слежки Алан Роджерс на самом деле мертв, как его спугнул кто-то, спустившийся из помещения наверху. Младший комиссар поспешно покинул дом, пару часов поспал в уже упомянутой парковой эстраде, а ранним утренним поездом вернулся в Лондон. Увы, затем он на несколько дней оказался прикован к постели в гостинице, подорвав свое здоровье долгим пребыванием на холоде и недостатком питания. Оставалось только радоваться, что младший комиссар Домингес не подхватил воспаления легких.

Я привожу все эти подробности, мой дорогой друг, в надежде содействовать вашему расследованию, хотя к моменту получения моего письма вы, вероятно, уже успешно его завершите.

Позвольте мне закончить послание самыми наилучшими пожеланиями.

Ваш преданный друг и коллега

Хулио Марено Мендес.

— Что же, — заметил я, вероятно, несколько поспешно, — теперь все встало на свои места. Мы располагаем любыми фактами, кроме самого по себе убийства. Остальное сходится, как простейшая детская головоломка. Фэйрфакс, Смайт, Сойер, иностранец живы и здоровы. Что вы собираетесь теперь предпринять?

Стьют резко, не скрывая раздражения, надвинул на голову шляпу.

— Предпринять я могу только одно, — отчеканил он. — Вернуться в Скотленд-Ярд и отчитаться.

Часть третья

Глава 28

После того как детектив-инспектор Стьют покинул наши края (по крайней мере, на время), Биф напустил на себя таинственный вид.

— Настало наше время действовать, — хрипло прошептал он мне, как какой-нибудь злодей из криминального фильма.

— Действовать? Каким же образом? — не без скепсиса спросил я.

— Вы разве не поняли? Проверить, насколько я прав, — ответил он. — Я ведь говорил вам, что напал на верный след, который, кажется, остается единственным.

Я вздохнул:

— Хорошо. Почему бы вам действительно не заняться этим, если вы всерьез верите, что преуспеете там, где потерпел провал Стьют.

— Я пока ничего подобного не утверждал, — возразил Биф. — И близко не имел этого в виду. Он славно потрудился, наш опытный инспектор, заглянул под каждый камушек. Осмелюсь даже предположить, что в действительно сложном деле его метод сотворил бы чудеса. Но у нас-то случай вовсе не такой уж замысловатый, если моя идея окажется правильной. Он прост, как дважды два. Я дал самого большого маху, когда тоже поверил, будто все здесь слишком запутано, и вообще допустил приезд сюда эксперта из Лондона. Мог бы сам все закончить еще несколько недель назад. Но теперь мы имеем то, что имеем. И мне пора браться за дело.

— С чего вы собираетесь начать?

— Отправлюсь в Клэйдаун.

— В Клэйдаун? Туда, где живет брат Сойера, верно?

— Точно.

— Но ведь…

— Послушайте, мистер Таунсенд. Как я вам уже говорил, до сей поры не было ничего такого, что я бы знал, но скрыл от вас. Вы мне верите? И я основательно проработал свою версию, сооруженную из всем известных фактов. Теперь нуждаюсь только в проверке и подтверждении. Понимаете?

— Да, я вас понял. Очень хорошо. Хотите, чтобы я поехал с вами?

— Едва ли вам это удастся, ведь мне самому придется ехать с Голсуорси на его мотоцикле.

— О, вот досада! — воскликнул я с напускным огорчением.

— Но все равно, — продолжал Биф таким тоном, словно больше всего опасался разочаровать меня, — если дело сложится так, как я предполагаю, вы первым узнаете об этом. Я смогу ближе к вечеру застать вас в «Митре»?

— Вообще-то я планировал вернуться в Лондон, — признался я.

— Не надо, мистер Таунсенд. Не уезжайте, бросив меня в самый решающий момент. Побудьте еще недолго в отеле, а я вам позвоню, как только пойму, прав я или нет. Согласны?

С огромной неохотой я согласился и проследил, как Биф неуклюже пристраивается на мотоцикл позади констебля. Потом Голсуорси ударил каблуком по педали стартера, и они умчались вдаль по Хай-стрит.

Возвращаясь в отель, я подумал, что с большим удовольствием повидался бы с четой стариков Роджерсов. Теперь, когда после нескольких минувших недель они наверняка уже преодолели первый и самый глубокий стресс, не должно было возникнуть чувство неловкости, испытанное мной поначалу. И они мне искренне нравились. Любому показалось бы невероятно трогательным их нежное отношение к молодому негодяю, который лежал теперь под надгробным камнем.

Старый Роджерс вышел мне навстречу из своей мастерской.

— Доброе утро, — сказал я. — Вот, решил зайти попрощаться.

— Значит, возвращаетесь в Лондон? Пойду позову жену.

Он ненадолго скрылся внутри жилых помещений и вернулся вместе с миссис Роджерс.

— Вы нас покидаете? — спросила та с улыбкой, почти столь же открытой и светлой, какой просияла когда-то в день нашего знакомства из окна пассажирского поезда.

— Да, — сказал я. — Детектив-инспектор Стьют уехал в Лондон еще вчера. Он выглядел предельно обескураженным.

Лицо миссис Роджерс приняло серьезное выражение.

— Выходит, мы так никогда и не узнаем, что натворил наш Алан? И его будут по-прежнему считать убийцей, не выяснив даже, ударил он кого-то ножом, защищая свою жизнь, и как вообще все произошло. Вот что мне кажется самым ужасным.

— О, я не думаю, что Стьют окончательно решил забросить расследование, — сказал я. — Не такой он человек. Сержант Биф тоже еще не сдался и продолжает работать над делом.

— Да… Но… Конечно, он очень хороший полицейский. Но как-то не верится, что сержант докопается до правды, если даже у инспектора из Лондона ничего не выходит.

Я улыбнулся, и немного запоздалое проявление верности старому другу заставило меня возразить:

— Даже не знаю. Он ведь отнюдь не глуп. У него есть свой способ мыслить, раздумывать над фактами, а потом приходить к совершенно неожиданным выводам. Кстати, он считает, что уже разобрался в сути этого дела. Как раз только что уехал в Клэйдаун, чтобы, по его словам, проверить свою версию.

— Что ж, и то ладно. Нам остается только надеяться. Мне бы очень хотелось, чтобы имя нашего мальчика кто-то очистил от налипшей на него скверны. Насколько возможно, конечно.

— Не думаю, что вам стоит связывать с его теорией большие надежды в этом смысле, миссис Роджерс. Сам сержант говорит, что по части убийства сомнений нет. А теперь давайте попрощаемся. Завтра я уеду.

Мы пожали друг другу руки, и я, все еще проникнутый теплом от этой встречи, вернулся в «Митру», чтобы перекусить.

Откровенно говоря, я не слишком многого ожидал от звонка Бифа. Он ведь мог и не позвонить вообще. Я утешал себя мыслью, что при любом исходе буду действовать наилучшим образом в сложившихся обстоятельствах. Даже если сержант позвонит и сообщит, что откопал многонедельной давности труп жертвы молодого Роджерса, я лишь порадуюсь за него, поскольку давно перестал надеяться на успешное раскрытие им преступления.

Примерно в половине четвертого меня вызвали к телефону.

— Есть, мистер Таунсенд! — услышал я голос Бифа, такой звучный, что от него чуть не лопались барабанные перепонки, и мне пришлось держать трубку в дюйме от уха. — Я напал на верный след. Теперь все предельно ясно. Как я и думал.

— Так кого же он убил? — спросил я довольно-таки раздраженно.

— Подождите немного, я вам расскажу всю историю. У вас волосы дыбом на голове встанут. Приеду как можно скорее. Но мы только трогаемся в обратный путь. Заберу вас из «Митры».

— Зачем? Куда мы отправимся?

— Сами увидите. Сначала надо управиться с парой дел в самом Брэксэме. А затем мы с вами явимся прямиком в Скотленд-Ярд, понимаете?

И, прежде чем я смог продолжить расспросы, Биф положил трубку. Сержант явно находился в состоянии крайнего возбуждения, потому что его дыхание было таким тяжелым, словно он долго бежал к телефонному аппарату и выбился из сил. Я решил пока сохранять спокойствие и объективность и заказал себе чай раньше обычного времени, чтобы скоротать ожидание прибытия Бифа.

И когда перед входом остановился мотоцикл, я не ощутил ни малейших признаков волнения. Теперь я воспринимаю это как самое яркое доказательство того, что я на самом деле никогда не верил в способности Бифа. Ведь он прикатил в «Митру» с заявлением о раскрытии всего дела, готовый дать любые объяснения, а мне даже не слишком хотелось выйти и встретить его.

Сержант буквально ворвался в зал, где я все еще сидел над чайными принадлежностями. Казалось, поездка на заднем сиденье мотоцикла Голсуорси и утомила, и заморозила его, поскольку нос и горло приобрели багровый оттенок, а промокшие кончики усов обвисли.

— Едем! — почти выкрикнул Биф.

Но я оставался невозмутим.

— Не желаете чашечку чая? — предложил я.

— Нет времени на чаепития. Говорю же вам, я уже почти все разгадал. Нужно лишь собрать еще немного доказательств… Так вы едете?

Я неторопливо поднялся из-за стола.

— Наверное, оно стоит того, — и последовал за ним.

Резким жестом сержант показал Голсуорси, что тот теперь свободен, и устремился по Хай-стрит пешком.

— Куда мы идем? — устало спросил я.

— В магазин Роджерса.

— Послушайте, сержант, если вы хотите снова начать изводить этих людей своими вопросами, то на меня не рассчитывайте. Мне хватило Стьюта с его бестактностью.

— Можете вести себя как вам заблагорассудится, — ответил Биф, не замедляя шага.

Но я почему-то не остановился, а продолжил идти рядом. Я ведь не верил, что Биф разгадал загадку, и уже предельно устал от всего этого дела. Но все же покорно шагал с ним.

Как только я оказался в обувном магазине во второй раз за этот день, то сразу понял, что здесь, по крайней мере, происходило теперь нечто необычное, потому что нам навстречу сразу вышла совершенно обескураженная и встревоженная миссис Роджерс.

— О, как вы кстати, сержант, — сказала она. — Я так рада вашему приходу. Уже хотела послать кого-нибудь за вами. Это касается моего мужа.

— Что с ним такое?

— Он уехал. Никогда не видела, чтобы он вел себя так странно. Это случилось где-то полчаса назад. Муж внезапно спустился вниз, одетый в свой лучший костюм и с упакованной сумкой. Я слышала, как он возится наверху, но не придала этому никакого значения. Потом я спросила, что он задумал, а муж ответил, что необходимо на несколько дней уехать. Я ничего не могла понять. Конечно, у него появились некоторые странности после случившегося с Аланом. Такой удар для нас обоих. Но неожиданный отъезд…

— Он когда-нибудь внезапно отлучался подобным образом прежде?

— Ни разу. С того самого дня, как мы поженились. Для меня это просто непостижимо. Разумеется, мне иногда приходило в голову, что в тот вечер Алан мог признаться ему, кого именно он убил. И, возможно, мысль об этом стала для мужа окончательно невыносимой. Даже не знаю. Он напугал меня. Вдруг он лишился памяти или стряслось что-то еще такое ужасное? Как же мне теперь быть?

— Но разве он не сказал вам, куда отправляется?

— Ни словечка. Я успела спросить раз десять. Но он молчал, ничего не хотел говорить. Вот что самое странное. И есть еще одна вещь… Только не соображу, должна ли сообщать вам об этом…

— Конечно, миссис Роджерс. Не медлите ни секунды… — Фразы Бифа оказалось достаточно.

— Дело вот в чем. В своем письменном столе один ящик он постоянно держал на замке. Я часто подшучивала над этим, пыталась спрашивать. Но он тоже только смеялся, хотя так и не сказал мне, что в том ящике хранится. И вот однажды незадолго до приезда Алана муж сидел за своим столом, когда пришел почтальон. Он спустился, чтобы забрать корреспонденцию, а ящик оставил открытым. Потом он начал читать какие-то деловые письма, но ящик-то запереть так и забыл. И стоило ему уйти тем вечером из дома, как я не удержалась и одним глазком заглянула туда. Что вы думаете? Я увидела толстую пачку денег. Много купюр по одному фунту, стянутых резиновой лентой, а под ленту подсунута бумажка с надписью «сто фунтов». Как же я была удивлена! А потом вроде бы догадалась: он копил деньги на что-то, о чем я не должна была знать. Вспомнила, как он однажды заводил речь о покупке малолитражного автомобиля, и решила — деньги пойдут на это. Но поскольку знала, как он расстроится, если я испорчу сюрприз, то ничего не сказала.

— Да, но при чем здесь это? — спросил Биф.

— Конечно! Я как раз собиралась вам сообщить. Перед самым вашим приходом я поднялась и заглянула в ящик. Сама не знаю, зачем мне это понадобилось. Как бы то ни было, пачка денег пропала. Не возьму в толк, что и думать. Быть может, вы мне подскажете? Возможно, деньги кто-то украл и муж отправился в погоню за вором. А быть может… Вдруг дело касалось Алана? Но деньги исчезли. Это факт.

— Все купюры по одному фунту, говорите? — переспросил Биф.

— Да.

— Новенькие?

— Нет, не слишком. И очень разные по годам выпуска, словно их вкладывали в пачку постепенно, одну за другой.

— Вот что я вам скажу, миссис Роджерс. Не стоит вам ломать себе голову над этим, — постарался успокоить старушку Биф. — Уверен, все сложится наилучшим образом. Который там у нас час? Без четверти шесть? Тогда нам надо торопиться. Не могли бы вы оказать мне одну услугу, миссис Роджерс?

— Конечно? Что я могу для вас сделать?

— Загляните, пожалуйста, ко мне домой и предупредите жену, что я, скорее всего, сегодня не вернусь ночевать. А если вам страшно оставаться одной, она охотно приготовит для вас постель у нас. Теперь, мистер Таунсенд, нам действительно нужно спешить.

Глава 29

К этому моменту я и сам до известной степени заразился волнением, которым был охвачен Биф. Действительно, казалось очень странным, что маленький мистер Роджерс внезапно оставил жену дома одну, бросил магазин на произвол судьбы, и все это именно к тому времени, когда сержант захотел снова его допросить. Впрочем, подобный поступок выглядел бы странным в любое другое время, но нынешним вечером его уход из дома, куда как раз направлялся Биф, стал совпадением, наводившим на тревожные и даже зловещие размышления.

Да и действия самого сержанта стали казаться по меньшей мере эксцентричными. Почти бегом Биф преодолел несколько десятков ярдов вдоль Хай-стрит, отделявших нас от главного гаража и автомастерской города, и проскользнул в контору хозяина. И минуты не прошло, как сын владельца вывел из сарая старый «Моррис Оксфорд», который владельцы использовали в качестве такси, и мы уселись в машину.

— Поезжайте на станцию, — распорядился Биф, — и припаркуйтесь со стороны товарного двора. Как можно быстрее.

Старый автомобиль тронулся с места, а Биф сидел, взволнованно отдуваясь и беспокойно глядя в окно, пока мы не въехали в ворота товарного двора станции.

— А теперь, мистер Таунсенд, пригнитесь так, чтобы вас не было видно со стороны, — скомандовал он.

Я подчинился, хотя чувствовал, насколько смешно выгляжу, спрятавшись между сиденьями такси. Сам Биф тоже встал на четвереньки рядом со мной.

— Приглядитесь, Гарри! — скомандовал он водителю, как только машина остановилась. — Есть кто-нибудь на дворе?

— Сейчас никого, — ответил Гарри.

— Никто не смотрит сюда из окон зала ожидания?

— Нет. Да они бы нас не увидели, даже если бы наблюдали.

— Очень хорошо! Тогда попытаемся рвануть туда.

И внезапно с поразительной для человека его комплекции легкостью старина Биф выскочил из такси и метнулся под крышу товарной конторы. Я тоже с максимальной для себя скоростью побежал вслед за ним.

Как только мы оказались внутри, сержант обратился к клерку.

— Извините за столь странное появление, — сказал он, — но, понимаете, дело крайней важности.

Клерк ухмыльнулся.

— Что на вас нашло, сержант? — спросил он. — Запрыгнули сюда как сумасшедший.

— Сейчас не до шуток, — отрезал Биф.

Потом он заметил Чарлза Медоуза, носильщика, уже дававшего показания прежде, и окликнул его через окно. Медоуз подошел ближе.

— Привет, Чарли, — сказал Биф, заговорщицки понизив голос. — Мне нужно кое-что здесь сделать.

Биф напоминал сейчас комика из мюзик-холла, пародировавшего сыщика.

— Ах, вот оно как? — без особого энтузиазма отозвался Чарли Медоуз. Он еще не забыл, какую реакцию вызвала его попытка помочь полиции.

— Мне нужна твоя помощь. Выйди, будь добр, на платформу и посмотри, не собирается ли старый Роджерс сесть в шестичасовой поезд.

— А мне и смотреть без надобности, и так знаю. Только что заметил его там.

— Значит, заметил, верно? Очень хорошо. А теперь слушай меня внимательно, Чарли. Иди туда и, когда поезд подадут, заговори с Роджерсом повежливее и посади в головную часть состава. Понял?

— За каким чертом в головную часть?

— Не важно, за каким чертом! Это вопрос жизни и смерти. Сделаешь, о чем я тебя прошу?

— Сделаю. Отчего не сделать? — согласился Чарли.

— Поезд подойдет к платформе вот-вот. Тебе лучше сразу отправиться туда и быть наготове. Эй, Джек! — Это было уже адресовано клерку. — Проскользни к кассе и купи нам пару билетов до Лондона, хорошо? Нас с мистером Таунсендом никто не должен увидеть.

Джек тоже вполне добродушно взялся выполнить поручение, но не преминул подколоть Бифа, намекнув, что сержант стал настоящим Шерлоком Холмсом. Лично мне стало за поведение Бифа даже немного неловко. Чрезмерная секретность, команды, раздаваемые театральным шепотом, странные поступки — все это казалось избыточным и даже смешным. И я не мог винить клерка за подшучивание над сержантом. И, если уж я сам связался с расследованием, какими бы причудливыми методами оно ни велось, мне оставалось тоже только подчиняться.

Когда послышалось пыхтение паровоза (а к платформе действительно подавали задним ходом шестичасовой поезд на Лондон), Биф попросил клерка встать у двери, выходившей к поезду.

— Он с ним заговорил? — спросил Биф, беспокойно маяча у клерка за спиной.

— Да. А теперь уводит его вперед.

— Пришло время и нам попытать счастья, — сказал Биф, словно мы были солдатами, шедшими в атаку под вражеским огнем, и торопливо пересек платформу, направляясь к вагону третьего класса. Мне пришлось последовать его примеру.

Затем возник момент, причинивший нам непредвиденные неудобства. Вагон, в который поднялся Биф, остановился ближе остальных к двери товарной конторы, но был одним из немногих во всем поезде, почти переполненных пассажирами. И те не отказали себе в удовольствии высказать свое нежелание тесниться, чтобы освободить места для нас с Бифом, ведь мы, по их мнению, могли выбрать любой другой, гораздо более свободный вагон. Но сержант, казалось, не обращал никакого внимания на раздраженные реплики, заставив других пассажиров плотнее прижаться на скамьях друг к другу. Он раскраснелся, а в глазах не было ни следа стеклянной сонливости, столь часто проглядывавшей в них по утрам.

Заметив клерка — тот все еще торчал в дверях своего офиса, — Биф встал и опустил стекло окна, проигнорировав уже не столь энергичные протесты соседей по скамье. Из вагона он подозвал Джека к себе.

— Хорошо, ближе не подходи, — сказал сержант, когда клерк встал перед окном. — И постарайся не выглядеть так, словно озираешься по сторонам, а потом кому-то докладываешь об увиденном. Старик оборачивался, пока мы перебегали в вагон?

— Нет. Он шел прямо за Чарли.

— А сейчас ты его видишь?

— Да. Он высунул голову в окно и смотрит в сторону начала платформы.

— Как я и думал, — усмехнулся Биф. — Мы все предусмотрели! Теперь он не поймет, что за ним все-таки следят. Спасибо, Джек. Надеюсь, скоро снова увидимся.

И только уже после отправления поезда он милостиво разрешил закрыть окно и уселся на свое место.

Признаюсь, эта поездка стала одной из самых неприятных в моей жизни. Никому не нравится быть окруженным враждебно настроенными людьми, а особенно если чувствуешь, что их враждебность вполне оправданна. И самодовольная улыбка, словно прилипшая к лицу Бифа, нисколько не улучшала моего настроения.

Кроме того, я все еще пребывал в недоумении. Какая могла у Роджерса возникнуть причина для столь поспешного отъезда? Представлялось вероятным, что старикан знал нечто (и, возможно, знал с самого начала), дискредитирующее его приемного племянника. Он был преисполнен решимости, предположил я, никому об этом не рассказывать, но что-то в сегодняшних действиях Бифа — например его поездка в Клэйдаун — подсказало Роджерсу: скоро он не сможет и дальше скрывать информацию, в чем бы она ни заключалась.

Была и другая вероятность, выглядевшая даже более зловеще. Быть может, стоявший за кулисами событий — настоящий главарь банды торговцев наркотиками (если таковой существовал) или кто-то другой, столь же могущественный и опасный, — не желал, чтобы старого Роджерса подвергли новому допросу, и запугал настолько, что обувщик срочно бежал из Брэксэма.

Или — вот вам еще версия — после визита Бифа в Клэйдаун Роджерс стал не единственным человеком, кому известна тайна, и понял это. В таком случае он мог торопиться первым добровольно признаться во всем в Скотленд-Ярде, облегчив свою участь, а Биф спешил, желая помешать ему.

Но оставался без ответа вопрос, почему Биф настоял, чтобы Роджерса посадили в голову поезда. Неужели обувщику грозила опасность? И какую роль в деле играли сто фунтов купюрами по одному?

Я бы дорого дал, чтобы иметь возможность подробно расспросить старого служаку обо всем немедленно, но это оказалось совершенно невозможным. Он либо начал бы отвечать на мои вопросы слышным каждому абсурдно громким шепотом, либо с важным видом напомнил бы мне, что речь идет об официальном расследовании, не подлежавшем обсуждению на публике. Короче, я испытал огромное облегчение, когда наш поезд въехал под своды вокзала в Лондоне.

Дальнейшие действия Бифа повергли меня в подлинный шок, и я даже пытался успеть извиниться за него. Состав едва успел остановиться, когда он устремился к выходу, грубо расталкивая других пассажиров, среди которых оказались две женщины, и спустился на платформу. Я бормотал извинения, но от души надеялся, что мне никогда больше не придется встречаться с обиженными им людьми.

— А вот и он! — в волнении воскликнул Биф, как только я его догнал.

Я принялся упрекать его за отвратительные манеры при выходе из поезда, но Биф, казалось, не слышал ни слова.

— Держите дистанцию, — скомандовал он. — Не дайте ему возможности даже краем глаза заметить себя, но и сами ни на секунду не теряйте его из вида.

Старый Роджерс, выглядевший почти незнакомцем в своем «праздничном костюме» и котелке, двигался впереди нас, направляясь к калитке в ограде платформы. Я поступил в точности как распорядился Биф и наблюдал за Роджерсом, не рискуя быть им замеченным. Он вышел в главный зал, неся в руке дорожную сумку. Замялся, но лишь на мгновение, чтобы оглядеться по сторонам. Затем мы увидели, что он идет к будке телефона-автомата.

— Вот он, наш шанс! — сказал Биф.

Меня начала утомлять его странная речь, я спросил:

— Шанс для чего?

— Пропустить по стаканчику, разумеется. От стойки бара нам будет прекрасно видно, когда он выйдет из будки.

— А если он сам войдет в бар?

Биф искренне расхохотался:

— Кто? Старый Роджерс? Он не пьет ничего, кроме чая, этот проныра.

Я покорно последовал за Бифом в бар, невольно улыбнувшись, глядя сзади на его нелепую походку. Сержант пересекал вестибюль вокзала почти на цыпочках.

Но в остальном Биф оказался прав. Я занял позицию ближе к двери, откуда как на ладони видел Роджерса, вышедшего из телефонной будки и направившегося к чайному салону в сторону, противоположную от главной платформы. Но мы не могли рассчитывать, что он там задержится, поскольку существовала вероятность его маневра с целью ускользнуть от возможных преследователей. Поэтому мы не сводили взглядов с чайной, поспешно поглощая свои напитки, и, к нашему искреннему облегчению, старик через некоторое время вышел оттуда.

Биф снова двинулся вперед такой походкой, словно шел босиком, а пол вокзала был выложен раскаленной плиткой.

— Вы же не зайца пытаетесь поймать, — пришлось мне напомнить ему. — И вообще пора бы вам объяснить, чем конкретно мы сейчас занимаемся.

— Осталось недолго. Скоро сами все поймете.

Но минуло не менее пяти минут, прежде чем хоть что-то начало происходить. Обувщик стоял у края тротуара на выходе из вокзала и, казалось, осматривал улицу, а мы расположились у билетных касс и наблюдали за ним.

Внезапно Биф ухватил меня за руку.

— Вот оно! — воскликнул он. — Ну, что я вам говорил?

— А что именно вы говорили? — спросил я, поскольку пока ничего не видел.

Но почти сразу понял, о чем шла речь. Длинный синий лимузин поистине королевских размеров и той марки, какую вместе с шофером нанимают на вечер люди, способные себе это позволить, остановился у тротуара. Старый Роджерс вступил в разговор с водителем.

— Боже! — вырвалось у меня.

Без преувеличения, это был самый большой сюрприз из выпадавших на мою долю за долгое время.

Биф же не терял времени на выражение собственных эмоций по этому поводу. Не успел лимузин тронуться, как он бросился к стоянке такси.

— Следуйте за той синей машиной, — распорядился он.

— За тем огромным?.. — переспросил таксист, назвав марку автомобиля.

— Да, за ним. Теперь гоните, не потеряйте его из вида. Если возникнут неприятности, я сумею вас выручить.

Нам повезло, потому что такси оказалось новым, а водитель опытным. И когда перед нами возник первый светофор, мы уже сидели прямо на хвосте у лимузина.

Глава 30

Огромный автомобиль направлялся на юг.

— А знаете, — сказал я примерно через четверть часа, — меня не удивит, если он едет в Кройдон[7].

— Как и меня, — кивнул Биф. — И если я не остановлю его, он сядет в самолет.

— Но почему? — уже совсем потеряв терпение, спросил я. — Почему он собирается покинуть страну?

Я никак не мог примириться с мыслью, что у меня на глазах милый маленький обувщик несся к аэродрому в роскошном наемном лимузине, одетый в свой лучший костюм, но с потертой дорожной сумкой.

— Он так испугался нового допроса? — продолжал я, не получив в ответ от Бифа ни единого слова.

— Если быть точным, я бы не сказал, что он именно перепугался, — наконец проронил Биф.

— Или же… — начал я уже в совершеннейшем возбуждении, когда меня внезапно осенила другая идея. — Неужели он хочет встретиться с Фэйрфаксом? Значит, у него есть на Фэйрфакса какой-то компромат? Или он стремится что-то у него выяснить?

— Все, Таунсенд. Помолчим, — властно предложил Биф. — Вы прекрасно понимаете, что я не могу вам прямо-таки все выложить. Я докопался до истины этим утром и пока больше ничего не скажу. Это станет нарушением должностной инструкции и принятых у нас правил.

— По крайней мере, скажите, как вы собираетесь помешать ему улететь из страны, — все же поинтересовался в последний раз я. — Если он действительно направляется в Кройдон, паспорт должен быть в полном порядке. Каким же образом вы сможете не позволить ему пройти пограничный контроль?

— Здесь-то и вступите в игру вы, — ответил Биф.

— Я?

— Да. Вам нужно будет выдвинуть против него обвинение.

— Обвинить его? В чем же?

— В том, что он украл у вас сто фунтов в банкнотах по одному фунту, которые припрятал где-то при себе.

Я буквально взорвался от возмущения.

— Не валяйте дурака, Биф! — сказал я. — Вы ведь понимаете, что мне придется выплатить штраф в тысячу фунтов, как только он докажет неоправданность своего ареста?

Биф опять самодовольно ухмыльнулся.

— Этого он не сделает. Доверьтесь мне.

— Вздор! Я никогда не пойду на такое, — заявил я. — Обвинить человека в воровстве! Как полицейскому вам должно быть стыдно даже предлагать подобный образ действий.

Биф откашлялся.

— Жаль, что нельзя сейчас же рассказать вам все, что мне удалось откопать. Но я действительно пока не вправе посвящать вас в детали. Потерпите еще немного. Сообщу вам две самые важные вещи, мистер Таунсенд. Старый джентльмен в машине, едущей перед нами, знает, кого именно убили, и знал с самого начала. Я не преувеличивал, когда говорил, что не дать ему покинуть пределы Англии сегодня вечером — это снова вопрос жизни и смерти. И вы во что бы то ни стало должны помочь мне. Никакого риска потери крупной суммы денег для вас нет. Вы ничего не потеряете. Вам ведь нужно всего лишь выдвинуть обвинение, понимаете? Это единственный способ остановить его. Вы сами станете потом сожалеть, что, когда от вас зависела судьба человека, вы проявили непростительную нерешительность, верно?

Если честно, этим сержант окончательно поверг меня в замешательство. С одной стороны, я понимал, на какой серьезный шаг толкал меня Биф, но с другой — он выглядел по-настоящему уверенным в себе.

— Вы на сто процентов уверены, что правы?

— Да.

— У вас есть доказательства?

— Уж будьте спокойны.

— И вы утверждаете, что старый Роджерс с самого начала был осведомлен обо всех деталях преступления?

— В точности так.

— А мне не грозят большие проблемы с законом, если я сделаю то, о чем вы просите?

— Ни малейшего риска.

— Что ж, в таком случае мне придется выполнить вашу просьбу.

— Спасибо, мистер Таунсенд. Этим вы наконец окажете следствию реальную помощь.

Мне не слишком понравилось ударение на одном из слов в его фразе, но пришлось пока оставить выпад без внимания. Теперь не оставалось сомнений, что направляемся мы именно в Кройдон. Транспортный поток заметно поредел, и Биф склонился к водителю, чтобы попросить несколько увеличить дистанцию между нами и синим автомобилем, опасаясь попасться на глаза преследуемому. Однако заднее стекло лимузина прикрывала шторка, и вероятность быть замеченными выглядела мизерной.

Погоня всегда вызывает всплеск эмоций, азарт, пусть даже это погоня всего лишь за маленьким человечком, мирным обувщиком по профессии. Быть может, правду говорил Стьют, описывая прежде формирование поисковых групп и ссылаясь на все еще живущие в нас первобытные инстинкты охотников. Но уверен, и я и Биф, сидя бок о бок в такси, испытывали острое волнение, когда наконец добрались до аэропорта и заметили, как большой автомобиль свернул с шоссе в его сторону.

— Значит, история у вас простая, — снова заговорил Биф. — Еще сегодня днем вы хранили ту сотню фунтов в номере своего отеля. Затем увидели, как старый Роджерс проник к вам в комнату и вышел из нее под предлогом попытки найти вас. Зайдя в номер, вы обнаружили пропажу денег. Срочно отправились к нему, но жена сообщила, что он уже уехал в Кройдон. Все ясно?

— Да, — вяло отреагировал я, — но вот только это звучит малоправдоподобно.

— А нам и нужно-то всего лишь выиграть пару минут, — сказал Биф. — И мы их получим, если деньги обнаружат при нем.

Маленький человечек как раз расплачивался с безукоризненно одетым водителем лимузина.

— Секундочку, — попросил Биф нашего таксиста. — Нам надо дождаться, чтобы он вошел в здание. На входе как раз дежурит полиция.

Так мы и поступили. Как только Роджерс вошел, наше такси резко притормозило у дверей, и мы последовали за стариком.

Несколько минут, последовавших потом, надолго и очень живо запечатлелись в моей памяти. Я, быть может, исполнил свою роль даже с излишним рвением. Сейчас я склонен объяснять это избытком адреналина в крови и перевозбуждением. Но мне отчаянно хотелось выглядеть убедительным. Не слишком-то легкая задача сделать свои обвинения достойными доверия, если заявляешь, что пожилой и весьма солидный с виду человек украл у тебя сто фунтов, хотя сам прекрасно знаешь, что никогда этих купюр и в руках не держал. Я бросился в вестибюль аэровокзала и, как вспоминал потом, в своем взвинченном состоянии забыл даже о грамматической правильности восклицания:

— Вон он! Этот человек! — выкрикнул я голосом, поразительно непохожим на мой собственный.

На меня сразу уставились несколько пассажиров, но одновременно я с радостью заметил, как двое полисменов, прежде тихо беседовавших между собой, продолжая исподволь наблюдать за толпой, тоже обернулись на мой вопль.

— Задержите его! — прокричал я.

Один из полицейских теперь направлялся ко мне.

— В чем дело? — спросил он.

Я пальцем ткнул в сторону тощей спины старого Роджерса, который странным образом пока не замечал разгоравшегося скандала.

— Этот человек! — объяснил я. — Он вор. Я хочу, чтобы вы его арестовали и предъявили обвинение.

И только сейчас, впервые за все это время, обувщик обернулся. Он заметил, что я указываю на него, и остановился. Но находился Роджерс от нас в добрых десяти ярдах, и когда я стал разговаривать с полисменом уже гораздо тише, слов разобрать не мог.

— Он похитил у меня сегодня днем сто фунтов в купюрах по одному фунту. Я узнал, что он отправился в Кройдон, и бросился в погоню за ним.

— Вот оно что! — произнес констебль пока несколько уклончиво, не собираясь брать на себя никаких обязательств.

И мы уже вдвоем направились к Роджерсу, который выглядел довольно жалким, стоя в растерянности среди зала с сумкой в руке. Когда мы подошли вплотную, он заговорил первым.

— Что такое, мистер Таунсенд? В чем проблема? — спросил он, глядя на меня округлившимися от изумления глазами.

Признаюсь, мною овладело тошнотворное чувство, когда я опять обратился к полицейскому.

— Меня зовут Стюарт Таунсенд, — сказал я. — Мне пришлось остановиться в городке под названием Брэксэм, где этому человеку принадлежит магазин…

Теперь констебль счел нужным вмешаться.

— Прежде чем мы продолжим, — произнес он, глядя на Роджерса, — я бы хотел, чтобы вы тоже представились.

— Роджерс, — сказал старик.

— Мистер Роджерс, какую сумму денег вы имеете при себе?

— Мне непонятно, с какой стати это должно вас интересовать, — заявил Роджерс.

Он говорил, не скрывая негодования и удивления.

— Здесь у нас возникла проблема, — другого объяснения у констебля не нашлось. — Все значительно упростится, если вы ответите на мой вопрос.

— У меня имеется… Некоторое количество казначейских билетов. Но я затрудняюсь сразу назвать вам общую сумму.

— Не будете возражать, если я попрошу вас предъявить мне деньги?

На мгновение мне показалось, что старик сейчас наотрез откажется. Он посмотрел сначала на меня, потом на полицейского.

— Хорошо, взгляните сами, — сказал он наконец, запустил руку во внутренний карман пиджака и достал толстую пачку купюр.

Констебль повернулся ко мне.

— Это ваши деньги? — спросил он.

— Похоже на то. — Мне хватило ума проявить некоторую сдержанность. — Сегодня утром в спальне моего гостиничного номера у меня лежала пачка в сто фунтов. В три часа пополудни я поднялся наверх и заметил, как этот человек выходит из моего номера. Я сразу проверил ящик, где лежали деньги, и обнаружил пропажу. И теперь могу с уверенностью обвинить в краже его.

— С уверенностью?

— Да.

— Что ж, все ясно. — Констебль обратился к Роджерсу. — В таком случае я вынужден буду задержать вас, — сказал он.

Старик не вымолвил ни слова с того момента, когда я выдвинул против него свое нелепое обвинение. И, к моему изумлению, продолжал молчать и сейчас. Он лишь пристально смотрел на меня с таким выражением лица, какое мне трудно даже описать. Это было не столько удивление, сколько мучительное раздумье над трудной задачей. Складывалось впечатление, что он пытается ответить сам себе на какой-то сложный вопрос по моему поводу.

Полисмен заговорил со своим коллегой, а я успел за это короткое время встать как можно ближе к старому обувщику. Просто невыносимо было видеть, какие чувства он сейчас испытывает ко мне.

— Все в порядке, — прошептал я. — Биф заверил меня, что все будет хорошо. Вот только речь идет в буквальном смысле о жизни или смерти какого-то человека.

Услышав мою реплику, Роджерс сразу же отвел взгляд от меня, а озлобленным тоном обратился к полицейским. Казалось, моя короткая фраза, призванная успокоить старика, возымела совершенно противоположный эффект. Он устроил настоящий и очень бурный скандал. Обвинения совершенно надуманные, заявил он. Меня он называл мошенником и подставным лицом. Он — уважаемый коммерсант с многолетним опытом, а сейчас отправляется в давно заслуженный отпуск. Это просто возмутительно, что его задерживают подобным образом. И полицейский, и я сам понесем наказание за свое недопустимое поведение.

Никогда прежде не испытывал я большего уважения и благодарности по отношению к полиции, действовавшей, как всегда, с немногословным упорством. Констебль принял решение задержать Роджерса и действительно сделал это, не слушая возражений. Сложилось впечатление, что он окончательно убедился в виновности Роджерса при виде гнева старика.

— Пройдемте со мной, — сказал он с неприязнью, и я пронаблюдал, как старого обувщика быстро взяли под руки и куда-то увели.

Биф дожидался меня в превосходном настроении, получив, похоже, величайшее удовольствие от разыгравшейся сцены.

— Вы были великолепны! — в возбуждении воскликнул он, хлопнув меня по плечу с несколько излишней силой. — Вам надо бы податься в актеры с такими-то талантами! Как вы набросились на него! Никогда не забуду! — Он рассмеялся. — И обвинения выдвинули как положено. А уж я-то чуть не подавился от смеха, когда его сцапала полиция!

Похвала Бифа показалась бы мне гораздо более лестной, будь он театральным критиком, а не сержантом полиции. А пока у меня оставалось весьма двойственное отношение к тому, что я проделал, и меня все еще тревожили потенциальные проблемы, которые могли возникнуть позже.

— Благодарю, — холодно отозвался я. — Но теперь, как мне кажется, вы просто обязаны все мне объяснить.

— А как же. Вы получите все необходимые вам объяснения. И ваше непосредственное участие в операции тоже не будет забыто, мистер Таунсенд. Его сумеют оценить по достоинству, не сомневайтесь.

— Я бы скорее предпочел, чтобы о нем сразу забыли, — признался я, все еще не совладав с негативными эмоциями.

— Поверьте, вы измените свое мнение, когда вам станет известна вся правда. И ждать этого осталось совсем недолго. Сейчас мы отправимся в Скотленд-Ярд. Там я полностью отчитаюсь о своей работе. Звонок инспектору Стьюту я уже успел сделать, и он с нетерпением ждет нас.

— Вот это хорошие новости, — признал я, но без особого энтузиазма, когда мы вновь садились в такси.

Вскоре машина уже везла нас в сторону центра города.

Глава 31

— Что ж, вот и развязка, — сказал Биф, как только мы уселись в кабинете инспектора Стьюта в здании Скотленд-Ярда. — Очень уж хочется поставить на этом деле крест. Я не большой мастак объяснять, как и почему мне пришли в голову разные идеи, но постараюсь выражаться как можно яснее и короче, насколько смогу. — Он сверился со своими большими серебряными часами. — Недавно через Брэксэм проезжал один малый и сказал, что по вечерам всегда играет в дартс в пабе «Бриклейерс-армз» на Грейс-Инн-роуд. Мне очень хотелось бы успеть сразиться с ним еще сегодня до закрытия.

— Правильно ли я вас понял, Биф, — нетерпеливо вмешался Стьют, — когда вы утверждали, что преступление вами полностью раскрыто?

— Правильнее некуда, сэр.

— Вы знаете, кого убили?

— Да, я знаю, кого убили.

— Тогда где же труп?

— Единственный труп в этом деле захоронен, сэр.

— Боже! Неужели вы…

— Будет лучше, если вы позволите мне изложить все с самого начала. А то мы никогда не закончим. Я уж постараюсь рассказать, как постепенно прояснялось для меня дело. Шаг за шагом.

— Хорошо, приступайте, — сказал инспектор с привычной резкостью, но не сумев скрыть своего любопытства.

— Само собой, сэр, при всех преимуществах, какими вы сейчас обладаете, а бог свидетель, их у вас немало: все эти новые методы и прочее… Так вот, при всех ваших преимуществах у нас остается против них только одно, что полезно в расследовании таких дел. Я имею в виду хорошее знание людей, проживающих у нас в провинции. Мы понимаем их сико… Сико…

— Психологию, — чуть слышно подсказал я.

— Верно. Ее самую. Вы лучше разбираетесь в теории, а мы вникаем в характеры, человеческие натуры. И это очень важно, как вы скоро сами убедитесь. Первый вопрос, какой я задал себе в этом деле, касался вот чего: почему молодой Роджерс покончил с собой подобным образом?

— Очень глубокий и важный вопрос, Биф.

— Спасибо на добром слове, сэр. Но я что хочу сказать. Парень был не из тех, кто продумывает свои поступки надолго вперед. Я хорошо знал его. Обычный полоумный негодяй, вечно что-то замышлявший, но так, мелкие пакости. Он никак не подходил под тот тип парней, что доводят себя до ручки, а потом кончают жизнь самоубийством. И еще. Где он смог добыть яд?

— Как я полагаю, вам не пришла в голову очевидная мысль, что человек, много лет промышлявший контрабандой больших доз наркотиков в нашу страну, располагал возможностью приобрести немного цианистого калия?

— Ну да, такая мысль меня посещала, — кивнул Биф. — У него в самом деле была эта возможность. Но зачем ему понадобился яд? Заработать на доставке его сюда ему бы никак не удалось, поскольку он и у нас стоит дешево. А если человек не задумывал самоубийства, с какой стати ему покупать отраву за границей?

— Поскольку убийство было совершено ножом, мне пока не совсем ясен ход ваших рассуждений, — не выдержал Стьют.

— Погодите минутку, — спокойно продолжал Биф. — Затем меня заставила призадуматься та спецовка, о которой я вам докладывал. Та, что висела в комнате молодого Роджерса. Его тетя сказала, что будто бы это дядя купил ее племяннику, а они потом еще смеялись, когда одежда оказалась ему мала. Мне это было непонятно. Они ведь аккуратные старики, Роджерсы. Не скупердяи, но деньгами понапрасну сорить бы не стали. Как же дядя так оплошал, что купил спецовку не по размеру? Он ведь знал, что племяннику подойдет вещица побольше. Что же заставило его совершить бесполезную покупку?

— Могу предложить вам с полдюжины вполне правдоподобных объяснений. Например, продавец в магазине, где он купил спецовку, мог по ошибке завернуть не тот товар.

— Верно заметили, — великодушно согласился Биф. — Возражение принято. Но только пока я не даю вам официальных показаний, сэр. Просто делюсь ходом своих размышлений. Меня всегда учили, что, если в деле тебе что-то непонятно, надо ломать над этим голову, думать и думать, пока не начнешь понимать. Так я и поступил в случае со спецовкой и разобрался, как вы увидите, когда я дойду до этого. Потом была еще одна штука. — Биф чуть наклонился вперед. — Разве не забавно, что миссис Роджерс провела ночь в Лондоне у миссис Фэйрфакс? Мы же знаем, чем эти Фэйрфаксы промышляли. Мне сразу это показалось забавным.

Стьют вздохнул, но промолчал.

— Еще возьмем случай, когда молодой Роджерс явился домой, а его дядя как раз отправился прогуляться. Явился и снова уехал. Мне эта история сразу не понравилась. Вспомните тот вечер. Странно пожилому человеку ходить гулять в такую погоду, правда? А позже мы узнали от той их многодетной соседки, что молодой Роджерс прикатывал домой на своем мотоцикле между половиной седьмого и семью часами. Старик Роджерс заявил, что племянник вернулся снова в своем мотоциклетном наряде около восьми. Что он делал все это время, разгуливая пешком в такой неудобной одежде? Ни в одном из пабов не сидел, иначе мы бы узнали от барменов. Где же он околачивался и чем занимался?

Стьют по-прежнему хранил молчание.

— Вот над чем мне пришлось основательно задуматься. И мучить свои мозги очень долго, — признался Биф. — Я думал, думал и думал.

— Превосходно, — не выдержал Стьют, — а теперь поделитесь своими умозаключениями.

— Здесь вы должны извинить меня, сэр, — сказал Биф. — Мне всегда трудно излагать связно течение своих мыслей. Думаю, придется продолжить рассказ немного с другого места. Только проявите терпение.

Стьют снисходительно кивнул.

— Вы наверняка знаете, сэр, где обычно обнаруживают самых умных и опасных преступников. Их не встретишь на сходках всем известных воров и грабителей. Эти люди не живут в роскоши так, чтобы вся округа дивилась, откуда они берут деньги и как могут себе позволить такое роскошество. Не-ет. Как Криппен, Седдон, а еще многие другие, они ведут самый скромный образ жизни и имеют официальную работу, словно самые обычные люди. Как раз таким преступником и был наш старый Роджерс.

— Старый Роджерс? — Я чуть не задохнулся от изумления.

— Вы не ослышались, — подтвердил Биф. — Как же я доволен, что удалось поймать его! Если есть на свете самый хитрый плут и мошенник, это уж точно он. Год за годом он организовывал доставку в Англию наркотиков. И когда вы окончательно с ним разберетесь, то наверняка обнаружите припрятанное где-то огромное состояние, сколоченное на преступном бизнесе. Ведь даже Фэйрфакс, который всего лишь работал на него, стал достаточно богат, чтобы отойти от дел. Но Роджерсу хотелось продолжать и дальше наживаться. Простой работяга, обувщик, кого все любили и уважали. Но только не я. Стоило мне узнать, что он трезвенник, как я уже стал присматривать за ним. Никогда не доверял непьющим людям. Никогда.

— Надеюсь, мы постепенно перейдем к рассмотрению имеющихся у вас улик? — не без иронии спросил Стьют.

— У меня доказательства, а не какие-то там улики, — откликнулся Биф и продолжил: — И вот примерно лет семь назад наш уважаемый всеми обувщик, который в рот не берет даже пива, владел магазином и мастерской в Бромли. К нему заявился молодой парнишка, оказавшийся на мели и готовый на все. Стоило ему поведать Роджерсу свою историю, как старик им заинтересовался. Во-первых, молодой человек служил стюардом на судах, ходивших в Южную Америку. Во-вторых, уже успел набраться нужного опыта, отмотав срок в тюрьме. И не имел ни гроша за душой. Он как нельзя лучше подходил в члены банды Роджерса.

А сейчас я подхожу к единственному светлому персонажу в нашем деле, как ни странно это вам покажется. Жена Роджерса ни сном ни духом не ведала, чем занимается супруг. Она — самая славная пожилая леди, каких я только встречал на своем жизненном пути. Так что боюсь, ее теперь ожидает страшный удар. Но тут уж ничего не поделаешь. Вот она действительно всей чистой и искренней душой привязалась к молодому человеку и через какое-то время легко согласилась с мужем, предложившим сделать того «приемным племянником».

Тем временем Алан снова устроился на прежнюю работу, чтобы совершать путешествия в Южную Америку, как того и хотелось старику Роджерсу. Из каждого плавания он привозил обувщику пару пакетов, хотя сам считал, что доставляет всего лишь лотерейные билеты. Умно было придумано, ничего не скажешь. Старый Роджерс убедил племянника тщательно прятать конверты от таможни, даже не рассказывая об их истинном содержимом. Так у них дело и пошло. Легко и просто старик зарабатывал на каждом рейсе племянника пару сотен фунтов, а сам и пальцем мог не шевелить. Потому что потом приходил черед Фэйрфакса. Он забирал порошок у Роджерса и сбывал частями в Лондоне или в любом другом крупном городе по своему выбору. Вот почему на людях они изображали ненависть друг к другу. Работали скрытно. Фэйрфаксу нужно было только приезжать — якобы на рыбалку — каждый раз, когда молодой Роджерс прибывал в увольнительную с корабля. Все предельно просто, верно?

Стьют напустил на себя скучающий вид.

— Прошло пять или шесть лет, как вдруг старый Роджерс сталкивается с неожиданным затруднением. Авиапочтой он получает письмо из того самого… Бунос-Ареса. Вероятно, от своего агента. Помните, вы еще посылали Голсуорси расспросить старика об этом, а тот сказал, что племянник вроде как отправил послание самому себе. О чем говорилось в письме? Да о том, что полиция Аргентины напала на след их бизнеса с наркотиками и при следующем появлении молодого Роджерса в своей стране собирается арестовать его.

Это стало для старика настоящим ударом. Стало быть, дни, когда они без помех занимались контрабандой, подошли к концу. Он предупреждает Фэйрфакса, и они вместе решают завязать с привычным делом. Каждый из них заработал более чем достаточно. Фэйрфакс предпочитает бежать с женой за границу, как только избавляется от последней партии кокаина, а вот какие планы строил старый Роджерс, мне неизвестно. Не удивлюсь, если в нем взыграла жадность. Он, вероятно, даже мог сам пристраститься к коксу, свернув дела, но, как представляется, успел слишком полюбить легкие деньги, чтобы расходовать порошок на себя. Ему давали настоящее удовольствие лишь деньги. Но тут можно только гадать.

Ясно стало одно. Продолжать по-прежнему невозможно. Молодого Роджерса необходимо было убедить бросить работу, чтобы его не повязали, когда он снова попадет в Аргентину. А им двоим пришло время уйти на покой.

Происходили и другие события. Девица Смайт надумала послать письмо миссис Уолкер. Она хотела узнать новый адрес Роджерса и выманить у парня деньжат. Осмелюсь предположить, что здесь был действительно замешан ребенок, но от него ли она понесла или нет, одному богу известно. И она отправила-таки свое письмо, рассчитывая заставить его раскошелиться. Написала, что вернулась на их прежнее место и ему надо с ней встретиться, иначе она сама повидается с его дядей и тетей. Конечно, Алану не слишком-то все это понравилось, но у него имелись кое-какие деньги, и он решил заткнуть ей рот.

Он уже был по уши влюблен в ту замечательную девушку, у которой такая отвратная мамаша, — продолжал свои объяснения Биф, — и если я хоть что-то понимаю в людях, девушка тоже полюбила его. Сама она знала про Смайт, но вот только не хотела, чтобы пронюхала матушка. Это ей было совершенно ни к чему. Так что, по всей видимости, влюбленные решили проделать все втихаря. После того как молодой Роджерс снова прибыл в отпуск… Но об этом немного позже. Знаете, мистер Таунсенд, мне бы хотелось, чтобы вы потом изложили историю более связно. Трудно, понимаете ли, вести рассказ, когда начинать заново приходится несколько раз и не разберешь, какое начало лучше. Но вы, наверное, сумеете все записать как надо. Хотя и я тоже постараюсь. Теперь нам необходимо вернуться к старому Роджерсу, когда он получил то послание, что с бизнесом покончено в этом… Как там его?

Глава 32

— В Буэнос-Айресе, — снова подсказал я.

— Вот. Точно! — подхватил Биф. — Когда старик Роджерс получил то известие, он, скорее всего, задумал завязать со своим промыслом, как я уже предположил. Главной сложностью стало убедить молодого Роджерса не возвращаться на свое судно. Если бы тот отправился в новое плавание, все полетело бы к чертовой матери. Молодой Роджерс был бы арестован и рассказал бы, кому именно доставлял конверты в Англию. И дядюшка принял твердое решение не допустить возвращения приемного племянника в Аргентину. Он должен был попытаться договориться полюбовно, а если бы не смог, то готовился разделаться с ним, только и всего!

— Вы хотите сказать, сержант, что старый Роджерс в самом деле планировал убийство молодого?

— Да, в том и заключался его замысел.

— Вот это уже из области фантастики. Боюсь, во многом именно ваша вина, Таунсенд, что Биф начал забивать себе голову такими невероятными бреднями.

— Позвольте мне закончить, — попросил Биф. — Сначала я расскажу, как все случилось, а потом предъявлю доказательства, хорошо? Ну, пойдем дальше. Я не зря упомянул, насколько умен старый Роджерс. Умнее, чем любой твой профессор. Он, само собой, не собирался сам кого-то убивать, имея столько денег. И начал обдумывать хитроумную схему. Первым делом это маленькое чудовище выбирает отравление как наилучший способ. Затем находит путь осуществить его. Но нужен яд. А его не так уж легко добыть в наши дни, если это не обычный мышьяк, а такая смертоносная отрава, как цианистый калий. И он вычитывает в словаре…

— В каком еще словаре?

— Ну, вы должны понять. Их еще называют энциклопедиями. Весьма вероятно, он посетил нашу публичную библиотеку и прочитал все про цианистый калий. Так он выяснил, что это вещество широко применяется для гальванического покрытия в электрических приборах. Ага, решил он, вот как раз то, что мне нужно! И вспомнил, что в Клэйдауне как раз есть мастерская, где занимаются гальваническими покрытиями проводов. В один прекрасный день он отправился в Клэйдаун и сначала зашел в торговый центр, где можно купить себе спецовку простого рабочего. Легко и просто. И вот цель почти достигнута.

— Какая цель? — все еще скептически спросил Стьют.

— Та, которой он добивался. Он вышел из торгового центра, держа в руке сверток с новенькой спецовкой. Зашел, вероятно, в общественный туалет, а когда вышел, то в сверток уже был завернут его цивильный костюм, а сам он был в одежде рабочего. И направился прямиком к той мастерской.

Только теперь, как мне показалось, Стьюта всерьез заинтересовала версия сержанта.

— Он осмотрелся по сторонам в поисках ближайшей аптеки и нашел ее почти тут же, за углом на соседней улице. Вошел туда и небрежно попросил продать ему цианистый калий для гальванических работ. Аптекарь, лично с ним незнакомый, знал, что вещество применяют в цехе по соседству, и не увидел в покупке ничего необычного. Правда, раньше они цианид у него никогда не приобретали. Ему было невдомек, что мастерская закупала цианистый калий оптом в Лондоне, а свой запас аптекарю следовало держать в крепком шкафу под надежным замком. Но случилось то, что случилось. Хозяин аптеки увидел перед собой опытного с виду рабочего в спецодежде, который был совершенно спокоен и заявил, что пришел с соседнего предприятия. Он продал старому Роджерсу необходимый ему яд, и всего-то…

Затем возникла проблема, что делать со спецовкой. Просто выбросить ее старик не решился. Если бы нашли, у кого-то возникли бы подозрения и вопросы. Нет, не вариант. И он забрал спецовку с собой. Вероятно, собирался потом ее сжечь, но жена успела заметить сверток и спросила, что там. Вы ведь знаете этих любопытных женщин. Вы, кстати, сами женаты?

Инспектор кивнул.

— Тогда вы точно все про них знаете. «Что ты нам принес?» — спросила она. «Так, ничего особенного, — ответил муж. — Купил обычную спецовку в подарок Алану». И она положила ее в шкаф до приезда племянника. Но и старик готовился к его прибытию. Если удастся убедить молодого Роджерса бросить работу, жениться на своей красавице и осесть в городе, то все в порядке. А если нет? Что ж, у него теперь было средство сделать так, чтобы Алан никогда больше не вернулся в страну, где его непременно арестуют. Оставалось ждать появления племянника. У вас часы точно идут, мистер Таунсенд? Который теперь час?

— Скоро десять, — ответил я.

Биф вздохнул.

— Ладно, забудем. Служебный долг превыше всего. Раз уж взялся рассказывать, доведу до конца. И вот молодой Роджерс приехал домой. Но тот иностранный сыщик преследовал его день и ночь…

— День и ночь? — переспросил Стьют.

— Ну, вы же понимаете, что я имею в виду, сэр. Они хотели выяснить, чем молодой Роджерс занимается на родине. И они хитрющие, эти иностранные полицейские. Хотели приписать все заслуги себе. На самом деле не очень-то они собирались делиться с нами всем, что знали о молодом человеке. Им это было ни к чему. Они отправили на его же корабле своего человека в Англию, чтобы понаблюдать за Роджерсом дома. Даром, что их парень чуть не замерз тут у нас насмерть. Им было на это плевать… Но вот только Роджерс заметил за собой хвост и упомянул о слежке в разговоре с невестой.

Тут его поджидал еще сюрприз. Письмо от этой самой Смайт. Так или иначе, но отпуск у него получился нелегким. Хотя его это не слишком встревожило. Он все рассказал своей подружке о Смайт, а в среду решил встретиться с той и все уладить.

А тем временем Фэйрфакс, которого молодой Роджерс знал только как джентльмена, любящего порыбачить в наших краях, пригласил парня пообедать с ним в отеле с глазу на глаз. Роджерс не осмелился отказаться от приглашения. И ему пришлось отправиться в Чопли для встречи со Смайт с утра пораньше, но только когда он туда приехал, узнал, что девица даже еще не проснулась. Тогда он обещал вернуться позже, а пока пообедал с Фэйрфаксом, имея в виду свидеться с «невестой» в семь часов вечера. Пока вроде бы все у него складывалось неплохо.

Но внезапно даже Фэйрфакс начинает уговаривать его бросить работу. Старый Роджерс уже расстарался, но ничего путного не вышло. Алан человек самостоятельный, характер норовистый, и он собрался жениться. Он не хотел ни от кого зависеть. Ему платили хорошие деньги. Скоро он скопил бы достаточно, чтобы сказать матери своей возлюбленной, что берет ее дочь в жены. И ни на какие уговоры поддаваться не хотел.

После обеда они с Фэйрфаксом направились в «Митру», чтобы выпить. Хозяйка «Риверсайда» ненавидит спиртное. Даже за лицензией на продажу никогда не обращалась. А пока они сидели в «Митре», кто там появился? Конечно, тот иностранный сыщик. Он продолжал все разнюхивать о Роджерсе. Как только его заметил Фэйрфакс, то сразу понял, что дело пахнет керосином. Пора сворачивать бизнес. И он бросился к поезду в 14.50, а уже на следующее утро вместе с женой отбыл за границу.

Что касается Роджерса, то, как мы знаем, он вернулся в Чопли и встретился со Смайт. Он заплатил ей нужную сумму, а она вернула письма. Ему было нужно, чтобы она поскорее убралась из наших мест, а потому он предложил подвезти ее к шестичасовому поезду. Смайт согласилась. По пути он сообразил, что лучше не приносить писем домой. Он сделал остановку и сжег их, причем очень тщательно. Только один обрывок и уцелел. Тот, который нашел потом констебль Смит из Чопли. Однако Роджерсу совсем не хотелось крутиться вместе со Смайт по всему Брэксэму двадцать минут до отхода поезда. А потому он сделал еще одну остановку на окраине, а когда мимо прошел Медоуз, уточнил время отправления. Лишь в самый последний момент он отвез бывшую подружку на станцию, и та преспокойно уехала в Лондон.

Вот какое положение. У него оставался почти час до встречи с невестой, и он решил заглянуть в «Дракон» на кружку пива или чего покрепче, оставив мотоцикл в боковом проулке. Потом наступило время вернуться ненадолго домой переодеться. Так он оказался в здании обувного магазина в промежутке между половиной седьмого и без десяти семь.

А тем временем старый добрый дядюшка уже все приготовил. Он понял, что уговорить племянника не возвращаться в Аргентину никак не удастся, и знал, как поступить. Прежде всего он позаботился, чтобы ему ненароком не помешала жена. И здесь я подхожу к тому, в чем сам до сих пор не уверен. Знали Фэйрфаксы о его плане покончить с молодым Роджерсом или нет? Это мне неизвестно. Возможно, мы все выясним позже. Как бы то ни было, но миссис Фэйрфакс получила задание задержать старую миссис Роджерс в Лондоне. Она могла ни сном ни духом не ведать, зачем это нужно, а могла все отлично понимать. Так или иначе, она успешно сыграла свою роль. Бедная пожилая женщина так редко имела возможность развлечься, что стоило миссис Фэйрфакс предложить вместе сходить в театр, как она клюнула на наживку. Таким образом ее удалось на время устранить.

Когда молодой Роджерс заглянул домой, он обнаружил, что старик поджидал его. «Твоя подружка недавно заглядывала сюда, — сообщил он племяннику и солгал, как мы отлично знаем. — Сказала, что никак не сможет встретиться с тобой сегодня. Мать настрого запретила ей выходить вечером из дома». Не исключаю, он добавил, будто бы девушка назначила Алану встречу на следующий день или что-то в этом роде. Он не хотел, чтобы племяннику взбрело в голову пойти к невесте домой. Он хотел все сделать аккуратно и точно.

Понятное дело, молодой Роджерс страшно расстроился. На улице лил дождь, а ему теперь совсем нечем себя занять. Но это вполне устраивало старика Роджерса. И он снова заводит разговор, который частенько возникал и прежде. «Послушай, — спросил он, — ты все еще хочешь поквитаться с этим сержантом Бифом?» — «Не отказался бы, будь у меня такой шанс», — сказал Алан, который действительно, как мы выяснили у свидетелей, вбил себе в голову подобную идею. «Так я научу тебя, как это сделать», — подначил молодого человека обувщик, пока они выпивали вместе.

А замысел у старика получился просто гениальным. «Иди к Бифу и скажи, что ты совершил убийство», — предложил он. «Я совершил убийство?» — «Именно. Он считает себя профессионалом по части убийств с тех пор, как раскрыл одно. И тут же встрепенется. Ты и глазом не моргнешь, как сюда заявится кто-нибудь из Скотленд-Ярда. А потом посмотришь и посмеешься, что произойдет, когда они сообразят, что он их вызвал попусту». Идея молодому Роджерсу понравилась, но он понятия не имел, как ее осуществить. «А вдруг он спросит, кого именно я убил?» — спросил он у дядюшки. Если подумать, вполне логичный вопрос. «А ты не сможешь ему ответить, — ответил старик, — потому что, как только заявишь об убийстве, притворишься самоубийцей». — «Как это?» — удивился Алан. «Запросто, — объяснил дядюшка. — Мы нальем немного раствора моего снотворного в бутылочку с надписью “Яд”, ты сделаешь глоток и прикинешься мертвым. На самом деле ты заснешь, а все решат, что ты отравился, и Бифу придется сразу начать названивать в Скотленд-Ярд».

Молодому Роджерсу очень хотелось выставить меня дураком. Он не мог мне простить тот арест во время последней побывки дома. А план выглядел очень простым. Он ведь понимал: я считаю его негодяем, способным на любой поступок. И думал, что я легко поверю, будто он кого-то прикончил. Почти не раздумывая, Алан согласился привести в исполнение дядюшкин план.

Теперь уже не приходилось сомневаться в искренней заинтересованности Стьюта в версии, излагавшейся Бифом. Детектив-инспектор наклонился вперед, стараясь не упустить ни слова.

— Даже не знаю, как у старика созрела такая сложная схема, но в смекалке ему не откажешь. Он сам оставался ни при чем. В самом деле, ну кто бы догадался, что молодого Роджерса хладнокровно убили, когда столько людей своими глазами видели, как он покончил с собой? Комар носа не подточит. Затем старик испачкал рукав рубашки Алана каплей крови, порезав, к примеру, себе палец, а окровавленный нож сунул ему в карман, вот и все. После чего оставалась только бутылочка, которую старик наверняка тщательно вымыл, чтобы налить туда раствор цианистого калия, а вовсе не снотворного.

И вот молодой Роджерс явился в «Митру», где, как вы знаете, я уже успел провести некоторое время. И исполнил все так убедительно, что потом и я, и вы, инспектор, потратили недели на поиски убитого им человека, прежде чем я понял: никого этот несчастный парень на самом деле не убивал, зато сам стал жертвой своего жестокого и безжалостного «дядюшки». Признаюсь, я горд, что именно меня осенила эта мысль, поскольку никто другой мог бы так никогда и не увидеть ничего подозрительного в столь очевидном самоубийстве.

Глава 33

— А теперь пора переходить к доказательствам, сержант, верно? — очень быстро произнес Стьют.

— Я скоро вам их приведу, — кивнул Биф, — и расскажу, как мне впервые пришла в голову такая версия. Все ведь началось с яда. Понимаете, я в них почти не разбираюсь. И в этом случае мое невежество оказалось только на пользу делу, потому что я отправился в нашу публичную библиотеку, как, по всей видимости, поступил и старый Роджерс. И когда прочитал, что это вещество используется в промышленности, как, например, для гальванических покрытий, мне сразу вспомнилась вещь, давно не дававшая покоя моему уму, — спецовка. Меня просто озарило, хотя вы, инспектор, не верите в такие неожиданные мысленные всплески, и я вдруг понял, что старик купил рабочую одежду вовсе не племяннику, а себе самому. Только так он смог бы купить яд. И отсюда начала развиваться вся моя теория.

Но, разумеется, я бы никогда не смог построить ее целиком без вашего участия в следствии, инспектор, без всех тех бесед со свидетелями, которые вы мастерски провели. К примеру, как блестяще вы напали на след Фэйрфаксов с помощью сначала перевозчиков мебели, а потом того священника из Лонг-Хайбери! Я просто поражался, насколько умно вы все проделали, уж извините, если это непрошеная похвала для вас. И мне бы в жизни не догадаться, каким мотивом руководствовался старый Роджерс, если бы вы не использовали свои заграничные связи и не вскрыли участия Алана Роджерса в торговле наркотиками. Очень пригодились мощные ресурсы Скотленд-Ярда, когда понадобилось разыскать девицу Смайт. Оказалось крайне полезно. Так что могу прямо признать, я бы ничего не добился без содействия вашей криминалистической науки и опыта.

Однако вы ждете доказательств, сэр. Как только вы вернулись в Лондон, я решил, что настал самый подходящий момент проверить мою версию. Я отправился в Клэйдаун и обошел местные аптеки. И, конечно же, в той, что располагалась ближе всех к мастерской, аптекарь вспомнил, что рабочий в спецовке заходил к нему за ядом, причем, судя по описанию, человек очень напоминал старого Роджерса. На всякий случай я позвонил в мастерскую, и, как я предполагал, оттуда никого не посылали в аптеку за цианистым калием. Они получают его от оптового поставщика. Никому бы и в голову там не пришло отправлять одного из своих людей за крохотной бутылочкой. Разумеется, аптекарь поступил опрометчиво. Боюсь, его тоже ждет наказание, поскольку он не должен был продавать цианистый калий совершенно незнакомому человеку без всяких на то оснований. Но его все же можно отчасти понять: он увидел перед собой мужчину в спецовке и поддался на уловку.

Но одно только словесное описание Роджерса меня не удовлетворило. Я смог показать аптекарю фотографию обувщика, сделанную в свое время моим талантливым молодым помощником, констеблем Голсуорси. Фотография — одно из многих его увлечений, и он постоянно снимает людей, которые по тем или иным причинам попадают в поле нашего зрения. Старый Роджерс всегда казался мне подозрительным, как любой трезвенник и слишком уж набожный человек, не пропускавший ни одной церковной службы. Вот почему у меня давно имелся снимок старика. Я предъявил его аптекарю, и тот сразу опознал покупателя яда.

Следом я разыскал магазин, где обувщик купил спецовку. Там его тоже запомнили. Эта лавка, хоть она и расположена в торговом центре, не слишком популярна. На самом деле она довольно-таки убыточная… клиентов не так уж много. Я записал имена хозяина и продавца как потенциальных свидетелей.

Само собой, мы еще добудем немало других доказательств. Старику ведь пришлось расписаться в специальной книжке, когда он покупал яд. Уверен, эксперты смогут установить, что подпись его, как он ни пытался изменить почерк. И мы получим показания Фэйрфаксов, что старик Роджерс участвовал в торговле наркотой, и выдавим из них все подробности. Им ведь уже нечего будет скрывать, когда они узнают, что мы арестовали его. А миссис Фэйрфакс уж точно подтвердит историю, как ей поручили задержать в Лондоне на всю ночь пожилую леди. Так вы уже скоро будете детально знать о том, как старый Роджерс промышлял кокаином.

К тому же налицо сам по себе факт попытки побега из страны. Пока я ждал встречи с вами, сэр, то позволил себе вольность позвонить Голсуорси, чтобы узнать, нет ли у него новостей. Как выяснилось, тот самый аптекарь ответил сегодня днем на странный звонок. Он рассказал, что около двух часов пополудни кто-то позвонил ему в аптеку, делая вид, что говорит из полицейского участка в Брэксэме. Спросил, не зашел ли к ним, случайно, сержант Биф или, быть может, заходил чуть раньше. Владелец аптеки, ничего не заподозрив, ответил: да, заходил, но только гораздо раньше, утром. Потом, когда он имел время обдумать разговор, ему показался необычным подобный запрос, и он связался с Голсуорси, чтобы рассказать о нем. Конечно, это были проделки старого Роджерса. Тот каким-то образом узнал, что я отправился в Клэйдаун…

— Боюсь, это моя вина, — пришлось признаться мне. Честно говоря, я уже некоторое время с чувством неловкости ждал момента, когда станет известно о моей излишней болтливости. — Я упомянул об этом в беседе с ним вскоре после того, как вы уехали.

— А, так вот вам и объяснение. Мерзавец решил позвонить и проверить, по его душу я туда поехал или нет. Если нет, то аптекарь не был бы особенно удивлен, что его кто-то вполне вежливо обо мне спрашивает. Если же я наводил справки о нем, Роджерс сразу понимал, как складывалась ситуация. И когда аптекарь сообщил о моем визите, старик быстро схватил пачку в сто фунтов, которую постоянно держал на крайний случай, и попытался удрать на континент. Но только мы сумели опередить его — я и мистер Таунсенд. Теперь Роджерс сидит в камере, что не может нас не радовать.

Сержант прервался и провел большим носовым платком по слегка взмокшему лбу. Но при этом он весь сиял от гордости и удовлетворения своей работой.

Стьют молчал добрых тридцать секунд, если не дольше.

— Что ж, Биф, — сказал он наконец, — думаю, вы попали в точку. А если учесть уже имеющиеся показания аптекаря, никаких сомнений, собственно, не остается. Это дело с самого начала оказалось как будто вывернутым наизнанку. Выглядит абсурдным даже то, что именно ваше полное невежество относительно свойств цианистого калия помогло вам напасть на след, который я совершенно упустил из вида. Но не буду отрицать, вы ухватились за нужную ниточку и все сделали исключительно правильно, с чем я могу вас только поздравить.

— Благодарю вас, сэр.

— Есть лишь одна большая проблема. На основе собранных вами улик мы едва ли сможем предъявить старому Роджерсу обвинение в убийстве, и я не вижу способа изменить положение. Да, мы теперь легко докажем приобретение стариком яда. Но как мы убедим присяжных, что он собственноручно передал его племяннику, и даже если передал, то преднамеренно и злоумышленно заверил в безвредности вещества внутри бутылочки? У меня есть веские основания опасаться, что любой судья заставит прокурора изменить формулировку обвинения и свести ее не к убийству, а всего лишь к пособничеству. Felo de Se, как на юридическом языке именуется самоубийство.

— О нет, ничего подобного не случится, — возразил Биф, снова приходя в возбуждение. — Так и знал, что забыл рассказать о чем-то важном! У меня имеется доказательство, подтверждающее, что перед нами типичный случай преднамеренного убийства.

— В самом деле? В чем же оно заключается? — Скептицизм полностью исчез из голоса Стьюта, готового теперь выслушивать каждое слово сержанта с величайшим вниманием и уважением.

— Штука в том, сэр, что при поездке в Клэйдаун я ставил перед собой и еще одну задачу. Мне хотелось встретиться с братом мистера Сойера. С тем самым, который пропал, а потом отыскался. Вы еще посмеялись, когда узнали его историю. И я все же увиделся с бедолагой. Он даже не смог выйти из дома, чтобы выпить со мной. А вдруг жена узнает! Но он осмелился рассказать мне то, о чем она велела ему помалкивать на людях из опасения, что так он окажется замешанным в расследование дела об убийстве. Вы не обратили внимания, сэр, на еще один интересный факт: он ведь в ту среду вечером как раз находился в Брэксэме. Любой другой в нашем городе сразу же сообщил бы в полицию, если бы знал что-то важное, но этот человек слишком боялся жены и потому не пришел к нам. А знал он нечто очень для нас полезное. Он ведь столкнулся с молодым Роджерсом в начале девятого тем вечером, когда Роджерс направлялся в «Митру». Они были неплохо знакомы, часто встречаясь прежде в «Драконе». Вот брат Сойера и спросил Роджерса, куда тот идет. А Роджерс ответил, что идет в «Митру», проверить, не там ли сейчас сержант Биф. Тогда брат Сойера спросил, зачем ему сдался Биф, а тот и ляпнул, что хочет свести наконец счеты с сержантом. «Как же ты собираешься проделать такой трюк?» — поинтересовался брат Сойера. Роджерс усмехнулся: «Пойдем со мной, сам увидишь, как ловко все у меня выйдет». И рассказал, что его подучил сделать дядюшка. Но только брат Сойера не мог пойти с ним. Жена была где-то рядом, и его ждал грандиозный скандал, если вторая половина застанет мужа в пабе. Он попрощался и ушел, а молодой Роджерс зашел в «Митру». Если это не свидетельство, то я уж и не знаю, что еще требуется!

— Хм, — произнес Стьют, — это меняет дело. Должен признаться, сержант, вы очень удивили меня.

— Я и самого себя удивил, сэр. Подобные мысли вдруг приходят ко мне совершенно внезапно. Думаю, у меня прирожденные способности к работе сыщика. Возьмите, к примеру, тот случай, когда мистер Ларкин стал каждое утро находить простые медяшки вместо монет в своем автомате для продажи сигарет…

— Простите, но не думаю, что сейчас время вспоминать прежние дела, Биф. Для меня в данный момент самое важное заключается в другом. Если подтвердятся приведенные вами доказательства… Словом, вы добились успеха там, где я, если начистоту, не сумел прийти ни к какому решению. Теперь я тоже не вижу сложностей в привлечении Роджерса к ответу. Жуткий тип, мерзавец, но крайне любопытная личность. Насколько же изощренный план убийства он придумал! В своем отчете я детально упомяну о ваших заслугах, Биф. Вам все же отчасти повезло, но вы тем не менее разгадали тайну, а это главное, что имеет значение. У вас есть для меня другие материалы? Ах да. Оставьте мне свои записи. Адрес аптеки, фамилию владельца и все прочее. А теперь доброй вам ночи, Биф. И вам, мистер Таунсенд. Как я предполагаю, вы опишете это дело в новой книге? Так я и думал. В наши дни не происходит ни одного значительного преступления, чтобы потом о нем не накропали целый роман. А еще реже стали встречаться романы, в которых никто не совершает преступлений. Спокойной ночи вам обоим.

Эпилог

Это был мой последний вечер в Брэксэме. В шумном и душном спортзале при здании городского совета я сидел рядом с сержантом Бифом в ожидании начала финального поединка в тяжелом весе чемпионата полиции графства …шир, в котором должны были сойтись констебль Чик Голсуорси из Брэксэма и его коллега Теодор Смит из Чопли.

— Надеюсь, он победит, — в пятидесятый раз сказал Биф. — Он заслужил победу, потому что тренировался до изнеможения. Не поверите — за три недели и кружки пива не выпил.

— Да. Я тоже болею за него, — отозвался я. — Мне никогда не нравился этот Смит. Слишком уж угодливый подхалим. Так и стелется перед начальством.

— В самую точку, — согласился Биф. — Что ж, скоро все увидим.

Крики стали поистине оглушительными, когда на ринг поднялся Голсуорси, выглядевший достаточно крепким и физически сильным. Вскоре за ним последовал Смит. Последний обладал более внушительным телосложением, его плечи даже как будто чуть клонились вперед под тяжестью мощной мускулатуры, но Голсуорси, на мой взгляд, превосходил противника идеальными пропорциями фигуры и подвижностью.

Не стану в деталях описывать этот затяжной и упорный бой. Здесь не место для этого, да и я не спортивный репортер. Я никогда не был поклонником тех авторов биографий великих сыщиков, которые легко отвлекаются от главной темы, чтобы амбициозно продемонстрировать широту собственного кругозора. Я видел свою задачу в описании триумфов сержанта Бифа, а не его молодого помощника.

В перерыве между раундами Биф предпринял попытку завести со мной разговор. Борьба пока шла на равных, и, как мне показалось, сержант стремился скрыть свое волнение под маской равнодушия.

— Знаете, мистер Таунсенд, — заметил он, наблюдая, как секунданты Голсуорси готовят его к следующему раунду, энергично работая влажными полотенцами, — я тут обсудил ситуацию с миссис Биф. И принял решение. Если после этого мне не предложат работу в Скотленд-Ярде, я, пожалуй, отправлюсь спать на лаврах.

— Вы хотите сказать, почивать на лаврах?

— Верно. То есть могу вообще уйти из полиции, — произнес Биф с большим чувством собственного достоинства.

Нашу беседу прервал звук гонга, и в третьем раунде стало казаться, что Смит одолевает соперника. Большую часть времени он провел в атаке и, хотя Голсуорси защищался вполне успешно, все же пропустил несколько ударов до нового перерыва.

И желание Бифа продолжать разговор на другую тему только усилилось.

— Но почему вы считаете, что у вас вообще есть шанс получить назначение в Ярд? — спросил я с искренним любопытством.

— Потому как я заслужил его делом! — воскликнул Биф. — В конце концов, это ведь я нашел ответы на все вопросы, скажете нет?

— Да, на сей раз вам удалось преуспеть, — согласился я сдержанно.

— Вот. Вы признаете мой успех. И если меня не оценят по достоинству, я просто все брошу и подам в отставку.

Боксеры снова сошлись на ринге. Теперь уже Голсуорси начал действовать активнее, пуская в ход более мощную левую руку и нанося прямые удары. Но к концу раунда ситуация все еще оставалась неопределенной.

— Значит, вы собираетесь бросить профессию сыщика? — спросил я не без тревоги, начиная опасаться, что тогда и источник моих доходов несколько пересохнет.

— Вовсе нет, — ответил Биф. — Открою собственное сыскное агентство.

Мысль о Бифе как о частном детективе показалась мне еще более удивительной, чем идея о присвоении ему звания инспектора Скотленд-Ярда.

— Ничего себе! — не удержался я.

— Да. Именно так я и поступлю. Кстати, миссис Биф меня полностью поддерживает.

Пятый раунд стал истинным испытанием для наших нервов: Голсуорси угодил в нокдаун, поднялся только на счет «шесть», и теперь его победа представлялась возможной, только если ему удастся нокаутировать противника. Один его глаз отек и покраснел. В перерыве Биф снова повернулся ко мне.

— Никак не возьму в толк, — сказал он, — почему вы даже не попытались приударить за той очаровательной юной леди, чтобы потом, возможно, заключить с ней помолвку, как прежде сделал Роджерс.

Я улыбнулся.

— Только не вам на это жаловаться, Биф, — ответил я. — Стоит мне жениться, и я потеряю половину своей ценности как рассказчик и ваш компаньон в расследованиях. Ведь в следующих книгах мне уже непозволительно будет использовать любовную линию в сюжете.

Биф с понимающим видом кивнул.

— Ваша правда, — сказал он веско.

В следующем раунде произошло то, что стало полной неожиданностью для зрителей, хотя осмелюсь предположить, читатели моей книги заранее догадывались о подобном обороте событий на ринге. Голсуорси мощнейшим ударом левой послал Смита в нокаут и был объявлен победителем чемпионата.

Но Биф, когда мы выходили из зала, ограничился лишь краткой репликой:

— Очень рад за него.

— Между прочим, сержант, вы всегда были со мной честны, а в последнем деле однажды слукавили. Когда вы велели мне обвинить старого Роджерса в воровстве, сказали, что это вопрос жизни и смерти.

— Неужели? Так и сказал? Хотя разве это не стало вопросом жизни и смерти для самого старика Роджерса?

И мне пришлось признать правоту Бифа. Очень скоро суд приговорил обувщика к смертной казни через повешение.

Неоконченное дело

Посвящается Бобу и Унифред Паркерам

Глава 1

Я с угрюмым видом уставился на листок бумаги. Поистине невероятно раздутые амбиции моего старого друга сержанта Бифа не имели пределов. Он уже намекал мне, что подумывает об уходе в отставку с поста сержанта провинциальной полиции, но я и предположить не мог, что удача, случайно сопутствовавшая ему в разгадке тайны двух загадочных убийств, настолько сильно ударит Бифу в голову и доведет до чего-то подобного. Вверху страницы значилось имя «У. Биф», а ниже следовал вот такой совершенно невероятный текст: «Оперативное проведение расследований. Анализ и оценка ситуаций. Секретность, быстрота, безопасность». В правом углу значились лондонский адрес и номер телефона.

Бедный старина Биф! Образ в синем мундире сразу же встал перед моим мысленным взором. Его растрепанные имбирного оттенка усы, которые неизменно выглядели так, словно их кончики совсем недавно окунули в кружку пива, кривые и щербатые зубы. Он всегда имел вид человека, витающего где-то в облаках, замедленные движения, привычку к неторопливым и флегматичным размышлениям. Все это ставило Бифа в один ряд с полицейскими старой закваски, которых уже вот-вот полностью вытеснят из рядов сил правопорядка молодые, энергичные и образованные выпускники частных школ. Меня удивило даже то, что он сохранил на какое-то время свой пост начальника полиции Брэксэма, поскольку чрезмерная любовь сержанта к посещению местных пабов стала притчей во языцех. Поэтому разоблачение им двоих убийц выглядело чистейшей воды чудом. А уж поверить, что он сумеет заработать себе на жизнь будучи частным детективом, было никак невозможно при всей моей любви к нему.

Но тем не менее именно так складывалась жизнь, и теперь от Бифа пришло первое письмо. На бланке из бумаги самого скверного качества своим крупным и размашистым почерком он писал, что хотел бы просить меня приехать к нему как можно скорее. Более обеспокоенный за его жену, простую, но здравомыслящую женщину, которой в этой жизни требовался только чистенький уютный коттедж, обильная пища на столе да и возможность вволю посплетничать с подругами и родственницами, я решил нанести визит по указанному мне адресу.

Я прибыл на место примерно в половине третьего пополудни, то есть в то угнетающее дух время, когда обед съеден и наполовину переварен, но час для бодрящей чашки чая еще не настал. Миссис Биф открыла передо мной дверь одного из тех небольших двухэтажных домиков из почерневшего кирпича, которые все еще попадаются в невероятном сплетении узких переулков между Бейкер-стрит и Паддингтоном. Дети играли прямо на мостовой, а невзрачные двери и плотно занавешенные окна безошибочно указывали, что я оказался на улочке в районе Эджвер-роуд. Там посчастливилось найти для себя недорогое жилье кондукторам автобусов, рабочим, почтальонам и, вероятно, продавцам из магазинов. Никто, находясь в здравом уме, кому требовался частный детектив, и не подумал бы отправиться сюда, даже если бы ему на глаза попалось рекламное объявление.

— Биф вернется через пару минут, — сказала его жена. — Они ведь в половине третьего закрываются, — пояснила она многозначительно, сопроводив меня в маленькую гостиную.

Здесь главенствовали ее собственные вкусы — кружевные занавески, викторианская мебель, фотографии в тяжелых рамках и коллекция сувенирного фарфора с гербами английских городов.

— Как он поживает? — спросил я.

— Что я могу сказать, — ответила миссис Биф. — По крайней мере, ему есть чем себя занять после отставки. Он сумел сделать кое-какие сбережения, и я не вижу большого вреда в том, чтобы муж какое-то время изображал из себя частного сыщика. Хотя никак не пойму его желания снова оказаться вовлеченным в расследование убийств. Лично я предпочитаю читать о них только в газетах. Но связываться с такими делами — боже упаси!

— А у него уже были подобные дела? — удивился я.

— Дела об убийствах? Нет, — покачала головой миссис Биф. — Разумеется, не было. Но он уже принялся транжирить деньги, давая объявления в прессе, и считает, что скоро непременно получит клиентов. И, уж извините, мистер Таунсенд, я поневоле считаю отчасти виноватым во всем вас. Вы так расписали те два случая в своих книжках! Вот он и возомнил о себе невесть что. Хотя я твержу ему, как вы частенько, бывало, над ним подшучивали да посмеивались.

— Но все же не стоит забывать, — возразил я с улыбкой, — что в обоих тех случаях ему действительно удалось разоблачить убийц.

— Да, верно… — отозвалась миссис Биф, немного помолчав. — Так оно и было. Тут в самом деле не знаешь, как ко всему отнестись. Жизнь такая странная штука…

— Точно подмечено, — перебил я ее, чтобы не выслушивать банальных сентенций на тему, что каждый сам хозяин своего счастья, хотя от судьбы не уйдешь.

Как раз в этот момент открылась дверь дома и почти тут же в комнату вошел Биф. Я никогда еще не видел его в штатском, поскольку в прежние дни он предпочитал свой темный форменный китель любой другой одежде, считая, что ему в нем «больше везет при игре в дартс». Вид его нынешнего светло-синего костюма из саржи и галстука с лиловым отливом, признаться, смутил меня. Он протянул мне свою крупную, чуть красноватую ладонь.

— Страшно рад вас видеть, — сказал он без тени улыбки. — Есть несколько частных вопросов, которые я хочу обсудить с вами.

Эта фраза послужила, судя по всему, деликатным и тактичным предложением для миссис Биф оставить нас наедине друг с другом, и она сразу поспешила выйти из гостиной.

— Биф, — начал я с места в карьер, — что, черт побери, все это значит? Неужели вы всерьез считаете, что из вас получится частный сыщик?

— Получится? — переспросил он. — Да я просто прирожденный детектив. И кто, как не вы, знает это лучше всех. Помню тот случай с исчезновением молока с порогов домов, когда я только приступил к работе в полиции. Старший инспектор уже тогда назвал меня настоящей ищейкой — вы, говорит, имеете нюх ищейки, и здесь никакой ошибки быть не может.

Я вздохнул, потому что тщеславие моего старого друга окончательно лишило его способности улавливать сарказм или нормально реагировать на возражения.

— Да, но как же насчет вашей работы? — спросил я. — Миссис Биф говорит, что вы тратите деньги на рекламу в газетах, но ничего путного не выходит. Как вы это себе объясняете?

Биф тяжело опустился в обитое плюшем кресло, достал свою трубку и посмотрел на меня.

— Вы сами назвали одну из причин, почему я захотел с вами увидеться, — сказал он. — Не хочу показаться грубым, но поневоле в голову так и лезут мысли, что в этом отчасти виноваты именно вы.

Я возмущенно попытался возразить, но Биф остановил меня, подняв руку.

— Да, — продолжил он. — А точнее, то, как вы описали мои прежние дела в своих книгах, словно пытались порой выставить меня полным дураком. Но ведь я поймал убийц, верно? Чего еще вам было от меня желать, каких подвигов?

— Но вы же сами должны понимать, Биф, — заметил я, — что вам просто повезло…

— Везению нет места в нашей работе, — заявил Биф. — Разве вам не ясно объяснил это инспектор Стьют, приехавший к нам из Скотленд-Ярда? Важен метод, мистер Таунсенд. Мои методы очень просты, но они срабатывают. Я ведь по-прежнему не очень-то доверяю всем этим сложным микроскопам и прочим научным причиндалам, которыми пользуются в Скотленд-Ярде, чтобы изучить элементарную улику; ее каждый и так увидит, стоит лишь глянуть вполглаза. И вот вам результат — я схватил двух опасных убийц, а вы все еще описывали меня как простого сельского полисмена! И потом, — тот язык, на котором я изъясняюсь в ваших книгах, тоже никуда не годится.

— Простите, Биф, — возразил я, — но ваша речь воспроизводится мною как можно ближе к реальности. Так уж вы говорите. Я же не сделал из вас настоящего кокни, а лишь объяснил читателю, что вы порой прибегаете к словечкам и фразам из их лексикона. Вы же и в самом деле имеете несколько своеобразный диалект, свойственный жителям соседних с Лондоном графств.

— Диалект! — с отвращением повторил Биф. — Он приобретает совсем другое значение, когда его излагают на бумаге. Вы же читали, что пишут газетные критики. Взять, к примеру, мистера Милуорда Кеннеди. «Утомительно читать» — так он отозвался обо всех моих простецких словечках и ошибках в словах.

— Если вам выпадет расследовать еще одно громкое дело, — заверил я его, — и мне будет оказана честь поведать о нем, торжественно обещаю, что ваш язык будет соответствовать всем лучшим канонам и в нем не встретится ни одной оговорки или ошибки.

— Не уверен, что доверю теперь описание именно вам, — сказал Биф. — Вы не сумели показать меня при расследовании прежних дел в наилучшем свете. Некоторые писатели делают для других сыщиков гораздо более лестную работу. А «Дело без трупа» прошло почти не замеченным газетными рецензентами. Не то что романы мисс Кристи или мистера Фримена Уиллса Крофта[8]. Уж их-то сочинения не остаются без внимания критики. А вы смогли пропихнуть небольшую рецензию только в «Санди таймс», а в «Обзервере» не появилось ни словечка. Пара абзацев в изданиях для высоколобых — в «Спектейторе» и в «Таймс», вот и все.

— Мне кажется, вы не совсем справедливы, — сказал я. — Как насчет Рэймонда Постгейта из «Тайм-энд-тайд»? Он назвал мои сочинения «отрадой для обозревателя криминального жанра».

— Это только потому, что вы по-всякому изгаляетесь над другими авторами детективов, чьи книги раскупают сотнями тысяч, чего вам самому ни в жизнь не добиться. Почему вы не сделаете меня знаменитым? Как лорд Саймон Плимсолл и прочие. Я ведь не хуже их умею в финале обнаружить преступника, так ведь? Но не удивлюсь, если подвернется случай, который помог бы мне сделать себе имя и приобрести нужные связи, а я его не получу. Мне хорошо известно, какая между нами конкуренция. Сотни сыщиков гоняются за необычными делами. К примеру, недавно было небольшое дельце, которое мне бы подошло в самый раз. Труп, найденный в бочке одного пивовара. И кому поручили следствие? Найджелу Стрэнджуэйзу, чьи подвиги описывает Николас Блейк. А если вспомнить похищение в Кенсингтоне? Мне оно оказалось бы вполне по силам, но расследование ведет Энтони Гетрин, потому что его прославил в своих произведениях мистер Филип Макдональд. Где же были вы, хотел бы я знать? А еще случай с модой на саваны[9]. Бесподобное дело! Убийство в салоне дизайнера дорогой одежды в Мэйфэйр…

— Но, Биф, вы никак не можете считать, что годились бы в сыщики для этого дела! Оно требовало деликатности, такта, savoir faire[10]. Все сочли бесспорной необходимостью отдать его в руки Альберту Кэмпиону, герою мисс Аллингем.

— Да, но как бы мне оно пришлось по душе! — мечтательно сказал Биф. — Манекены и все такое. — Он мне криво подмигнул. — У меня в жизни нет никаких радостей. Доктору Гидеону Феллу выпало счастье разобраться с интереснейшим делом о двух трупах в отеле, которое потом описал Джон Диксон Карр. Да что говорить, даже мой кузен преуспевает в сравнении со мной.

— Ваш кузен? — изумился я.

— А вы разве не знали, что существует другой сержант Биф? Разумеется, он всего-навсего помощник Джона Меридита, но тоже расследует интересные дела. И знаете почему? Потому что описывает их Фрэнсис Джерард, а не такой писака, как вы, которому только и хочется постоянно надо мной потешаться. Так вот, мой кузен Мэттью Биф недавно говорил мне: «Уильям, тебе на самом деле не хватает только одного — первоклассного писателя, чтобы излагать твои расследования на бумаге, как это умеет мистер Джерард для нас с Меридитом. Твой Таунсенд никуда не годится. Уж больно много умничает». Видите, какое о вас сложилось мнение.

Я даже закашлялся от неловкости.

— И верно, все сводится к одному: я только понапрасну теряю с вами время. Мне нужен другой партнер, который сумеет показать во всем блеске мой ум, дар предвидения, интуицию, глубокое проникновение в психологию, как и все остальные достоинства, приписываемые другим сыщикам, хотя они раскрывают не столь сложные преступления, как я. А так у меня остаются одни разочарования.

— Приношу вам свои глубочайшие извинения, сержант, — отозвался я совершенно спокойно, поскольку не мог даже рассердиться на него за столь нелепую тираду. — И если вам доведется расследовать еще одно крупное дело, мы обязательно вместе обсудим, что нужно сделать для его правильного освещения.

— Само собой, я буду расследовать новые преступления, — заявил Биф. — Для чего же еще мною размещены объявления в газетах и повешена табличка на дверь? И знаете, что непременно произойдет? Таинственный незнакомец появится на пороге, весь в поту и тревоге, чтобы сообщить мне об исчезновении своей жены. Так и будет, к гадалке не ходи. Вам ли не понимать этого?

— Ну будем надеяться, что это действительно случится, — поддакнул я.

— Впрочем, даже не берусь предсказать, как поступлю, — отпустил Биф тяжеловесную шутку. — Быть может, поспешу взяться за поиски, или же мне захочется поздравить незнакомца и оставить все как есть.

Глава 2

Прошло, вероятно, около двух недель после нашей встречи, когда сержант Биф позвонил мне и сообщил, что в четыре часа в тот день он ожидает к себе с визитом мистера Питера Феррерса.

— Это касается того уже нашумевшего дела в Сайденхэме, — добавил он, шумно дыша в трубку от волнения. — Его брата обвинили в убийстве, и он обратился ко мне, чтобы я попытался снять обвинение. Что вы на это скажете?

Я не был многословен и лишь поздравил Бифа с открывшейся новой возможностью, пообещав, что в половине четвертого непременно присоединюсь к нему на Лайлак-креснт.

Сидя затем вместе с ним в ожидании, я невольно подумал о том, насколько дело напоминает всем известные прецеденты. Мы находились не более чем в пятистах ярдах от Бейкер-стрит, где тоже когда-то ждали неизбежного звонка в дверь. И потому, когда миссис Биф просунула в дверь голову и сообщила, что первый заказчик как раз разглядывает сейчас с улицы номера домов, особого всплеска эмоций я не испытал.

— «Заказчик»! — зарычал Биф, как только жена вышла в коридор. — Пора бы ей начинать привыкать, что у нас не посетители и не заказчики, а клиенты. Вот верное слово.

Однако молодой человек, которого жена Бифа провела к нам, похоже, был первым «клиентом». Выглядел он лет на двадцать восемь. Стройный, светловолосый, с открытым интеллигентным лицом, одетый со вкусом, но неброско. Я порадовался, когда не заметил у него никаких нелепых украшений, какие вошли в моду у части современной молодежи, — значка в петлице, галстука с немыслимо сложным узором, сорочки вычурного цвета. Обычно все эти вещицы означали принадлежность данной персоны к выпускникам определенной школы или к сторонникам одного из политических движений. Биф тоже посмотрел на него оценивающе, а его первые слова удивили меня:

— А ведь мы с вами уже встречались прежде, сэр, — произнес он крайне любезным тоном.

— Неужели? — спросил молодой человек. — Что-то не припоминаю.

— Но непременно вспомните, когда я вам все расскажу, — сказал Биф, расплываясь в добродушной улыбке. — Вы не могли забыть того чемпионата по дартсу, когда вы с еще одним юношей играли в полуфинале против меня и Джорджа Уотсона. Я тогда закончил, набрав сто двадцать семь очков. Трижды по девятнадцать, два попадания в самый верхний сектор и два раза по пятнадцать. Славная получилась победа в тот вечер.

Мистер Питер Феррерс по-дружески кивнул:

— Да, конечно, теперь вспомнил.

— Но разумеется, — Биф сменил тон, давая понять, что готов перейти к делу, — вы пришли сюда не предаваться воспоминаниям о партиях в дартс, проигранных или выигранных. Чем могу быть вам полезен?

— Если излагать суть вкратце, — ответил молодой человек, — то вы могли бы спасти моего брата от смертной казни за убийство доктора Бенсона, которого он, конечно же, не совершал.

— Вот оно что. — Биф произнес эту ничего не значившую фразу таким тоном, словно уже все знал, но пока не хотел подавать вида, насколько хорошо информирован.

— Возможно, вы уже читали об этом деле, — продолжал Феррерс. — Газеты даже успели дать ему особое наименование. Они окрестили его «Сайденхэмским убийством».

— Лично я считаю величайшей несправедливостью, что газетчикам дозволено писать репортажи о реальных преступлениях, не так ли, сэр? По моему мнению, они занимаются браконьерством, отнимая хлеб у настоящих писателей, работающих в криминальном жанре. Вспомним историю с неопознанным таинственным торсом, случай со сгоревшим автомобилем и прочие реальные происшествия.

Ко мне вернулось чувство неловкости за Бифа, и я задумался, как воспримет его высказывание молодой Феррерс. Но Биф с невозмутимым видом достал огромных размеров блокнот, к каким пристрастился во время работы в полиции, и приготовился делать необходимые для расследования заметки.

— Мой брат жил в Сайденхэме. Его усадьба носит название «Кипарисы». Это один из тех огромных и мрачных особняков, какие строили для себя за пределами Лондона богатые горожане в Викторианскую эпоху. Мы оба воспитывались там с самого детства. Когда отец умер пару лет назад, брат решил остаться в том доме. Насколько я знаю, ему предлагала за него хорошие деньги одна из строительных компаний. Мне до сих пор непонятно, почему он не принял их предложения, поскольку дом холодный, неуютный, неудобный и уж слишком угрюмый, хотя у нас обоих многое связано с ним. Но брата всегда отличала повышенная сентиментальность, а потому он не пожелал бросить родительского гнезда. И вот вечером в четверг — то есть ровно две недели назад — он решил устроить там небольшую мужскую вечеринку, на которую пригласил доктора Бенсона, который был семейным врачом на протяжении многих лет. Он не мог присутствовать при нашем с братом появлении на свет, потому что ему самому едва минуло сейчас сорок пять, но с тех пор, как доктор открыл свою практику в Сайденхэме лет пятнадцать или двадцать назад, неизменно лечил от хворей и нашего отца, и нас самих. Очевидно, мне следует подробнее остановиться на наших отношениях, потому что они складывались не совсем обычно. Лично мне Бенсон никогда особенно не нравился. Я считал его человеком слишком нетерпимым к другим, а его манеры резкими и почти грубыми. Позади своего дома он построил небольшой спортивный зал, и, помню, когда мы еще были совсем мальчишками, Бенсон уговорил отца посылать нас к нему, чтобы боксировать. Мне казалось, он получал удовольствие, легко разделываясь с малышами. Но отец безгранично ему доверял, и это, как мне представляется, объясняло желание брата продолжать поддерживать с доктором дружбу.

— А что вы можете сказать по поводу его жены? — внезапно прервал его Биф, причем достаточно неучтиво.

Стало очевидно, что он действительно успел ознакомиться с газетными отчетами о деле.

Молодой Феррерс поднял глаза, и я впервые отметил, как на его лице отразились искренние эмоции, хотя не мог определить, какие именно.

— Миссис Бенсон, — медленно заговорил он, — очень красивая, очаровательная женщина. Бенсон женился на ней пять лет назад, и складывается впечатление, будто полиция теперь придает чрезмерное значение тому факту, что в то время мой брат был его соперником в борьбе за ее руку и сердце. Больше я бы предпочел ничего не говорить на эту тему. Вы сами сможете встретиться с вдовой Бенсона и задать ей необходимые вопросы, если она окажется готова ответить на них.

На какое-то время воцарилось молчание, после чего Питер Феррерс продолжил:

— Еще одним гостем, приглашенным к тому ужину, был Брайан Уэйкфилд, мой друг и коллега. Уже некоторое время я пытался заинтересовать брата газетой, которую мы с Уэйкфилдом, своим соредактором, издаем, и потому хотел их познакомить.

— Что это за газета? — спросил я.

— Она называется «Новости на текущий момент», — ответил Феррерс.

— Вы печатаете хотя бы иногда литературные рецензии? — поинтересовался Биф. — Я что-то не припомню в таком издании отзывов на две книги, описывающие раскрытые мной дела.

— Боюсь, наша главная тема — политика, — объяснил молодой человек.

— Политика какого рода?

— О, мы, наверное, придерживаемся направления ближе к левому, — сказал Питер Феррерс.

Биф кивнул.

— Это значит, что вы до некоторой степени придерживаетесь социалистических взглядов, надо полагать? — спросил Биф. — Что ж, на последних выборах я и сам голосовал за лейбористов. Правда, конечно, мне бы не хотелось для этой страны ничего похожего на происходящее в Советской России, но, с другой стороны, терпеть не могу самозваных диктаторов, которые проводят такую политику, маскируя ее разглагольствованиями, чтобы скрыть истинную и не слишком благовонную сущность.

Подобным смутным изложением своих политических взглядов Биф, казалось, полностью удовлетворился. А я посмотрел на молодого Феррерса несколько иначе, уже со значительно меньшей симпатией, однако по-прежнему не без интереса. Такие типы никогда не вызывали у меня одобрения, поскольку, несмотря на весь свой напускной идеализм, они вносили смуту в нашу общественную жизнь. Но Бифу он явно пришелся по душе.

— Вероятно, — спокойно заметил Феррерс, — нам будет лучше вернуться к той теме, для обсуждения которой я приехал к вам. Все сели ужинать в восемь, а в половине десятого мы с Уэйкфилдом уже уехали на моей машине. Он живет в небольшой квартире рядом с районом Блэкфрайарс. У него три комнаты, которые я предлагал изначально использовать под помещение редакции, но он предпочел превратить их в уютное жилище, заявив, что там очень удобно и тихо по ночам. Проводив его, я доехал до Мраморной арки, рядом с которой находится большой комплекс служебных квартир, в том числе и моя. Если не ошибаюсь, было около половины одиннадцатого.

— Кто-нибудь видел, как вы вошли в свой дом? — спросил я.

— Я пожелал доброй ночи привратнику, — ответил Феррерс, — и уточнил, не заходил ли кто-нибудь, поскольку существовала вероятность, что еще один мой приятель мог заглянуть ко мне тем же вечером. По его словам, посетителей у меня не было, и я отправился спать.

В моем сознании уже начали формироваться некоторые возможные варианты дальнейшего развития событий. И я поинтересовался:

— Мистер Феррерс, есть ли из вашей квартиры другой выход, помимо парадного подъезда? Я спрашиваю об этом, потому что тень подозрения может отчасти пасть и на вас тоже.

Питер Феррерс выглядел ничуть не встревоженным.

— В задней части здания установлен служебный лифт, которым я иногда пользуюсь, чтобы уйти из дома или вернуться, но такой возможности уже не было, потому что после одиннадцати часов вечера все двери запираются. Имеется также пожарная лестница, но она ведет во внутренний двор, откуда невозможно выбраться, не потревожив никого из соседей.

— Когда вы впервые услышали об убийстве? — Я временно взял роль следователя на себя и не хотел от нее отказываться.

— Дункан, дворецкий, позвонил мне в девять часов на следующее утро, и я сразу же поехал туда. Как мне рассказали, после моего отъезда накануне двое слуг якобы слышали очень громкую и яростную ссору между моим братом Стюартом и доктором Бенсоном.

Я громко застонал.

— Обязательно должна случиться бурная ссора, — посетовал я. — Как прикажете мне написать интересный роман о расследованиях мистера Бифа, если один случай так похож на другой?

— Не могу не отметить, — довольно резко заметил Феррерс, — что меня не столько заботят ваши литературные проблемы, сколько возможность обелить имя своего брата.

— И вы совершенно правы, — одобрительно вмешался Биф. — Это естественно с вашей стороны. Продолжайте, мистер Феррерс.

— Через какое-то время брат позвонил Дункану и сказал, что больше не нуждается в его услугах, а доктора Бенсона проводит сам. Дворецкий исполнил свои привычные обязанности, проверив замки и засовы повсюду, а потом пошел спать. Остальные слуги к тому времени тоже уже все поднялись к себе. И никто ни о чем не знал до утра, когда горничная спустилась и обнаружила тело доктора в кресле библиотеки, где он провел остаток предыдущего вечера с моим братом. Ему было нанесено смертельное ранение острым предметом в шею. Очевидно, единственного удара оказалось достаточно, поскольку им была вскрыта яремная вена. Как орудие использовали кинжал с украшенной декоративным орнаментом ручкой, приобретенный нашим отцом много лет назад в антикварном магазине. Он обычно лежал на столе в библиотеке, и его снова положили на то же место рядом с креслом, в котором был обнаружен труп.

На кинжале имелись отпечатки пальцев моего брата, а по всей комнате обнаружены только отпечатки гостей, приглашенных накануне вечером. Мой брат, конечно же, ничего не знал об этом. По его словам, он проводил доктора Бенсона до выхода из дома между одиннадцатью часами и половиной двенадцатого, после чего сразу отправился в свою спальню. Ночью он ничего не слышал и крепко спал, когда наутро его разбудили. Вот и все, что нам достоверно известно.

— Насколько я понял, главная входная дверь дома была заперта, когда утром слуги спустились вниз? — спросил Биф.

— Да, как обычно, на йельский замок. Но засова на двери нет. Мой брат старается предоставлять прислуге как можно больше свободы, и если девушкам хочется отправиться на поздний сеанс в кино или на танцы, они всегда могут вернуться и войти в дом этим путем.

— И никаких признаков взлома на других дверях или окнах?

— Ни малейших.

— Кто имел ключи от замка?

— Дворецкий, Уилсон — наш шофер и по совместительству садовник, повариха и две девушки-служанки.

— И вы тоже?

Феррерс улыбнулся.

— Нет, — ответил он. — У меня был свой ключ, когда я жил в старом доме, но уже многие годы не держал его в руках и даже не видел. У меня нет никакой необходимости пользоваться им.

— В таком случае, — заметил Биф, — либо ваш брат говорит неправду о том, что вывел Бенсона из дома, либо некто, обладавший ключом, позже вновь впустил доктора внутрь. Или ключ мог быть у самого Бенсона.

— Да, вероятно, вы перечислили все возможные варианты, — признал Феррерс.

— Забавно. В самом деле очень забавно, — с самым серьезным видом принялся размышлять Биф. — Как я полагаю, лучшее, что мы можем сделать, — это отправиться в тот дом и осмотреть его. Почему бы не поехать туда сразу же? Есть возражения?

— Нет. Очень хорошо, — сказал Феррерс с ноткой облегчения в голосе и встал.

— Есть одна деталь, — спохватился Биф, — которая важна в любом деле об убийстве, а в вашем случае, я бы подчеркнул, она значима даже в большей степени, чем обычно. В котором часу, по мнению полицейского медика, Бенсон был убит?

— Точного времени он пока не назвал, — ответил Феррерс, — но считает, что смерть наступила приблизительно за час до полуночи или часом позже. Больше ни к каким выводам он не пришел.

Глава 3

Моросил дождь и уже сгущались сумерки, когда мы сели в машину Питера Феррерса. Поблескивавшие от сырости серые тротуары Лайлак-креснт были сейчас почти пусты, но приближался тот час, когда толпы людей покинут свои конторы и устремятся к ближайшей станции подземки, да и сами обитатели улицы начнут возвращаться по домам парами или поодиночке. Феррерс приподнял серый капот своего большого, но уже сильно изношенного и недорогого автомобиля, припаркованного им прямо перед дверью офиса Бифа, завел двигатель, а затем стремительно отъехал от тротуара.

Биф подался вперед на занятом им переднем сиденье и неприязненно всматривался в транспортный поток.

— На ваше счастье, я уже больше не служу в полиции, — вымолвил он. — Не придется оштрафовать вас за нарушение правил дорожного движения в густозаселенном районе.

Молодой Феррерс промолчал, но продолжал несколько небрежно управлять машиной, держа на руле только одну руку. При этом он с легкостью огибал трамваи и миновал улицы, где проехать мешали создавшиеся пробки.

Скоро автомобилей стало попадаться значительно меньше, поскольку мы выбрались из центра города и наш водитель мог теперь держать равномерную, но достаточно высокую скорость. Биф долго хранил молчание. Затем внезапно повернулся к Феррерсу.

— Как, вы сказали, называется усадьба? — спросил он.

— «Кипарисы».

— Забавно. А мне послышалось «Каперсы». Вот вам пример, как желудок подчас влияет на органы слуха. Чистая психология, не правда ли? — добавил он, уже обращаясь ко мне.

Но в разговор вклинился Феррерс. Мы только что свернули на длинную и широкую улицу, вдоль обеих сторон которой протянулись высокие деревянные заборы, потемневшие от дождя и выглядевшие неприветливо.

— Это нужная нам дорога, — сказал Феррерс. — Дом расположен дальше слева.

Как только машина замедлила ход, я понял, почему это место носило такое странное для Лондона название. С полдюжины высоких деревьев росли прямо за оградой, делая дом почти невидимым с проезжей части. Причем это были мрачные с виду, не внушавшие никаких радостных чувств стволы с почерневшими кронами, совершенно непохожие на те вспышки яркой зелени, какими изображал их на своих полотнах Ван Гог. Они выглядели подобием старого и выцветшего театрального задника, а при свете уличных фонарей сливались с забором в одну неприглядную мрачную стену.

Ворота стояли нараспашку, и Феррерс въехал прямо на территорию усадьбы. Перед нами возник дом, построенный, должно быть, в тот же период, когда отец Элизабет Барретт Браунинг спланировал и возвел в псевдомавританском стиле свой знаменитый дворец, где сам потом никогда не жил. По не совсем ясной причине огромные особняки подобного рода неизменно, как кажется ныне, служили отчасти выражением протеста своих хозяев против нравов той эпохи. Словно единственно возможным способом отвлечься от занятий «большим бизнесом» были тогда прихотливые архитектурные фантазии.

Хотя в «Кипарисах» фантазия отсутствовала почти напрочь. Дом производил впечатление холодного и темного владения, с размахом построенного на просторном участке собственной земли; в его планировке чувствовались изначально колоссальные, но не доведенные до конца амбиции. Уподобляясь библейскому Аврааму, богатые люди времен королевы Виктории, по-видимому, твердо верили, что семя их станет таким же бесчисленным, как песчинки на морском берегу, и строили дома в соответствии с этой верой.

Покрытый легкой изморозью, в тени кипарисов дом все равно представлялся излишне помпезным. Одну из его стен почти сплошь увивал пропитавшийся влагой плющ, который затем взбирался до половины высоты башни — стражи усадьбы, громоздившейся в одном из углов дома. Единственная лампа под портиком крыльца была слишком тусклой и высвечивала лишь полукруг кустов, росших в нескольких ярдах от входа. Ухоженные и тщательно постриженные, они тем не менее представлялись неприглядными из-за изломов и изгибов кривых ветвей. Более молодой и нежный куст бузины притулился к самой стене, куда лучи электрического света почти не попадали.

— Да, совсем не дом моей мечты, — констатировал Биф, когда мы выбрались из машины и ненадолго задержались, стоя на слипшемся гравии подъездной дорожки. — Вы серьезно считаете, что ваш брат живет тут, потому что ему нравится? — спросил он с откровенным недоумением в голосе.

Пожилой мужчина, открывший нам дверь, как показалось, удивился при виде Питера Феррерса, но ничего не сказал ни когда мы входили в длинный, выложенный кафелем холл, ни когда принимал у нас плащи. Я был готов увидеть в интерьере дома любые проявления суровой экстравагантности, но этот холодный вестибюль, отделанный сине-зеленой плиткой, все равно превзошел все мои ожидания. Он напоминал холл здания муниципального совета — безукоризненно чистый, словно только что обработанный химикатами против насекомых. Полы не были покрыты ковровыми дорожками, а голые стены наводили тоску своим болезненным цветом, немного отливая в странную желтизну. Единственным предметом меблировки оказалась массивная вешалка для одежды, напоминавшая одинокое красное дерево со сплющенными плоскими ветвями, прибитыми к стене, каждая из которых рисовалась медленной темной рекой, лениво протекавшей по однообразной равнине. Но Биф, по всей видимости, ни на что пока не обращал внимания.

— Так, — сразу же приступил к делу он. — Покажите нам, где вы обнаружили тело.

Молодой Феррерс едва заметно улыбнулся и повел нас через все пространство вестибюля.

— Библиотека расположена здесь, — сказал он, — но, боюсь, вы не найдете в ней ничего интересного. Полиция все скрупулезно обыскала.

— Мы ничего не можем знать заранее, — возразил Биф. — Порой важной оказывается любая мелочь. — Он сделал паузу, словно подыскивая нужные для следующей фразы слова. — Где именно сидел доктор Бенсон, когда был обнаружен его труп? — спросил он.

Феррерс указал на кресло. Поперек кожаной спинки и внутри одного из подлокотников темнели пятна.

— Кровь, как легко предположить. Вы не будете возражать, — Биф повернулся к Питеру Феррерсу, — если я попрошу вас сесть ненадолго в той же позе, какую имел убитый? Так я смогу лучше представить себе общую картину обстановки в комнате.

Мне было ясно намерение Бифа. Он пытался реконструировать сцену преступления в хорошо всем известной манере; но я, признающий метод полезным (особенно для последующего драматического описания), сейчас совсем не понимал, что это может ему дать. Но он в задумчивости смотрел на севшего в кресло Феррерса и кончиками пальцев поглаживал усы.

— Интересно, — произнес он потом, и это можно было трактовать как угодно.

— Полиция забрала кинжал, — объяснил Феррерс и при первой возможности поднялся с кресла.

— Где именно его нашли? — спросил Биф.

— Горничная сказала, что на столе.

— А вы сами видели его там?

— Нет, полиция прибыла задолго до того, как до дома добрался я, и увезла его, чтобы снять отпечатки пальцев. Они дали нам строгий наказ оставить здесь все на прежних местах.

— В таком случае кто все-таки видел кинжал?

— Как я и сказал, та горничная, которая первая обнаружила тело Бенсона, шофер-садовник Уилсон и Дункан.

— Вас может удивить, — заговорил Биф, снова медленно обходя комнату, — сколь многого не замечают полицейские, когда проводят подобные расследования. Вместо того чтобы основательно оглядеться вокруг, они сразу приступают к поиску конкретных вещей. А потому здесь наверняка присутствуют незначительные детали, которые они упустили из виду.

— Уж кому, как не вам, знать об этом, — саркастически напомнил ему я.

Слыша мои слова, Биф задержался перед столом, на котором нашли кинжал. На нем все еще стояли графин и два использованных стакана. Сержант взял один из стаканов и, громко вдохнув, принюхался к остаткам содержимого.

Как же это типично для Бифа, подумал я. Он расследует убийство, совершенное с помощью холодного оружия, но приступил к нему, сунув нос в обыкновенный стакан для виски.

— Ну и чем пахнет? — спросил я, уже не скрывая иронии.

— Виски, — не замедлил с ответом Биф. — Причем хорошим. Однако я не придаю этому факту большого значения. Виски вообще не мой любимый напиток. Один глоток, и стакан пуст. Но у каждого свои вкусы.

Феррерс, который с той же смутной улыбкой наблюдал, как Биф «обследует» комнату, теперь счел нужным вмешаться:

— Как я предполагаю, вы захотите допросить прислугу?

— Да, конечно, — откликнулся Биф. — Мне непременно следует это сделать. Окажите любезность, пришлите слуг сюда по одному. Начать лучше будет с девушки, обнаружившей труп.

Как только Феррерс покинул комнату, Биф резко повернулся ко мне.

— У меня в сумке лежит пустая бутылка, — прошептал он в волнении. — Перелейте в нее виски из графина. Действуйте быстро, пока он не вернулся.

— Но Биф, — попытался протестовать я, — нам никто не давал права красть из этого дома спиртные напитки. Вы не можете проникнуть к кому-то и попросту прихватить с собой…

— Сделайте то, о чем вас просят, — оборвал мои возражения Биф. — Не надо придавать особого значения тому, что вам разрешено или запрещено. Я буду сейчас прикрывать вас, а потом, пожалуйста, никому ни слова о нашей маленькой манипуляции. Вы все поймете, когда я поделюсь своими соображениями, выбравшись из этого дома.

Крайне неохотно я принялся исполнять поручение Бифа и начал переливать виски в пустую емкость, принесенную им с собой. Когда почти половина остававшегося в графине напитка оказалась в нашем распоряжении, я хотел вернуть графин на прежнее место, но Биф заметил мое намерение и прошипел:

— Перелейте все виски. Не оставляйте ни капли. И остатки в стаканах тоже.

Мне едва хватило времени, чтобы сунуть бутылку в сумку Бифа, когда в дверь чуть слышно постучали и вошла девушка.

— Вы хотели меня видеть? — спросила она.

— Да, — ответил Феррерс, проследовавший в библиотеку за ней. — Познакомьтесь с сержантом Бифом, который хотел бы задать вам несколько вопросов по поводу убийства.

Девушка пересекла комнату и встала напротив Бифа. Казалось, она немного нервничала и потому непрерывно оправляла на себе складки платья, дожидаясь, чтобы детектив начал беседу. Хорошенькая, но не красивая, она обладала правильными, хотя несколько мелковатыми чертами лица. У нее были светлые, от природы кудрявые волосы, к которым явно не прикасались электрические щипцы для завивки или бигуди. Вероятно, выходя из дома, она не надевала шляпок, поскольку в ее шевелюре виднелись пряди, выцветшие на солнце, но сейчас она собрала волосы в крупный и несколько старомодный пучок.

Биф извлек огромный блокнот и положил перед собой на стол.

— Вы помните, чем занимались в тот вечер? Я имею в виду, разумеется, вечер, когда убили доктора Бенсона, — задал он первый вопрос.

Девушка нервно теребила пальцами рукава быстрыми и порывистыми движениями. Ответила она не сразу.

— Я тогда рано отправилась спать, — сказала горничная после паузы. — Вскоре после того, как отъехала машина мистера Питера. Думаю, было примерно без четверти десять.

— Откуда вы знали, что это была именно машина мистера Питера? — мгновенно задал следующий вопрос Биф.

На секунду девушка как будто растерялась, но потом ответила:

— Конечно, я ни в чем не могу быть уверена, но тогда перед домом стоял всего один автомобиль. Вот я и посчитала, что уехали на нем.

— Ночью слышались ли вам какие-либо звуки в доме? — встрял с вопросом я.

— Нет. Кажется, я почти сразу заснула.

— И уже не просыпались до самого утра?

— Я встала только в семь часов.

Биф почесал голову тупым концом карандаша, будто не был уверен, о чем еще спросить ее.

— А затем обнаружили доктора Бенсона, — произнес он затем с особым нажимом на каждом слове.

Девушка кивнула, по всей видимости предвидев, каким будет следующий вопрос. У нее заранее округлились глаза, когда она наблюдала за Бифом, слюнявившим кончик грифеля и делавшим запись в блокноте. А я, разглядывая ее небольшое округлое личико, вдруг понял, что горничная, безусловно, думала сейчас о теле мертвого врача, каким нашла его в то утро, но ее почти не волновало ни само по себе убийство, ни арест Стюарта Феррерса. Служанка отвечала на вопросы Бифа таким же тоном, каким говорила бы с человеком, спросившим у нее, который час. То есть о том, что могло интересовать кого-то другого, но никак не трогало в данный момент ее саму.

Биф закончил писать длинное предложение, стоившее ему определенных усилий, и снова обратился к ней.

— Должно быть, — заговорил он, — теперь вы можете рассказать нам о позе, в которой находилось тело покойного, и о некоторых других деталях. Вспомните, что случилось после того, как вы спустились вниз и обнаружили в кресле труп.

Прежде чем начать, девушка бросила беглый взгляд на Питера Феррерса, а потом, приободренная, уже смелее обратилась к Бифу.

— Как обычно я спустилась по лестнице примерно в половине восьмого, чтобы немного навести внизу порядок перед завтраком. Прибравшись в холле и столовой, зашла сюда. Кресло стояло спинкой к двери, и я подумала, что доктор Бенсон проспал в библиотеке всю ночь. Мне было ясно, что это он, потому что над спинкой виднелась верхняя часть его головы со знакомой плешью. Я немного растерялась, как поступить. Подумала, если разбудить его, он, чего доброго, на меня рассердится, но, с другой стороны, не сделай я этого, то получила бы нагоняй от мистера Стюарта, что не стала делать уборку в этой комнате. И тогда решила навести чистоту так, чтобы не разбудить его.

— Почему вы опасались, что доктор Бенсон рассердится? — спросил я.

Девушка опять быстро посмотрела на Феррерса и только затем ответила:

— Потому что он всегда сердился.

— Всегда сердился именно на вас?

— На нас всех.

— Значит, вы не любили доктора Бенсона? — вмешался Биф.

— Не то чтобы я его не любила, но он постоянно находил повод злиться на нас, а потому мы старались как можно реже попадаться ему на глаза. Все, кроме Эда… Я имею в виду Уилсона. Он считал, что доктор хороший человек.

— Понятно, — кивнул Биф. — Продолжайте. Когда вы заметили, что он мертв?

— Я попыталась сделать здесь уборку, не поднимая шума. На столе лежали несколько книг, и мне захотелось поставить их на место, как вдруг я заметила рядом с ними нож, покрытый кровью. Это меня встревожило, но я сначала даже не подумала, что могло случиться что-то серьезное. Мне нужно было взять нож со стола. Но я еще не успела к нему прикоснуться, как разглядела доктора Бенсона и, наверное, подняла шум, хотя не припомню, чтобы закричала, вот только шофер как раз в то время проходил под окнами и услышал мой вопль. Он зашел в комнату, увидел кровь и вывел меня наружу.

Внезапно горничная повернулась к Феррерсу, словно ей не удалось высказать Бифу все так, как ей бы того хотелось.

— Это было ужасно, мистер Питер, — пролепетала она. — Много крови повсюду, а его голова свесилась набок. У него в шее виднелась большая дыра, а его пиджак и кресло стали красными. И в комнате стоял странный запах, от которого меня стало тошнить. Сначала я решила, это потому, что окно оставалось закрытым всю ночь, но потом сообразила, какой это запах… Теплый и солоноватый.

Биф выждал несколько мгновений, прежде чем задать девушке следующий вопрос, причем постарался увести ее от воспоминаний о трупе.

— Давно ли вы работаете у мистера Феррерса?

— Почти год.

— Вам нравится работать у него?

— Мы едва ли вообще видим его, — ответила она осторожно.

Биф кивнул.

— Теперь о ноже, — сказал он. — По вашим словам, он лежал на столе. Вы не заметили в нем ничего необычного?

— Кровь, конечно же, — произнесла девушка с легким удивлением.

— Я имел в виду другое, — перефразировал вопрос Биф. — Было необычным то, как он лежал на столе?

— Нет. Так он лежит там всегда.

— Почему вы уверены в этом?

— Я часто видела, как мистер Стюарт играет с ножом, — пояснила девушка. — Он почти постоянно крутил его в руках, когда сидел здесь. Бывало, вызывал и приказывал что-то сделать, а сам вертел ножом, и от этого даже немного жутковато становилось.

— Она совершенно права, Биф, — вмешался Питер. — Нож все время лежал здесь на столе. Его использовали для любых целей. Мы пускали его в ход, чтобы очинить карандаши и все прочее. Отец при жизни твердил, что нож нуждается в точке, но так и не заточил его.

Биф снова обратился к девушке:

— Вы помните, когда протирали нож в последний раз?

— Помню. В одиннадцать часов утра в тот день, конечно же.

— Конечно же? Почему?

— Я всегда чистила его по утрам. Все металлические предметы нужно было протирать регулярно. Мистер Стюарт тщательно за этим следил, — объяснила девушка.

— Этот нож… — медленно задал очередной вопрос Биф. — Как он выглядел?

Снова счел нужным вмешаться Феррерс.

— Это был обычный старый кинжал, — сказал он. — Папа отыскал его несколько лет назад в каком-то антикварном магазине. Ручка у него действительно поражала красотой орнамента из серебра. Как мне кажется, лезвие имело длину восемь или девять дюймов, толщину примерно дюйм, а острие сходилось к почти иголочной точке. Но, как я предполагаю, полиция покажет вам его, если проявите интерес.

— Особой спешки нет, — заверил Биф. — Мне просто хотелось получить общее представление. А теперь вспомните вот о чем, — он обратился к горничной, — когда вы вышли из библиотеки, что делал Уилсон?

Девушка ненадолго задумалась.

— Ну, сначала он вышел вместе со мной, — ответила она. — А когда убедился, что я уже в полном порядке, то позвал Дункана и снова зашел в библиотеку.

— Дункан появился сразу же?

— Я встретила его на лестнице, когда спускалась в кухню.

— У меня остался один важный вопрос, который я хочу вам задать. — Биф склонился к ней ближе через стол. — Вы имеете представление, чем в тот день занимался мистер Стюарт?

— Вскоре после завтрака он ушел из дома, а вернулся только примерно в половине седьмого и сразу поднялся к себе, чтобы переодеться. После этого он просто сидел и дожидался прихода в гости джентльменов.

— Он сидел в библиотеке?

— Нет, в гостиной.

— Стало быть, в гостиную в тот день он не заходил вообще?

— Заходил, но только утром, когда вызвал туда Уилсона, а потом уже нет.

— Хорошо, — сказал Биф. — На этом у нас с вами пока все.

Но как только девушка повернулась, чтобы уйти, он внезапно задал ей вслед еще вопрос:

— Между прочим, а как вас зовут?

— Роуз, — ответила горничная, но своей фамилии предпочла не называть.

И когда она снова направилась к двери, Биф проворно подался вперед и снял с кушетки подушку.

— А это что такое?

На одной из сторон подушки были ясно различимы две длинные параллельные линии темно-красного цвета. Несомненно, следы крови.

— Не знаю, — пожала плечами Роуз. — Я прежде не заметила этого.

Я взял подушку из рук Бифа и осмотрел ее. Не оставалось сомнений, что ею протирали лезвие ножа.

Глава 4

— Вам не кажется, — сказал Питер Феррерс, — что в данном случае следует обратиться за информацией к дворецкому?

— Вы так считаете? — медленно и задумчиво спросил Биф. — Лично я немного недолюбливаю дворецких. Давно заметил, что стоит произойти убийству, как почти всегда в деле фигурирует дворецкий. Впрочем, мне, наверное, действительно лучше будет выслушать его.

Меня Дункан откровенно разочаровал. Я надеялся увидеть перед собой для разнообразия какой-то несколько иной тип дворецкого. К примеру, одноглазый дворецкий или слишком громогласный показались бы интересной переменой в личности такого персонажа, но Дункан выглядел до скуки обыкновенным и вполне традиционным слугой, поставленным командовать остальной прислугой. С чувством даже некоторой неприязни я подумал, что его столь полное соответствие типажу только затруднит мои попытки создать на основе данного преступления оригинальный и занимательный роман. Да, у него имелись некоторые отличительные приметы вроде вставных искусственных зубов, но подобная особенность никак не подходила для создания необычного образа, который мне требовался. Впрочем, он проделывал с зубами весьма занимательные трюки: щелкал вставными челюстями, заставлял их прыгать во рту, а порой с помощью языка снимал с креплений, и зубы вдруг у вас на глазах вылезали далеко вперед, а затем снова исчезали, как белые зайцы в норках. Но в целом эта долговязая, гротескно тощая фигура с трупной желтизной лица, с длинными костлявыми пальцами и с овальной формы лысой головой уж слишком напоминала главного подозреваемого в десятках книг и фильмов.

— Дункан, — обратился к нему Питер Феррерс мягким и доброжелательным тоном, — эти джентльмены проводят независимое расследование дела в надежде доказать невиновность мистера Стюарта. Мне бы хотелось, чтобы вы рассказали им все, что вам известно.

Дункан выглядел изумленным. Правда, его тонкие брови постоянно находились в чуть вздернутом состоянии, словно его удивляло решительно все и он так и ждал от жизни каких-то неприятных сюрпризов.

— Безусловно, мистер Питер. Что угодно. Пусть даже если я знаю очень мало, — отозвался он.

— Ужин гостям подавали вы? — Биф с характерной для него неуклюжей бестактностью задал вопрос, не дав дворецкому закончить фразу.

— Да, сэр.

— И какое впечатление произвел на вас их аппетит?

— Вполне обычное, сэр. Мистер Стюарт никогда не ел за ужином много, зато доктор Бенсон предался трапезе от души.

— О чем они беседовали за ужином?

— По большей части о политике. Причем говорил главным образом мистер Уэйкфилд.

— Между ними возникали споры?

— Я бы назвал это не спорами, а скорее дискуссиями, сэр. Мистер Стюарт никогда не разделял политических взглядов мистера Уэйкфилда, обычно склонявшегося на сторону социалистов.

— Вы хотите сказать, что он из числа красных?

— Я не могу в точности передать вам его точку зрения, сэр, но мистер Стюарт находил его позицию слишком прогрессивной, чтобы принимать ее.

— Ясно. Как давно вы служите в этой семье, Дункан?

— Покойный мистер Феррерс нанял меня вскоре после своей женитьбы.

— Стало быть, вы знаете мистера Стюарта Феррерса и мистера Питера Феррерса на протяжении всей их жизни?

— Да, и очень хорошо, сэр.

— А теперь, — начал Биф предельно серьезно, — я бы хотел, чтобы вы на минуту забыли о присутствии в этой комнате мистера Питера и рассказали мне откровенно, как мужчина мужчине, что вы о них думаете.

— Мне представляется это не совсем уместным… — заговорил дворецкий, но Питер перебил его:

— Смелее, Дункан.

— Что ж. Они оба были хорошими сыновьями, их отец высоко ценил обоих за это. Он обожал своих детей, и его смерть крайне опечалила всех, сэр. Мистер Питер должен хорошо помнить, как оставался с ним до самого конца. Доктор в тот момент тоже показал себя с самой лучшей стороны, проявляя к старику всевозможное участие.

— Вы немного отошли от темы, — заметил Биф. — Я хотел больше узнать у вас о характерах братьев.

— Мистер Стюарт всегда был тихим и уравновешенным, сэр. Он — человек сдержанный, религиозный, насколько мне известно, оказывал весьма значительную поддержку местной церкви. Мистера Питера отличал более живой темперамент, если вы понимаете, что я имею в виду.

— А доктор Бенсон?

Лицо Дункана заметно помрачнело.

— Я всегда ценил его как очень хорошего врача, сэр. Старый мистер Феррерс питал к нему глубочайшее доверие и в периоды заболеваний никого больше не желал даже подпускать к себе.

— Вы все время работали в этом доме?

— Да, сэр. Меня наняли сразу после его приобретения.

— В то время у старого хозяина уже были дети?

— Нет, но у него уже скоро родился мистер Стюарт, сэр. А годом позже появился на свет мистер Питер.

— Вы женаты, Дункан?

Мне показалось, будто я уловил тень улыбки на лице Питера Феррерса.

— Да, сэр. Я состою в браке уже пять лет.

— Поздняя женитьба, — высказал свою мысль Биф. — Вы, вижу, не слишком торопились связывать себя брачными узами. Она живет где-то поблизости отсюда?

— Более того, сэр. Она — наша повариха. Мы и познакомились в этом доме.

Мне начали немного досаждать вопросы Бифа, поскольку, как я считал, матримониальные отношения дворецкого, как и давняя история семьи Феррерс, не имели прямого отношения к делу об убийстве доктора Бенсона. Но с Бифом требовалось проявлять бесконечное терпение.

— Вернемся к той вечеринке, — сказал Биф.

— Вечеринке, сэр? — Казалось, это слово поразило Дункана более всего остального. У него выпрыгнули наружу зубы, но мгновенно снова скрылись, а он сам подался чуть вперед.

— Хорошо, давайте назовем это мероприятие званым ужином или приемом. — Биф заговорил с некоторым куражом, словно ему доставил удовольствие вид хотя бы одного свидетеля, нервно прореагировавшего на его вопрос. А Дункан отчего-то выглядел явно нервничавшим. — Когда они приступили к трапезе?

— Все сели за стол ужинать в восемь часов, как обычно. Мистер Стюарт неизменно держался строгой пунктуальности в подобных вещах, сэр. В чем очень походил на своего отца.

— А закончили?

— В библиотеку на чашку кофе они перешли примерно в двадцать минут десятого. Кофе и бренди я подал им туда лично.

— Помните, о чем у них шел разговор в библиотеке? — спросил Биф.

Дункан сделал паузу, бросил взгляд на Питера и пошевелил нижней челюстью.

— Да, помню, — негромко ответил он.

— Что ж, тогда рассказывайте, о чем они беседовали, не тяните! — неожиданно рявкнул на него Биф.

Как мне показалось, Питер чуть заметно снова одобрительно кивнул, давая свое разрешение, и Дункан продолжил:

— Речь зашла о том периодическом издании, которое выпускают мистер Питер и мистер Уэйкфилд. Мне и прежде доводилось слышать разговоры на сей счет, сэр. Сложилось впечатление, что мистер Уэйкфилд просил мистера Стюарта о финансовой поддержке.

Здесь вмешался Питер Феррерс:

— Да, он совершенно прав, сержант. Мы с Уэйкфилдом не слишком обеспеченные люди, и «Новости на текущий момент» находятся сейчас в затруднительном материальном положении. А потому мы уже некоторое время пытались уговорить моего брата субсидировать газету.

— И дело выгорело? — спросил Биф.

— Мой друг интересуется, — пришлось поспешно вставить слово мне, — насколько успешными оказались ваши с ним деловые переговоры.

С несколько удивительным легкомыслием Питер, совершенно не опечаленный, ответил:

— Боюсь, что успеха мы не добились.

— И именно это вы и слышали? — уточнил Биф у Дункана.

— Точно так, сэр. Мистер Стюарт реагировал определенно и недвусмысленно. «Ни при каких обстоятельствах», — заявил он.

— И на этом все?

— Все, если излагать суть вопроса. Больше никаких важных тем в разговоре не затрагивалось, насколько мне позволено судить, сэр.

— И вы вернулись в кухню?

— Именно так, сэр.

— Кто там тогда находился?

— Моя жена и две девушки-служанки. Супруга поинтересовалась, понравился ли гостям обед, и когда я сообщил ей, что мистер Стюарт снова жаловался на избыток пряностей, она крайне расстроилась.

Дункан помотал головой, и на его желтовато-бледном лице отобразилось беспокойство.

— И как же обычно поступает ваша жена, если испытывает огорчение? — иронично спросил Биф.

Дункан воспринял откровенную насмешку с чувством собственного достоинства.

— В данном случае она сразу отправилась спать, — ответил он.

— Оставив вас и двух девушек?

— Да, сэр. Но лишь ненадолго. Они разгадывали кроссворд в вечерней газете, а Фреда постоянно зевала, хотя я неоднократно объяснял ей, что это проявление дурных манер. Примерно в четверть одиннадцатого Фреда тоже поднялась наверх, то есть незадолго до того, как нас покинули мистер Питер и мистер Уэйкфилд.

— Вы видели, как они уезжали? — спросил Биф.

— Разумеется. Я вышел в холл, чтобы подать им плащи и шляпы.

— Они выглядели вполне нормально?

— Э-э-э… Что вы имеете в виду, сэр?

— Были ли они трезвы и прочее? — объяснил вопрос Биф.

Питер опять не удержался от улыбки, когда Дункан сказал:

— Конечно же, сэр. Я никогда не видел никого из членов этой семьи или их друзей в ином состоянии.

— И пребывали в хорошем настроении?

— Да, насколько я мог заметить, сэр. Каждый из них милостиво пожелал мне спокойной ночи.

— И вы пронаблюдали за отъездом машины?

— Да, сэр. Я видел, как машина скрылась в дальнем конце подъездной дорожки. А когда вернулся в кухню, Роуз как раз собиралась отправиться спать.

Я пристально наблюдал за Дунканом и заметил, как на пергаментно сухой коже его лба выступили капельки пота, но меня это почему-то не удивило.

— Что было потом? — не унимался Биф.

— Потом? Чуть позже меня звонком вызвал мистер Стюарт. Я зашел в библиотеку, где застал его наедине с доктором Бенсоном. Он попросил принести виски и содовую воду, после чего они уже не нуждались в моих услугах. Вот, кажется, и все, что мне известно, сэр.

— Минуточку, минуточку! — воскликнул Биф. — Мы не можем упустить один интересный момент, к которому как раз подошли. — Он склонился вперед и спросил со значением: — О чем они разговаривали, когда вы подавали им виски?

Создавалось впечатление, что Дункан почти задрожал.

— Я уже обо всем сообщил полиции, сэр, — сказал он.

— Не имеет значения, о чем вы информировали полицию, — резко отреагировал Биф. — Сейчас вы должны все рассказать мне. Так о чем у них шел разговор?

— Честно говоря, сэр, уже когда я пересекал вестибюль, до меня донеслись голоса на повышенных тонах. Показалось, что между ними произошла ссора.

— Если голоса звучали громко, — тут же заметил Биф, — вы должны были различить, по какому поводу возникла размолвка.

— Я действительно слышал фразу доктора Бенсона, но мне она была непонятна.

— Какая фраза?

— Он сказал: «Это сейчас у меня в хирургическом кабинете».

— Что еще вы услышали?

— Ничего отчетливого, сэр. Но, как я понял, речь зашла о миссис Бенсон. Ее имя прозвучало дважды или трижды.

— И в какой же связи упоминалось ее имя?

Дворецкий выглядел теперь совершенно растерянным.

— Поверьте, сэр, — сказал он, — мне это осталось не совсем ясным. Но создалось впечатление, что имя миссис Бенсон упоминалось в какой-то связи с мистером Стюартом.

При этом Дункан с виноватым видом посмотрел на Питера Феррерса и звучно стукнул зубами, поскольку нижняя челюсть от волнения совершила слишком резкое движение.

— А что может связывать миссис Бенсон и мистера Стюарта? — безжалостно наседал на него Биф, который, как и я, заметил, что Дункана подобные вопросы приводили в полнейшее замешательство.

— Понимаете, сэр, ходят слухи, будто бы у мистера Стюарта и жены мистера Бенсона возникло нечто вроде любовного романа. Люди видели их вместе. Иногда в его машине, иногда в других местах.

— Ах, вот оно что! — воскликнул Биф. — О каких людях вы говорите? Например, лично вы сами видели их вместе, Дункан? Или же попросту наслушались чужих сплетен?

Дворецкий некоторое время колебался, а потом ответил уклончиво:

— Даже не припомню сразу, сэр, кто именно рассказал мне самому. Но об этом знают в округе буквально все. Хотя, если не ошибаюсь, первым о том, как они вместе ехали куда-то в машине, мне сообщил Уилсон.

— Хорошо, — немного спустил пар Биф. — Оставим эту тему. Но есть еще один крайне важный момент. Мистер Феррерс утверждает, что проводил доктора до выхода из дома в четверть двенадцатого. Вы слышали, как он уходил?

— Нет. К тому времени я уже спал.

— Вы отправились в постель, как только подали им виски и содовую?

— Да, сэр. Хотя сначала я, конечно же, проверил замки и задвижки.

— Что значит «проверили»? Вы заперли двери и все остальное?

— Точно так, сэр. Мистер Стюарт очень тщательно следил, чтобы окна внизу накрепко запирались. Щеколды на них даже снабдили специальными приспособлениями, чтобы невозможно было поддеть снаружи никаким ножом. И двери тоже имели надежные замки. Так что я запер все, кроме основной входной двери. На ней тоже имеется йельский замок, но отсутствует засов, чтобы в дом могли вернуться припозднившиеся слуги, если задерживались допоздна на танцах или в кино. Главную дверь я и оставил лишь на замке.

— Вы уверены, что тем вечером выполнили свои обязанности с обычной старательностью?

Дункана этот вопрос, похоже, обидел, и в его глазах промелькнула злость, когда он ответил:

— В тот вечер все было приведено в образцовый порядок, сэр.

— И вы, стало быть, уже мирно почивали, когда доктор Бенсон покинул дом?

— К четверти двенадцатого я уж точно успел крепко заснуть, сэр.

— Но вас не могла не разбудить отъезжавшая машина, не так ли?

— Вероятно, могла, сэр. Но только доктор машиной не воспользовался. Он пришел к нам пешком.

Биф теперь посмотрел на него так, словно сам разозлился на дворецкого.

— Как я понял, это все, что вы слышали и видели тем вечером?

— Да, абсолютно все.

— Когда вы узнали об убийстве в вашем доме человека?

— Когда Уилсон, наш шофер и по совместительству садовник, принялся криком звать меня на следующее утро. Я поспешил подняться из кухни, чтобы попросить его не орать на весь дом.

— Вы не столкнулись, случайно, с девушкой по имени Роуз?

— Да. Я встретил ее на лестнице, и она показалась мне бледнее смерти. Именно при виде Роуз мне стало ясно: случилось нечто серьезное. А уже в библиотеке я увидел Уилсона, который стоял и не сводил глаз с доктора Бенсона. «Его убили», — сказал он.

— Вы виделись тем утром со Стюартом Феррерсом?

— Да, сэр. Я принес ему чай ровно в восемь часов, как обычно.

— Он вел себя естественно?

— Более чем. Вообще-то он еще спал, когда я вошел к нему в комнату. Проснувшись, он поздоровался со мной и выпил чашку чая, что делал каждое утро. А я подал ему свежий номер газеты.

— И вам не о чем нам больше рассказать? Ни о прошлом семьи, ни о чем-либо еще?

Дункан начал отрицательно мотать головой, не дав Бифу возможности даже задать свой вопрос полностью.

— Нет. Больше я ничем не в состоянии с вами поделиться, — сказал он и стал переминаться с ноги на ногу, пока Питер не подал ему знак, позволяя уйти.

— Он знает гораздо больше, чем когда-либо расскажет нам, — резюмировал Биф.

— Почему вы так считаете? — спросил Питер.

— Не будем сейчас об этом, — уклонился от ответа сержант.

Глава 5

— Что ж, — энергично сказал Биф, — не знаю, как вы настроены, джентльмены, а мне кажется…

Я поспешил вмешаться и перебить его, потому что знал наверняка, с каким предложением он собирался выступить.

— Вам было бы лучше не теряя времени допросить шофера-садовника, — посоветовал я, окинув его строгим взглядом.

Он посмотрел на меня сумрачно, но с неохотой согласился:

— Да, пригласите теперь сюда его.

На Уилсоне была шоферская униформа, и в комнату он вошел уверенной походкой. Привлекательный загорелый мужчина превосходного телосложения. Но в его манерах, как мне сразу показалось, сквозило некое угодливое лукавство, из-за чего Уилсон не вызывал безусловного доверия. Он держался раскованно, готовый отвечать на любые вопросы, и в его поведении проглядывало странное удовольствие от сложившейся ситуации.

— Присаживайтесь, Уилсон, — пригласил Питер Феррерс. — Можете закурить, если желаете.

И сам протянул ему пачку сигарет.

Уилсон поблагодарил его, прикурил сигарету и выпустил из ноздрей две густые струи дыма, уподобившись дракону, какого часто рисуют в детских книжках.

Бифа сначала несколько изумило подобное поведение простого слуги, но он быстро сумел собраться для начала допроса. Причем приступил к нему с совершенно неожиданной стороны:

— Какого мнения вы были о докторе Бенсоне? — внезапно спросил он.

— Что я могу сказать? — ответил Уилсон. — Лично мне он нравился, хотя не пользовался в наших краях особенной любовью. Был немного грубоват и придирчив к людям, так я бы отозвался о нем. Но никогда не пытался вести себя так со мной.

— Стало быть, вас с ним связывали какие-то дела? — задал следующий вопрос Биф.

— Едва ли это можно назвать делами. Я обычно загонял его машину в гараж, когда он приезжал сюда, а пару раз доставлял растения из нашего сада к его дому.

— Вы, стало быть, занимаетесь садоводством, — констатировал Биф. — Никогда не питал к нему склонности, — продолжал он, задумчиво обращаясь ко всем нам. — Тяжелый и неблагодарный труд, как мне кажется.

— Мне он вполне по душе, но вот только мистер Феррерс не проявлял большой заинтересованности в правильной постановке дела. У меня практически не оставалось времени, чтобы сад выглядел, как хотелось бы.

— Вы помните день, предшествовавший убийству? — спросил Биф. — Можете рассказать обо всем, что тогда происходило?

— Разумеется, не обо всем, но в целом картина дня хорошо сохранилась в моей памяти. Как всегда, я пришел к завтраку в восемь часов. И мистер Феррерс почти сразу послал за мной. Спросил, не смог бы я использовать положенный мне выходной в тот же день, а не в следующий понедельник, как по расписанию, потому что он тогда собирался поехать вечером в театр.

— В такой просьбе было что-либо необычное?

— Необычное? Да уж скорее из ряда вон выходящее. Он никогда прежде при мне даже не упоминал о театре. Я порой думал, что хотел бы работать на кого-то, кто чаще выбирается в Уэст-Энд. Другие шоферы то и дело получают пару часов свободного времени, чтобы прогуляться там, где кипит настоящая жизнь, разительно отличающаяся от здешней скуки. Но мне таких шансов не выпадало.

— Вот вам что по вкусу, насколько я понимаю, — заметил Биф. — Вы хотели бы фланировать по Уэст-Энду каждый вечер, верно?

Уилсон бросил взгляд на меня и ответил:

— Нет, не совсем так. Но мне хотелось бы видеть хоть что-то интересное, выезжать в разные места. А здесь чувствуешь себя словно похороненным заживо, если не считать своего законного выходного дня. И я не хочу вечно оставаться наемным шофером. У меня есть амбициозный план открыть однажды собственную автомастерскую с гаражом.

— Но вы едва ли ускорите осуществление своей мечты, мотаясь по барам в Уэст-Энде, где дерут по девять пенсов за бутылочку слабенького эля. Но тем не менее… Выходит, в следующий понедельник вам предстояло отвести хозяина в театр. Продолжайте, пожалуйста.

— Пока мистер Феррерс только спросил, готов ли я поменять свой выходной на другой день, и хотя меня это не обрадовало, скрепя сердце я согласился.

— Почему же вас не обрадовала такая перспектива? — резко спросил Биф.

— Потому что по выходным я обычно навещаю свою сестру и не уверен, что застал бы ее дома в любой другой день, кроме понедельника.

Биф справился со своими очередными записями в блокноте, а потом поднял голову, чтобы поинтересоваться:

— И это все, о чем вы с ним в то утро разговаривали?

— Нет, он задал мне несколько вопросов технического характера. — Уилсон откровенно давал понять, что более точный ответ был бы слишком трудным для такого примитивного интеллекта, каким обладал сержант.

— Технического характера? Вот как? О чем же конкретно?

— О предварительном выборе передач в коробке.

— Что это такое?

— Это когда вы заранее ставите нужную передачу, а рычаг переключения у вас вообще отсутствует. Объяснить проще я, наверное, не сумею.

— К черту подробности, — сказал Биф. — У машины вашего хозяина возможность предварительного выбора существовала?

— Нет. У него ведь «Остин».

— Тогда у кого она была?

Уилсон с улыбкой медленно затянулся сигаретой, словно заранее рассчитывал поразить слушателей своим ответом.

— У доктора Бенсона. Он водит «Ланкастер-10».

Грифель карандаша Бифа снова заскрипел по бумаге.

— Но это теперь действительно все, о чем мистер Феррерс беседовал с вами?

— Да.

— И вы взяли выходной в тот же день?

— Вынужден был.

— В котором же часу вы ушли отсюда?

— О, примерно около трех, — ответил Уилсон.

Биф, сверкнув глазами, заговорил раздраженно. Но я-то хорошо понимал, что такая реакция вызвана крайне простым фактом: уже прошло полчаса с тех пор, как открылись пабы, и это действовало ему на нервы.

— Если вы имеете в виду, что ушли в три часа пополудни, то, будьте любезны, выражайтесь точнее.

Уилсон оставался совершенно спокоен.

— Да, было около трех часов пополудни.

— Что вы сделали потом? Как добрались до нужного места? На автобусе или как-то иначе?

— У меня есть собственный мотоцикл.

— Ах, вот оно что! Собственный мотоцикл. Опасный это транспорт. Я не уставал предупреждать молодого Голсуорси, лучшего констебля, когда-либо служившего под моей командой, что рано или поздно на мотоцикле он свернет себе шею. Но тот все равно гонял на нем с сумасшедшей скоростью. Впрочем, молодые люди никогда не прислушиваются к советам старших товарищей соблюдать осторожность. Значит, вы воспользовались своим мотоциклом. И куда же направились?

— В дом сестры, расположенный в Эджвере.

— В котором часу вы туда прибыли?

— Я знаю только, что поехал прямиком туда, но за временем не следил.

— Вы повидались с сестрой?

— Нет. Их с мужем не оказалось дома. Проводили уик-энд в каком-то другом месте.

— На вечеринке у друзей, надо полагать? — спросил Биф с непонятным сарказмом.

— Нет. В Саутэнде, — ответил Уилсон.

— Как же поступили вы?

— Я выпил чаю с домовладелицей и немного посидел за разговором с ней. Она сказала мне, что если хочу провести в квартире сестры ночь, как я обычно делал, приезжая к ней, то могу остаться.

— Зачем же вам было оставаться там на ночь? — В вопросе Бифа отчетливо сквозил оттенок подозрительности.

— Путь до Эджвера неблизкий, — сказал Уилсон, — а дороги гораздо свободнее рано утром, как я давно заметил. Кроме того, стоит мне вырваться отсюда, я не слишком тороплюсь вернуться, если есть такая возможность.

— Понятно. Стало быть, здесь у вас не слишком много развлечений? — лукаво спросил Биф.

— Что вы имеете в виду?

— Но ведь в доме всегда есть две совсем молоденькие девушки и все такое, правда?

Уилсон никак на эту реплику не отозвался, а прикурил еще одну сигарету.

— Значит, вы провели ночь там? — продолжил допрос Биф.

— Да.

— И как же вы провели долгий вечер?

— Отправился в кино.

— Один?

— Один. А почему бы и нет?

— Даже не подумали пригласить с собой домовладелицу?

— Кого? Ее? Помилуйте, ей уже за пятьдесят.

У Бифа снова проявился саркастический настрой.

— А женщинам старше двадцати пяти лет кино, надо полагать, уже не может доставить удовольствия, так вы рассуждаете? — спросил он. — Какой фильм вы посмотрели?

— «Маленькую мисс Бродвей», — без малейшего колебания ответил Уилсон. — С Ширли Темпл в главной роли.

— Отвратительная картина, — дал свою оценку Биф, покачав головой. — Как называется кинотеатр, который вы посетили?

— «Супер-Титаник».

Биф склонился над блокнотом и вслух пробормотал то, что заносил в него:

— Проверить, какой фильм шел в тот день в указанном кинотеатре. — Потом снова приподнял голову: — А в квартиру вас потом пустила хозяйка дома?

— Нет. Она уже легла спать.

— Как же вы попали внутрь?

— Просто открыл дверь ключом, — теперь уже со сдержанным сарказмом ответил Уилсон.

— Где вы взяли ключ?

— Его дала мне сама хозяйка.

— И когда же вы уехали оттуда?

— Около семи часов на следующее утро.

— Вы еще раз встретились с домовладелицей?

— Нет. Она к тому времени не встала. Я просто положил ключ на стол в кухне.

Биф пристально посмотрел на молодого человека.

— У вас есть возможность доказать, что вы провели ночь именно в Эджвере?

Но и этот вопрос ничуть не повлиял на невозмутимую манеру держаться Уилсона. Он лишь на минуту задумался, а потом ответил:

— Нет. Пожалуй, доказательствами я не располагаю. Но факт остается фактом. Я ночевал там.

Биф только хмыкнул.

— Хорошо, продолжайте с того момента, когда вернулись в этот дом.

— Постойте-ка, кажется, у меня есть свидетель, который может подтвердить время моего возвращения сюда, — внезапно вспомнил Уилсон. — Старик, которого я встретил на подъездной дорожке, когда свернул на нее. У него был такой вид, словно провел здесь всю ночь, и он шел мне навстречу с тростью в руке.

— Из дома? — уточнил Биф.

— Не могу в точности сказать, но двигался он по дорожке, которая ведет к дому.

— Вы встречали его прежде?

— Нет, не думаю, что встречал. Он мог быть просто случайно забредшим в усадьбу бродягой.

— Вы бы узнали его, увидев снова?

— Да. Вероятно, узнал бы.

— Здесь есть тихие углы, где он мог улечься спать? — спросил Биф.

— Летний домик. Он мог найти приют там.

— Ладно. Продолжайте.

— До завтрака я успел поработать в саду, — возобновил свой рассказ Уилсон, — как вдруг услышал что-то вроде визга, который издала в библиотеке Роуз.

— Что вы подразумеваете под определением «что-то вроде визга»? — спросил Биф.

— Ну, если угодно, это был вскрик, — поправил себя Уилсон.

— И что же вы сделали?

— Поспешил войти в дом и прошел в библиотеку. Девушка только что обнаружила убитого Бенсона. Она, конечно же, находилась в состоянии сильнейшего шока, а потому я вывел ее из комнаты и стал звать Дункана; затем вернулся в библиотеку. Любая девушка могла бы от такой сцены грохнуться в обморок. Столько крови повсюду. Крайне отталкивающее зрелище.

— Как скоро к вам присоединился Дункан?

— О, прошло, вероятно, всего несколько минут. Не могу сказать точнее.

— И это все, что вам известно?

— Да, больше мне добавить нечего, — ответил Уилсон.

Мне показалось необходимым узнать об этом молодом человеке немного больше, и, хотя Биф уже нетерпеливо закрыл блокнот, явно готовясь уходить, я обратился к шоферу.

— Какое образование вы получили? — спросил я его.

— Самое обыкновенное. Я окончил среднюю школу с техническим уклоном.

— Вы не выглядите особенно расстроенным происшедшими здесь событиями.

— Что я могу сказать на это? Меня они напрямую никак не касаются, сэр.

— Даже то, что вашего работодателя обвиняют в убийстве, тоже никак вас не трогает?

— Вы верно заметили — он мой работодатель. В моей личной жизни мистер Стюарт не играет особой роли. Если разобраться, я почти не знаю его.

— А что же играет особую роль в вашей жизни, если позволите поинтересоваться?

— Обычное выживание, стремление к лучшей доле, — без малейших колебаний ответил Уилсон. — Желание стать в этой жизни кем-то значительным, успеть увидеть хоть что-то интересное.

У меня мелькнула мысль: как раз такой тип людей я недолюбливал, но мне показалось разумнее промолчать. Зато Биф осознал, что не совсем закончил беседу, не задав еще одного важного вопроса.

— Кстати, — сказал он, когда шофер уже поднялся, чтобы удалиться, — по поводу истории о мистере Стюарте и миссис Бенсон. Что вы знаете об этом?

— Наверное, только то, что известно всем, — ответил Уилсон.

— А конкретнее?

— Люди якобы видели мистера Стюарта и миссис Бенсон вместе в его машине, встречали их на танцах или в кинотеатре. Здесь каждый слышал такие сплетни.

— А вы сами видели их вместе? — спросил Биф.

— Нет. Сам я не был свидетелем чего-то подобного.

— Тогда кто рассказал вам о них?

— По-моему, Дункан, хотя не уверен на сто процентов. Но, кажется, все-таки он.

— Стало быть, вас информировал Дункан, — произнес Биф, однако таким тоном, словно хотел показать, что у него имеется своя точка зрения по этому поводу.

Питера Феррерса нисколько внешне не обидело равнодушие к судьбе брата, проявленное слугой.

— Хорошо, Уилсон, — сказал он, — можете идти. Уверен, вы поставите нас в известность, если вспомните что-либо важное.

— Непременно, сэр. — Шофер вышел столь же стремительно и энергично, как прежде вошел в комнату.

— А как же повариха и вторая горничная? — только успел спросить я, но Биф уже принял окончательное решение.

— Не сегодня. Для одного дня информации с меня вполне достаточно. Имеются и другие дела в офисе. А к вам я вернусь завтра, мистер Феррерс, чтобы перейти к следующей стадии расследования.

Мне показалось, что Питер Феррерс испытывал к Бифу значительно больше доверия, нежели я сам. Он с улыбкой поинтересовался:

— У вас есть ощущение продвижения вперед, сержант?

— Да. Появились кое-какие соображения по разным поводам, — ответил Биф, надевая шляпу. — Со временем все обязательно прояснится.

Глава 6

На следующее утро я долго нежился в постели, обдумывая обрывки сведений, собранных нами накануне. У меня самого не родилось пока никакой версии, и я сомневался, что в этом намного больше преуспел Биф. Но, по-видимому, у полиции все же имелись веские основания арестовать Стюарта, о которых нам пока ничего не было известно. Тем не менее я определил для себя нескольких людей, на которых могло пасть подозрение, если же Стюарт окажется невиновным. Прежде всего те четверо, что провели ночь в доме вместе со Стюартом. Дункан, повариха и две горничные — никого из них нельзя было пока исключить из списка подозреваемых, каким бы невероятным ни представлялось их участие в совершенном преступлении. Уилсон тоже не мог привести своего алиби с ранних вечерних часов, а в его распоряжении имелся мотоцикл, который позволил бы ему в любое время вернуться к дому. Даже Питер легко мог снова добраться туда на своей машине. И что за странного бродягу встретил Уилсон на подъездной дорожке утром? Откуда он взялся? Я сделал себе зарубку в памяти выяснить у Бифа, установила ли полиция более точное время, когда был убит Бенсон. Кроме того, меня интересовало, считает ли сержант, что бродяга имеет какое-то отношение к делу.

Как раз в этот момент раздался телефонный звонок. Я снял трубку и услышал голос Бифа.

— Произошло очень важное событие, имеющее огромное значение для следствия, — сказал он.

В столь ранний час его напыщенная манера выражаться вызвала у меня только раздражение, и я резко спросил, что именно случилось.

— Тот дряхлый скелет, которого мы допрашивали вчера…

— Вы имеете в виду дворецкого? — уточнил я.

— Да, его, — ответил Биф и добавил: — Он наложил на себя руки.

— Что?! — Я буквально подскочил в постели и сел.

— Так и есть, — сказал Биф уже без выкрутасов, столь не любимых мной. — Его нашли этим утром. Повесился в кладовке, представляете? На нем была одна только ночная сорочка.

— Но почему же? — недоуменно спросил я.

— Как я догадываюсь, он все время носил ее вместо нижнего белья.

— Меня интересует вовсе не это. Почему он покончил с собой? — нетерпеливо пояснил я свой вопрос.

— Надеюсь, мы скоро все выясним. Когда вы сможете приехать ко мне?

— Отправлюсь, как только оденусь, — пообещал я.

— В особой спешке нет необходимости. Я даже еще побриться не успел. Жена отправилась в магазин за продуктами для завтрака. Питер Феррерс позвонил мне только что. Значит, полиция снова заявится туда нынче утром. Интересно, как они отнесутся к моему участию в расследовании?

— Кажется, вы восприняли случившуюся трагедию с редкостным спокойствием, — заметил я.

— Верно. Но разве я мог хоть что-то предпринять, чтобы предотвратить ее? До встречи.

И он положил трубку.

Я тем не менее торопливо оделся и едва ли потратил много времени на завтрак. При всем кажущемся равнодушии Бифа для меня это дело представлялось поистине необычным. Но когда я добрался до двери его дома, то был разочарован сообщением миссис Биф, что сержант все еще завтракает.

Я застал его в кухне с аппетитом поедавшим копченую лососину. Бифа можно было бы обвинить в любых грехах, но только не в небрежном отношении к потребляемой им пище. Если бы он мог так же тщательно препарировать и смаковать мотивы и улики в делах, как нарезал рыбу на ломтики, прежде чем отправить в рот, то из него действительно получился бы великий сыщик. И вопреки нетерпению меня невольно заворожил этот процесс, а потому я сел и пронаблюдал за манипуляциями Бифа, пока на тарелке не появился третий набор начисто обглоданных рыбьих костей, залпом выпита последняя чашка чая.

— Восхитительно, — сказал он потом, набивая табаком трубку. — Нет ничего лучше для завтрака, чем хорошо прокопченный лосось.

— Но, Биф, — начал я, — вы же не должны так растрачивать свое время! Самоубийство дворецкого может в корне изменить расследование дела.

— А может не изменить ничего, — отозвался Биф. — Все узнаем, как только доберемся туда. А теперь — в путь. Вы на своей машине?

— Да.

— Тогда поехали на Саффолк-стрит в районе Стрэнда.

— Саффолк-стрит? Стрэнд? — переспросил я.

Хотя на мою долю выпала роль вечно всему удивлявшегося наблюдателя, но на этот раз меня вывело из себя полнейшее непонимание его намерений.

— Именно так я и выразился, — важно подтвердил он, усаживаясь на сиденье моего «Форда-8».

Я предпочел не доставлять ему удовольствия, показывая свое недоумение, а лишь молча повел автомобиль в указанном мне направлении.

Когда мы остановились у дома с упомянутым им номером, я понял, что перед нами редакция газеты «Новости на текущий момент», издававшейся Питером Феррерсом и Уэйкфилдом.

Биф ввалился в приемную и спросил у девушки-секретаря, на месте ли Брайан Уэйкфилд.

— Как вас представить? — в свою очередь спросила она.

— Биф, — ответил сержант таким тоном, словно его до крайности удивило невежество девицы относительно личности столь известного посетителя.

— По поручению мистера Питера Феррерса, — поспешил добавить я.

Нас заставили ждать не меньше пяти минут, а потом проводили в кабинет, на двери которого была крупно выведена надпись: «Главный редактор. Без предварительного уведомления не входить».

Уэйкфилд сидел за большим письменным столом, лицом к двери. При нашем появлении он даже не поднял своей крупной головы, так что нам была видна только его взъерошенная макушка, и с поразительной скоростью продолжал писать авторучкой на лежавшем перед ним листе бумаги.

— Присаживайтесь, — пробормотал он, продолжая трудиться, и мы, даже слегка оробев, подчинились.

Однако Биф уже скоро стал проявлять признаки нетерпения и несколько раз так громко откашлялся, что непременно отвлек бы Уэйкфилда от работы, даже будь тот в самом деле предельно занят.

Затем совершенно внезапно главный редактор отложил ручку в сторону и вскинул взгляд на нас; мы еще не успели с ним поздороваться, как он сам заговорил:

— Вы явились узнать, что мне известно о деле Феррерса. Тогда, если вы соизволите посидеть спокойно, я расскажу вам все буквально в двух словах и как можно быстрее… Нет, не надо меня перебивать. Я давно научился весьма связно излагать свои мысли и потому смогу предоставить вам все известные мне факты в гораздо более точной и сжатой форме, чем отвечая на любые ваши вопросы.

Уэйкфилд встал из-за стола, засунув руки в карманы брюк. Его рост был никак не меньше шести футов и пяти-шести дюймов, а потому большая голова только добавляла ему сходства с великаном, несмотря на легкую сутулость. В его голосе густо звучали самоуверенные интонации, приобретенные учебой в Оксфорде и жизнью в среде высших кругов лондонского общества. Он носил синий саржевый костюм, а черная шляпа висела на крючке у него за спиной. Мне был хорошо знаком этот тип людей. Бесконечные интеллектуальные разговоры самоуверенным тоном, но, как правило, совершенно бесполезные. Мне доводилось встречать подобных персонажей, поучавших продавцов книг в магазинах Уэст-Энда, как лучше сбывать свой товар, пренебрежительно уговаривавших «расслабиться» посетителей Дома радиовещания[11], развязно сидящих у стойки бара в ресторанах, которые по непонятным причинам назывались эксклюзивными. На его плоском лице не наблюдалось мешков под глазами, а на нижних веках отсутствовали ресницы.

— Прежде всего несколько слов о семье Феррерса, — сказал он, — хотя в ее истории нет ничего особенно примечательного. Мы с Питером учились в одной школе, и я часто бывал в том напоминающем мавзолей доме с тех пор, как мне исполнилось двенадцать. Их мать представляла собой приятную, но совершенно заурядную женщину, а отец воспринимался как старый и добрый сентименталист. Я никогда не любил Стюарта и склонен думать, что он, скорее всего, действительно совершил убийство.

Последнюю фразу Уэйкфилд произнес так небрежно, словно хотел подчеркнуть: для него совершенно не важно, кто именно совершил убийство, одно или даже несколько; а мы в его глазах представали парой странных недоумков, кого все это волновало. Но Биф сразу же попытался перебить его, чтобы прояснить смысл высказывания.

Уэйкфилд мгновенно поднял руку в предостерегающем жесте.

— Я вовсе не утверждаю, что Стюарт это сделал, — продолжал он, — потому что всякие расследования, сбор улик и прочее наводят на меня тоску. Но считаю его вполне способным на такое, если преступление представлялось неизбежным. Стюарт принадлежал к числу людей, кому так и не удалось наладить нормальные отношения с окружающим миром; он жил на изолированном островке своих мелких идей. В каком-то смысле подобные личности опасны. При этом он чрезвычайно любил деньги и неустанно трудился, дабы приумножить значительное состояние, доставшееся ему в наследство от отца. Мы с Питером долгие месяцы уговаривали помочь этой газете встать на ноги, но его наши просьбы не трогали. Я с самого начала сказал Питеру, что все наши попытки бесполезны, но он не оставлял надежды до того самого рокового вечера.

— Но почему… — начал Биф.

Уэйкфилд резко повернулся к нему, как учитель, которому помешал читать лекцию по английской литературе мальчик, пожелавший выйти из класса.

— В тот вечер мы предприняли последнюю попытку, — заговорил он, — решив, что, если он снова откажет, мы перестанем рассчитывать на его помощь. По чистой случайности ранее днем в редакцию прислали на рецензию одну книгу, которая, как мы знали, нравилась ему, и Питер решил захватить ее с собой. Книга представляла собой одно из тех отвратительно иллюстрированных крупноформатных изданий «Рубайята» Омара Хайяма, который, как я хотел бы надеяться, давно потерял прежнюю популярность. Издание было огромного размера, в переплете из белого коленкора, с уродливым позолоченным орнаментом на корешке и на задней стороне обложки. Его отпечатали на изготовленной вручную бумаге, а иллюстрации выполнила некая дама, питавшая чрезмерную склонность к розовым и пурпурным тонам. Стюарту нравилось зачитывать вслух цитаты из этого переоцененного критикой стихотворного сборника, и у Питера родился гениальный, как он полагал, план польстить самолюбию брата, попросив его прочитать несколько строф из книги тем вечером.

Мы добрались до дома без четверти восемь, а Бенсон пришел пятью минутами позже. Это был цветущий мужчина, любитель и завсегдатай скачек, глубоко провинциальный и, в сущности, очень скучный человек. Я не вижу никаких причин, почему кому-то понадобилось убивать его, если только какому-то чудаку не пришло в голову уничтожить всех индивидуумов такого типа. Он упомянул, что у него возникла неисправность в машине, а жена недомогала — разговоры на подобные темы обычно и приходилось ожидать от него. После ужина в библиотеке мы, как и было задумано, позволили Стюарту зачитать несколько стихотворных пассажей. Затем перешли к сути дела: решит он или нет купить достаточное количество акций «Новостей на текущий момент», чтобы газета удержалась на плаву? Он не собирался этого делать. Питер потратил немало времени совершенно впустую, стараясь убедить его передумать, а потом мы поднялись, чтобы уйти. Словно ниоткуда возник Дункан с нашими плащами. Питер завел свой старый драндулет, и мы вернулись в Лондон. Он высадил меня перед входом в мою квартиру, после чего укатил. Вот и вся история, и если не осталось вопросов, которые вы хотели задать, не смею вас больше задерживать.

Биф сразу же поднялся.

— У меня нет вопросов относительно приема с ужином в доме Стюарта, — сказал он. — Вы сообщили более или менее все, что я хотел узнать. Но тем не менее, — он сделал шаг в сторону Уэйкфилда почти угрожающе, — есть нечто, о чем я должен непременно вас спросить. Чем вы занимались после того, как Питер Феррерс высадил вас у дверей дома?

— Знал заранее, что вы обязательно спросите об этом, — отозвался Уэйкфилд с улыбкой. — Так вот, могу заверить: я сразу же отправился спать.

— А я «знал заранее», — передразнил Биф, — каким будет ваш ответ. До свидания, мистер Уэйкфилд.

И с видом человека, оставившего последнее слово за собой, сержант грузной походкой вышел из кабинета, предоставив нам с Уэйкфилдом возможность обменяться на прощание взглядами, причем он посмотрел на меня с тревогой, а я — как будто извиняясь за что-то.

Глава 7

По дороге в Сайденхэм я спросил Бифа о виски, которое он заставил меня похитить из «Кипарисов».

— Вы обещали объяснить свои мотивы, Биф, — напомнил я ему, лукаво посматривая на сидевшую рядом со мной фигуру, поскольку пребывал в убеждении, что он забрал напиток вовсе не по профессиональной необходимости.

— Всему свое время, — ответил он. — Сначала его необходимо подвергнуть анализу.

— Анализу? — переспросил я, невольно улыбаясь столь явному уходу от прямого ответа на свой вопрос. — Зачем же вам проводить анализ виски, если этого человека убили с помощью холодного оружия?

— Потому, — на полном серьезе сказал Биф, — что я подозреваю наличие в виски мышьяка.

После чего больше не стал вдаваться в подробности.

Входную дверь нам открыла Роуз и снова проводила в библиотеку, где мы застали одного только Питера. Как мне показалось, он выглядел усталым и глубоко несчастным, хотя вполне приветливо поздоровался с нами и предложил сигареты.

— Этим утром у нас снова побывала полиция. По-моему, у них нет сомнений, что бедняга Дункан покончил с собой.

— Я крайне сожалею об этом, сэр, — отозвался Биф, и в его голосе звучало искреннее сочувствие. — Вероятно, вы сильно переживаете смерть старика, которого знали всю жизнь.

Питер кивнул:

— Да, мы все здесь испытываем схожие чувства. Он был настолько преданным слугой, каких все реже можно встретить в наши времена. И хотя в последний год или два стал более нервным и чересчур чувствительным, всегда справлялся со своими обязанностями даже лучше, чем я смел ожидать от него. Я испытывал к Дункану своеобразную привязанность. Мне же еще вспоминается, как он отводил меня в детский сад, а вечерами забирал оттуда.

— Но у вас есть хоть какие-то соображения, что могло заставить его пойти на самоубийство? — прямо и резко спросил Биф.

— Как мне кажется, он просто не выдержал напряжения, воцарившегося в доме после убийства. Я знаю, насколько его волновало ожидание вызова для дачи показаний и что его слова могли только повредить моему брату. Однако думаю, его жена сможет сообщить вам больше, чем я. Не хотите ли, чтобы я вызвал ее сюда?

— Что ж, вероятно, побеседовать с ней нам, так или иначе, необходимо, — сказал Биф.

Миссис Дункан оказалась настолько же низкорослой и пышной, насколько муж выглядел тощим и бледным. Рукава платья выглядели слишком узкими для рук, ее лицо было крупным и белым, как посыпанный сахарной пудрой пудинг. На нем не отражалось никаких следов только что пережитого горя, но в манерах сквозила неприязнь к чужакам. Почему-то возникало ощущение, что она распоряжалась своим нервным мужем так же легко, как управлялась со всем остальным на кухне. Но в ней чувствовалось и что-то не совсем здоровое. Быть может, на такую мысль наводили исходивший от нее чуть заметный запах пота или складки чрезмерно разросшегося живота.

— Примите соболезнования в связи с постигшим вас горем, — произнес Биф привычную в подобных случаях фразу.

— М-м-м, — протянула миссис Дункан, как будто соболезнования показались ей двусмысленными.

— Лично у вас не возникает сомнений, что он сам наложил на себя руки? — спросил Биф.

— Никаких, — ответила кухарка. — Он уже грозился сделать это раз десять. Его привела в отчаянное расстройство ситуация в доме. — Она бросила почти обвиняющий взгляд на Питера Феррерса. — Так что едва ли теперь стоит чему-то удивляться.

— И все же, — заметил Биф веско, — для нормального человека, как представляется, требуются более тяжелые испытания, чем последние события здесь, чтобы добровольно уйти из жизни. Если бы ему случалось так же часто сталкиваться с убийствами, как, например, мне, он ни за что не пошел бы на такой безумный шаг.

— Причиной послужило не само по себе убийство, — сказала миссис Дункан. — Дело в его бессмысленной верности этой семье. Я не уставала твердить ему, что он слишком напряженно работает. Муж порой не мог заснуть ночью, если его не устраивал порядок, наведенный накануне в доме. «Делай, что тебе положено, а остальное — не твоя забота», — говорила я ему. Но нет. Ему не давало покоя, понравилось ли мистеру Стюарту то, почему мистер Питер изволил сказать это. И так он доводил себя почти до исступления. А когда произошло несчастье, муж буквально обезумел. Я же ему сразу заявила, что смерть мистера Бенсона — невелика потеря. Но он только мне возражал: «Кабы ты знала все, что знаю я». Или: «Надеюсь, мне никогда не придется рассказывать о некоторых подробностях». То есть все в таком роде.

— Ну, разве я не оказался прав? — с триумфом обратился Биф ко мне и к Питеру. — Сказал же, что старик знал гораздо больше, чем пожелал сообщить нам.

— Что ж, — покачала головой вдова, — если и так, то теперь он унес все с собой в могилу. Ведь со мной он ничем не делился. Только нервничал, не находил себе места и пугался каждой тени, словно кто-то постоянно торчал у него за спиной. Бормотал во сне, но так ничего толком мне и не рассказал.

— Когда вы впервые заметили перемену в его поведении?

— Если честно, то он стал сам не своей еще со времени смерти старого хозяина. Хотя, казалось бы, немного денег, завещанных ему тогда, могли, наоборот, приободрить его.

— О какой сумме идет речь? — спросил Биф, и я почувствовал, что им на сей раз движет одно лишь любопытство.

— Да не о такой уж и большой, — ответила миссис Дункан, чуть насторожившись. — Фунтов триста или около того. Если прибавить к этому его прежние сбережения, то ему вполне хватило бы на покупку хорошего небольшого паба где-то в окрестностях. Но только он, конечно, и слышать не желал об этом. Ему хотелось вечно оставаться здесь и ухаживать за мистером Стюартом до конца дней своих. И вот вам! Так оно и вышло!

— Но все же, — попытался утешить Биф, — теперь вы, вероятно, сможете купить себе уютный домик.

— Так я и собираюсь поступить, уж будьте уверены, — заявила миссис Дункан. — Как только уляжется шумиха.

— Не могли бы вы уточнить, что конкретно сказал ваш муж, отчего вы теперь уверены в его добровольной смерти?

— А так и сказал, что наложит на себя руки. Не далее как вчера вечером. После того вторичного допроса, устроенного вами. Ему и так сделалось дурно после ответов на вопросы полицейских, а тут еще вы добавили. Он мне заявил: «Суда я просто не выдержу». А уж когда ему пришлось отправиться к судебно-медицинскому эксперту, он чуть сознания не лишился. И когда понял, что ему предстоит участие еще и в суде над мистером Стюартом, он этого пережить не смог. Кстати, он оставил записку.

— Неужели? Он написал предсмертное письмо?

— Да. Оставил записку на столе в кухне. Полиция забрала ее, хотя записка предназначалась мне лично. Он написал, что больше не в состоянии выдерживать всего этого — допросов и прочего, — а потому собирается повеситься. Так он и сделал. Причем прямо у меня в кладовке, оставшись в одной ночной рубашке.

— Когда примерно это произошло?

— Не могу сказать с уверенностью. Вчера вечером он лег в постель одновременно со мной. Где-то около десяти часов. Разумеется, нам обоим не стоило задерживаться в этом доме ни на день после убийства, но власти внушили, что без наших показаний не обойтись. Как тут было поступить? Ничего не поделаешь. Думаю, потому у бедного Дункана мозги и съехали набекрень, ведь его постоянно вызывали в библиотеку, где нашли труп. А утром он тоже оказался мертвым.

— Значит, у вас с ним была общая спальня? — спросил Биф.

— Да, — лаконично ответила миссис Дункан.

— Но отдельные кровати? — предположил сержант.

— Если уж вам охота влезать в такие подробности, то да — отдельные, — последовал ответ.

— И вы не слышали, как он встал и вышел из комнаты?

— Нет. Но в том не было ничего необычного. Он вечно о чем-то беспокоился по ночам. Очень волновался, и почти всегда попусту.

Голос Бифа приобрел мрачный тон.

— А где он сейчас? — спросил он кухарку.

Показалось, что из всех присутствовавших подобный вопрос ее смутил меньше остальных.

— Да в той же кладовке. Лежит, накрытый простынкой. Полиция посчитала это пока достаточным.

Биф заново скрестил ноги.

— А сейчас я хотел бы задать вам вопрос относительно прошлого, — сказал он.

Миссис Дункан вновь чуть заметно насторожилась.

— Я мало о чем могу вам рассказать, — предупредила она.

— К примеру, как часто посещали дом гости? Насколько регулярно наносили сюда визиты?

— Сюда почти никто не приезжал, если подумать. Раньше порой заглядывал преподобный Смайк, когда собирал по подписке деньги на благотворительность. Еще доктор Бенсон, мистер Питер, а больше я сейчас никого и не припомню.

— А когда старый мистер Феррерс был еще жив?

— Да то же самое. Очень мало незнакомцев бывало тут. Прибавьте только его стряпчего и адвоката мистера Николсона. Да был еще один юрист, часто являвшийся по делам, но он, кажись, виделся только с мистером Стюартом.

— Как его фамилия? — спросил Биф, прилежно делая записи в своем блокноте.

— Орпен, если не ошибаюсь, — ответила кухарка так, словно говорила о человеке, вызывавшем у нее неприязнь.

— Вы его хорошо помните? — Биф обращался теперь к Питеру Феррерсу.

— Да, хорошо. Но только на самом деле его фамилия Оппенштейн. А чем он занимался, я так до конца и не выяснил.

— Он появлялся здесь в последнее время? — Биф снова задал вопрос миссис Дункан.

— При мне после смерти старого мистера Феррерса он приезжал сюда только однажды, и с тех пор я его больше не видала.

— Гм. Наверное, это все, что я хотел у вас узнать, миссис Дункан. Спасибо вам большое. О, между прочим…

Ей пришлось повернуться от двери, до которой она уже почти добралась.

— Ну, теперь-то чего? — спросила она недовольным тоном.

— Кто ведет в этом доме хозяйственную бухгалтерию?

Если это было вообще возможно для женщины подобного телосложения, она как будто окаменела.

— Я сама, — ответила миссис Дункан почему-то очень громко.

— Кто-нибудь проверял бухгалтерские книги?

— Не знаю, заглядывал в них мистер Стюарт или нет, хотя никакой разницы все равно не было бы, — выпалила она на одном дыхании. — В конце каждого месяца я сдавала отчетность, и там у меня все сходилось точка в точку. Я выдавала жалованье горничным, Дункану и самой себе тоже. Оплачивала все необходимые страховки и следила за расходами. И ежели у вас есть ко мне какие-то претензии по этому поводу…

— О нет, — поспешил заверить ее Биф. — Не сомневаюсь, что в книгах у вас полный порядок.

Не приходилось удивляться после этого, что миссис Дункан, выходя, оглушительно захлопнула за собой дверь.

Биф повернулся к Питеру Феррерсу:

— Как хотите, но меня больше не поражает тот факт, что старый дворецкий наложил на себя руки. Жить с такой норовистой особой! А? Как вам кажется? — скорее констатировал, чем спросил он.

Но потом спохватился, поняв, что прямого отношения к расследованию это не имело, а Питер находился не в самом подходящем настроении для фривольных шуток после трагедии, в ходе которой двое близких ему людей лишились жизни, а брат оказался арестован по обвинению в убийстве. И потому добавил несколько слов вне связи с прежней своей мыслью:

— Но я все равно весьма сожалею о случившемся.

Питер кивнул.

— Да, она, пожалуй, немного крикливая, — согласился он. — Но зато повариха отменная.

— Полицейские уведомили вас о своем намерении вернуться снова? — спросил Биф.

Питер бросил взгляд на наручные часы.

— Да, около полудня, так они сказали.

— Кто у них за старшего? — полюбопытствовал Биф.

— Некий инспектор Стьют.

Биф громко хлопнул себя большой ладонью по бедру.

— Боже мой! Старина Стьют! — воскликнул он с ухмылкой. — Интересно, что он скажет, когда мы с ним встретимся здесь нос к носу? Боюсь, он никогда не проявлял ко мне особого почтения, этот Стьют. Талдычил про свои современные методы и прочее. А потом ему очень сильно не понравилось, когда я взял и запросто докопался до разгадки преступления в Брэксэме.

Я посмотрел на Бифа с некоторой озабоченностью. В прежние дни ему хотя бы хватало такта скромнее отзываться о своих успехах, если приходилось иметь дело с более квалифицированным детективом. Но теперь, когда он вошел в роль частного сыщика, его самомнение удвоилось. Биф напускал на себя вид профессионала во всем. Это сквозило даже в том тоне, с каким он поинтересовался у Питера о местонахождении ближайшего телефонного аппарата.

В усадьбу «Кипарисы» телефонная линия еще не была проведена, но в нескольких десятках ярдов ниже по улице стояла будка телефона-автомата. Когда мы с Бифом добрались до нее, он с мальчишеским упорством настоял, чтобы я тоже втиснулся в будку и присутствовал при его разговоре. Нам почти негде было повернуться, а ведь ему пришлось при этом сначала пролистать справочник.

— Хм, здесь значатся только три Оппенштейна. Уже хорошо.

Его крупный, сплющенный ближе к ногтю указательный палец не без труда справлялся с набором номера, но Бифу все же удалась эта операция. Я вынужден был слушать, как с неуклюжей и вкрадчивой вежливостью он спрашивал человека на другом конце провода, знаком ли тот с мистером Феррерсом, и получил краткое «нет». Ничуть не обескураженный, он набрал следующий номер и на прозвучавший ответ воскликнул:

— Ах, так вы, стало быть, поддерживали с ним знакомство когда-то?

Потом, как я догадался, его собеседник не пожелал ничего больше с ним обсуждать. Но лицо Бифа сияло довольством, когда он с трудом повернулся и посмотрел на меня.

— Как я и думал, — сказал он. — Ростовщик. Вот кто это.

Глава 8

Во входную дверь позвонили, и Феррерс тихо заметил, что, вероятно, вернулась полиция. Он оказался прав. Несколько минут спустя Роуз привела к нам в комнату инспектора Стьюта. Я не встречался с ним ни разу после завершения расследования дела в Брэксэме, и меня немного волновала его возможная реакция на присутствие в доме Бифа. Я живо помнил его энергичную и порывистую манеру двигаться, хладнокровие и эффективность в работе, поэтому мне сразу подумалось, что ему ненадолго хватит терпения видеть рядом с собой лишенную всякого светского лоска фигуру моего друга, выслушивать его вечные гипотезы.

Он, однако, приветствовал Бифа хотя и коротким, но вполне дружелюбным наклоном головы.

— Мне уже доложили, что вы здесь, — сказал он без намека на недовольство. — Насколько я понял, теперь вы стали независимым частным сыщиком, верно?

— Вас правильно информировали, — отозвался Биф, и мне почудилась в его ответе некоторая скрытая агрессивность. — И меня пригласили сюда, чтобы добиться снятия с мистера Стюарта Феррерса обвинения в убийстве. Причем мне уже известно достаточно, чтобы считать его арест совершенно ничем не оправданным.

Стьют кивал и улыбался, слушая его.

— Очень хорошо, Биф. Продолжайте.

— Охотно, — согласился Биф. — Вот только, по моему мнению, и мне и вам удастся сэкономить время и умственные усилия, если сначала вы изложите те соображения, на основании которых собираетесь строить обвинение против Стюарта Феррерса.

Стьюта, казалось, и это вполне устраивало.

— Вы так думаете? — спросил он. — Хорошо же. Только послушайте меня. Вы будете вести себя цивилизованно и не станете путаться у нас под ногами. Искренне рад новой встрече, но на сей раз дело представляется мне столь срочным, что я не потерплю в нем никаких проволочек.

Питер Феррерс внезапно встал.

— Вижу, для меня разумнее всего будет предоставить вам возможность обсудить детали дела между собой, — сказал он. — К тому же у меня нет ни малейшего желания заново выслушивать известные подробности.

И он покинул комнату.

Биф с нежностью посасывал кончики своих усов. Потом, как только Питер Феррерс нас оставил, разразился тирадой:

— Ваши слова едва ли справедливы, инспектор. Вы же прекрасно знаете, каковы правила игры в таких случаях. Так это делалось всегда. Вы сообщаете мне о том, что известно вам, а я рассказываю об информации, собранной мной, и все в ажуре!

Стьют вздохнул.

— Хорошо. Я вкратце изложу вам свое видение дела, — сказал он, — хотя все настолько очевидно, что любой, кто удосужился прочитать отчеты о нем в газетах, понимает сложившуюся ситуацию. Но вас, Биф, я попрошу об одном. Не затевайте сразу же затяжных споров и дискуссий. Вы должны полностью избавиться от иллюзии, что удача, сопутствовавшая вам в расследовании предыдущего дела, позволит теперь отнимать у полиции драгоценное время по любому поводу. Прежде всего — и это самое главное, — отпечатки пальцев Стюарта Феррерса обнаружены на рукоятке кинжала, с помощью которого умертвили Бенсона. Только его отпечатки, и больше никаких других. Кроме того, нам достоверно известно, что в тот вечер Стюарт поссорился с Бенсоном, и, как мы выяснили у Дункана, ссора носила крайне серьезный характер. Стюарт ко времени убийства оставался с Бенсоном в доме наедине, если не считать прислуги. Однако дворецкий, повариха и две горничные, несомненно, вне подозрений, поскольку не имели для совершения преступления ни мотивов, ни реальной возможности.

Мы имеем также показания шофера-садовника. Стюарт предусмотрительно предоставил ему на тот вечер выходной, но прежде детально расспросил о системе установленных заранее передач, зная, что именно такой механизм установлен на автомобиле Бенсона. Вероятно, замысел состоял в том, чтобы вывезти тело Бенсона на его машине в некое место, откуда сам Стюарт мог добраться до дома пешком; позже труп обнаружили бы, посчитав смерть врача самоубийством. Кроме того, мы заполучили документ, которого вы пока не видели. Даже не знаю, почему я должен демонстрировать его вам, хотя надеюсь, он раз и навсегда убедит вас в том, что, вмешиваясь в следствие, вы только понапрасну тратите мое время. А потому — вот эта бумага. Хочу уточнить — ее обнаружили в кармане Стюарта после ареста.

Стьют достал из внутреннего кармана своего пиджака сложенный лист бумаги размером примерно восемь дюймов на четыре, где был напечатан весьма примечательный и почти непостижимый текст:

Получено от Святого Винсента Феррера сорок семь лет адской жизни, отныне заканчивающейся, с итоговой прибылью в размере 500 фунтов.

Ниже оказалась наклеена двухпенсовая марка, поперек которой стояла подпись, по всей видимости, Бенсона.

— Так вот, — продолжал Стьют, — наши эксперты почерковедения тщательно изучили данный документ и подтвердили, что росчерк является подлинной подписью Бенсона. Каков смысл этих строк? По-моему, он вполне ясен. Этот текст заранее подготовили для Бенсона, причем так, чтобы он думал, будто расписывается в получении пятисот фунтов, но в конечном счете как бы признавался в намерении покончить с собой. Несколько раз наполнив стакан Бенсона виски и вручив ему деньги, Стюарт подсунул ему на подпись эту бумагу, и Бенсон даже не заподозрил, что подписывает собственный смертный приговор. Идея Стюарта состояла в том, чтобы усадить Бенсона в его же автомобиль, отвезти в уединенное место и бросить там с кинжалом в горле и с рукой, сжимающей рукоять. Документ, подтверждающий намерение покончить с собой, лежал бы в кармане. Но тут-то и возникла неувязка, из тех досадных для преступников случайностей, которые, к счастью, помогают сыщикам уличать убийц.

Бенсон не приехал на своей машине. Что оставалось делать Стюарту? Вывезти труп в своем автомобиле и, таким образом, оставить множество нежелательных для себя следов, начиная от пятен крови на сиденьях? Возможно, его заметят и подтвердится факт, что он воспользовался машиной в примерно установленное время смерти Бенсона. Нет, этот вариант никак не мог его устроить. Поэтому в итоге он решил так и бросить тело убитого в кресле библиотеки. В конце концов, он совершил преступление без свидетелей и не представлял, каким образом убийство можно связать с ним.

Но подобная возможность осталась. Потому что простейшим методом исключения мы приходим к выводу, что убийство стало делом рук Стюарта. Его совершил некто, находившийся внутри дома. Это не мог быть никто из слуг, а у Стюарта имелись и мотив, и достаточно физических сил, чтобы сделать черное дело. Но, как вы увидите, мое обвинение будет строиться не только на этом.

— Разве это еще не все? — с напускной наивностью спросил Биф.

Стьют снова улыбнулся ему как человек, удовлетворенный тяжким трудом.

— Есть и много другое, — сказал он. — Прежде всего, как я уже упомянул, нами установлен мотив, и даже, вероятно, не единственный. Никто из тех в Сайденхэме, с кем мы беседовали после этого трагического происшествия, не сомневался в одном: в связи между Стюартом и миссис Бенсон. Здесь нет ни единого человека, кто не слышал бы историй об этом, и убийство Бенсона, вполне возможно, стало результатом сложившегося любовного треугольника.

— А как насчет пятисот фунтов?

— Я специально наведался в банк Стюарта, и, как выяснилось, за последние два года он четырежды снимал со своего счета суммы, как раз равные пятистам фунтам, причем получал их в купюрах по одному фунту. Для чего он мог это делать, если не для расплаты с шантажистом? Убедившись в готовности Бенсона расписаться в получении пятисот фунтов, каждый на моем месте задумался бы, за что ему выдавали эти деньги? Едва ли за свои профессиональные услуги. Всего этого, как я убежден, вполне достаточно, хотя уверен, что мы обнаружим новые подробности дела до даты, на которую будет назначен суд.

— Но если все так, как вы излагаете, — упорствовал Биф, — если он передал деньги Бенсону, получив взамен расписку, то почему указанную сумму не обнаружили в карманах Бенсона? Или на самом деле обнаружили?

— Денег при нем не оказалось, — ответил Стьют, — но зато их нашли в спальне Стюарта. После ареста мы наткнулись на них, как и на сфабрикованное признание в самоубийстве.

— Есть еще пара вопросов, которые я хотел бы задать, — заявил Биф.

— Сделайте одолжение, — охотно откликнулся Стьют.

— Вы обнаружили какие-либо следы на подъездной дорожке к дому или в саду на следующее после убийства утро?

Стьют громко рассмеялся.

— Бросьте, Биф! — сказал он со снисходительной доброжелательностью. — Вам пора бы уже перестать быть таким старомодным в своих действиях. Следы! Подумать только!

— Хорошо, я вас понял, но только у меня есть по этому поводу свои соображения, — добавил он, напустив на себя таинственность.

— Могу упомянуть о еще одной небольшой детали, — продолжил Стьют. — Вы видели, где был найден кинжал? На своем обычном месте поверх стола. Кто мог положить его туда? Разумеется, только один человек. А именно тот, который и держал его там, играл с ним десятки раз на дню, а потом возвращал точно на прежнее место. Знаю, улика косвенная, но весьма убедительная.

Не завидую вашему положению, мистер Таунсенд. — Он обратился теперь ко мне. — Мне известно, что требуется для успеха вашего сочинения. Полиция, как всегда, по ошибке арестовывает невиновного, а затем на сцене появляется гениальный частный сыщик, чтобы разоблачить ошибку и вскрыть истинную суть дела. Заранее прошу прощения. Мне бы очень хотелось, чтобы на основе этого преступления у вас получился добротный роман, но на сей раз все оборачивается против вашего замысла. Боюсь, никаких сомнений относительно того, что именно здесь случилось, быть не может. Стюарт виновен, и мы без особых затруднений докажем его вину. Мой вам совет. Собирая материал для следующего произведения криминального жанра, работайте совместно с профессионалами из Скотленд-Ярда.

Я вздохнул. Сказанное им представлялось мне сейчас истиной в последней инстанции.

Но вот на Бифа его слова, казалось, не произвели особого впечатления.

— Лично я вижу в предложенной вами версии пару несоответствий, и мне хотелось бы обратить на них ваше внимание, — сказал он. — К примеру, неужели он оказался настолько глуп, чтобы положить кинжал на прежнее место? Почему даже не попытался представить дело так, словно Бенсон действительно покончил с собой? Да что там! Он даже не догадался положить предсмертную записку в карман самому Бенсону!

Стьют, ничуть не смутившись, в очередной раз снисходительно улыбнулся.

— Вот где сказывается недостаток у вас практического опыта, Биф. Вы черпаете свои представления об убийцах из книжек, где они неизменно блистательно умны и тонко изобретательны, умеют создать для себя непробиваемое на первый взгляд алиби, подкидывая полиции доказательства, чтобы отвести подозрения от себя. В реальной жизни убийства, как правило, совершаются гораздо примитивнее. Людьми, склонными порой делать глупейшие промахи. Вместо того чтобы забивать себе голову замысловатыми сюжетами романов мистера Таунсенда, почему бы вам не познакомиться детально с отчетами о преступлениях в периодической печати? И вы сразу поймете, что убийцы далеко не так умны и часто действуют, не думая о последствиях. Понимание допущенных ошибок приходит к ним слишком поздно.

Биф выглядел теперь несколько удрученным. По крайней мере, больше он пока ничего не стал говорить.

Как раз в этот момент нашу беседу прервало торопливое появление молодого врача, с порога сообщившего Стьюту, что он закончил свой осмотр.

— Осмотр чего именно? — спросил Биф.

В глазах Стьюта промелькнули насмешливые искорки, когда он обратился к доктору.

— Познакомьтесь с бывшим сержантом полиции Бифом, — сказал он, — который теперь участвует в расследовании в качестве частного детектива, представляя интересы мистера Стюарта Феррерса.

Медик наклоном головы приветствовал Бифа.

— Мною осмотрено и изучено тело дворецкого, — пояснял он для него, прежде чем снова обратиться к Стьюту. — Никаких признаков насилия. Не думаю, что остаются хотя бы малейшие сомнения в самоубийстве, совершенном этим человеком без какого-либо постороннего вмешательства.

— Спасибо, доктор, — произнес Стьют, — именно это я и хотел знать, хотя был заранее уверен, к какому заключению вы придете. Этот бедный старик, вероятно, мог даже стать свидетелем преступления. И уж конечно, знал о виновности в нем своего хозяина. И моральное бремя оказалось чрезмерным для него — нормального, честного человека, — вот почему избранный им способ избавления от тягот выглядит вполне объяснимым. Он практически в этих же выражениях высказал все своей жене, и хотя случившееся с ним прискорбно, не могу сказать, что удивлен его поступком.

— Вы не будете возражать, если я взгляну на тело? — спросил Биф.

Стьют повел себя даже более благодушно, чем можно было ожидать.

— Конечно, если вам угодно, — ответил он. — Займитесь этим сейчас же, только не слишком затягивайте, потому что мне пора уже возвращаться в Ярд. Не пойму, зачем вам понадобилось разглядывать труп. Пренеприятное зрелище.

Меня самого даже слегка передернуло, как только Биф покинул комнату.

— Вот уж что мне самому хотелось бы видеть меньше всего, — признал я.

— Мне кажется, в нем говорит самое обыкновенное любопытство, — заметил Стьют. — Он же всегда слыл человеком, который «ничего не упускает из виду». Что ж, позвольте пока с вами попрощаться, Таунсенд. Надеюсь, в будущем ваш старый полисмен при других обстоятельствах даст вам более благодарный материал для творчества. Вам будет лучше поехать со мной, доктор.

И они вдвоем тоже вышли из библиотеки.

А мне припомнился совершенно сбитый с толку Стьют, каким я видел его в Брэксэме, энергично, но бесцельно хватавшийся за различные версии, и меня поразил контраст с его нынешней манерой держаться. Передо мной предстало воплощение хладнокровного, уверенного в себе сыщика. На этот раз настойчиво внушал он нам, что никаких сомнений не было и быть не могло.

Глава 9

Когда Биф вернулся в библиотеку, его сопровождал Питер Феррерс.

— Классический случай самоубийства, — сказал сержант.

— Но полиция уже сама установила это, — бросил я реплику не без некоторой досады в голосе.

Биф пропустил мои слова мимо ушей.

— А теперь не могли бы вы показать мне книгу, которую передали брату тем злополучным вечером? — попросил он Питера.

Мне померещилось, что я успел заметить краткий миг замешательства или растерянности во взгляде Питера, когда он услышал просьбу Бифа. Но он ничего не сказал, а подошел к столу и взял с него красочно изданный том сочинений Омара Хайяма.

Биф принялся медленно перелистывать плотные страницы крупных размеров фолианта, а потом обрадованно воскликнул:

— Вот! Я знаю, какое стихотворение он вам прочитал!

Я сделал то, что от меня неизменно ожидалось, и спросил с удивлением:

— Как же вам это удалось?

— Я просто проверил, есть ли в книге разрезанные страницы. Видите? Их всего две! У него был не слишком обширный выбор.

— Верно, — подтвердил Питер. — И читал он совсем немного.

— А что это за странные знаки поверх каждого из стихов? — спросил Биф, задумавшись над новой для себя загадкой.

Мне стало откровенно стыдно за него.

— Римские цифры, — объяснил я шепотом, надеясь, что Питер, вставший в другом углу комнаты, ничего не слышал. — Это стих номер шестьдесят четыре.

— Значит, с него он и начал, — сказал Биф, еще раз проверяя страницы, — и не мог пойти намного дальше.

— Мог, — возразил я. — Например, вот стих номер семьдесят один.

Биф принялся читать:

Трактирщика зовут прислугой дьявола кабацким —

Туманит нам вином мозги, как дымом адским.

А нас ждет Страшный суд. Не верьте в эту чушь!

Он славный малый, мы ж вкусим лишь хмеля ласки.

— Интересно, чем его привлек именно этот стих? — спросил он, закончив чтение. — Тут, наверное, заключен некий смысл.

— Разумеется, в стихотворении всегда заключен какой-то смысл, — поспешил заметить я с иронией и уже плохо скрытым раздражением.

— Да знаю я, знаю, — сказал Биф. — Я говорю не о содержании самой поэзии. В этих строках должен был таиться некий потаенный смысл для кого-то, кто находился в тот момент в библиотеке. А вот это мне действительно нравится. Следующий фрагмент. Послушайте.

Гадаю часто я: что может винодел купить себе такого,

Что б было хоть наполовину ценно, как его прекраснейший товар?

Забавно, — продолжал Биф, — что я часто сам думал о том же самом. Напоминает мне старый анекдот о человеке, который купил себе паб, а когда его спросили, когда же он собирается открыть бар для публики, ответил, что вовсе не собирается этого делать. Он жаждал выпить там все пиво сам.

И Биф разразился своим раскатистым и громким смехом.

Для Питера Феррерса это оказалось уже слишком.

— Послушайте, — сказал он, повернувшись к нам обоим, и впервые показал признаки озлобленности. — Мне кажется, вы нашли неподходящее время и место для того, чтобы предаваться веселью.

Биф сразу сник с виноватым видом мальчишки, пойманного в соседском саду. Ухмылка мгновенно исчезла с его лица, и он поднялся.

— Конечно, вы правы. Простите нас, мистер Феррерс, — произнес он покаянно. — Боюсь, я и в самом деле позволил себе ненадолго забыться.

Вероятно, нам повезло, что в этот момент дверь резко распахнулась и одна из служанок буквально ворвалась в комнату.

— Мне нужно что-то вам рассказать, — заявила она с порога, явно предварительно набравшись смелости. — Полиции я пока ничего не сообщала, но теперь, когда мистера Дункана нет в живых, мне кажется правильным, чтобы вы об этом узнали.

Мы трое изумленно уставились на низкорослую, меньше пяти футов, пухлую фигуру, вставшую теперь между нами и дверью. Лицо круглое, плоское, излучавшее невинность. На голове шапка растрепанных рыжеватых волос. В замызганном фартуке поверх синего платья из ткани с печатным узором, с раскрасневшимися щеками и с грязными руками, она выглядела как простая, неряшливая и шумная девица, какой, по всей вероятности, и была.

— Спокойнее, милая, спокойнее. Угомонитесь немного, — заговорил Биф с вернувшимся к нему чувством собственного достоинства. — Расскажите нам внятно и без лишних эмоций, что вам известно, и с вами все будет в полном порядке.

Его последняя фраза явно не понравилась девушке.

— Я вовсе и не сомневаюсь, что со мной все будет в порядке, — резко отозвалась она. — А рассказать хочу, считая это своим долгом.

Затем последовала ее история, сбивчиво рассказанная между глубокими вздохами, которыми служанка давала нам понять, как настрадалась она, разволновалась в тот момент, когда все видела, и долго еще после этого. В ночь убийства девушка первой отправилась спать и, поскольку не ожидала, что Роуз последует за ней скоро, оставила включенным свет на лестничной площадке. Отвечая на вопрос Бифа, часто ли Роуз поздно укладывалась в постель, служанка сделала неуклюжую попытку выглядеть пристыженной, а потом сама спросила: неужели Биф ничего не знает про Роуз и Эда Уилсона? Биф притворился, что ему все прекрасно известно, сделал запись в блокноте и кивком велел служанке продолжать.

Она, должно быть, сразу же крепко заснула, поскольку не заметила, как наверх поднялись Роуз, повариха и дворецкий. Если на то пошло, служанка вообще ничего не слышала до того момента, когда вдруг обнаружила, что проснулась и лежит в полной темноте. Просто так проснуться она не могла, сообразила девушка. Ее разбудило нечто непонятное. А потому она немного испугалась и решила позвать Роуз, чья спальня располагалась рядом. Но тут как раз до нее донесся звонок во входную дверь. Кого еще там принесла нелегкая? — подумала служанка и с большой неохотой встала с постели. Видимо, звонок не разбудил больше никого во всем доме, хотя звонили, судя по всему, достаточно долго, чтобы она очнулась от крепкого сна. Но слышался только храп миссис Дункан, а никаких признаков движения в помещениях для слуг она не уловила.

Когда Биф спросил, в котором часу она встала со своей кровати, горничная точно ответить не смогла. Даже под легким нажимом со стороны сержанта назвать хотя бы приблизительное время она твердила только, что понятия не имеет, когда происходили описываемые ею события.

Продолжая свой рассказ, служанка посетовала, что не стала надевать ни ночной сорочки, ни халата, а накинула на себя плащ и начала спускаться вниз. Но, добравшись до площадки второго этажа, решила на всякий случай сначала выглянуть в окно, выходившее на подъездную дорожку прямо напротив главного входа в дом. И заметила мужчину, который сел на велосипед и поехал к воротам усадьбы. Однако немного не доехав до них, он вдруг остановился, спрыгнул с велосипеда и повернулся в направлении дома. По ее словам, в ту ночь ярко светила луна, и силуэт мужчины она разглядела вполне отчетливо. Вот только не узнала его тогда и даже если повстречала бы снова. Вы же понимаете, как выглядят для нас люди, которых мы видим всего лишь при лунном свете, сказала служанка. Ей было совершенно непонятно, почему он вдруг остановился и посмотрел назад. Она даже перепугалась, что он заметил ее, когда внезапно услышала его возглас: «Кто это там?» Восклицание прозвучало так, словно самому мужчине стало страшно. Как ей показалось, он стоял на том месте минуты две, а потом так же внезапно сел на велосипед и укатил прочь.

Она же сама не в силах была даже пошевелиться. Создалось ощущение, что я приросла к лестнице, пояснила девушка. Сердце у меня чуть не разорвалось, так бешено оно колотилось в груди. Служанка даже перестала понимать, где верх и где низ, на ногах она стоит или на голове. Прикосновения перышка было бы достаточно, чтобы девушка грохнулась в обморок. И пусть она несколько преувеличивала, прибегая к своим простодушным и порой странным метафорам, но главным оказалось другое. Страх заставил ее не двигаться достаточно долгое время, и служанка сумела увидеть и нечто другое. Несколько минут минуло, не меньше, заверила она нас, а потом так же отчетливо, как видела сейчас нас, заметила, что из кустов перед парадной дверью выбрался мужчина. Здесь Биф порывисто перебил ее.

— Говорил же ему! — воскликнул он. — Специально спрашивал, нашли ли какие-нибудь следы рядом с домом!

Но девушка заверила его, что этот одинокий и странный чужак двигался по полосе травы вдоль гравия подъездной дорожки. Ночь стояла тихая, и она даже могла слышать собственное дыхание, но до нее не донеслось ни звука от его шагов. Нет, незнакомца она тоже не узнала. Он ни разу не повернулся лицом в ее сторону. Все, что она четко различила, — это удалявшуюся от дома мужскую фигуру.

На том информация, которой владела служанка, и исчерпывалась, но со свойственной прислуге угодливостью она попыталась начать свой рассказ заново. Питеру Феррерсу пришлось мягко остановить ее, и девушка, широко улыбаясь, сказала:

— Надеюсь, моя история окажется для вас полезной.

— Полезной? — проворчал Биф. — Не знаю, насколько она полезна, но уж точно делает все многократно сложнее, чем прежде. Хотя я понимаю: вами двигали самые благие намерения, — великодушно добавил он. — А теперь можете идти.

Глава 10

Питер Феррерс предложил нам пообедать в доме, но Биф отклонил предложение и, когда мы вдвоем шли по подъездной дорожке, объяснил причину отказа.

— Я по пути сюда приметил приятный с виду паб на перекрестке со следующей улицей, — сказал он, — и ничуть не удивлюсь, если там нам удастся собрать немного дополнительной информации.

Я сразу мысленно окрестил его старым лицемером, но промолчал и подготовился к скудному ленчу из хлеба с сыром, какой подавали в подавляющем большинстве питейных заведений.

Когда же мы вошли в «Шипдипперс армс», показалось маловероятным получить хотя бы это. Притон, названный Бифом приятным с виду пабом, оказался крошечным баром, пропахшим скисшим еще на прошлой неделе пивом. Камин явно давно не топили, и даже доска для дартса пришла от старости в полную негодность: вся истыканная и полуразвалившаяся, она для подсчета набранных очков требовала не столько знания арифметики, сколько глубокого доверия к словам противника, объявлявшего, в какой именно сектор угодил его дротик. Мужчина, стоявший за стойкой, угрюмо оглядел нас и с мрачным видом приготовился принять заказ.

— Я бы отведал пинту вашего лучшего горького, — объявил Биф таким тоном, словно хозяин должен был немедленно прийти в восторг, что к нему явился столь тонкий ценитель. Казалось, Биф не замечал, насколько нам не рады, и с улыбкой снова обратился к бармену: — Отличный сегодня выдался денек, не правда ли?

Мужчина в ответ даже не удостоил его хотя бы легким кивком и продолжал стоять рядом, хотя отвернулся от нас. Пожилая леди, сидевшая в зале, окриком попросила принести себе еще бокал красного вина. Тем самым дала нам повод отметить, что грубость хозяина распространялась не только на нас одних, поскольку и ее он обслужил небрежно, не вымолвив ни единого приветливого слова.

— И еще. Не могли бы вы подать нам по хорошему куску хлеба с сыром? — спросил Биф, когда бармен вернулся за стойку.

— Мы не подаем здесь хлеб с сыром направо и налево.

На сей раз даже Биф почувствовал, что ему откровенно хамят.

— Да, прием не назовешь дружеским, — тихо шепнул он мне, но затем его лицо снова просветлело. — Пойдемте в тот уголок и присядем, — сказал он. — Мне нужно кое о чем вас спросить.

Мы переместились на жесткую скамью, стоявшую параллельно стойке, и поставили свои кружки на стол.

— Как звучала та штука? — шепотом спросил Биф.

— Какая штука? — переспросил я, совершенно не понимая, о чем речь.

— Ну, вы должны помнить. Тот стих.

— А, теперь знаю, что вы имеете в виду.

Трактирщика зовут прислугой дьявола кабацким —

Туманит нам вином мозги, как дымом адским.

А нас ждет Страшный суд. Не верьте в эту чушь!

Он славный малый, мы ж вкусим лишь хмеля ласки.

Биф энергично закивал в такт.

— Откуда нам знать, что сказано не про него? — задал вопрос он, указывая на мужчину за стойкой бара.

— Мы действительно этого знать не можем, — ответил я, — но у нас нет абсолютно никаких причин считать этим персонажем его. Допивайте пиво и давайте вернемся в «Кипарисы».

Но только Биф никогда не позволял себя подгонять. А когда через несколько минут в паб вошел молодой человек в спецовке автомеханика, сержант вдруг стал до крайности разговорчивым.

— Вы работаете где-то поблизости? — спросил он с навязчивостью, которая, как мне показалось, не могла понравиться механику.

— Да, у меня собственная небольшая автомастерская здесь за углом.

— Интересно, вам приходилось когда-нибудь заниматься машиной доктора Бенсона? — продолжал приставать к нему Биф.

— А то как же! Конечно же, приходилось, — добродушно произнес мастер. — И как-то даже странно, что полиция до сих пор еще не нанесла мне визит.

— У полиции до многого руки не доходят, — заметил Биф, бросив на меня многозначительный взгляд. Затем достал из новенького карманного футляра только что отпечатанную визитную карточку. — Я тоже расследую это дело по поручению мистера Питера Феррерса, и если вы располагаете любой информацией, которой можете поделиться со мной, буду вам весьма признателен.

Механик посмотрел на него оценивающе и улыбнулся. Мне понравилось его честное, открытое лицо, по-мальчишески живые, но по-взрослому умные глаза.

— Я многое могу вам порассказать, — отозвался он, — вот только не мне судить, насколько это окажется для вас полезно. Мистер Уилкинсон тоже знает немало, — добавил он, указав на владельца паба.

— Почему? Откуда ему что-то может быть известно? — спросил Биф.

— Он когда-то работал у них садовником, — объяснил механик, чуть понизив голос. — Прежний хозяин оставил ему в наследство достаточно денег, чтобы купить этот паб, но он все равно часто туда захаживает, чтобы посмотреть, справляется ли мистер Уилсон с работой в саду. Я не утверждаю, что ему непременно известно нечто важное, но такое вполне возможно.

— Хорошо, но давайте сначала послушаем вас, — предложил Биф. — Не желаете ли что-нибудь выпить?

Молодой человек не отказался от угощения и сразу же принялся делиться с нами известными ему подробностями. Он, как выяснилось, тоже знал историю о Стюарте и миссис Бенсон, хотя не помнил, чтобы они хотя бы однажды заезжали в его гараж вместе. В тот вечер, когда произошло убийство, Бенсон по пути в «Кипарисы» пригнал свой автомобиль в мастерскую. В двигателе барахлил один из цилиндров, объяснил механик, и Бенсон хотел, чтобы он — Фред Коулман — осмотрел его и починил. Если бы удалось закончить работу до десяти, хозяину мастерской надлежало приехать на машине в «Кипарисы». Если же нет — Бенсон собирался добраться до дома на такси, а свой автомобиль получить утром. Было важно, чтобы к этому времени машина оказалась в полном порядке, подчеркнул доктор Бенсон, так как ему предстояло не только объехать пациентов, но и поучаствовать в заранее назначенных важных встречах.

Молодой Коулман провозился с цилиндром гораздо дольше, чем первоначально рассчитывал, и только ближе к полуночи мотор заработал как положено. Он знал, что уже нет смысла доставлять автомобиль в «Кипарисы» в столь поздний час, поскольку доктор Бенсон наверняка отправился домой самостоятельно. Молодой мастер не скрыл от нас, как он ругался последними словами, работая до самой ночи, но доктор Бенсон был его старым, надежным клиентом, и ему не хотелось причинять врачу неудобства с утренними визитами к пациентам. И он поехал к дому Бенсона, находившемуся в четверти мили от мастерской. Когда приехал туда, то заметил, что в окнах первого этажа все еще горел свет. Он решился позвонить в дверь. Открыла ее миссис Бенсон.

Здесь он чуть отклонился от главной темы своего рассказа, сообщив нам, что всегда считал миссис Бенсон «очень даже ничего себе» и «отрадой для глаз», а Биф, к моему смущению, ответил ему понимающе и предельно вульгарно:

— Да уж. Говорят, она та еще штучка! Есть за что подержаться.

А когда в тот вечер она открыла дверь, продолжал механик, на ней был лишь халатик, накинутый поверх тоненькой пижамы. На молодого человека ее вид произвел особенно сильное впечатление. Но еще больше удивило его то, что она сказала: «Доктор Бенсон до сих пор не вернулся домой, хотя обещал быть не позже половины одиннадцатого». Она очень волновалась за него, поскольку знала, какой ему предстоял назавтра трудный день.

Однако Коулману миссис Бенсон не показалась уж слишком встревоженной. Возможно, он ошибался, признал молодой человек, но в какой-то момент ему почудилось, что она даже хочет пригласить его войти. Но затем ему пришлось воспринять ее слова всерьез, потому что она стала упрашивать его поехать в «Кипарисы» и привезти мужа домой. Как Биф уже знал, в «Кипарисах» не было телефона, поскольку Стюарт унаследовал от отца предубеждение к всяким техническим новшествам.

По дороге в моторе снова возникла неисправность. Пришлось вернуть автомобиль в гараж, а в «Кипарисы» отправиться на велосипеде. Усадьбу он обнаружил почти полностью погруженной в темноту и не заметил на прилегавшей к ней территории никаких признаков жизни. Дом, как описал он его нам, в такое время выглядел особенно мрачным. Он стал звонить в дверь, но только его никто, казалось, не услышал и не вышел открывать. Впрочем, механик оказался только рад снова сесть на свой велосипед и поскорее уехать оттуда.

Затем его рассказ принял значительно более интересный оборот. Была ночь полнолуния, и пока он ехал на велосипеде по подъездной дорожке от дома, его путь постоянно пересекали удлиненные тени кустов. Сейчас он уже не помнил всего в точности, но, вероятно, какое-то внезапное изменение в конфигурации этих теней заставило его обернуться, и он отчетливо заметил, как кто-то движется в кустах у него за спиной. Он спрыгнул с велосипеда, выждал примерно минуту, а потом крикнул: «Кто это там?» Ответа не последовало, и через несколько минут механик решил, что нет никакого смысла оставаться на месте дольше, пора отправляться спать. Но он тем не менее заехал в гараж и позвонил миссис Бенсон. Сказал ей, что муж, по всей вероятности, уже покинул «Кипарисы» и сейчас находится в пути к дому. Объяснил новую неисправность в двигателе его автомобиля, пообещав снова взяться за работу как можно раньше утром.

Биф задал ему всего один вопрос.

— Вас кто-нибудь видел возле дома в ту ночь?

— Да, — ответил Коулман. — На углу улицы дежурил знакомый мне полисмен. Проезжая мимо, я с ним поздоровался.

— Что ж, огромное вам спасибо, — сказал Биф. — Ваша история идеально вписывается в картину происшедших событий.

— Если вас заинтересует что-то еще, — предложил Коулман, — приходите в мастерскую, а сейчас мне пора поторопиться туда; пара машин стоит в ожидании ремонта. Вот вам адрес. Буду рад сообщить любую дополнительную информацию, какой только располагаю.

Он дружелюбно с нами раскланялся и вышел из паба.

— Мне не дает покоя мысль, — заметил я, — что наш молодой механик может знать об убийстве больше, чем признался в разговоре с нами. Его история звучит вроде бы складно, но не забывайте: ему нужно было найти объяснение, каким образом он оказался рядом с «Кипарисами» уже после полуночи, поскольку его заметил тот дежурный констебль.

— Я ничего не забываю, — резко бросил Биф, встал и снова направился к стойке бара.

Вот только все его попытки втянуть в разговор бывшего садовника, а ныне владельца паба потерпели досадный провал.

Глава 11

— Послушайте, Биф, — сказал я, когда мы покинули неуютный паб. — Самое время нам нанести визит миссис Бенсон.

— Почему сейчас? Вы успели назначить с ней встречу? — спросил сержант.

— Нет, но нам необходимо появление женского персонажа в этом деле. Оно все гуще насыщается подробностями при явном недостатке примечательных характеров, которые заинтересовали бы читателей.

Биф ухмыльнулся.

— Хорошо, — сказал он, — мы отправимся к ней, если вам того хочется, но только от беседы с ней, должен признаться, я не ожидаю многого.

— Судя по описаниям, она очень привлекательная женщина.

— Подождите, пока не убедитесь сами, — предостерег меня Биф. — Никогда не стоит слишком полагаться на чужие мнения. Я не раз впадал прежде в подобную ошибку. Вам известен адрес?

Адрес я знал и сообщил его своему приятелю.

— Но только ради всего святого, — добавил я, — не забывайте ни на минуту, что нам предстоит встреча с вдовой. Не тот случай, чтобы пускать в ход ваши излюбленные шутки. Уж постарайтесь проявить максимальный такт и вежливость.

Биф лишь снова криво усмехнулся, и мы начали подниматься по склону холма в сторону жилища Бенсона. Прогулка по вполне респектабельным, но мрачноватым улицам Сайденхэма получилась долгой и утомительной, и ко времени, когда мы оказались на пороге довольно-таки внушительных размеров дома Бенсона, вторую половину которого занимала другая семья, моего энтузиазма в предчувствии занимательной беседы заметно поубавилось. Биф нажал на кнопку электрического звонка, задержав на ней палец значительно дольше, чем представлялось необходимым. Но дверь никто не открывал.

— Забавно, — сказал Биф и позвонил еще раз, прежде чем я успел остановить его.

На этот раз, как мне показалось, из задней части дома донесся какой-то неясный и тихий звук, но только после третьего звонка Бифа, сильно подействовавшего мне на нервы, мы отчетливо услышали шаги, и дверь наконец отворилась.

На Шейле Бенсон был домашний халат. Находилось ли под ним что-нибудь, до сих пор служит иногда предметом споров между нами. Не стану делиться с вами моим мнением по данному поводу, а также непристойным выводом, к которому пришел Биф. Хотя и сейчас, стоит кому-то из нас вспомнить этот эпизод, как Биф начинает громогласно смеяться и с излишней силой тыкает меня кулаком в ребра.

Она отличалась несомненной женской привлекательностью. Причем слова «хорошенькая» или «красивая» ей не подходили, но правильные и подвижные черты лица Шейлы, полные, привыкшие часто обезоруживающе улыбаться губы, теплая золотистая кожа, темные, но ярко сиявшие глаза, в которых читалось откровенное и ничем не прикрытое жизнелюбие, — все это должно было производить на многих мужчин совершенно неотразимое впечатление.

Биф даже несколько смутился при виде ее.

— Я пришел, чтобы задать вам несколько вопросов, — сказал он, едва ли не заикаясь.

Наградой ему стала улыбка.

— Насколько я понимаю, вы — сержант Биф, — предположила миссис Бенсон. — Питер уже успел рассказать мне о вас. Заходите, пожалуйста.

Но Биф отчего-то в нерешительности топтался на пороге.

— Если я явился не в самое подходящее время… — начал он.

— Неподходящее? Вовсе нет, — перебила его Шейла Бенсон. — Я всего лишь немного возилась с цветами в саду.

Быстро поняв, что это именно то, что требуется для моей истории, я исподволь подтолкнул Бифа вперед, и он неуклюже ввалился в прихожую.

— Проходите дальше, прошу вас, — пригласила миссис Бенсон. — Здесь как раз наша основная гостиная. Боюсь, что в других комнатах дома сейчас царит некоторый беспорядок. С тех пор как случилось несчастье, у меня не осталось прислуги для уборки.

— Вы имеете в виду, — замогильным голосом поправил ее Биф, — с тех пор, как был убит ваш муж.

— Именно так, — согласилась миссис Бенсон, но в ее живых и приветливых манерах ничто не изменилось.

— Уж простите мне такие слова, мэм, — продолжал Биф, — но вы не выглядите сраженной горем в связи с понесенной утратой.

— Почему вы так считаете? — спросила миссис Бенсон тоном человека, искренне заинтересованного получить информацию.

Биф откашлялся, замялся, выглядел на мгновение полностью растерявшимся, и мне оставалось только гадать, как он сумеет достойно выйти из неудобного положения, в которое сам себя поставил.

— Я… Я всего лишь имел в виду, — пробормотал он, — что вы не носите траура. Это ведь так?

Миссис Бенсон снова улыбнулась.

— Я вообще не ношу на себе слишком много одежды, если вы успели заметить, — сказала она. — Могу я предложить вам чаю?

Биф вздохнул с явным облегчением.

— Чашка чая мне бы сейчас не помешала.

— Я вынуждена буду заварить его сама, а вы пока посидите тут и подождите немного. — Миссис Бенсон бодрыми шагами покинула комнату.

Биф вытащил носовой платок и протер им лоб.

— Ну, что вы на это скажете? — хрипло поинтересовался он.

— Она в самом деле немного подавляет собеседника, — вынужден был признать я.

— Женщина, которая ведет себя подобным образом после того, как ее законного супруга насмерть пырнули ножом, способна на все, — заявил Биф и, помолчав, счел необходимым повторить: — Буквально на все.

Когда Шейла Бенсон вернулась и принесла чай, на ней было уже простое домашнее платье и она успела причесаться.

— Сахар употребляете? — спросила она, обращаясь к Бифу. — А теперь расскажите, что именно вы хотите у меня выяснить. Очень интересно.

Биф шумно отхлебнул из чашки, которую держал двумя руками. Затем, полностью опустошив ее, спросил без обиняков:

— Вы влюблены в Стюарта Феррерса?

И тут Шейла Бенсон заготовила сюрприз для нас обоих.

— Господи, нет, конечно же, — сказала она. — Я полюбила Питера. И влюбилась в него уже больше года назад.

Биф чуть не задохнулся от изумления.

— Он нам ни о чем не рассказал, — выпалил он в ответ.

— Его можно понять, — заметила Шейла Бенсон. — Настоящий мужчина всегда проявляет сдержанность в подобных вопросах. Да и не каждая женщина разговаривала бы с вами столь же откровенно, как я.

— Что верно, то верно, — кивнул Биф. — А ваш муж знал об этом?

— О да, он узнал обо всем достаточно давно, — сказала Шейла Бенсон. — Но его совершенно ничто не волновало. Он не был из числа мужчин, кому такого рода вещи доставляют тревогу или малейшее беспокойство. Муж по-настоящему расстраивался только в одном случае: если проигрывал деньги на скачках.

К моему ужасу, Биф внезапно разразился многословной тирадой.

— Как я полагаю, в данном случае мы столкнулись с тем, что именуется современной моралью, — начал свое заявление он. — Пока по всей округе ходят сплетни о вашей любовной связи с одним из братьев, вы все это время крутите роман с другим. Затем убивают вашего мужа, но, насколько я вижу, вас это оставляет совершенно равнодушной. Начинаю верить молодому механику, которому показалось, что вы были готовы пригласить его поздно ночью в свой дом. Хорошо еще, я догадался прийти к вам не один. Бог знает, как это восприняли бы ваши соседи. Особенно в таком респектабельном городке, как Сайденхэм.

Я вовсе не ханжа. Не требую от людей безукоризненной набожности и следования традициям, но мне все же кажется, что вы могли бы несколько более серьезно отнестись к трагической смерти мужа, которому буквально вспороли горло. Едва ли ваше поведение можно назвать достойным. И у меня возникло желание немедленно отказаться от дальнейшего расследования этого дела.

Против всех моих ожиданий, Шейла Бенсон лишь снова улыбнулась.

— О, не надо отказываться от участия в следствии, сержант, — сказала она невозмутимо. — Ведь мы с вами так славно поладили с самого начала.

Биф, сбитый с толку ее реакцией на свои слова, невольно сбавил тон и заговорил спокойнее.

— Что вы имели в виду, когда говорили, будто бы мужа совсем не волновала ваша любовная интрижка? — спросил он.

— У моего мужа был ужасный характер, что, возможно, стало следствием его прежнего жизненного опыта, — объяснила Шейла Бенсон. — Он слишком много пил, крайне часто пренебрегал своей работой, отличался грубостью, если не сказать хуже, творил порой ужасные вещи. Но при этом его никак нельзя было назвать человеком ограниченным и не умевшим мыслить. Он знал о нашей с Питером любви друг к другу и проявлял готовность каким-то образом уладить эту ситуацию. Думаю, он сам предпочел бы жить без жены на шее. Это вполне удовлетворило бы его и больше соответствовало его целям. И уж конечно, он никак не мог требовать от меня, чтобы я смирно сидела здесь, дожидаясь его возвращения после многочисленных эскапад.

— Уже понятнее, — кивнул Биф. — Он, стало быть, и сам любил загулять на стороне, так?

— Любил — не то слово, — ответила Шейла Бенсон, — если вы хоть что-то понимаете в подобных вещах.

— Но в таком случае, — Биф вдруг даже посветлел лицом, когда ему в голову пришла новая мысль, — вы не можете верить, что между вашим мужем и Стюартом Феррерсом могла произойти ссора из-за вас, верно?

— Разумеется, нет, — сказала Шейла Бенсон. — Я же вам уже растолковала: между мной и Стюартом не существовало никакой связи. И если они действительно поссорились, то по совершенно иному поводу.

— Но при этом упоминалось ваше имя, — вспомнил Биф.

— Весьма возможно, но оно наверняка прозвучало в их перепалке только случайно.

— А не могла в таком случае возникнуть также и ссора между Бенсоном и Питером Феррерсом? — спросил Биф.

Шейла Бенсон опять не сдержала улыбки.

— Исключено. Они оба слишком хорошо понимали сложившуюся ситуацию, как я вам и объяснила. Более того, чуть раньше тем же вечером я обсуждала ее с мужем.

Невесть откуда у Бифа появился блокнот.

— О, неужели? Значит, вы с ним разговаривали об этом? И что же он вам сказал?

— Он обещал поговорить с Питером и попытаться найти подходящий для всех нас выход из положения.

— Очень мило с его стороны, — саркастически заметил Биф. — Такое впечатление, что вы обсуждали с мужем, как вам лучше организовать пикник, пригласив гостей.

— Вы, возможно, воспринимаете все так. Но ни он, ни я не видели особого повода горячиться, — возразила Шейла Бенсон. — Жизнь слишком коротка, чтобы тратить ее мгновения на бессмысленные истерики.

— И у них с Питером состоялся подобный разговор? — поинтересовался Биф.

— Нет. Не представилось возможности. Питер в тот вечер привез с собой своего приятеля Уэйкфилда, который, если честно, не вызывает у меня симпатий. И Стюарт тоже неотлучно был с ними.

— А что вы подумали, когда супруг не вернулся вовремя домой?

Шейла Бенсон от души расхохоталась.

— Если бы я каждый раз ломала себе голову, почему задерживается мой муж на протяжении всех лет нашей совместной жизни, то, наверное, смогла бы стать автором хороших женских романов, — язвительно сказала она. — Меня лишь немного удивил его механик Коулман, который сообщил, что он остался в тот вечер без машины.

— Но вы тем не менее не ложились спать, дожидаясь Бенсона, так? — спросил Биф.

На это ее ответ прозвучал с явным лукавством.

— Я просто не могла заснуть, потому что читала последнюю книгу мистера Таунсенда о вас, сержант. И так увлеклась, что забыла про сон.

Я заметил, как был польщен ее словами Биф, хотя он отчаянно пытался скрыть свои чувства.

— Рад, что хоть кто-то читает обо мне, пусть даже читатель вовлечен в мое новое расследование, — постарался сдержанно прореагировать Биф. — Так в котором же часу вы все-таки легли спать?

— Даже не могу вам точно ответить. Должно быть, примерно через час после визита ко мне Коулмана.

— Значит, вы только утром узнали, что муж не ночевал дома?

— Да. Более того, я узнала об этом даже позже. Когда позвонили из полиции и все мне сообщили. Мы уже давно спали с Бенсоном в разных комнатах, — добавила она.

— Понятно. У вашего мужа прежде возникали какие-либо дела с полицией? — спросил Биф с некоторым оттенком подозрительности в голосе.

— Только когда нас ограбили пару лет назад, — ответила Шейла Бенсон, и стало казаться, что разговор ей немного наскучил. — А все случилось по его собственной глупости, потому что он не запер окно хирургического кабинета как положено. Но в наш дом воры не проникли, так что даже не пришлось обращаться в страховую компанию за возмещением убытков. Хотя…

Биф перебил ее:

— Вы не совсем правильно меня поняли. Я спрашивал, не случалось ли у вашего мужа неприятностей с полицией.

— А, я вас поняла. Нет, ничего такого не происходило, насколько мне известно. Впрочем, с моим покойным супругом ничему удивляться не пришлось бы. Могло быть по-всякому.

Биф кивнул:

— Да уж, если верить вашему рассказу. Хорошо, это пока вся информация, какую я хотел у вас получить, — сказал он и поднялся из-за стола.

— Не желаете ли перед уходом осмотреть мой сад? — дружелюбно спросила Шейла Бенсон.

— Думаю, что это удовольствие мне придется пока отложить, — с важным видом ответил Биф. — При сложившихся обстоятельствах мне следует незамедлительно продолжить исполнение своих обязанностей.

С этими словами он взял шляпу и вышел из дома.

Глава 12

Тем вечером, когда я отвез Бифа на Лайлак-креснт, мне пришлось поужинать в одиночестве, после чего созрело решение провести часок в своем кабинете и поработать над делом. Ведь если Бифу удается нащупать ключи к разгадке преступления, то почему это не может получиться и у меня? В расследовании убийств мною накоплен почти такой же опыт, как и им самим, а в том, что касается ума и образования, льстил я себе, то здесь могу дать ему сто очков вперед.

Мой план состоял в том, чтобы сначала составить список событий и различных деталей происшествия, а потом аналогичный перечень вовлеченных в случившееся людей и посмотреть, что удастся из этого извлечь. Мы уже обнаружили немало фактов, о которых, насколько я догадывался, полиция пока ничего не знала. И именно подобные материалы могли привести нас к нужному результату, если Стюарт был действительно невиновен. И я написал:

1. Омар Хайям.

Биф проявил к книге чрезвычайный интерес, и мне показалось, он посчитал ее имевшей прямое отношение к делу. Наверняка не стало простым совпадением вручение ее Стюарту в вечер убийства. Чтение стихов вслух на чисто мужской вечеринке выглядело необычным. Поневоле в голову приходила мысль, что стихи использовали как способ передачи какого-то сообщения. Возможна ли правда в полушутливом предположении Бифа, что «трактирщиком» был Уилкинсон, мрачный владелец паба и бывший садовник? В стихе его называли «прислугой дьявола». Значило ли это, что некто считал Уилкинсона злодеем? Но в последней строке его уже именовали «славным малым», и там же звучал прогноз о благополучном для всех исходе. Содержалось ли здесь указание на ошибочность первоначального предположения или же злодея удалось подкупом или уговорами убедить не вмешиваться в чьи-то планы? Мои рассуждения выглядели на первый взгляд чрезмерно далекими от реальности фантазиями, но в то же время в них не было ничего невозможного.

2. Пятна крови.

Как я живо помнил, однажды Бифу удалось раскрыть убийство, всего лишь внимательно изучив и проанализировав форму и расположение пятен крови. На сей раз он почему-то предпочел не упоминать об оставшихся незамеченными таинственных кровавых полосах на диванной подушке. Нож, лежавший на столе в библиотеке, был испачкан в крови, но его тем не менее кто-то все же успел вытереть, пользуясь подушкой. Что это означало? Вонзил ли убийца клинок в шею Бенсона, вынул и протер его, а потом снова нанес удар? От такой мысли мурашки бежали по коже, хотя она не приводила ни к каким прямым умозаключениям. И все же, как любил говаривать Биф, «все обязательно хоть что-то да означает», и невозможно было игнорировать столь примечательную улику.

3. Яд.

Какую цель преследовал Биф, когда принялся сначала принюхиваться к виски, а затем заявил, что в напитке содержался мышьяк? Мне казалась смехотворной версия отравления, если человека столь очевидно убили с помощью кинжала. Но все же, если в виски подмешали ядовитое вещество, должно было существовать какое-то объяснение этому.

4. Слух о связи Шейлы со Стюартом.

Сплетня ходила по всей округе, но мы до сих пор не обнаружили никаких на то реальных оснований. Каждый охотно делился информацией о романе между Шейлой Бенсон и Стюартом Феррерсом, но никто из тех, с кем мы успели побеседовать, на самом деле никогда не видел их вместе и наедине друг с другом. А когда мы упомянули об убийстве в присутствии Шейлы, она совершенно невозмутимо сообщила о своей любви к Питеру, а вовсе не к Стюарту. Лгала нам она? Или лживой оказалась сплетня? Она произвела на меня впечатление личности необычной и немного вульгарной, но, как подсказывало чутье, лживость не была чертой ее характера. Мог ли подобный слух продолжительное время циркулировать в городке, если он абсолютно ничем не подтверждался?

5. Расписка.

Совершенно экстраординарный документ. Объяснение, выдвинутое Стьютом: это бессвязный набор слов, который человек неосторожный или же находившийся в сильной стадии опьянения мог подписать как расписку в получении пятисот фунтов. Однако на самом деле текст был составлен таким образом, чтобы оставалась возможность принять его за последние слова самоубийцы. Но все же выглядели эти строки предельно странными. Я осмотрел свои книжные полки в поисках справочника, откуда смог бы почерпнуть сведения об упомянутом святом, и обнаружил «Биографический словарь» Липпинкотта. Найдя в нем ссылку на фамилию Феррер, я прочитал следующее:

«Феррер (Винченцо), на латыни Vicentius Ferrerius, известный как святой Винсент Феррер, — испанский доминиканец, родившийся в Валенсии 23 января 1357 года. Автор научного труда «Tractatus de Moderno Ecclesiae Schismate», прославившийся в христианском мире своими чудесами, проповедями и успехами в обращении в истинную веру евреев и сарацинов. Умер в городе Ванн, Франция, 5 апреля 1419 года».

Разве не разумно было бы с моей стороны предположить, что испанского доминиканского священника четырнадцатого столетия, позднее канонизированного, приплели сюда только из-за сходства его фамилии с фамилией двух братьев? Или же святой действительно имел к делу непосредственное отношение? В любом случае объяснение, предложенное полицейским, имело существенный недостаток — отсутствие элементарной логики. Если Стюарт намеревался убить доктора кинжалом, он едва ли смог бы заставить всех поверить, что Бенсон покончил с собой. Уж врач-то, несомненно, нашел бы гораздо менее сложный и болезненный способ наложить на себя руки.

6. Предустановленные передачи.

Прав ли Стьют, уделяя повышенное внимание тому факту, что Стюарт расспрашивал об этом Эда Уилсона? Верно, машина доктора оборудована подобным приспособлением, и всякий, кто собрался бы воспользоваться таким автомобилем впервые, мог поинтересоваться, как именно работает механизм. Но машины с коробкой, предназначенной для предварительного переключения передач, получили достаточно широкое распространение, и Стюарт мог попросту подумать о приобретении такой же. Только в случае, если бы вина Стюарта была уже неоспоримо доказана, эти расспросы следовало бы считать еще одной косвенной уликой против него.

7. Ссора.

Всей правды о ней мы теперь, видимо, уже не узнаем, поскольку Дункан покончил с собой, но этот факт оставался по-прежнему крайне важным и значительным. У Дункана сложилось впечатление, что к ссоре имела отношение Шейла, но тем не менее она сама заявила о полнейшей невозможности этого, поскольку Бенсона абсолютно не волновали измены жены (разве что они могли интересовать его как способ в будущем освободиться от уз брака). Более того, если верить ее показаниям, то ссора никак не могла возникнуть из-за нее, потому что она состояла в любовной связи не со Стюартом, а с Питером. Тогда что послужило поводом для громкого скандала между двумя мужчинами тем вечером? Неужели же Бенсон в самом деле шантажировал Стюарта? И если да, то по какому поводу? Что мог он знать об этом тихом, набожном человеке, которого все в округе уважали, хотя и не особенно любили? По-видимому, нам удастся прояснить вопрос, когда мы сможем допросить Стюарта, а пока ссора никак не вписывалась в общую картину и причина ее оставалась загадкой. Что касается другой фразы, услышанной Дунканом: «Это сейчас у меня в хирургическом кабинете», — то она могла означать либо нечто крайне важное, либо не имела никакого значения. Обычная ссылка на нечто, одолженное Бенсоном у Стюарта. Вариантов существовало великое множество. Но, с другой стороны, не упоминалось ли таким образом о том, как именно доктор получал деньги у старшего из двоих братьев?

8. Деньги.

Я неизменно принимал во внимание денежные вопросы в делах о преступлениях подобного рода, а в данном случае приходилось рассматривать сразу несколько материальных аспектов. Во-первых, мы знали о том, что Стюарт четырежды снимал со своего счета суммы по 500 фунтов каждая в купюрах по одному фунту с тех пор, как унаследовал свое состояние. А крупные суммы в мелких банкнотах почти неизменно подразумевали вероятность расплаты с шантажистом. И последняя из этих пачек была обнаружена в коричневом пакете, лежавшем в ящике туалетного столика Стюарта наверху. Конечно, я мог принять на веру версию полиции о том, что деньги были сняты для Бенсона и даже переданы ему, но потом изъяты из кармана покойника после совершения убийства. Но помимо моего понятного нежелания соглашаться с любыми теориями полицейских, у меня существовали и другие серьезные сомнения относительно подобного объяснения.

Далее, еще при жизни отца мистера Стюарта в дом наведывался некто мистер Орпен, или, если точнее, Оппенштейн, который, как выяснилось, являлся ростовщиком. Каким образом он вписывался в это дело и вообще имел ли к нему отношение? Уж не крылась ли здесь потаенная связь между ним и святым Винсентом Феррером, прославившимся обращением в христианство евреев?

9. Кинжал.

Он представлял собой самое загадочное из вещественных доказательств в деле. Зачем его вернули на письменный стол, а не оставили в ране на шее Бенсона? Мог Стьют и здесь оказаться правым, утверждая, что Стюарт поступил так, движимый давней привычкой, поскольку пользовался клинком в основном он сам? На рукоятке обнаружили отпечатки пальцев, хотя Роуз протирала ее ранее, когда Стюарт ушел из дома, а в библиотеку он вернулся только уже вечером вместе с гостями, приглашенными к ужину. И это, разумеется, служило самой веской уликой, которой располагал Стьют.

10. Фигуры на подъездной дорожке.

Показания девушки по имени Фреда о том, как она заметила этих двух мужчин, стали, с моей точки зрения, наиболее сенсационными, как, пожалуй, и самыми значительными фактами, которые удалось пока собрать нам самим. Ее история подтверждалась рассказом молодого механика, и можно было почти не сомневаться, что первым из мужчин, тем, кто приехал на велосипеде и дважды звонил в дверь, оказался тот самый механик. Но что сказать о второй мужской фигуре, чье присутствие испугало молодого человека, о мужчине, дождавшемся его отъезда, прежде чем тихо выскользнуть из своего укрытия в кустах? Был ли это настоящий убийца? Пока именно этот пункт дела выглядел для нас ключевым, и нам следовало детально во всем разобраться.

11. Ключи от парадной входной двери.

Насколько нам стало известно, ключами от двери располагали Стюарт, Дункан, миссис Дункан, Эд Уилсон, Роуз и Фреда. Поскольку же дом в остальных местах был тщательно заперт и нигде не обнаружилось следов взлома, убийцей могли быть: одна из персон, упомянутых выше, имевших собственный ключ; тот, кто втайне тоже владел ключом, но об этом не знали допрошенные нами свидетели; некто, затаившийся внутри дома, когда Дункан запирал двери и окна. Я просмотрел записи, но понял, насколько широким оставался все еще круг вероятностей.

12. «Новости на текущий момент».

Питер и Уэйкфилд отчаянно нуждались в деньгах для своего издания, и если говорить об Уэйкфилде, то он произвел на меня впечатление человека, который не удержался бы ни перед чем, чтобы добыть необходимые средства. Не могли ли эти двое пойти дальше, а не смиренно принять решительный отказ Стюарта материально поддержать их газету?

Таковы были все улики и факты, ставшие мне известными. Затем я перешел к рассмотрению людей, вовлеченных в дело прямо или косвенно.

Но, приступив к этому занятию, я столкнулся с вполне очевидной сложностью. Как разделить личности на тех, кто мог, вероятно, совершить убийство, и на тех, у кого не было такой возможности? Во всех предыдущих расследованиях с моим непосредственным участием это становилось первым шагом к попытке выделить подозреваемых. Теперь же затруднение состояло в том, что из всех фигурировавших в деле людей только у одного человека имелся хоть какой-то мотив для совершения преступления — и им был Стюарт. А если не руководствоваться в первую очередь наличием мотива, то можно расширять список потенциальных убийц до бесконечности. Тогда следовало начинать со всех подряд кандидатур, как из числа обитателей дома, так и из тех, кто не жил в нем, а заканчивать, включая в круг подозреваемых даже, к примеру, того полицейского, который в ту ночь дежурил на перекрестке улиц. И так далее, пока в твоем реестре не оказалась бы половина населения Лондона, не имевшего алиби на то время, когда убили Бенсона.

А потому я отказался от мысли составить список именно подозреваемых и перечислил на бумаге людей, имевших отношение к делу, присовокупив известные мне о них подробности, чтобы позже провести анализ. Вот что у меня получилось.

1. Стюарт Феррерс. С ним мы пока еще даже не побеседовали, хотя, насколько я знал, Питер уже поручил своему поверенному организовать для Бифа встречу с братом. А пока, если исходить из вскрывавшихся до сих пор фактов, личность Стюарта выглядела не слишком привлекательно. Нас уже приучили воспринимать его как сурового, скуповатого, глубоко религиозного человека, полагавшегося только на собственные суждения и никого не подпускавшего к своим банковским счетам. Но он тем не менее снимал те крупные суммы денег, и существовала вероятность, что подвергался шантажу. Выявленные обстоятельства совершения преступления, какими они представлялись полиции, целиком оборачивались против него, и для того чтобы снять обвинения, от Бифа требовались чрезвычайные и едва ли посильные для него меры.

2. Питер Феррерс. Как возможный убийца он мне с самого начала представлялся весьма вероятной фигурой. Мы еще не проверили его алиби, но, насколько нам было известно уже сейчас, не существовало никакой причины, исключающей непосредственное участие Питера в преступлении. Имея свой ключ от входной двери дома, он мог в тот вечер отвезти Уэйкфилда в Лондон, зайти к себе на квартиру, продемонстрировав свое присутствие там в определенный час, а затем выбраться наружу черным ходом, убить Бенсона, вернуться глубокой ночью, а потом ответить на звонок Дункана как ни в чем не бывало. Но если честно, то Питер мне нравился, поскольку я обнаружил в нем редкую в наши дни черту человеческого характера — искренность. И Бифу он тоже пришелся по душе, а инстинкты сержанта в отношениях с людьми почти никогда не подводили.

3. Уэйкфилд. Если бы я взял за основу внешнее впечатление, то сразу отнес бы его к категории индивидуумов, способных на любое преступление вплоть до убийства, выделив среди всех прочих. Но… Отсутствовал достаточно сильный мотив.

4. Дункан. Дворецкий повесился, но как раз в данном случае я был склонен согласиться с полицией, считавшей, что он предпочел покончить с собой, чтобы не быть вынужденным рассказать все, о чем знал. Но вовсе не из-за мук раскаяния после совершенного убийства. К тому же я просто не мог даже вообразить себе, как Дункан всаживает кинжал в Бенсона. А если убийство совершил дворецкий, Стюарт не смог бы затем сам выпустить Бенсона из дома через парадную дверь.

5. Миссис Дункан. Что сказать? Если в мире существовала женщина, обладавшая достаточной физической силой для совершения убийства с помощью кинжала, то она представлялась идеально подходящей кандидатурой. Но какой мыслимый мотив мог подвигнуть ее на преступление? И почему именно ее следовало подозревать, а не кого-то другого? Да, она принадлежала к числу обитателей дома и единственная (за исключением, разумеется, Стюарта) располагала достаточно мощным телосложением. Но этим все, собственно, и ограничивалось.

6. Роуз и Фреда. Представлялось совершенно невероятной глупостью зачислять этих двух робких девиц в потенциальные убийцы только потому, что они трудились служанками в доме, где убийство произошло.

7. Эд Уилсон. Если вообще пытаться составлять список подозреваемых, то Уилсона приходилось тоже поневоле включить в него. Но опять-таки нет никакого видимого мотива. Кроме того, он относился к Бенсону со значительно большей симпатией, чем кто-либо другой. Остальные питали к доктору неприязнь и побаивались его. И хотя шофер не имел алиби, никаких очевидных выгод из убийства он извлечь не мог.

8. Механик. Сам признался, что побывал рядом со входом в дом около полуночи, но больше его ничто с этой семьей не связывало. Мне нравились его простые манеры и открытое лицо, а потому я наотрез отказывался верить в причастность такого милого парня к убийству.

9. Уилкинсон. А вот в данном случае мы имели дело с человеком, который выглядел и физически, и морально готовым умертвить другого человека по самому ничтожному поводу. Он обладал мрачной натурой и грубой силой старомодного злодея почти классического типа. Стоило Бифу только зайти в его паб, чтобы заметить, до какой степени там все запущено и неприглядно, насколько нуждались в чистке пивные трубы, каким дурным качеством отличалось само по себе пиво. Сержант сразу причислил хозяина заведения к «недостойным людям», заверив меня, что «взял этого типа на заметку». Как мы установили, он временами захаживал в сад у дома; правда, мы не знали, когда он побывал там в последний раз. Но все же даже самого ничтожного повода, малейшего мотива для убийства не просматривалось. И если мнение Бифа, что строки Омара Хайяма о бармене — прислужнике дьявола могли быть применимы к Уилкинсону, но только когда связь этого угрюмого мужчины с убийством будет каким-то образом обнаружена и обоснована.

10. Шейла Бенсон. Вот с кем у нас получилась пока самая интересная и интригующая беседа. Ее полное пренебрежение приличиями так бросалось в глаза, что порой воспринималось мной как своего рода блеф. Хотя ее показания звучали предельно ясно, они вступали в противоречие со всем, что нам довелось выслушать прежде. Была ли миссис Бенсон действительно влюблена в Питера, как заявила нам? Могла ли она быть едва знакомой со Стюартом, если верить ее словам? Неужели был правдой рассказ Шейлы о том, какое безразличие проявлял муж к ее изменам? Все эти вопросы требовали тщательно проверенных и недвусмысленных ответов.

11. Старик. Я вспомнил рассказ Эда Уилсона о том, как утром после убийства он столкнулся с очень пожилым человеком, выходившим из ворот усадьбы. Быть может, это и был тот второй подозрительный мужчина, которого Роуз видела из окна лестничной площадки? Или же в усадьбе провел ночь обычный бродяга, нашедший приют под крышей летнего домика? В первом случае он мог оказаться убийцей. Но и во втором мог располагать крайне ценной для нас информацией.

12. Орпен, или Оппенштейн. Разумеется, он не имел никакого отношения к убийству, но я вспомнил о нем и тоже занес в список, поскольку им заинтересовался Биф, слушая показания поварихи.

Глава 13

Когда Биф приступал к тому, что сам несколько двусмысленно называл «рутинной работой», к нему возвращались старые привычки штатного сотрудника полиции и он следовал строгому почасовому расписанию, словно отбывал смену на надоевшей службе. Причем в этом я и не сомневался; его можно было считать оригинальной личностью, поскольку все остальные частные сыщики, о приключениях которых мне доводилось читать, приступали к поиску отпечатков подошв на земле почему-то неизменно ближе к полуночи, а для самых рядовых допросов могли являться к людям под утро, устраивая им сцены в духе «Гран-Гиньоля»[12].

Зато Биф брался за дело (обычно непосредственно на месте преступления) с необычайной пунктуальностью, но не раньше десяти часов утра, делал перерыв на обед, который по неведомым причинам всегда именовал «ужином», а ровно в шесть часов уже сворачивал деятельность. Это не значило, что порой он не мог отправиться на ночную прогулку в поисках улик или занять позицию для слежки рано поутру, но для подобных подвигов ему требовалась какая-то крайне важная причина, более серьезная, чем желание добавить чуть-чуть колорита в сочинения своего постоянного биографа.

На следующий день, когда я встретил его, он был молчалив и напустил на себя важный вид, а мне лишь торжественно объявил, что собирается провести «пару дополнительных дознаний». На мои попытки выяснить, в чем они будут заключаться, Биф ответил только:

— Сами увидите.

И больше не вымолвил ни слова до нашего прибытия в Сайденхэм.

В «Кипарисах» он сразу же потребовал вызвать к себе Эда Уилсона, и молодого человека привели к нам в библиотеку. Мне сразу же бросилась в глаза разительная перемена в его манере поведения по сравнению с той, что мы наблюдали при первой с ним встрече. Вместо агрессивного и почти нагловатого Уилсона, дававшего показания в прошлый раз, перед нами предстал встревоженный и испуганный парень, опасавшийся каждого следующего вопроса еще до того, как его задавали.

— Значит, вам нечего мне больше сообщить? — спросил Биф, пристально глядя ему в лицо.

— Нет, сержант, нечего, — ответил шофер и выразительно помотал головой.

— Вы уверены? — настаивал Биф.

— А почему вы думаете, будто я знаю о чем-то еще? — задал встречный вопрос Уилсон, к которому немного вернулась прежняя развязная уверенность в себе.

— Хорошо, остановимся пока на этом, — сказал Биф, — но только, если вы что-то скрываете, примите дружеский совет: выкладывайте все немедленно. А сейчас я хотел бы осмотреть летний домик.

Вот это искренне поразило Уилсона.

— Летний домик? — переспросил он.

— Да, тот самый летний домик, где, как вы прежде сказали, мог провести ночь забравшийся в усадьбу старый бродяга.

— Ах да! — воскликнул Уилсон. — Я теперь вспомнил тот разговор.

Биф взял свою шляпу, и мы последовали за шофером к парадной двери.

— Отвратительная погода нынче утром, — заметил Биф, когда на мрачноватой подъездной дорожке в лицо ударил порыв сильного и влажного ветра.

Никто из нас не отозвался на его комментарий. Мы двинулись по полосе гравия, проходившей вдоль окон, и вышли на небольшую лужайку позади дома, которую когда-то, вероятно, использовали как площадку для игры в крокет. Мы пересекли ее и обнаружили наполовину скрытую растительностью пришедшую в упадок постройку, какие садовники лет пятьдесят назад так любили размещать на самых видных местах приусадебных садов. Теперь она выглядела скорее похожей на сарай, нежели на летний дом. Еще до того, как Уилсон открыл дверь, я почувствовал запах подгнившего дерева и заранее знал, что мы непременно увидим внутри склад самых разнообразных садоводческих инструментов и приспособлений. И оказался прав. Это место уже много лет использовалось всего лишь как хранилище, а запах исходил от насквозь отсыревших досок пола.

Биф вдохнул воздух с шумом пылесоса, приведенного в действие молодым и полным желания угодить клиенту продавцом электротоваров.

— Гм, — хмыкнул он и внимательно огляделся по сторонам. Минуту спустя сержант вдруг наклонился и поднял с пола три или четыре небольших обрывка бумаги. Каждый из них имел размеры примерно в дюйм на три четверти дюйма, причем если один из краев фрагмента оставался идеально ровным, то противоположный был либо обугленным, либо неровно оторванным от чего-то. Он брал каждый обрывок, зажав между своими пухлыми указательным и большим пальцами, а потом аккуратно вкладывал среди страниц своего блокнота.

— Очень хорошо, — проворчал Биф, нарочито стремясь казаться загадочным.

Убрав блокнот, он не стал подвергать сарай дальнейшему осмотру, а встал в дверном проеме и оглядел пространство, находившееся с той стороны, откуда мы пришли.

— Так. Если бы кому-то глубокой ночью понадобилось пробраться отсюда к воротам без риска оказаться замеченным из окон дома, — сказал Биф, — то он пошел бы этим путем, верно? — И он широким жестом обвел лужайку, которую совсем недавно мы пересекли. — Но вот сделать это уже утром после рассвета, — продолжал сержант задумчиво, — на виду из всех окон было бы опрометчиво, и он предпочел обходной маневр.

Теперь Биф указал на едва заметную тропинку, проходившую под сенью росших вдоль края лужайки деревьев и тоже ведшую к самым воротам.

— Мы изучим оба этих маршрута, — подвел он итог сказанному.

— Но, Биф, — посчитал нужным вмешаться я, подмечая характерную порой для сержанта нескладность и алогичность мышления, — что, черт возьми, вы рассчитываете обнаружить? Если отпечатки подошв, о которых вы упоминали, здесь прежде и были видны, то их давно смыло дождями.

— Я не собираюсь искать следы ботинок, — ответил мне Биф.

И он направился поперек лужайки в ту сторону, куда указал сначала, оглядывая своими большими, чуть слезившимися глазами газон вокруг себя. Так сержант дошел до самых ворот, ни разу не остановившись, а потом вернулся к летнему домику.

— А теперь второй вариант, — объявил он и повторил ту же процедуру осмотра вдоль второго из вероятных путей, но и теперь, по всей видимости, ничего не нашел.

— Это забавно, — произнес Биф ничего не значившие слова и мягко потянул увлажнившиеся кончики усов.

Через некоторое время он снова принялся неспешно размышлять вслух.

— Если некто, пробиравшийся этим путем, нашел что-то, выброшенное кем-то другим, покидавшим дом обычной дорогой, то где находится наиболее вероятное место для такой находки?

— Обычно таинственные находки обнаруживают на чердаках, — с усмешкой подсказал я.

— Нам сейчас не до шуток, — бросил на меня строгий взгляд Биф. — Я говорю совершенно серьезно. Неужели вам непонятен смысл моего вопроса? Должно быть место, где что-то, брошенное оттуда, могло попасться на глаза человеку, пробиравшемуся одним из этих двух путей.

— Допустим, вы правы, — признал я. — Но нам все равно остается для обследования довольно обширный участок. Если некто шел прямо от дверей дома к воротам, то он мог оказаться примерно в десяти ярдах от вот той заросли кустов, сквозь которую предстояло бы пройти человеку, покинувшему летний домик.

— Вот и отлично. На расстоянии в эти десять ярдов нам и нужно вести поиски.

И мы вдвоем покорно последовали за ним в глубь кустов.

— Что конкретно мы ищем?

— Все, что угодно, — ответил Биф.

— Хорошо, тогда я уже нашел множество прошлогодней листвы, — саркастически заметил я.

— Надо нечто необычное, — сузил сферу поисков Биф.

Внезапно донесся радостный вскрик Уилсона, державшегося чуть поодаль от нас с Бифом.

— А вот это, например, вы сочтете необычным? — с триумфом спросил он, а потом разжал кулак под носом у Бифа и показал небольшую отмычку без малейших следов ржавчины.

Биф забрал ее.

— Да, действительно странная штука, — сказал он, — но только я рассчитывал найти не это. — Он пристально взглянул в глаза Уилсону и добавил: — Совсем не это.

Мы продолжали поиски еще некоторое время, хотя вели их совершенно бессистемно, и наконец Биф признал, что пора заканчивать. Вернувшись в библиотеку, он сел за стол и принялся в задумчивости выстукивать пальцами раздражавший меня ритм. Я вскоре не выдержал этих неприятных звуков и спросил, что он собирается делать дальше.

— Как мне кажется, — ответил он, — настала пора навестить управляющего банком. Между прочим, я уже некоторое время подумываю о том, чтобы перевести свой вклад из сберегательного банка в обыкновенный. Так у меня появится возможность выписывать чеки и расплачиваться ими. Теперь, когда я открыл свою собственную контору, это может оказаться полезным. И пока мы занимаемся расследованием, почему бы мне заодно не получить консультацию от опытного менеджера по своему частному делу?

После чего мы отправились в местное отделение одного из банков «Большой пятерки», где Биф снова предъявил свою визитную карточку и попросил о встрече с управляющим.

— Вам лучше подождать здесь, — грубовато указал мне сержант, когда его самого пригласили пройти в противоположный конец коридора.

Впрочем, ждать пришлось недолго, поскольку настроенный по-деловому и очень занятой менеджер быстро избавился от общества частного сыщика.

— Вы получили необходимую информацию? — спросил я.

— Он оказался не слишком разговорчивым, — с сожалением констатировал Биф, — но сообщил мне все нужные сведения. Вот даты, когда Стюарт снимал пресловутые суммы в фунтовых купюрах. — Он показал мне листок со списком. — Теперь необходимо установить, где находился Бенсон каждый раз, когда со счета снимались эти деньги.

— Быть может, вам стоит обратиться по этому поводу к миссис Бенсон? — предложил я не без лукавства.

— Нет уж, спасибо, — почти выкрикнул в ответ Биф. — Я хватил изрядную дозу этой женщины еще вчера. Лучше поговорю с ней по телефону.

Я снова остался ждать за пределами будки телефона-автомата, пока сержант что-то говорил в трубку и выслушивал ответы.

Когда же он наконец вернулся ко мне, то сказал:

— Забавно, но третий случай снятия денег пришелся на тот период, когда доктор уехал на целый месяц в отпуск. А на время своего отсутствия он нанял какого-то то ли соврио, то ли наврио.

— Какого еще соврио? — не сразу понял я.

— Так она мне сказала.

— То есть совместителя, временно исполняющего обязанности, — догадался я.

— Вы же знаете, я не силен в иностранных языках, — прорычал Биф, — и вообще, уже самое время немного промочить горло.

Я вздохнул.

— Хорошо, — произнес я затем, — если вы удовлетворены результатами проделанной утром работы…

— Более чем удовлетворен. — Биф на глазах повеселел. — Это дело выглядит далеко не таким сложным, как мне показалось сначала.

И он поспешил в сторону большого, обильно декорированного снаружи здания, где располагался паб.

К своему облегчению, я обнаружил, что, уже всерьез заинтересованный расследованием, Биф на сей раз не собирался терять много времени за пустой болтовней с барменом, и мы уже вскоре снова направились в «Кипарисы», хотя до обеденного перерыва в пабе было еще далеко. Про себя я отметил, что, по-видимому, следствие вступило в ту важную стадию, когда дело обозначилось перед нами в общих чертах, а сенсационные события постепенно назревали. Я, разумеется, всегда понимал необходимость занудной предварительной работы, но характер Бифа делал этот процесс слишком тягучим и порой невыносимо скучным.

Вдруг он остановился как вкопанный и в возбуждении даже вцепился пальцами в мой рукав.

— Бог ты мой! Вы только посмотрите на это! — воскликнул он с неподдельным волнением в голосе.

Мы оказались перед витриной небольшой лавки, торговавшей подержанными вещами, — одного из тех всегда приятных для глаз, но необязательно полезных заведений, которые столь разительно контрастировали с утонченной роскошью своих богатых кузенов — антикварных магазинов. Я сразу решил, что Биф узрел в витрине нечто особо интересное, какой-то предмет, с помощью которого ему удастся без проблем уличить подлинного убийцу. Например, наручные часы, принадлежавшие Бенсону, или что-то в таком роде. Но затем меня постигло горькое разочарование, поскольку Биф указывал мне с необычайным восторгом всего лишь на уже побывавшую в употреблении доску для игры в дартс.

— Это же именно то, что я так давно искал! — сказал он. — Отличное качество, древесина вяза, и почти не исколотая. А цена всего семь шиллингов и шесть пенсов. Слишком хорошо, чтобы быть правдой! Новая доска стоит не менее двадцати пяти монет, и она будет служить до конца жизни при правильном уходе за ней. Знаете, как следует поступать? Такую доску нужно не реже одного раза в неделю обильно увлажнять, иначе дерево пересыхает и от него могут откалываться мелкие куски. Еще один крайне важный совет — время от времени менять цифры на секторах, чтобы девятнадцатый и двадцатый не превратились от частых попаданий в лохмотья. Но если за доской следить, ею смогут пользоваться мои наследники, когда я уже отправлюсь в мир иной. Это то, что подойдет в самый раз для моей большой гостиной. Не зря я предупреждал миссис Биф, когда она там все устраивала на свой вкус, что однажды я добавлю к убранству комнаты одну крайне важную деталь, совершенно необходимую мне самому! И речь я вел как раз о чем-то подобном. Хотя должен признать, ей едва ли понравится размещение доски для дартса рядом с фотографией ее любимого папаши. Помню, как-то она даже высказала опасение, что в таком случае кто-нибудь непременно угодит в стекло, прикрывающее снимок, и разобьет его. Но теперь уж ей придется смириться. Пойдемте. Я хочу немедленно купить эту доску. На заднем сиденье вашей машины для нее найдется достаточно места.

Я последовал за Бифом в мелочную лавку, скрывая разочарование от находки, столь взволновавшей его. Внутри лавка выглядела несколько неопрятной и тесной. Ее полки были заставлены совершенно безвкусными предметами из стекла и фарфора. В углу громоздились друг на друге несколько стульев Викторианской эпохи, к стене притулились пружинные матрацы. Прибавьте к этому пару массивных бюро с множеством отделений и ящичков, кучу прочего мелочного хлама, каким обычно торгуют в таких лавках, и вы поймете, почему в помещении едва могли разминуться два человека, даже двигаясь с предельной осторожностью. Запах здесь стоял такой неприятный, словно мебель, купленная на дешевых распродажах и продававшаяся в лавке, продолжительное время стояла рядом с телами своих почивших в бозе бывших владельцев, дожидавшихся, чтобы за ними приехали похоронных дел мастера.

Ржавый и треснувший колокольчик, подобный коровьему, звякнул, когда Биф толчком открыл дверь, и после минутной задержки из глубины появился низкорослый мужчина с землистого оттенка кожей на лице, все еще медленно пережевывавший часть своего обеда. Он, моргая, смотрел на нас сквозь линзы очков в металлической оправе. Редкая шевелюра на голове напоминала тонкий слой лишайника, а кончики усов уныло обвисли.

— Да? — произнес он, вложив в единственный слог всю ту неприязнь к современному миру, все равнодушие к человечеству, его прошлому и будущему, к красоте и уродству, какие могли быть темой декадентской поэмы для одного из нынешних поэтов. Он не связывал никаких надежд с нашим появлением, как и ни с чем другим. Однако при этом был готов принять от нас деньги без всякого выражения радости, вежливых церемоний, алчности или спешки. Он бы обслужил нас, затратив минимум усилий, и не ощутил ни малейшего расстройства, если бы мы не купили ничего вообще.

В контрасте с ним Биф выглядел в своем энтузиазме почти подростком.

— Меня интересует доска для дартса, — выпалил он с широкой улыбкой.

— Семь шиллингов и шесть пенсов, — назвал торговец цену все так же бесстрастно.

— Беру! — сказал Биф. — Заверните ее для меня, пожалуйста.

— Не уверен, что у меня найдется оберточная бумага для вас, — покачал головой лавочник, а потом усталыми движениями добрался до витрины и снял с нее доску.

— Меня и простая газета вполне устроит. — Радость Бифа нисколько не померкла.

— Ладно, пойду поищу, — сказал торговец и удалился на частную половину дома.

Биф в характерной для него манере подмигнул мне.

— Дело в шляпе!

Но не дождавшись от меня никакой реакции, сержант принялся осматривать другие товары, выставленные здесь на продажу. Его взгляд упал на глиняный горшок странной цилиндрической формы. Он напоминал кусок водосточной трубы, покрытой глазурью и росписью. Подобный предмет обихода порой еще можно увидеть в прихожих домов некоторых небогатых викариев, куда их гости ставили свои сложенные зонты. Но внимание Бифа привлек не сам по себе горшок, а торчавшие из него трости, кнуты и зонты. Неожиданно он издал довольный возглас, достал один из этих предметов и протянул мне.

— Знаете, что это такое? — спросил он.

Пришлось признать, что понятия не имею.

— Трость со скрытым внутри клинком, подобием меча, — сообщил мне Биф, заговорщицки понизив голос. — Мог бы пригодиться человеку моей профессии, верно? Я хочу сказать, что мне и в самом деле нужно нечто подобное. Никогда ведь не знаешь, с кем придется столкнуться на узенькой дорожке, и тогда в момент опасности это станет как раз тем, что необходимо для защиты. Я уже подавал прошение, чтобы получить лицензию на ношение огнестрельного оружия, но мне ответили, что для этого нет достаточных оснований. Но я все равно считаю важным иметь хоть какое-то средство для самообороны. Как думаете, сколько он за него запросит?

Я снова вздохнул.

— Даже гадать не берусь, но если честно, мне кажется, вы уже староваты для подобных игрушек.

— Вы так думаете? Но ничего нельзя предсказать заранее. Я поинтересуюсь у него ценой.

В этот момент вернулся хозяин лавки.

— А сколько у вас стоит вот это? — спросил Биф, показывая ему трость.

— Десять шиллингов, — последовал ответ.

Биф немного скис, но не отказался от своей идеи, то вынимая лезвие из трости, то погружая внутрь.

— Дороговато, — заметил он. — Быть может, уступите малость?

— Нет, не могу, — сказал лавочник. — Трость мне самому обошлась больше чем в семь шиллингов.

— Но вы же не останетесь внакладе, если получите за нее полфунта, так ведь?

— Нет, за такие деньги не продам, — упрямился хозяин. — Она у меня всего-то десять дней. Думаю, уйдет за десятку шиллингов, и очень скоро.

— Интересно, где можно купить такую вещицу? Едва ли в Сайденхэме найдется еще что-то подобное.

— Не знаю, — отозвался лавочник, казавшийся теперь уже предельно утомленным. — Эту трость лично я приобрел у одного старика, который ее принес. Помню это очень хорошо, потому что он помешал мне закончить завтрак.

— Вот оно что, — задумчиво произнес Биф. — Значит, он заявился к вам рано поутру и ровно десять дней назад, не так ли? То есть как раз в то время, когда произошло нашумевшее «Сайденхэмское убийство»?

Пока продолжался их разговор, я успел заметить, как кружевная занавеска на застекленной двери, которая вела в жилую часть дома, несколько раз отодвигалась и показывалось краснощекое лицо пожилой женщины с горевшими от любопытства глазами. И теперь эта леди, приходившаяся, как я сразу сообразил, женой лавочнику, уже не смогла больше себя сдерживать и буквально ворвалась в торговый зал.

— Да, это случилось в тот самый день, когда нашли мертвеца, — возбужденно заговорила она. — Я сразу отметила такое совпадение, а потому спросила мужа, не думает ли он, что подобная штуковина могла иметь отношение к преступлению.

— Понимаю, — кивнул Биф, все еще погруженный в размышления. — Стало быть, эту вещь принесли вам на продажу утром после убийства? Очень интересно! И вы упомянули, что принес ее некий старик. Как он выглядел?

Ответила ему снова лавочница, поскольку ее муж казался совершенно равнодушным и к случившейся трагедии, и к странному совпадению с покупкой трости. Точно так же он отнесся бы к любой глупой суете, царившей вокруг него.

— Он напоминал обычного старого бродягу, — сказала женщина. — Довольно-таки противный с виду, весь морщинистый. Мне он совсем не понравился.

Биф напустил на себя теперь предельную серьезность.

— Это действительно крайне интересно, — повторил он.

— Почему вы так говорите? — спросила женщина, по-прежнему снедаемая любопытством. — Вы что, сами имеете к делу какое-то отношение?

— Не просто имею, — мрачно ответил Биф. — Я его расследую.

— В самом деле? — охнула женщина. — Никогда в жизни еще…

Жена лавочника не закончила фразы, но было и так ясно, с кем она никогда в жизни не сталкивалась прежде.

Но затем женщина снова затараторила:

— Меня всегда интересовали такие происшествия. Муж не даст соврать. Я только и делаю, что читаю детективные романы. Вот будет история, если эта тросточка с лезвием окажется как раз той уликой, которую вы разыскиваете! Мне даже польстит мысль, что я сама сыграла в этом деле хоть какую-то роль.

Биф напустил на себя поистине величавую важность.

— Вы когда-либо раньше встречали упомянутого вами бродягу? — спросил он надменно.

— Нет, не встречала! — воскликнула жена лавочника. — А ты видел его раньше, Фрэнк?

— Едва ли, — с прежним равнодушием ответил муж.

— Но я бы непременно узнала его, попадись он мне на глаза снова.

— Узнаете? — переспросил Биф. — Это очень хорошо. А теперь вот что я вам должен сказать, — продолжал он. — Мне настоятельно требуется допросить того старика в связи с делом об убийстве доктора Бенсона. И если вы окажете содействие в обнаружении его, можете не сомневаться — ваше имя потом появится на страницах даже столичной прессы.

— Правда? Так я уж постараюсь сделать все, что только в моих силах! — пообещала лавочница.

— В таком случае я скажу вам, как следует поступить. Если снова хотя бы краем глаза увидите его, не выпускайте из виду. Следуйте за ним по лесам и по горам, днем и ночью, пока не выясните, куда он направляется.

Картина, нарисованная Бифом в преувеличенно экспрессивной манере, представилась мне очень живо. Я вообразил себе, как жена лавочника скрытно следует за продавцом трости-меча по всей Англии, по дорогам и бездорожью, пока не обнаруживает его тайного логова. Но вслух я ничего не сказал, пока Биф давал свои последние указания.

— И как только установите его местонахождение, немедленно позвоните мне. Если я не окажусь на месте, скажите жене, чтобы разыскала меня как можно скорее. Она почти наверняка будет знать, где я и чем занят, — сказал он уже чуть более сдержанно. — Но главное — сделайте это! Вот мой номер. Храните его в надежном месте. И помните: вы действительно можете помочь привлечь настоящего преступника к ответу, спасти жизнь невиновного человека и увидеть свои снимки на первых полосах всех крупнейших газет. А теперь меня ждут очень важные дела и пора двигаться дальше.

Неожиданно открыл рот и сам старьевщик:

— Так что с тростью-то? — спросил он. — Вы собираетесь купить ее или как?

Биф вынул купюру в десять шиллингов, а потом мы спешно покинули эту поистине чудесную лавку древностей.

Глава 14

— Настало время побеседовать со священником, — объявил Биф.

— Со священником? — удивленно повторил я, исправно справляясь с ролью спутника великого детектива, для которого непостижимы многие действия своего героя. — Но почему со священником?

— В каждой комической буффонаде, — заметил Биф, — обязательно должен фигурировать священник.

— Но вы же не можете вот так запросто отправиться к святому отцу и допросить его.

— Ну почему бы и нет? — сказал Биф. — Между прочим, я заметил, как вам нравится писать о них.

— Но все же не стоит забывать, — возразил я, — что мы с вами реалисты и создаем мистерию об убийстве, а не комедию характеров и положений.

— Со священниками никогда не знаешь, во что вляпаешься, — легкомысленно произнес Биф. — Это как сыграть в рулетку, говорю вам. Но вы должны были уже усвоить главный урок: они знают, чем занимается каждый, и таким образом в небольшом городке я вполне могу заполучить по-настоящему ценную информацию. Мы знаем, что Стюарт Феррерс щедро одаривал его деньгами, а потому между ними не могла не установиться достаточно тесная связь.

— Будь по-вашему, — согласился я. — Если не ошибаюсь, семья посещала церковь Святого Джоселина. Осталось только узнать, где живет викарий.

Но, к нашему разочарованию, преподобного Перси Смайка не оказалось дома.

— Он сейчас со скаутами, — сообщил нам со знающим видом его слуга.

— Забавное время для скаутских походов, — прокомментировал это сообщение Биф.

— Мистер Смайк всегда устраивает походные лагеря для скаутов в это время года. Он умеет прекрасно ладить с мальчиками, знаете ли.

— И где же находится лагерь сейчас? — спросил Биф.

Ему сообщили, что на сей раз скауты исследовали окрестности Севеноукс, и сержант попросил меня отвезти его туда на машине. Мы обнаружили отряд имени святого Джоселина в палаточном лагере, разбитом на ровном низменном пастбище далеко в стороне от главной дороги. Впрочем, палаток мы насчитали всего три, но даже в таком небольшом лагере для поддержания порядка требовалась четкая организация, правильно установленные указатели и вывески. На куске доски было нацарапано: «Отхожее место», а острым концом она указывала в сторону ближайшей рощи. На следующем деревянном щите — «Палатка командира», а рядом на двух других — названия подразделений: «Крокодилы» и «Синицы».

Большая группа основательно вспотевших мальчишек носила на себе не только форменные мундиры, но и целый склад прочего воинского снаряжения: ножи и топорики, скатанные одеяла, фотоаппараты, походные чайники и запасная спортивная одежда. Некоторые скауты только что прибыли. Когда мы проходили мимо, они с любопытством оглядели двоих невесть откуда взявшихся чужаков. А на вопрос Бифа, где сейчас мистер Смайк, хором ответили, что он у себя в палатке. Теперь они по-настоящему обеспокоились по подводу нашего появления. Один громко выкрикнул:

— Смайк!

А почти все остальные бегом бросились к палатке под вывеской со словом «командир». Наконец появился и сам викарий в сопровождении маленького мальчугана с курчавой каштановой шевелюрой и с заискивающей улыбкой на лице. Мистер Смайк напоминал портреты сеньора Ларго Кабальеро[13] с обгоревшими на солнце ушами и с голубыми глазами навыкате. При всей имеющейся на нем одежде можно было разглядеть пару старческих загорелых коленей, а также густые заросли поседевших волос, покрывавших почти все тело.

— Мистер Смайк? — спросил Биф, не проявляя особого интереса.

— Он самый, к вашим услугам, — ответил священник. — Вы отец одного из мальчиков, надо полагать? Что ж, они все сейчас перед вами. Ищите свое чадо, — добродушно добавил он.

— Нет. Даже будь у меня сын, — криво усмехнулся Биф, — он не торчал бы сейчас здесь, одетый как солдат армии буров. Я хотел видеть вас по совершенно иной причине. Меня зовут сержант Биф, и в прошлом я имел честь принадлежать к силам правопорядка его величества.

— О, вот оно что, — отозвался Смайк. — И чем же я могу быть вам полезен?

— Я расследую убийство доктора Бенсона.

Викарий по необъяснимым причинам, услышав эту новость, как будто даже обрадовался и, широко улыбнувшись, воскликнул:

— А, то убийство! Теперь понятно. Приятно с вами познакомиться. Помогу, чем смогу. Буду только счастлив. Для меня это удовольствие.

— Уж не знаю, сможете ли помочь, — сказал Биф, — но очень на вас надеюсь. Вы знали кого-либо из этой семьи хорошо?

— Мистер Стюарт Феррерс, — сразу заявил викарий, — всегда был образцовым христианином. И он весьма содействовал осуществлению некоторых наших начинаний. Вот вам пример. Он купил для нас одну из этих палаток, узнав, что в прошлом году в двух нам оказалось тесновато, и всегда проявлял готовность прийти мне на выручку в решении постоянно возникавших разных проблем.

— А с его братом вы знакомы? — спросил Биф.

— Да, знаком. — Мистер Смайк говорил с интонациями человека, привыкшего выступать публично. — Однако он принадлежит к совершенно иному типу людей. Гораздо более мирской и светский человек, если вы понимаете меня. И придерживается достойных сожаления политических взглядов, насколько мне известно. Как я убедился на собственном опыте, современная тенденция пропагандировать плохо замаскированные коммунистические идеалы во многом подрывает все усилия, которые я прилагаю здесь. Мальчикам забивают головы якобы великими идеями также и некоторые школьные учителя, а потому, к моему величайшему сожалению, число скаутов в последнее время заметно уменьшилось. Весьма прискорбно.

Биф вынужденно перебил его.

— Но вы не обвиняете в этом непосредственно мистера Питера Феррерса? — спросил он.

— Нет, разумеется, — ответил Смайк. — Он вообще не из моего прихода. Я лишь говорю о тенденции. Об общем, так сказать, развитии событий. Хотя ему способствуют атеистические воззрения, распространяемые изданиями, подобными его газете.

— А доктор Бенсон? — задал следующий вопрос Биф. — Какого мнения вы придерживались о нем?

Мистер Смайк в нерешительности задумался.

— Мне трудно сказать о нем что-либо в данный момент. De mortuis, знаете ли. De mortuis[14]. Заверю вас только, что никогда не одобрял его методов.

— «Его методов»? — упорствовал Биф. — А что вы находили неправильным в них?

В этот момент нашу беседу прервало появление маленького мальчика с обломком ветки в руке, спросившего, готов ли мистер Смайк принять у него экзамен по разведению походного костра. При этом широчайшая улыбка осветила лицо викария, и он нежно потрепал мальчишку по плечу.

— Уже скоро, Арчи, — с особой добротой произнес он, а потом посмотрел на нас немного виновато. — Простите, но это поистине славные маленькие энтузиасты, — пробормотал он. — Так исполнены жизни, так радуются ей. Это самая приятная часть моей работы.

— Продолжим все же наш разговор, — решительно обратился к нему Биф.

— Да, конечно. Мы завели речь о докторе Бенсоне. Превосходный медик. С научной точки зрения очень эффективный целитель, но, к величайшему сожалению, не совсем ортодоксальный в некоторых своих взглядах.

Такого рода словцо могло совершенно сбить Бифа с толку.

— Что значит «не совсем ортодоксальный»? — спросил он.

— Он не во всем придерживался христианских доктрин, — пояснил викарий, но так покачал головой, словно ему обсуждение подобной темы даже доставляло удовольствие.

— В чем, например?

— Главным образом относительно обычаев погребения.

— То есть похорон?

— Да. Именно похорон.

— Вот уж не знал, что для похорон существуют какие-то там особые доктрины. Проще говоря, прах к праху и все такое. И если человек умер, то уже никакие доктрины к нему больше не применимы.

Священник окинул его покровительственной, снисходительной улыбкой.

— Вы отчасти правы в своих суждениях, если говорить об основах. Я в самом деле имел в виду знаменитое «Прах к праху, пепел к пеплу», если иметь в виду бренные останки умершего человека. — Теперь Смайк уже печально покачал головой, а указательным пальцем правой руки успел почесать себе загорелое колено. — Должен еще раз извиниться перед вами, но мне необходимо сейчас отвлечься и чем-то занять мальчиков. «Крокодилы»! Закрепите веревки своих палаток. Надвигается буря. А «Синицам» поручается развести огонь в очаге, — обратился он к нескладному юноше с едва начавшими пробиваться усиками, который, очевидно, числился его помощником. — Мы будем пить какао.

Скауты засуетились, хотя членам воинства святого Джоселина откровенно не терпелось вернуться к своему командиру.

А викарий вновь уделил внимание нам.

— Так-то лучше, — удовлетворенно сказал он.

— Мне все же хотелось бы внести ясность в похоронную тему, — напомнил Биф. — Что именно вам не нравилось во взглядах на нее доктора?

— Ах да, конечно, — встрепенулся викарий. — Боюсь, что речь идет о кремации.

Он выдохнул это слово так, словно говорил о каком-то совершенно немыслимо преступном деянии.

— Доктор был одним из сторонников этой богомерзкой современной ереси.

— А что здесь такого уж плохого? — удивился Биф. — Здоровый, гигиеничный метод, как мне представляется.

Викария при этом буквально передернуло.

— Хорошо, не будем вдаваться в дискуссию, — сказал он. — Но кремация нарушает все предписанные нам свыше каноны церемонии захоронения. — Затем он резко повернулся к двум членам команды «Синиц»: — Помни, Му, вам надлежит использовать не более двух спичек, — а потом обратился к нам: — Этого мальчика мы всегда называем Му.

Меня так и подмывало узнать причину, но чрезвычайно серьезное выражение лица Бифа заставило удержаться от праздного любопытства.

— Стало быть, Бенсон являлся сторонником кремации. — Биф мучительно раздумывал над услышанным.

— Боюсь, что так, — кивнул викарий, — причем весьма горячим сторонником.

— И он придерживался такого взгляда всегда?

— Нет, но уже достаточно длительное время, — ответил мистер Смайк. — Престарелая няня семьи Феррерс, умершая три или четыре года назад, стала первой, кто подвергся кремации. Однако, насколько я понял, в минуту слабости, почти в бреду она сама высказала такое пожелание, странным образом опасаясь, что ее похоронят заживо. Затем кремировали тело их отца и мальчика, подручного садовника, работавшего на них до прошлого года. А в последнее время в моем приходе стало наблюдаться нечто вроде эпидемии. И все по рекомендациям Бенсона. Я переживаю глубокие страдания… Хотя душевные, разумеется, — добавил он вполне, впрочем, добродушным тоном.

— И Бенсон не посещал церковных служб, верно? — спросил Биф.

— Должен с сожалением подтвердить, что это так. Но вы, по всей видимости, осведомлены о том факте, что церковные конгрегации в наши дни редеют повсеместно. Открываются все новые кинотеатры, множатся другие развлечения. Взрослые подают детям крайне дурной пример, переставая посещать церкви. Признаюсь, нам сейчас не хватает для полного хора полдюжины певцов, а наш клуб для мальчиков вечерами практически пустует. Приходится лишь сожалеть, но ничего не поделаешь.

Я заметил, как Биф не без труда справляется со своим темпераментом, выслушивая все эти жалобы.

— Он когда-либо пытался объяснить вам свои взгляды?

— А к чему объяснения? Он придерживался ереси, не нуждавшейся в объяснениях. И вот вам пример его дурного влияния. Тот мальчик-садовник, уже упомянутый мной, охотно пел в моем хоре. Подавал надежды как блестящий дискант. Я очень хорошо знал его родителей, но стоило вмешаться Бенсону, и они приняли богохульное решение. Что оставалось делать мне? Бедного мальчика сожгли в печи крематория.

— Есть еще кое-что, о чем я хотел вас спросить, — начал Биф после затянувшейся паузы…

Пока мы разговаривали, стоя в стороне, члены двух отрядов, всего человек семь, постепенно, крадучись, подобрались к мистеру Смайку, как лесные зверьки в «Белоснежке и семи гномах». При этом они тщательно старались делать вид, что им неинтересна тема нашей беседы. Ими двигало стремление находиться как можно ближе к своему наставнику, и вскоре они буквально зависли над нами, будто летучие мыши на стропилах амбара. Один из мальчиков ухватил священника за руку и принялся играть ею, словно подаренной ему куклой, а остальные образовали полукруг, в центре которого возвышался викарий, стоявший лицом к нам, положив другую руку на плечо второго мальчугана.

— О чем же вы хотели меня спросить? — поинтересовался он.

— О тех слухах, которые ходят по всей округе, — сказал Биф. — Вы сами что-нибудь знаете об этом?

— Слухах о чем? Я стараюсь избегать сплетен, — ответил викарий.

Биф постарался перенять манеру собеседника.

— Но ведь речь идет о вопросах морали прежде всего, — почти прошептал он.

— А, теперь я понял, что вы имеете в виду! — воскликнул мистер Смайк.

— Я имею в виду Стюарта Феррерса и миссис Бенсон. По крайней мере, именно о них мне рассказывали.

— Да, теперь мне ясно, о чем вы, — проговорил викарий. — До меня тоже дошли отголоски этой истории, но я намеренно делаю все, чтобы не обращать на подобные вещи внимания. Хотя из достоверного источника мне известно, как их видели вдвоем внутри машины, припаркованной в стороне от дороги, ведущей к новому жилому кварталу, возведенному поблизости от моего дома. Мне сообщили также, что они были замечены на танцах, где вели себя весьма фривольно. Знаю я и о том, что вполне был возможен развод мистера Бенсона со своей супругой. Но я, разумеется, никогда не воспринимаю слухи всерьез. Никогда, — повторил он с особым нажимом на слове.

— Но они тем не менее до вас доходят. Тогда как насчет Питера и миссис Бенсон? Об этом вы что-нибудь слышали?

— Что? Еще одна сплетня? Нет. Должен сразу сказать: ни о чем подобном я не слышал, — ответил викарий, но в его тоне неожиданно зазвучал плохо скрытый интерес. — А вы в самом деле считаете, что под такими россказнями есть реальные основания?

— Не знаю, — сказал Биф. — Я как раз надеялся на вашу помощь в прояснении этого вопроса.

— Напрасно, потому что для меня это совершенно новое, — заявил мистер Смайк с намеком, что сплетня всегда остается такой, даже если появляется еще другая.

Биф, как мне показалось, впервые осмотрел лагерь, посреди которого стоял уже некоторое время.

— Вы тут неплохо устроились, — заметил он.

— О да, — подхватил новую тему викарий. — А какие славные у меня мальчики! Жадные до всего нового. Радостно воспринимающие жизнь в любых ее проявлениях. Как я уже упоминал, это самая приятная часть моей работы. Милые мои маленькие друзья. Я провожу с ними счастливейшие дни. Да будет так всегда!

Его последняя фраза внезапно оживила почти угасший в Бифе интерес к разговору, поскольку напоминала тост. И бог весть что нарисовало ему воображение. Но он сразу опомнился, мы поспешно попрощались с викарием и вернулись к машине.

Глава 15

По возвращении в «Кипарисы» мы обнаружили, что нас ожидают весьма важные новости. Лично я был только рад, что Бифу придется теперь заняться чем-то более серьезным, относящимся к делу, чем прогулки по округе и милые разговоры с людьми, не представлявшими для следствия непосредственного интереса. Он слишком вольно распоряжался своим временем, терял его понапрасну, что уже скоро могло вывести из себя человека, нанявшего сержанта для выполнения конкретного задания.

Причем именно Питер первым нам рассказал обо всем.

— Произошло нечто весьма странное, — сообщил он, встретив нас в мрачном холле особняка.

— Догадываюсь, — мгновенно отреагировал Биф. — Тот владелец паба, который прежде служил у вас садовником, признался в совершенном им преступлении.

Питер даже не улыбнулся в ответ на шутку сержанта.

— Эд Уилсон, наш шофер, бесследно исчез, — сказал он.

Биф тяжело опустился на стул.

— Все-таки исчез? В самом деле? Вот уж поистине молодой дурак. Я предполагал, что это может случиться.

— Но вы же не подозреваете его в убийстве Бенсона, или я ошибаюсь? — озабоченно спросил Питер Феррерс.

— Я никогда не употребляю слова «подозреваемый». Я либо знаю, кто виновен, либо нет, а разводить пустые предположения совершенно ни к чему. Подозрительность вообще скверная штука. Она может привести вас к самым нелепым умозаключениям.

— Но он мог совершить убийство? — спросил Питер Феррерс.

— Не знаю, — ответил Биф. — Еще не известно, кто именно совершил убийство. Но мне не хотелось бы лишиться Уилсона в качестве свидетеля. Его показания полезны. Что вам сказала по этому поводу полиция?

— Как мне показалось, полицию вообще не особенно взволновало исчезновение Уилсона, — сказал Питер Феррерс. — Сегодня утром Стьют заявил мне, что располагает всеми необходимыми доказательствами. Ему безразлично присутствие или отсутствие в доме Уилсона. Для него нет никакой разницы.

Биф издал нечто вроде презрительного смешка.

— Но как же он все-таки объясняет пропажу шофера? Ни один человек не исчезает просто так, без всякой на то причины.

— Они, похоже, вообще не видят необходимости искать какое-либо объяснение этому факту. Вскрылась интрижка между Уилсоном и одной из здешних девушек. А потому вполне вероятной представляется версия, что, уподобившись многим другим легкомысленным молодым мужчинам, он счел за лучшее сбежать, пока роман не принял слишком серьезный оборот, — то есть не привел к обязательствам связать себя брачными узами.

— Понятно. Значит, примерно так рассуждает Стьют, верно? — спросил Биф. — Что ж, где сейчас эта девушка? Я бы хотел переброситься с ней парой слов.

Питер потянул за шнур звонка, но на вызов явилась Фреда.

— Слушаю вас, хозяин, — произнесла она, тяжело отдуваясь, поскольку явно примчалась из кухни бегом.

— Пригласите сюда, пожалуйста, Роуз.

— Роуз, сэр? Но она сказала, что вы знаете о ее отъезде. Она вышла из дома примерно полчаса назад с чемоданом и с прочими своими вещами.

Биф захихикал.

— Вот вам еще одно подтверждение теории Стьюта. Она отправилась на встречу с Уилсоном. Они сбежали оба, вот и вся история. Между ними, стало быть, давно вспыхнуло истинное чувство.

Питер Феррерс выглядел совершенно растерянным.

— Я мог кого угодно подозревать в совершении преступления, но только не Уилсона, — сказал он потом. — Считал его никак не связанным с убийством. Он всегда был весьма разумным и рассудительным молодым человеком. Да и девушка, насколько я успел узнать ее, производила приятное впечатление. Ничего не понимаю.

— А я никак не возьму в толк, отчего вы сейчас вдруг решили, что они замешаны в деле об убийстве, — бросил ему в ответ Биф. — Только из-за не слишком подходящего для бегства времени?

— Именно поэтому, — упорствовал Питер. — Вам не кажется чрезвычайно странным избранный ими момент для исчезновения? Уилсон не может не понимать, что тем самым навлекает на себя очень серьезные подозрения.

— Тогда лучшее, что я могу сделать, — это найти его.

Питер Феррерс улыбнулся.

— Вот здесь я с вами полностью согласен. По крайней мере, это будет хоть что-то полезное.

— Но потребуются расходы, — предупредил Биф.

— Не проблема. Я получил доверенность от брата покрывать ваши расходы в разумных пределах.

— Очень хорошо. Приложу все усилия. Правда, я бы не рассчитывал, что его обнаружение значительно поможет вашему брату, мистер Феррерс. Даже если я поймаю Уилсона, а я это сделаю непременно, то не стоит возлагать особых надежд на показания вашего шофера.

Биф закрыл блокнот, встал и направился к входной двери. Я поспешил вслед за ним.

— Куда теперь? — спросил я, когда мы заняли места в машине.

— В Эджвер. У меня есть адрес его сестры. Послушаем, что скажет нам она. Молодой глупец. Но все же, вероятно, он не причинил никому особого вреда.

Я не присутствовал при беседе Бифа с сестрой, но, когда сержант вернулся в машину, понял, что он доволен ее результатами. Как выяснилось, она никогда не понимала поступков Эда Уилсона. Для нее он был слишком амбициозен и хотел добиться успеха в жизни любой ценой, устраняя все препятствия со своего пути. Но она не верила, что брат мог совершить нечто ужасное, и ни на секунду не допускала мысли о его причастности к убийству.

Эд, конечно, находился в несколько взвинченном состоянии со времени происшедшей трагедии, но это, по мнению сестры, было объяснимо совершенно естественными причинами. Он не уведомил ее о своем отъезде, и, конечно же, она не ведала, куда он мог отправиться. Я спросил Бифа, поверил ли он ей, и получил утвердительный ответ. Сержант легко распознавал, когда ему лгали, а сестра Уилсона говорила правду. Ему все же удалось заполучить у нее важную информацию. Она утверждала с полной уверенностью, что у Уилсона никогда не было паспорта для заграничных путешествий. А если он его и заимел, то только в течение нескольких последних дней.

В глубокой задумчивости Биф вернулся к себе домой, пригласив и меня с собой. Он с недавних пор стал очень скрытным. По крайней мере, относительно выводов, к которым приходил, а я даже не старался ничего у него выпытать. Но невольно заметил, что Биф чувствовал себя далеко не самым лучшим образом, когда взялся за трубку своего домашнего телефона и попросил соединить его со Скотленд-Ярдом.

— Мне необходимо поговорить с инспектором Стьютом, — услышал я его громкий голос. — Стьютом, — повторил он фамилию по буквам. Последовала пауза. — Да, именно с ним.

Даже не потрудившись прикрыть микрофон трубки, он сказал мне:

— У них отвратительно все организовано! Вот если бы они предложили мне у себя ответственную должность, что должны были бы сделать после раскрытия мной для них двух убийств, я бы там быстро навел порядок… Это инспектор Стьют? — внезапно задал он вопрос в трубку.

Читателя не стоит утомлять подробностями состоявшегося между ними разговора. Он складывался главным образом из нескладно сформулированных, настойчивых просьб Бифа, чтобы Стьют сделал то, что понадобилось сержанту. Как выяснилось, только с помощью инспектора удалось бы добиться от паспортного стола информации, получал ли Уилсон необходимый для отъезда за границу документ в течение последних нескольких недель. Биф использовал все возможные аргументы в споре со Стьютом, поскольку инспектор откровенно не желал терять время на содействие расследованию частного сыщика. Биф начал с напоминания о том, что профессионалы всегда должны помогать друг другу, словно забыв о крайне невысоком мнении о себе Стьюта. Затем прибегнул к тяжеловесной лести, назвав инспектора высокопоставленным сотрудником полиции, для которого не составит труда немного пособить начинающему детективу. Затем попытался воззвать сначала к чувству справедливости Стьюта, после чего решил взять «на слабо», заявив, что в таком случае получит доступ к нужным данным через человека, вообще не имеющего к Скотленд-Ярду никакого отношения. Но сработал в результате последний и самый робкий подход, когда Биф приниженно признал, что найти Уилсона ему поручил Питер Феррерс и в своих поисках он стремился не столько получить у беглого шофера какие-то новые данные, сколько удовлетворить желание нанявшего его клиента. Это, как мне показалось, окончательно добило инспектора, согласившегося помочь, после чего Биф с чувством глубочайшего удовлетворения положил трубку.

— Он обещал перезвонить и все мне рассказать уже через несколько минут, — пояснил Биф мне. — Для него связаться с паспортистами — пара пустяков. Скоро мы получим то, что нам нужно знать.

— Вы уверены, что именно это нам нужно? — спросил я.

— От его сестры я узнал очень мало. Но об одном она проговорилась — брат уже находится за границей.

Я улыбнулся.

— За границей. Вы обозначили весьма обширную зону для поисков.

— Только не в том случае, если прежде он никогда не имел паспорта, — с триумфом возразил Биф. — Новый ему могли выдать только для посещения двух или трех стран, насколько мне известно. Четырех — максимум.

Но затем он помрачнел снова, и мы некоторое время молча сидели и ждали ответного звонка. Миссис Биф, всегда относившаяся ко мне с нескрываемой симпатией, принесла нам две большие чашки чая, которым я мог насладиться гораздо больше, если бы не вульгарная привычка Бифа поглощать любые горячие напитки, громко хлюпая. Хотя он легко и тихо расправляется с кружкой пива.

Когда же наконец телефон зазвонил, его ответы свелись главным образом к понимающим словам:

— Значит, получил. Я так и думал.

Сержант закончил разговор невероятно преувеличенными выражениями благодарности.

Затем Биф повернулся к полкам, на которых стояли справочные издания.

— Вот что нам теперь очень пригодится, — сказал он, подмигнув мне. — Расписание движения поездов по всей Европе. — И у меня в руках оказался толстый том «Транспортного ежегодника» издательства «Брэдшоу».

— Если исходить из того, что девушка направилась для встречи с ним, — размышлял Биф вслух, — она попытается пересечь пролив сегодня же вечером, верно?

— Да. Но не исключено, что у нее имеются совершенно иные планы. Она может вернуться домой или остаться в Лондоне и найти себе другую работу. И я могу назвать еще сто одну причину, почему она захотела покинуть «Кипарисы», — холодно возразил я.

— Нет, она двинулась вслед за ним, — уверенно заявил Биф. — В противном случае ей не понадобилось бы так срочно и незаметно ускользать из дома. А теперь послушайте меня внимательно. Нам предстоит проследить за всеми поездами, отходящими к пристаням паромов с вокзала Виктория. Она наверняка сядет на один из них. А если нет, мы попробуем уговорить Стьюта отправить своих людей на другие вокзалы или даже в порты, поскольку у нее есть еще возможность добраться туда на автобусах. Но я почти не сомневаюсь, что ее следует искать именно на вокзале Виктория. Мы с вами пронаблюдаем за отправлением всех поездов и сделаем это очень внимательно.

Мне живо представилась такая картина, поскольку Биф считал именно наблюдение «настоящей работой». Я даже предположил, что сержант захочет прибегнуть к маскировке или по крайней мере нацепит очки с затемненными стеклами, прежде чем занять позицию на платформе. Но вслух я, конечно же, ничего не сказал.

— Если мы заметим ее, — продолжал он, — то нас ждет поездка на континент. И даже если девушки не увидим, полезно будет побывать там и немного осмотреться.

— Но, Биф, разве так поступают порядочные люди? Естественно, Питер Феррерс взял на себя оплату наших расходов, но вы, по сути, предлагаете нам съездить в отпуск за его счет. Хотя прекрасно понимаете…

— Я прекрасно понимаю, что собираюсь делать, — перебил меня Биф. — Разве в прошлый раз инспектор Стьют не добыл нужную ему информацию, только посетив Париж?

— То был совершенно иной случай, и вам это отлично известно.

— Передо мной поставлена цель поймать этого молодого человека, и мне известно только одно: как именно добиться выполнения поставленной задачи. Если вам не угодно сопровождать меня, скажите прямо. В таком случае вы упустите один из самых увлекательных моментов этого расследования: инспектор Биф, преследующий беглого шофера по курортам Европы. Вам этого хочется? Тогда оставайтесь дома. Но я бы советовал вам отправиться вместе со мной на Викторию.

Мне пришлось внять его совету.

Глава 16

Мы заняли позицию недалеко от выхода на платформу, откуда отправлялись поезда с пассажирами паромов, отходивших позже на континент. Причем я был удивлен, заметив, насколько разумно и трезво повел себя Биф, что совершенно для него не характерно. Он купил вечернюю газету и развернул перед собой, и хотя его взгляд постоянно скользил поверх нее, когда приближалась очередная группа пассажиров, сержант не делал из себя посмешища, стараясь целиком укрыться за газетными страницами.

Мне с самого начала его идея представлялась малоперспективной. Вместе с тем, как подозревал Биф, существовала вероятность, что девушка отправилась на встречу с Уилсоном. А поскольку он выудил из сестры Уилсона информацию, что тот уже находился за границей, то Роуз, скорее всего, должна была тоже пересечь пролив. Справедливой выглядела и другая догадка. Если она срочно сбежала с прежней работы сегодня, то и паромом попытается воспользоваться этим вечером. Даже отъезд с вокзала Виктория тоже казался логичным. Но все это были только предположения и версии, не более того, и по каждой из них у меня мысленно сложился десяток альтернативных вариантов. Однако извечный оптимизм Бифа оказался заразительным, и я вдруг поймал себя на том, что внимательно вглядываюсь в лица проходивших мимо людей, ожидая в любой момент заметить среди них миленькое личико Роуз.

Мы занимались слежкой не более двадцати минут, прежде чем Биф повернулся ко мне с до боли знакомым блеском в глазах.

— Что ж, — сказал он, — осталось всего два поезда, которыми она может воспользоваться нынче вечером. Первый отходит в восемь двадцать к парому из Нью-Хейвена в Дьеп. А следующий отправляется только в одиннадцать. Этот доставит пассажиров к переправе между Дувром и Остенде.

— Да, но как насчет поездов, успевших отправиться до нашего прибытия сюда? — выдвинул я разумное возражение, поскольку мы оказались на вокзале только после семи часов вечера.

— А таких поездов попросту не было, — ответил мне довольный собой Биф. — По крайней мере тех, на которые она могла сесть. Состав к парому между Фолкстоном и Булонью ушел в половине пятого. Она никак не успевала к нему. Для этого ей следовало удрать из «Кипарисов» гораздо раньше. Нет. Либо один из двух оставшихся, либо она вообще не отправится в порт сегодня.

Он посмотрел на вокзальные часы и завел разговор, начала которого я ждал уже минут пять.

— Без четверти восемь, — задумчиво произнес он. — У нас как раз остается время… Вот что я вам скажу, — добавил он, окончательно приняв решение. — Понаблюдайте здесь пока недолго один, а я прогуляюсь вдоль платформы.

Мое предвидение полностью подтвердилось, поскольку сержант почти сразу пропал в недрах станционного буфета. Мне же уже давно казалось, что в том месте, где я стоял, мою персону мог заметить и разглядеть любой, кто приближался к будке билетного контролера. А потому я занял место на тесной скамье, откуда открывался столь же хороший обзор, но зато меня самого обнаружили бы, только если специально выискивали.

Через десять минут вернулся Биф, но поскольку на скамье почти не оставалось свободного пространства, ему пришлось изрядно потолкаться, чтобы сесть рядом со мной. Он снова достал свою газету и с излишней силой ткнул меня локтем в бок.

— А что, неплохо снова побывать в Европе, скажете, нет? — сказал он. — Лично я только однажды съездил в Париж еще на службе в полиции и под командованием Стьюта. А он, по-моему, понятия не имел, как славно можно провести там время. Зато теперь мы с вами оттянемся там по полной.

Я почувствовал необходимость разговаривать с ним без обиняков.

— Мы должны лишь обнаружить Уилсона и не имеем права заниматься тем, за что нам не платят денег. Кстати, вдали появилась девушка, внешне очень похожая на Роуз. Смотрите внимательнее.

Биф действительно стал наблюдать внимательнее, что очень бросалось в глаза. Он сполз пониже на сиденье скамьи, натянул на лоб шляпу и укрылся газетой, как малое дитя, играющее в прятки. Довольно хрупкого телосложения мужчина, сидевший слева от Бифа, какое-то время косился на него, ощущая явный дискомфорт, а потом прямо спросил, в чем дело, почему его сосед ведет себя так странно.

— Идет расследование весьма важного уголовного дела, — прошептал сержант.

После чего низкорослый мужчина поспешил подняться и отойти в сторону.

Девушка приближалась, и стало ясно, что она направляется на платформу.

— Что-то я ее не узнаю, — сказал Биф не без основания. — Хотя ничего нельзя знать наверняка. Нет, это не она, — добавил он затем уже решительно, и мы продолжили сидеть в полном молчании, пока до отхода поезда не осталось всего пять минут.

— Говорил же вам, что никакого толка из этой затеи не выйдет, — обратился я к Бифу раздраженно, когда ворота на платформу закрыли, а дежурный подал сигнал машинисту паровоза.

Но Бифа сейчас ничто не могло вывести из хорошего настроения.

— У нас еще остается поезд до парома Дувр — Остенде, — напомнил он мне. — Не скажу, что предпочту вместо Франции оказаться в Бельгии, но это лучше, чем ничего. Да ладно вам! Пойдемте. У нас теперь достаточно времени, чтобы пропустить по одной. — Он почти силком взял меня под локоть и вывел из здания вокзала.

Я уже ощущал предельную усталость, когда мы вновь заняли места для наблюдения за пассажирами, собиравшимися сесть на поезд, отходивший в одиннадцать часов. Вероятно, я даже задремал, потому что очнулся от сильного толчка Бифа.

— Вот она идет, — пробормотал он. — Старайтесь не попасться ей на глаза.

— Я и так стараюсь, — сонно отозвался я.

— Да прикройте же чем-то свое лицо ради всего святого! — грубовато распорядился Биф. — Она ни в коем случае не должна нас заметить.

От возбуждения газетная бумага в его руках начала даже хрустеть, а он стал пристально смотреть поверх нее.

— Да, это определенно она, — констатировал теперь он. — Одна. Несет чемодан. — Его комментарии приобрели характер спортивных репортажей по американскому радио. — Она все ближе. Озирается по сторонам. Теперь остановилась. Ищет свой билет. Нашла. Ну, что я вам говорил? Прошла билетный контроль. Идет дальше по платформе. Я буду следить за ней, а вы поспешите в кассу и купите для нас два билета до самого Остенде. В первом классе.

— В первом классе? — удивленно переспросил я, когда он закончил свой монолог. — Но почему непременно в первом?

— Что я могу вам на это ответить? Разве я не первоклассный сыщик? Значит, и все должен делать по высшему разряду.

— Положим, все так, — сказал я. — Но только не стоит слишком разбрасываться чужими деньгами.

— Неужели вы думаете, что лорд Саймон Плимсолл снизошел бы до поездки в третьем классе? — высокомерно парировал мое возражение Биф. — Поторопитесь за билетами, пока я не потерял ее из виду.

Последнее, что я успел заметить, прежде чем направиться к кассам, был Биф, стоявший на платформе, чуть склонившись вперед, а поля его шляпы почти касались воротника плаща.

Но мне все же приходилось признать, что сержант произвел на меня немалое впечатление. Можно было сколько угодно насмехаться над провинциальными замашками этого уже немолодого мальчишки, но именно Биф, а не Стьют сумел предсказать подобное развитие событий. Сейчас он шел по следу, и кто знает, к каким результатам мог прийти под конец этого путешествия. Биф, как обычно, прибегал к странным методам, но они снова давали результаты, вели в правильном направлении.

Потом мне пришлось пройти вдоль состава, вглядываясь в окна вагонов, и я чуть не пропустил знакомую фигуру, притаившуюся в одном из купе первого класса. Как только я вручил ему билет, Биф сразу же тщательно уничтожил временный пропуск провожающего, с помощью которого проник сюда.

— Вот мы и в пути, — бросил он совершенно бессмысленную фразу, когда через несколько минут поезд пришел в движение. — А она между тем тоже вполне благополучно едет с нами в вагоне третьего класса. Что вы теперь скажете на все это?

Я не сказал ничего, но проникся бы к его успеху гораздо большим уважением, если бы он каждые полчаса не заставлял меня совершать скрытые прогулки по вагонам для проверки «все ли у нее в порядке». Иногда Биф отправлялся инспектировать ее сам. Причем он проходил через ее вагон так, что рисковал привлечь к себе внимание человека, гораздо менее настороженного, чем была, вероятно, сейчас Роуз. Однако все, видимо, обошлось. И мы смогли с полным довольством собой пронаблюдать позже, как девушка поднялась в Дувре по трапу на борт парома.

Убедившись, что судно отчалило и Роуз занимает место в салоне третьего класса, Биф окончательно расслабился.

— Только в кино и в дешевых детективных романах пассажиры пропадают посреди Ла-Манша, — читал он мне лекцию, увлекая в сторону бара. — Но в Остенде нам придется снова глаз с нее не сводить. Невозможно предсказать, останется она там или поедет дальше до Брюсселя. Хотя, если исходить из предположения, что Уилсон решил поразвлечься, они скорее всего задержатся на курорте.

Затем он внезапно повернулся к бармену и ошарашил того восклицанием:

— Гарсон, подайте нам два бокала светлого эля!

И, снова посмотрев на меня, добавил:

— Видите, я все же немного говорю по-французски.

И подмигнул.

К моему немалому облегчению, плавание через пролив прошло без проблем, поскольку я еще не забыл, как скверно Биф переносил море. Но как только огни Дувра померкли и пропали за горизонтом, я сказал ему, что отправляюсь спать.

— Хорошо, — отозвался он, — а вот для меня лучше бодрствовать и наблюдать за ходом событий.

Я слишком устал, чтобы интересоваться, какие конкретно события он имеет в виду, и уже ничто в этом мире меня не волновало до того момента, когда по прибытии в Остенде я был бесцеремонно разбужен. Перед моей койкой стоял Биф.

— Идемте, — сказал он. — Нам никак нельзя терять ее из поля зрения.

— Вам понравилось на пароме? — спросил я, вставляя ноги в ботинки.

— Великолепно. Лунный свет над морской гладью, и бар работает круглосуточно, без всяких лицензий.

Затем мы снова, по выражению Бифа, «взяли след» — на сей раз в будке таможенников. Там скромный чемодан Роуз осмотрели гораздо быстрее, чем наши собственные вещи. Но, оказавшись вновь на свежем воздухе осеннего рассвета, я, к своему разочарованию, не увидел Эда Уилсона, который должен был встречать возлюбленную, о чем не преминул сообщить Бифу.

— А чего вы ждали? — чуть презрительно спросил он. — Неужели вы думали, что она пошлет ему телеграммку, чтобы выдать нам его местонахождение? Но я почти уверен: она сразу же отправится к нему в отель.

В этот момент к причалу подъехало такси, и Роуз жестом попросила водителя остановиться. Казалось, ей стоило немалых трудов объяснить шоферу, куда она намеревается ехать, и в итоге она просто достала из сумочки лист бумаги и показала таксисту. Мы не могли расслышать ни слова из их разговора, а потому предположили, что она дала адрес Уилсона.

Биф принялся осматриваться в поисках другого такси, но, как назло, ни одной машины поблизости больше не оказалось.

— Такси! — выкрикнул он, но совершенно безрезультатно, и его голос эхом разнесся под сводами морского терминала, где царила почти полная тишина. Те пассажиры, которые прибыли одним с нами поездом и хотели остаться в городе, заранее организовали для себя транспорт из гостиниц. Мы вышли на опустевшую площадь, где оказались в полном одиночестве. Нигде не было видно ни единого автомобиля или хотя бы автобуса, и Биф тихо выругался.

— Вот так всегда, — с остервенением сказал он. — Как только тебе нужно такси, ни одного не поймаешь. А она вот уже — переезжает через мост.

Биф стоял и беспомощно смотрел, как такси Роуз исчезает за поворотом.

— Что ж, мы хотя бы знаем, что она в городе, — попытался он утешить сам себя, — но теперь, чтобы разыскать их, возможно, потребуется несколько дней.

Но эта мысль вдруг даже развеселила его.

— Несколько приятных дней, черт возьми!

Глава 17

Сезон в Остенде почти закончился, но в отелях еще хватало отдыхающих из Англии, и узкие улочки города отнюдь не выглядели пустынными. К моему облегчению, Биф остановил свой выбор на скромной гостинице, и мы оба решили до обеда поспать, чтобы только потом встретиться.

Мы спустились вниз к хорошему ленчу, состоявшему не из одного главного блюда, что понравилось Бифу. «Всего понемножку, но сытно» — так описал он трапезу, зато пиво получило от него оценку в непечатных выражениях.

— Чем мы будем заниматься дальше? — спросил я уже за чашкой кофе.

— Как вы думаете, куда бы направился ближе к вечеру человек с приличной суммой денег в кармане? — ответил он вопросом на вопрос.

— На скачки, должно быть. Но почему вы спрашиваете? Вы считаете, что у Эда Уилсона при себе настолько большая сумма?

Биф не снизошел до объяснений.

— Тогда и мы отправимся на скачки.

Как раз в этот момент начался перезвон городских церквей, ясно доносившийся до того места, где мы сидели под тусклыми лучами солнца на террасе перед рестораном.

— Хорошие колокола, — сказал Биф, — хотя дома я почти никогда не обращаю внимания на весь этот благовест. Какой смысл даже пытаться извлечь из них хоть какое-то подобие мелодии?

Специально для него я пустился в лекцию на тему религиозных традиций Бельгии и Нидерландов, но его внимание снова блуждало где-то далеко от меня, и он с удовольствием воспользовался другой европейской традицией — подавать к столу зубочистки.

До ипподрома мы доехали на такси, и Бифа искренне поразила низкая входная плата.

— В Англии пришлось бы раскошелиться на добрый фунт, — отметил он, отсчитывая кассиру какую-то мелочь во франках.

Мы приятно провели время, но совершенно бесполезно. Некоторое оживление внесли только два фальстарта. Когда мы забрались на самый верх главной трибуны, откуда открывался вид не только но скаковое поле, но даже на море, Бифу померещилось, что он узнал Уилсона в человеке, направлявшемся к тотализатору. Он кинулся к лестнице, и вскоре я увидел, как сержант разыскивает в толпе нужного ему мужчину. Затем Биф понял свою ошибку, сунул руки в карманы и вернулся, небрежно насвистывая в стиле известного актера Уолласа Берри. Его вторая ошибка причинила куда бо́льшую неловкость, потому что рядом со стойкой буфета он неожиданно накинулся на какого-то случайного посетителя скачек и с силой хлопнул его по плечу. Тот повернулся в изумлении, и Биф увидел совершенно незнакомое, хотя явно английское лицо.

— Простите великодушно, принял вас за старого приятеля, — принялся бормотать извинения сержант.

— К счастью, я — не он, — с ехидством ответил мужчина и отошел в сторону, оставив Бифа смущенным и сбитым с толку.

Биф затем решил сделать ставку на лошадь по кличке Зигзаг, но она пришла к финишу последней, значительно отстав даже от столь же медленного скакуна, финишировавшего перед ней. На этом наша развлекательная, пусть и бесплодная, вылазка на бега закончилась, но мы хотя бы провели время не без удовольствия и на свежем воздухе.

По поводу чая Биф высказался в еще более грубых выражениях, чем о пиве, поклявшись никогда больше не отправляться за границу без пары фунтов проверенного «Липтона» в чемодане. Но его вновь привело в хорошее настроение предположение, что другое место, куда бы направился человек с деньгами, могло быть казино.

Мне пришлось согласиться с ним, но сначала я саркастически заметил:

— Казино, значит? Интересно, что вам даже в голову не приходит самый элементарный способ разыскать Уилсона.

— Какой именно?

— Обратиться за помощью к бельгийской полиции. Они бы за час успели проверить все отели города.

— Не глупите. Я не могу просить их об этом. Я нахожусь здесь как частное лицо и потому вынужден вести розыск самостоятельно. Такие методы хороши для Стьюта. Письма коллегам в Южную Америку и все такое, но нам придется справляться с задачей без посторонней помощи. Итак, где расположено здешнее казино?

Я держался мнения, что даже если Роуз и Уилсон могли находиться в казино, то за игровым столом мы застали бы только Уилсона. Возникала необходимость искать их теперь по отдельности.

— Но тогда где же, по-вашему, сейчас Роуз? — спросил Биф.

— Например, на каком-нибудь концерте.

— Вы имеете в виду кукольный театр или что-то в этом роде?

Мои объяснения он выслушал в смущенном молчании, а когда я закончил, сказал:

— Музыка! Я порой тоже не против послушать хорошую мелодийку в исполнении духового оркестра.

Но сначала я подвел Бифа к небольшому дежурному помещению перед входом в игровой зал, чтобы убедиться: мы без проблем попадем туда, когда настанет подходящий момент. По счастью, я в свое время был завсегдатаем казино в Монте-Карло и членский билет игрового клуба оказался у меня с собой. Это позволило мне получить на нас двоих шестидневные пропуска. Возникла лишь одна заминка, когда привратник спросил Бифа, членом какого клуба является он.

— Какого клуба? — не понял он. — Я только что вступил в либеральный клуб Мэрилебона и Паддингтона, если это вас устроит.

Как ни странно, но предельно вежливого стража казино его ответ вполне удовлетворил, и никаких препятствий на нашем пути больше не возникало. Но я все-таки решил первым делом заглянуть в концертный зал.

Я провел Бифа в помещение, где оркестр уже играл «хорошую мелодийку», и мы уселись в расположенные рядом кресла. Биф сложил руки на груди и просидел в немом восхищении минут десять. Но затем принялся ерзать на сиденье, перекладывать ногу на ногу, а я углом глаза заметил: он исподтишка озирается по сторонам, чтобы понять, как воспринимает происходившее остальная публика. Наконец терпение изменило ему, сержант склонился ко мне и хрипло прошептал в самое ухо:

— Когда же начнется настоящий концерт?

— Он, собственно, уже давно начался, — с ухмылкой ответил я и показал ему программку с указанием на «Квартет» Равеля, который как раз исполнялся с эстрады. Биф с минуту разглядывал глянцевую страничку программки, а затем вдруг громко шлепнул себя.

— Знаете, о чем я подумал? — спросил он.

Мне было уже не до выяснений его мыслей, потому что если Биф хотел привлечь к себе внимание всех в зале, чтобы проверить, находится ли здесь Роуз, то не мог бы выбрать более подходящего способа. Он же, казалось, не замечал обращенных в нашу сторону отовсюду раздраженных лиц слушателей.

— Я подумал… — снова начал он со смехом, но только я, крепко ухватив его за кисти рук, то ли вывел, то ли вытолкал в фойе.

— Вы — круглый идиот! — злобно бросил ему я. — Теперь девушка успеет предупредить Уилсона до того, как мы сами доберемся до игровых столов, и нам не успеть перехватить его!

— Какая девушка? — в недоумении промямлил Биф.

— Да Роуз, конечно же! Она сидела и слушала концерт, когда вы начали валять дурака, — пыхтел я от ярости. — И, само собой, заметила вас, как и все остальные. После чего сразу бросилась к двери. И если мы не схватим их внутри казино, то уже никогда не найдем.

Биф все еще выглядел ошеломленным, и мне пришлось увлечь его за собой вдоль коридора, но, когда мы добрались до широких сдвоенных дверей зала, где были установлены столы для игры, он успел овладеть собой. Сбросив с себя мою руку и очнувшись, как Саул избавился от чар музыки Давида[15], Биф встал, широко расставив ноги, и быстрым взглядом осмотрел зал, успевая обратить внимание на каждого из присутствовавших там.

— А вот и он! — внезапно сказал сержант и стремительно направился вперед. Мне хватило одного мига, чтобы тоже заметить затылок Уилсона, который неподвижно уставился на покрытый зеленым сукном рулеточный стол. Высокая стопка фишек перед ним говорила о том, что в тот вечер он решил сыграть действительно по-крупному. Биф тихо встал у него за спиной, выжидая, чтобы вращение колеса прекратилось. Потом положил руку на плечо Уилсона тем движением, характерным для полицейских, когда они берут под арест людей, совершенно им незнакомых. Это движение крепкой, но как бы усталой руки было подобно тому, как крупный сокол садится на перчатку хозяина после безуспешного полета за добычей.

В этот момент возникло оживление в дверях, где Роуз все еще пыталась прорваться в игровой зал мимо вежливых, но бдительных охранников. Но потом она заметила Бифа и сразу прекратила сражение с охраной, осознавая бессмысленность своих усилий. Лишь немногие из игроков обратили на инцидент внимание, а вышколенный обслуживающий персонал незаметно и тихо вывел нас четверых в коридор.

— Вы просто невероятный глупец, — заявил Биф Уилсону, стоило нам покинуть здание казино. — Каким бесом вы были одержимы, когда решились на такую выходку?

Но Уилсон не позволил себе сразу же сдаться и покорно выслушивать моральные увещевания Бифа. Он снова принял уверенный вид, какой напустил при первой беседе с сержантом в библиотеке «Кипарисов».

— Захотелось повидать мир и немного развеяться. Надоело торчать там, как куску сосиски, которую утащила к себе в нору мерзкая крыса. Имею я право хотя бы немного порадоваться жизни?

Биф окинул его строгим взглядом.

— Почаще читайте воскресные газеты, чтобы усвоить, что происходит с подобными вам типами, — посоветовал он. — Для них обычно все кончается очень печально. А вы еще соблазнили бежать с собой девушку, — продолжал он. — Шокирующий поступок, мое мнение об этом! Вы даже не подумали, как отнесутся к бегству с вами ее родители. Жить в грехе, осыпанной золотом, пусть очень недолго! И к тому же на деньги, похищенные вами у мертвеца. Не представляю, как вы можете спокойно спать по ночам.

При этом Роуз вдруг кокетливо захихикала, но сразу же оборвала свое веселье.

— Теперь послушайте меня внимательно, — заявил Биф с прежней суровостью. — Следующим паромом вместе со мной вы вернетесь в Англию. Другого выхода у вас нет.

Уилсон преспокойно закурил сигарету, а потом сунул руки в карманы.

— А теперь вы внимательно послушайте меня. Всегда есть другой выход. Во-первых, вы не полицейский и не можете так просто арестовать меня. Во-вторых, мы вообще находимся в другой стране. Так что вы не смогли бы задержать меня, даже будь вы представителем правоохранительных органов. Да, я взял деньги. А почему мне было не взять их? Он уже ни в чем все равно не нуждался. Я был уверен, что никто не знает о сумме, имевшейся при нем. Никто не видел, как я ее позаимствовал, и вы сможете доказать мою вину, только если у вас непостижимым образом переписаны номера купюр.

— Я все смогу доказать, — заявил Биф. — В этом можете не сомневаться.

— Но я еще не закончил, — перебил его Уилсон. — Мне странно слышать высокопарные, но оскорбительные слова, которые вы произносите обо мне и о Роуз. Я не знаю, кто дал вам право являться сюда и читать мне лекции на моральные темы, но скажу одно: если уж упоминать об иллюстрированных воскресных газетах, то статейки для них пишут такие же узколобые и недальновидные типы, как вы сами. Мы с Роуз уже почти год состоим в законном браке, и никого не касается, почему мы предпочли не предавать этот факт широкой огласке.

Здесь я счел нужным вмешаться в их перепалку.

— Для меня самое главное понять, — сказал я Бифу, — каким образом этот человек связан с совершенным преступлением. И что за история с деньгами, на которую вы ссылаетесь?

— Его связь с преступлением, — ответил Биф, — состоит в том, что он свидетель, без которого готов обойтись инспектор Стьют, но не я. Уилсон видел старика, выходившего в то утро из ворот усадьбы, и к тому же был вторым человеком, оказавшимся на месте убийства.

Для меня его слова послужили источником огромного разочарования.

— Значит, вы добрались до самого Остенде в погоне лишь за незначительным свидетелем?

Ответ Бифа прозвучал с почти неподражаемой человеческой теплотой.

— Я добрался до самого Остенде, чтобы спасти молодого дурака, который чуть не разрушил свое будущее, но еще может все исправить, если он прислушается к моим рекомендациям. Сколько еще у вас осталось от тех пятисот фунтов? — обратился он к Уилсону.

Уилсон широко улыбнулся.

— Примерно семьсот двадцать фунтов, — ответил он.

Мне сначала показалось, что сержант тоже пытается сдержать улыбку, но он заговорил с прежней строгостью в голосе:

— Вот что я вам скажу. Вы немедленно возвратитесь со мной и встретитесь с мистером Питером Феррерсом. Если вернете ему деньги без промедления, то, как я уверен, он больше не станет поднимать эту тему. В противном случае я сочту своим долгом потребовать вашей экстрадакции.

— Экстрадиции, — шепотом подсказал я, но Биф даже не пожелал исправлять свою оговорку.

Уилсон снова усмехнулся.

— Как мне кажется, гораздо разумнее с вашей стороны было бы дать мне еще несколько дней, чтобы увеличить сумму до тысячи.

— Или потерять все, — оборвал его Биф. — Знаю я вас, современную молодежь. Мне самому пришлось прозябать десять лет в полиции, когда ничего не происходило, кроме кражи куриц и нескольких пьяных драк по вечерам. Неужели вы думаете, что у меня никогда не возникало желания удрать куда подальше и повидать мир? Каждый хотел бы этого, независимо от той работы, которую ему приходится выполнять. Но такое просто недопустимо. И уж точно не на украденные деньги.

— Но ведь никто больше о них не знает, — напомнил Уилсон. — Например, осведомлена ли полиция?

Биф даже немного раздулся от гордости.

— Действительно никто не знает о них. Только я. Один лишь старик Биф, которого инспектор Стьют ни в грош не ставит, догадался, что существовали две суммы по пятьсот фунтов. Одну из них сняли в то время, когда Бенсон находился в отпуске, а потому он так никогда ее и не получил.

— Но что означали регулярные выплаты денег Бенсону со счета Стюарта Феррерса? — в нетерпении спросил я.

— Это нам только еще предстоит выяснить. Но я обратил внимание на простой факт. Пятьсот фунтов оказались запертыми в ящике стола спальни Стюарта Феррерса, а между тем бумага с признанием в самоубийстве, то есть еще одна крайне важная улика, обнаружилась у него в кармане. Как такое могло произойти? Хочу вас просветить по этому поводу. Дело в том, что пятьсот фунтов, найденные в столе, не были деньгами, которые получил Бенсон тем вечером. Только и всего.

— Как же вы узнали обо всем? — удивился я.

— А я и не знал ни о чем, — признался Биф. — Зато прекрасно понял, что вот этот молодой человек утаил нечто от всех нас. Мне не впервой сталкиваться с хитрецами такого рода. — Он бросил косой взгляд на Уилсона. — Под моим началом служили констебли как раз вашего возраста и с теми же замашками. А потому я сразу подметил: вы что-то скрываете. А когда вы исчезли, сообразил, что именно. В то утро вы нашли у Бенсона пачку купюр и сунули себе в карман.

— Как вам удалось выследить меня здесь? — уже с некоторым любопытством спросил Уилсон.

— А вот это часть моих методов ведения расследований, о которых я не собираюсь распространяться, — важно заявил Биф. — Теперь я хочу знать, проявите вы хотя бы каплю здравого смысла, чтобы вернуться в Англию со мной?

— Да, — ответил Уилсон после некоторого колебания. — Я поеду с вами. Вы в самом деле считаете, что сможете уладить вопрос с Питером Феррерсом? Для меня это имеет первостепенное значение.

— Не дам никаких гарантий, — сказал Биф, — но почти не сомневаюсь в благополучном для вас исходе.

Показалось, что Эд Уилсон даже вздохнул после этого с облегчением и дал лишь обещание отправиться назад вечерним паромом.

— Будет лучше заранее передать деньги нам, — заметил Биф.

— Вы имеете в виду те пять сотен? — спросил Уилсон озабоченно.

— То, чем вы здесь занимались, меня не касается, — серьезно произнес Биф. — Мне лишь нужно вернуть деньги законному владельцу, а вам остается надеяться на его доброту.

После этого Уилсон пригласил нас к себе в отель, где обещал отдать все деньги, и мы четверо направились в «Супер-Сплендид», величественное здание, расположенное неподалеку от казино.

— А вы на себя не поскупились, как я погляжу, — бросил Биф. — Мы с мистером Таунсендом остановились в гораздо более скромном «Ливерпуле».

Уилсон улыбнулся.

— К чему было себе в чем-то отказывать? Такое могло случиться со мной всего лишь раз в жизни, а потому оно того стоило. Теперь я хотя бы прочувствовал, что значит иметь возможность жить на широкую ногу.

Биф укоризненно покачал головой.

— Вам нужно вернуться к своей обычной работе, а всю чушь выбросить из головы. — Его тон снова стал суровым. — Если не проявите осторожности, в следующий раз влипнете в более серьезные неприятности. Мне доводилось не раз видеть, как жизнь молодых парней катилась под откос из-за одного только желания курить большие и дорогие сигары. — Затем он повернулся к Роуз: — Вы способны вправить ему мозги? Иначе оглянуться не успеете, как он встанет на преступную дорожку, с его-то горячим вожделением к богатству и красивой жизни.

Роуз впервые подала голос.

— Мне все равно, — признала она невозмутимо, — только бы он не попадался и не угодил за решетку.

Биф издал звук, обозначавший возмущение, но передумал продолжать учить их жизни.

— Надеюсь, вы сами не верите в то, что говорите. В противном случае вы даже глупее, чем я думал. Но, как мне кажется, вы уже получили наглядный урок. А теперь принесите деньги и готовьтесь к отъезду домой.

Уилсон обратился к управляющему отелем, и вскоре ему вручили пакет, очень похожий на тот, что мы видели в «Кипарисах».

— Здесь все, что я должен, — сказал он. — Выиграв вчера вечером, я полностью возместил все прежние расходы. И вообще, в любом случае собирался отправить их хозяину по почте.

Позже вечером, когда мы с Бифом стояли вдвоем на палубе парохода, пересекавшего пролив в обратном направлении, зная, что Эд и Роуз тоже находятся на борту, сержант выдал насмешивший меня комментарий. Впрочем, вполне для себя характерный.

— А в этой рулетке, должно быть, действительно что-то есть. Выиграть двести двадцать фунтов всего за два дня! Жаль, у нас не было времени попытать счастья.

Глава 18

Возвращение в Лондон ознаменовалось взрывом активности со стороны Бифа. Он решительно заявил, что нам пора браться за дело всерьез, хватит ходить вокруг да около, и у него созрело желание завершить работу, если никто больше не собирался помогать в этом. Поскольку же до начала суда над Стюартом Феррерсом оставалось всего около двух недель, его намерения выглядели, безусловно, своевременными, и я только спросил, способен ли чем-то облегчить стоявшую перед ним задачу. И с удивлением услышал в ответ: «Да, вполне способны».

— Я бы хотел, чтобы сегодня вечером вы пригласили поужинать с вами Питера Феррерса и Шейлу Бенсон. В какой-нибудь действительно фешенебельный ресторан, — добавил он.

— А что насчет расходов?

— Пусть они вас не волнуют, — ответил Биф. — На подобные траты у меня все еще остаются деньги.

— То есть вы предлагаете мне устроить для Питера Феррерса роскошный ужин за его же счет?

— Прежде всего, пока еще нельзя считать эти деньги его собственными, — возразил Биф. — И они никогда не будут принадлежать ему, если мне удастся добиться оправдания Стюарта, что я твердо намерен сделать. Позвоните ему и пригласите, а потом и ее тоже. Можете использовать как предлог желание сообщить им нечто очень важное по поводу Уилсона.

Я кивнул и сразу направился к телефону. Мне было удивительно, что они охотно и быстро согласились: Питер вполне спокойно, а Шейла не удержалась от выражения громкого энтузиазма по поводу предстоявшей нам встречи. Затем Биф проинструктировал меня. Насколько я понял, ему необходимо было «осмотреть жилище Питера Феррерса» в отсутствие хозяина, и именно в этом он считал мою помощь неоценимой. Причем схема, изобретенная Бифом для своего проникновения в квартиру Питера, выглядела настолько изощренной, что я невольно задумался, не напрасно ли считал героя своих книг таким уж простаком. В тот вечер мне следовало заехать к Питеру и сообщить ему, будто бы мы с Бифом заметили в ювелирном магазине неподалеку от его дома человека, очень похожего по описаниям на Орпена, или Оппенштейна. Необходимо срочно выяснить, он ли это, и потому Питеру следовало немедленно отправиться в магазин за углом и под предлогом изучения выставленных в витрине драгоценностей разглядеть, тот ли это человек, который наносил им визиты несколько лет назад. Питеру пришлось бы покинуть здание, а я должен был впустить в его квартиру Бифа, спрятать где-то, а потом вместе с Питером уехать ужинать. Биф в таком случае получал почти неограниченное время на свой негласный обыск.

— Значит, вы в чем-то подозреваете Питера? — спросил я.

— Совершенно не важно, кого я подозреваю. Если выполните мою просьбу, скоро сами разберетесь в положении вещей.

Ровно в семь пятнадцать я нажал на кнопку электрического звонка квартиры Питера в том огромном доме, который он описал нам, давая свой адрес. Дверь открыл он сам, причем пребывал в отменном настроении и, кажется, действительно был рад меня видеть, довольный, вероятно, отчасти тем фактом, что Биф сегодня не составлял нам компании. Он угостил меня аперитивом. Я же пустился в рассказ о том, что натворил Эд Уилсон, хотя Питера, как всегда, более всего остального интересовала судьба брата.

— Все действительно указывает на то, что Стюарта шантажировали, — сказал он. — Никак не могу разобраться в этом. Но тем не менее я организовал для всех нас встречу с ним в четверг, и, возможно, тогда хоть что-то прояснится.

— Но как все-таки быть с Уилсоном? — допытывался я, поскольку меня всерьез заботила дальнейшая судьба молодого человека и его жены.

— Что касается меня, то мне нечего добавить к сказанному прежде. Он вернул деньги. По его собственному признанию, он похитил их у Бенсона, и если, как я уверен, Стюарт сумеет объяснить ситуацию с шантажом, расскажет, почему выплачивал доктору эти суммы, то последнее слово должно будет остаться за Шейлой. Ей решать, как поступить дальше. Хотя у меня нет оснований думать, что она не разделяет моего мнения. Поступок Уилсона, безусловно, предосудителен, но его мотивы понятны. Глупый мальчишка вбил себе в голову сумасбродную идею непременно посмотреть мир, и пятьсот фунтов в кармане мертвого человека оказались для него непреодолимым соблазном. Для меня его попытка выглядит тем более жалкой, что уже закончилась она в таком провинциальном месте, как Остенде, едва начавшись. Он даже до Парижа не успел добраться.

— Мне это представляется весьма разумной позицией, но, кстати… — И я поведал ему нашу выдумку про мнимого Орпена.

Питер не скрывал своего скептицизма.

— Едва ли это может быть он, если только по каким-то причинам Орпен не потерял значительную часть своего состояния. Он всегда казался весьма преуспевающим бизнесменом. И уж точно человеком, которого не ожидаешь встретить в мелком ювелирном магазине на Эджвер-роуд.

— Но Биф решил, что это непременно окажется он, а вы уже знаете, как трудно в чем-то разубедить сержанта, если им владеет навязчивая идея. Вероятно, у него есть особая причина считать того мужчину Орпеном. Да и вам ничего не стоит опровергнуть его мнение или подтвердить его. До магазина отсюда всего несколько сотен ярдов, а на опознание потребуется совсем немного времени.

Питер кивнул:

— Что ж, наверное, вы правы. На всякий случай я все же сделаю это, — сказал он, — но только меня начинает утомлять необходимость постоянно выслушивать блажь от вашего сержанта и выполнять его странные поручения. Но тем не менее я придерживаюсь о нем как о детективе значительно более высокого мнения, нежели вы сами. Истина, разумеется, заключается в том, что мой брат не убийца. Но только одного понимания этого порой бывает недостаточно, чтобы правильно воспринимать некоторые очевидные глупости, которые совершает ваш Биф, и меня все чаще посещает мысль, что следовало нанять какого-то более целеустремленного и эффективного детектива.

— И все же, — упорствовал я, — вы наведаетесь в тот магазин?

— Да, наведаюсь, — ответил Питер. — Отправлюсь сейчас же. Налейте себе еще стаканчик. Я буду отсутствовать недолго.

Я выждал несколько минут после того, как раздался звук закрывшейся двери лифта, который с завыванием мотора доставил Питера на первый этаж, а потом осторожно выглянул в коридор. Но Бифа я не увидел. Дверь другой квартиры вдруг открылась, из нее донеслась громкая музыка и вышла молодая женщина, натягивавшая на руки перчатки. Она захлопнула дверь за собой, и звуки музыки стихли. Ее высокие каблуки зацокали по плитке пола. Она прошла мимо, направляясь к расположенному в дальнем конце коридора лифту. До меня донеслись несколько неясных слов, которыми она обменялась с уборщиком в бязевом фартуке, который лениво водил шваброй по отполированной поверхности пола в коридоре. Присутствие этого человека не могло не тревожить меня, поскольку Бифу придется входить в чужую квартиру на глазах у нежелательного свидетеля. Я замер в нерешительности, отметив, как уборщик неспешно двигается в мою сторону, и только оказавшись перед дверью квартиры Питера, он выпрямился во весь рост.

— Уф! — произнес он устало, и только тогда я понял, что передо мной Биф собственной персоной.

— Вы поразительно беспечны, — упрекнул я его, когда сержант благополучно оказался внутри квартиры. — Своей нелепой игрой с переодеванием вы рисковали поставить под угрозу все дело. Если бы вы явились сюда в обыкновенной одежде…

— В ней я и явился, — перебил меня он. — А переоделся уже, оказавшись на нужном этаже. Где мне лучше спрятаться?

Я уже знал, что в современных квартирах бесполезно искать достаточно просторный стенной шкаф, чтобы в нем мог поместиться крупного сложения мужчина. А потому наиболее безопасным местом представлялась кухня, которую мы обнаружили без труда. Биф уселся в ней, а я вернулся в гостиную, где последовал совету Питера и налил себе еще порцию виски. Мне показалось, что прошла целая вечность до того, как ключ провернулся в замке. Питер напрасно потратил время, но это нисколько не разозлило его и не вывело из себя.

— Никого даже близко похожего, — коротко сообщил он. — Непостижимо, кого ваш Биф мог принять за Орпена. Он же человек очень высокого роста и выделяется в любой толпе. — Питер посмотрел на часы. — Но нам пора отправляться отсюда, если мы хотим встретиться с Шейлой в семь сорок пять.

Вот с этим предложением я согласился более чем охотно. С чувством немалого облегчения я вошел вместе с Питером в лифт, оставив квартиру в полном распоряжении Бифа.

Для ужина я избрал ресторан «Пустая затея», хотя понятия не имел, что именно Биф считал «фешенебельным» заведением. Здесь готовили ненамного лучше, чем повсюду в Лондоне. Вот только внешние приманки ресторана, придававшие ему настоящий класс, могли бы прийтись Бифу не по вкусу. Здесь нарочито поддерживали обстановку, напоминавшую годы перед войной: немного закопченные стены, чуть пыльные антикварные люстры, стулья с обивкой из красного плюша. О ресторане ходила искусно культивировавшаяся легенда, что его в свое время любил посещать инкогнито сам Эдуард VII.

Шейла Бенсон выглядела поистине великолепно в густо-зеленом платье, цвет которого неподражаемо гармонировал с ее темными глазами и с прической. Когда они с Питером здоровались, я ощутил между ними связь, как между очень близкими и хорошо понимавшими друг друга знакомыми. Они не устроили из этого шумной демонстрации, но взаимная радость при встрече проявилась вполне отчетливо.

— Как это мило с вашей стороны, мистер Таунсенд, — сказала она, — но хотелось бы надеяться, что мы не проведем весь вечер за обсуждением отпечатков пальцев и прочих деталей дела.

Я же с самого начала вознамерился воспрепятствовать легкомысленному тону нашего предыдущего с ней общения и потому ответил:

— Боюсь, пока Стюарт Феррерс остается под арестом, нам не избежать разговоров о выдвинутом против него обвинении.

— Разумеется, — кивнула Шейла, — но только давайте не будем впадать в траурное настроение по этому поводу. Вам с сержантом Бифом удалось уже установить что-либо конкретное?

Я уклонился от несколько неудобного для меня вопроса, предложив заказать для начала напитки. И мы расположились в уютном баре, потягивая «Тио Пепе» и дожидаясь, пока для нас накроют стол. По крайней мере какое-то время нам удалось не упоминать об убийстве. Мы вели приятный разговор в атмосфере изысканных запахов из кухни, приглушенного звона посуды и негромкого шума, доносившегося из главного зала.

Наблюдая за своими спутниками, я поразился таким, мягко говоря, странным поведением: оба они были нисколько не обеспокоены преступлением, мрачная тень которого незримо нависала над всеми нами. Глядя на Питера, с удовольствием попивавшего херес и постоянно улыбавшегося Шейле, никто не смог бы догадаться, что буквально через две недели его брат предстанет перед судом по обвинению в убийстве. И такое же впечатление производила сама Шейла, не считавшая нужным носить траур по погибшему мужу. Мне стало любопытно, как объяснил бы подобную бесчувственность Биф, если у него вообще имелась какая-либо версия.

Мы перешли в зал ресторана и заказали еду. Снова я невольно обратил внимание, с какой тщательностью эти двое изучали меню, детально и вдумчиво обсуждали с официантом выбор вина. Вечер напоминал мне ужин с парой помолвленных между собой молодых людей. Разговор зашел об Уилсоне, и я повторил специально для Шейлы историю, рассказанную ранее Питеру. Она искренне рассмеялась.

— Какой недотепа! — сказала она. — Хотя лично мне он всегда нравился. А тебе, дорогой? — обратилась она к Питеру.

Питер ее поддержал.

— Эд казался вполне благоразумным молодым человеком. К тому же он вернул деньги, и, стало быть, никто не понес никакого ущерба. Так вы говорите, Биф нуждается в нем как в свидетеле?

Мне пришлось указать им на некоторые показания, которые были нами получены пока от одного только Уилсона.

— И для Бифа это действительно настолько важно? — спросил Питер.

— Он никогда не делится со мной своими выводами почти до самого конца расследования.

— Но вы считаете, что он продвигается вперед в расследовании?

— Я, знаете ли, уже постепенно привык к тому, — ответил я, — что Биф в результате непременно добивается успеха. Чем дольше наблюдаешь за этим человеком, тем сильнее убеждаешься: его внешняя простота — это зачастую всего лишь буффонада. Порой мне кажется, он напускает на себя вид простачка нарочно. Ведь некоторые комики на самом деле очень умны и проницательны, как шуты у Шекспира.

— Интересная точка зрения, — заметил Питер и полностью сосредоточился на еде.

Но по мере того как продолжалась наша трапеза, откровенное равнодушие этих людей стало всерьез тревожить меня. Странно, ведь даже я чувствовал в душе некоторое бремя ответственности за исход дела. Если Стюарт был невиновен, создавалось впечатление, что уже ничто в мире не способно выручить его из беды, кроме талантливого сыщика Бифа. А я до сих пор не мог судить о величине его дарования. Приходилось признавать: я по-прежнему понятия не имел, в какой степени его успехи были результатом обыкновенного везения или благодаря истинному, природному дару детектива. Понимая, что от этого зависит жизнь или смерть невиновного человека, я почувствовал глубокое смятение. Вероятно, почувствовав мое настроение, Питер при расставании со мной тем вечером вскользь бросил реплику, всю необычность которой я смог оценить лишь много позже. Он с хладнокровным добродушием похлопал меня по плечу и сказал:

— Послушайте, Таунсенд. На вашем месте я не стал бы так волноваться понапрасну. Лично я отчего-то твердо уверен, что все закончится хорошо. А главное — Уэйкфилд полностью согласен со мной.

После чего, поддерживая Шейлу под локоток, он отвернулся, и они стали удаляться от меня по тротуару.

Я вернулся к себе домой, все еще размышляя над его словами. Неужели он втайне от всех располагал доказательством, полностью оправдывавшим брата? Или же он имел в виду нечто совсем иное? И зачем эта внезапная ссылка на мнение Уэйкфилда, чье имя ни разу даже не всплыло прежде в моей памяти на протяжении всего ужина?

Глава 19

На сей раз я отчаянно хотел поскорее узнать о результатах обыска, проведенного Бифом в квартире Питера. Это была как раз та часть работы, с которой сержант неизменно справлялся блестяще. Я знал, что он тщательно и неторопливо осмотрит каждый уголок в комнатах Питера, и если там есть нечто, хотя бы отдаленно напоминающее улику, непременно обнаружит ее. А потому на следующий день я с утра пораньше отправился в его маленький домик и застал за чтением газеты.

— Много новостей, — сообщил он мне сразу же.

— У вас? — спросил я.

— Нет, я имел в виду газету, — ответил он, указывая на свою «Дейли мейл». — Гитлер снова что-то затевает. И в России расстреляли еще дюжину врагов народа.

— Меня гораздо больше интересует, — произнес я, на время отметая в сторону судьбу русских врагов Сталина и немецких евреев, — что вы обнаружили вчера вечером в квартире Питера.

— Ах, вы об этом? — изобразил удивление Биф. — Что ж, у меня действительно есть для вас небольшой сюрприз. Как только вы ушли, я взялся за дело. В комнатах не нашлось ничего, показавшегося мне интересным. Но наш Питер — натура артистическая, и это бросается в глаза. Множество картин, книг и прочего. Думаю, что кузен моей жены, который торгует антиквариатом, заметил бы что-нибудь примечательное для себя. Затем я приступил к изучению документов.

— Но, Биф, — рассердился я, — кто дал вам право рыться в бумагах Питера? В конце концов, именно он вас нанял как сыщика.

— Когда речь идет об убийстве, — нравоучительно заявил Биф, — вас не должны останавливать столь мелочные соображения. Необходимо найти улики.

— Так вы все-таки держите самого Питера под подозрением?

— Этого я не говорил. Но вот только порой люди скрывают улики, исходя из самых добрых побуждений. А еще чаще просто потому, что вообще не считают определенные вещи уликами. Наша задача докопаться до истины. Любыми средствами — законными или не совсем. Так вот, как я уже сказал, мне пришлось перебрать его документы. Вскрылось немало любопытных фактов, вот только поначалу мне не попадалось ничего, за что я смог бы зацепиться. Там хранились письма от Шейлы Бенсон. Прочитай вы их, и у вас волосы бы встали дыбом на голове, если учесть, что писала их замужняя женщина. Имелись также деловые записки от брата. Как правило, очень просто и формально изложенные. Ничего, указывавшего на вероятные связи хозяина с другими женщинами, на любвеобильность, выходящую за нормальные рамки. Теперь я вполне уверен в серьезности его отношений с одной только миссис Бенсон. Но потом в самом нижнем ящике письменного стола в простом конверте я нашел вот это.

Биф открыл карманный футляр, достал из него небольшой обрывок бумаги и передал его мне.

На нем я прочитал: «Добавить это к лекарству».

И все.

— Ну и…

— Почерк Бенсона, — заметил Биф.

— Что же здесь необычного?

— Прежде всего, вам не кажется странным, что доктор советует кому-то самостоятельно добавить некое снадобье к лекарству, прописанному им прежде? Обычно врачи так не поступают. Если с лекарством что-то оказалось не так, он бы изготовил его заново. Медики не доверяют пациентам самим заниматься подобными вещами. Помимо того: почему эта записка столь тщательно хранилась в отдельном конверте на самом дне ящика письменного стола Питера? Если это был рецепт, которым Питер хотел воспользоваться снова, то зачем прятать его так далеко? Почему он с таким вниманием отнесся к нескольким словам, написанным на кусочке бумаги?

— Быть может, он как раз считал листок уликой? — бодро предположил я.

— В таком случае отчего не упомянул о ней в разговоре со мной? — возразил Биф. — Здесь кроется нечто весьма странное. И я собираюсь разобраться, что именно.

— И это все, обнаруженное вами прошлым вечером?

— Больше я в его кабинете ничего не нашел.

— Надеюсь, вы затем все положили на те же места, где вещи лежали до вашего появления? Мне бы не хотелось неприятностей, если вскроется мое участие в вашем проникновении к нему в жилище.

— Там все в точности так же, как прежде, — ответил Биф. — Если не считать этого конверта. Но мне почему-то кажется, что, даже обнаружив его пропажу, Питер никому не скажет ни слова. Наведя порядок и уложив вещи на обычные места, я спустился вниз и поболтал с портье. Он оказался славным парнем. Участвовал в чемпионате по дартсу, организованном в прошлом году газетой «Уорлд ньюс», но ему не повезло уже во втором туре. Не сумел попасть в сектор удвоения очков. Но это с любым может случиться. Я как-то видел двух очень искусных игроков…

— Он рассказал вам хотя бы что-то полезное для дела? — перебил я его бесцеремонно и даже излишне строго.

— О да! Я как раз собирался перейти к этому. Мы с ним отправились в небольшой, но очень уютный паб, расположенный через лужайку от того дома. «Чаррингтонз» — так называется заведение. И он сообщил мне пару занимательных подробностей. Вечером, когда произошло убийство, он как раз дежурил.

— Почему ему запомнилось это? — поспешил поинтересоваться я.

— Здесь все легко объяснимо. Он знал Питера Феррерса как одного из джентльменов, проживающих в том здании. Прочитал, что в доме его брата произошло убийство. И конечно же, все запомнил. А кроме того, наш старина Стьют уже успел допросить его. Ему можно верить. Он утверждает, что Питер Феррерс приехал в тот вечер примерно в половине одиннадцатого. Задержался в вестибюле, чтобы спросить портье, кто выиграл заезд в три тридцать, — они с консьержем частенько обсуждали результаты скачек. Портье выдал ему всю информацию, и они только посмеялись над собой, поскольку оба поставили на одну и ту же лошадь. А она оказалась даже хуже, чем мой Зигзаг. Привратнику показалось, что Питер вел себя вполне нормально, и он вообще хорошо отозвался о нем как о примерном жильце дома с отменной репутацией, о котором никогда не ходило никаких сплетен.

— Он выходил позже?

— Только не через парадную дверь. Но зато до полуночи вполне мог еще воспользоваться служебным лифтом. А ведь есть еще пожарная лестница. Однако портье считает его уход теми путями маловероятным. Он едва ли смог бы потом незаметно вернуться, верно?

— Наверняка это как раз было бы крайне просто, — высказал свою мысль я. — В конце концов, консьерж не остается на своем посту всю ночь.

— Положим, что так. Но я выяснил и кое-что еще, — продолжал Биф. — Портье рассказал мне, куда Питер ставил на ночь свою машину, и ею он больше в ту ночь не воспользовался. Это круглосуточный гараж, где запомнили, как он приехал минут в двадцать одиннадцатого и сказал, что больше автомобиль ему пока не понадобится. Машину загнали в грузовой лифт, подняли наверх, где поместили позади множества других, и никто к ней уже не прикасался до следующего утра.

— До чего же хорошо все эти люди запомнили события, произошедшие так давно. Отличная память!

— Не забывайте, кто оживил события в их памяти. С каждым потом основательно побеседовал Стьют.

— Вывод прост. Питер не мог снова добраться до Сайденхэма и вернуться обратно, если не взял такси, не правда ли?

— Не мог. Стьют и здесь провел тщательную проверку. Я специально позвонил ему и спросил об этом. Нарвался на грубость с его стороны. Неужели я только сейчас дошел в своем следствии до столь важного момента? Он откровенно надо мной издевался. Уже месяц назад полиция установила, что в ту ночь ни один таксомотор не ездил в Сайденхэм из районов, расположенных поблизости от дома Питера. А если иметь в виду другой транспорт, то в его распоряжении мог быть только трамвай. Но поездка туда на нем занимает не менее двух часов, и еще два часа нужно ждать, чтобы трамвай вообще пришел. Впрочем, Стьют даже кондукторов трамваев допросил, и они в один голос заявили, что Питер в их вагонах не путешествовал.

— Кажется, первоначально Стьют заподозрил в убийстве все-таки Питера, не так ли?

— Вовсе не обязательно, — сказал Биф. — Но если ведешь расследование, стремишься установить все сопутствовавшие преступлению обстоятельства.

— Что еще сообщил вам привратник?

— Ничего особенного. Только подтвердил, что, когда утром по квартирам разносили заказанные заранее завтраки, Питер был, как обычно, у себя в спальне.

— Значит, вы снова не особенно продвинулись вперед в расследовании?

— Я бы так не сказал, — помотал головой Биф. — Более того, сегодня утром Питер Феррерс заедет сюда.

Но у меня возникло стойкое ощущение, что он в своем следствии топчется на одном месте.

— Думаю, — сказал я, — сейчас для вас самое подходящее время поделиться со мной своей версией, если она у вас вообще есть.

Биф выглядел предельно серьезным, когда тихо ответил:

— У меня ее нет. Во всяком случае, того, что вы бы назвали полноценной версией. Все повисло в воздухе. И уверен я только в одном: Стюарт Феррерс не убивал Бенсона.

— Но вы должны также прекрасно понимать, что, если не сумеете доказать этого, нет никакой надежды спасти его?

— Конечно, я все понимаю. И меня тревожит исход этого дела, как никакого другого прежде. Но нам еще только предстоит лично встретиться с этим человеком, и я нисколько не удивлюсь, если многое удастся прояснить в беседе непосредственно с ним.

В этот момент зазвонил телефон. Мы буквально вздрогнули, находясь в тесной маленькой комнате, которая, как и весь дом Бифа, казалась изолированной от внешнего мира, что усилило эффект звонка. Не приходилось ожидать, что здесь могут происходить какие-то события, нарушавшие сонную убогость окружавшей обстановки. Биф снял трубку.

— Да, — услышал я его голос. — Биф слушает. — После паузы: — Доброе утро, мистер Уэйкфилд. Да, мистер Уэйкфилд, он действительно сделал это? И вы только сейчас узнали? Что ж, даже не знаю, следует мне вас поздравить, мистер Уэйкфилд, или… О да, я прекрасно понимаю. Очень интересно. Спасибо за информацию, мистер Уэйкфилд.

И Биф дал отбой.

— Звонил Уэйкфилд, — пояснил он без всякой надобности.

— И что же он сообщил вам?

— Нечто, чего я никак не мог предвидеть. — И Биф принялся барабанить пальцами по письменному столу.

— Ну! — пришлось мне выжимать из него подробности. — О чем конкретно он вас информировал?

— Приехав утром к себе в редакцию, он обнаружил только что поступившее письмо от поверенных Стюарта. Вчера вечером они навещали его в тюрьме и получили определенные инструкции. Уэйкфилд рассказывал об этом очень важным тоном, невероятно довольный собой. Сложилось впечатление, что ему самому не очень-то и хотелось связываться со мной. Он разговаривал со мной так, словно это было ниже его достоинства.

Я нетерпеливо вздохнул.

— Какие инструкции?

— А вот какие. Выплатить в кассу «Новостей на текущий момент» сумму, необходимую для продолжения издания газеты.

— Похоже, чем ближе человек к виселице, тем более левых политических взглядов он начинает придерживаться, — съязвил я.

— Едва ли причина в этом, — отозвался Биф.

— Тогда в чем, по-вашему? Возможно, шантажистом был Уэйкфилд, а вовсе не Бенсон.

— Мне с самого начала не понравился Уэйкфилд, вот что я вам скажу.

И мне пришлось таким ответом временно удовлетвориться.

Глава 20

Миссис Биф препроводила к нам в комнату Питера Феррерса.

— Я организовал встречу с братом, — сказал он бодрым тоном, и меня снова привели в недоумение манеры этого молодого человека. Питер говорил так, будто устроил для нас приятную поездку в отель на приморском курорте, а не посещение тюремного застенка, где его брата держали в ожидании суда по обвинению в убийстве. Такое равнодушие заставило меня по-другому отнестись к словам портье о том, каким спокойным мистер Питер Феррерс выглядел, когда вернулся домой в вечер убийства. Мне теперь представлялось, что, даже явившись к себе прямо с места преступления, он все равно хладнокровно обсудил бы с привратником результаты проходивших днем скачек. Поразительный человек, как ни взгляни!

— В котором часу мы встречаемся с вашим братом? — спросил Биф.

— Я договорился с Николсоном, нашим главным семейным стряпчим, что мы заедем за ним в одиннадцать утра. У Стюарта мы должны быть к одиннадцати тридцати.

Биф кивнул и сверился со своим блокнотом.

— У меня уже заготовлен список вопросов, которые мне необходимо задать Стюарту Феррерсу. Однако я не знал, что при допросе будет присутствовать адвокат.

— Это необходимая формальность, — заверил Питер. — Стало быть, вы готовы?

Сначала мы доехали до конторских помещений на улочке, примыкающей к Хай-Холборн, и остановились перед дверью с именами Старлинга и Николсона на медной табличке без каких-либо витиеватых затей в наименовании. Вопреки обыкновению нам не пришлось долго ждать приема, поскольку нас почти сразу провели в современно обставленный кабинет мистера Николсона.

Он поднялся из-за стола, чтобы приветствовать гостей. Это был порывистый и целеустремленный с виду лысый мужчина с легким румянцем на щеках, резкий и в движениях, и в словах. Пожимая Бифу руку, он едва удостоил сержанта взглядом и пригласил нас всех присаживаться. Первая же реплика мистера Николсона, видимо, в точности отражала его отношение к происходившему.

— Вы по-прежнему считаете, — обратился он к Питеру Феррерсу, — что встреча этих джентльменов с вашим братом пойдет на пользу делу? Как мне думается, будет менее болезненно для него и, вероятно, проще для защитников, если мы не станем обременять Стюарта чрезмерным количеством посетителей и бесед.

Но Питер стоял на своем.

— Я испытываю к сержанту Бифу величайшее доверие, — объяснил он свои цели.

Мистер Николсон захлопнул лежавшую перед ним книгу.

— Разумеется, мы сделаем все, чтобы удовлетворить ваши запросы. Но не могу не поделиться с вами и своим взглядом на положение вещей. Дело обстоит таким образом, что вынесение вашему брату оправдательного приговора зависит от того, насколько своевременно удастся арестовать по обвинению в убийстве другого человека. Если, как вы полагаете, этот джентльмен, мистер Биф, способен добиться подобного результата, то наши проблемы действительно окажутся решены. Далеко ли вы продвинулись в своем расследовании? — Он внезапно повернулся к сержанту и задал вопрос громким и резким тоном.

Биф откашлялся.

— Должен признать, что следствие продвигается пока очень медленно, — ответил он.

— У вас есть на примете другие подозреваемые? — снова задал прямой вопрос стряпчий.

— Подозреваемых в том смысле, какой вы вкладываете в это понятие, у меня нет, — сказал Биф, — но я твердо уверен в его невиновности.

— Мало что дает нам ваша уверенность, если вы до сих пор не выяснили, кто на самом деле совершил преступление. Насколько я понял, вы разыскали в Бельгии сбежавшего шофера. Это вам принесло что-либо конкретное?

— Безусловно. Я получил наглядный урок, как много теряю, не играя в рулетку, — отозвался Биф. — Всего за два дня он заработал на ней двести двадцать фунтов.

Юрист снова обратился к Питеру:

— Чувствую своим долгом посоветовать вам не прибегать больше к услугам этого человека. Я вообще не понимаю, с чего вы взяли, что он сможет нам помочь. Для меня непостижима его высокая репутация сыщика. Заметьте, я говорю это в присутствии детектива Бифа, поскольку считаю важным поставить его в известность о своем мнении.

Здесь я почувствовал, что необходимо вмешаться.

— Не стоит судить о достоинствах моего друга Бифа по его внешности и манерам, — заметил я.

На этом тема разговора вполне могла оказаться исчерпанной, но, к несчастью, Биф вдруг напустил на себя язвительность и стал цепляться к словам.

— А что вас, собственно, не удовлетворяет в моей внешности? — спросил он. — Я и не пытаюсь выглядеть излишне привлекательным. Я — детектив, а не танцовщица из кордебалета.

Николсон бросил на него ничего не выражавший взгляд.

— Занимательно, — только и вымолвил он потом, прежде чем сказать Питеру: — Что ж, если таково ваше окончательное решение, нам пора идти. Мне вовсе ни к чему давать вам возможность потом сказать, что, прислушавшись к моему совету, вы упустили хотя бы один шанс, пусть и самый мизерный.

Он снял с хромированного крючка на стене свою шляпу, взял с покрытого стеклом стола авторучку и вывел нас на улицу.

— Кажется, он обо мне не слишком высокого мнения, — усмехнулся Биф, проходя рядом со мной через приемную.

— Постарайтесь вести себя благоразумно, — прошипел я ему на ухо. — Любой посчитал бы вас простаком после того, что вы там сказали.

Моя реплика несколько отрезвила его, и он молчал почти все время пути.

Можно сказать, что в тот день я, как никогда прежде, близко столкнулся с мрачными реальностями, связанными с расследованием преступления. Замечательно строить в атмосфере домашнего уюта замысловатые версии, и совсем другое дело — допрашивать в тюремной камере человека, обвиненного в убийстве. Я ощущал себя непосредственно вовлеченным в следствие, и вся легковесность, обычно сопровождающая описание в романах даже самых мрачных случаев, окончательно вылетела у меня из головы, когда я пожимал руку Стюарту Феррерсу.

Это был болезненного вида, очень худой мужчина с осунувшимся, встревоженным лицом и привлекательными темными глазами. Они странным образом придавали ему некоторое сходство с древними скульптурными изображениями, немного примитивно исполненными. В целом фантазия рисовала такую картину: некий скульптор пожелал изваять крупную голову и начал с высокого лба и выразительных глаз немного навыкате, но затем то ли устал, то ли обнаружился недостаток глины, и потому подбородок и шею вылепил в несколько более мелких пропорциях.

Николсон заговорил первым.

— Мистер Феррерс, — сказал он, — как вам известно, ваш брат нанял данного детектива для расследования обстоятельств смерти Бенсона.

Стюарт кивнул.

Когда же слово собрался взять Питер, мною овладело глубокое любопытство, потому что было интересно, как складывались отношения между двумя столь непохожими друг на друга братьями. И потому я слушал с особым вниманием. Быть может, у меня в тот момент разыгралось воображение, но я вдруг почувствовал холодные и даже жесткие интонации в голосе Питера, которых не замечал за ним прежде.

— Я посчитал, что из всех доступных в тот момент для нас частных сыщиков сержант Биф выглядел наиболее способным раскрыть преступление. Инспектор Меридит, инспектор Френч, Эмер Пикон, к сожалению, оказались занятыми другими делами, сулившими им либо громкую славу, либо слишком большие деньги, так что они не могли заняться нашим происшествием, которое в лучшем случае попадет на последние страницы газет в виде кратких информационных сообщений. Как не питал я надежды соблазнить лорда Саймона Плимсолла отправиться в столь мало престижный пригород Лондона, каким считается Сайденхэм. А у Бифа между тем превосходный послужной список, пусть кому-то покажется несколько странной его манера выражать свои мысли и вести себя. Сержант раскрыл два преступления, поставивших в тупик внешне гораздо более респектабельных и опытных следователей, и я по-прежнему верю в его способность успешно закончить и это дело тоже. По его словам, уже обнаружен целый ряд крайне примечательных улик, и потому есть все основания надеяться, что еще до начала суда над тобой он сможет установить истинного виновника.

— Благодарю вас, — важно произнес Биф. — А теперь, сэр, — он обратился к Стюарту, — могу ли я задать вам несколько вопросов?

По лицу Стюарта было видно, какие страдания он испытывает. Ответил он Бифу безмолвным коротким кивком.

— Вероятно, сначала мы попросим вас рассказать, что именно произошло тем злосчастным вечером.

Стюарт умоляюще посмотрел на своего брата и на Николсона.

— Боже! Я уже так часто излагал это прежде.

Но никто не отозвался на его попытку возражать, и потому, отчаявшись получить у кого-то поддержку, он заговорил:

— Бенсона я пригласил на ужин примерно за неделю до того дня. В этом не было ничего необычного, поскольку доктор и прежде ужинал в «Кипарисах» примерно раз в два месяца. А двумя днями позже позвонил ты, Питер, сказав, что у вас с Уэйкфилдом есть ко мне деловой разговор, и предложил для его проведения ту же дату. Меня это только обрадовало, потому что я не считал Бенсона слишком интересным компаньоном, а потому согласился принять тебя с Уэйкфилдом, превратив трапезу в подобие мужской вечеринки. В день убийства я вызвал Уилсона, своего шофера, и сообщил ему о своем желании посетить театр на следующей неделе, как раз когда он обычно брал выходной, и потому попросил его взять для отдыха тот же вечер. Молодой человек не имел против этого никаких возражений.

— Зачем вам понадобилось расспрашивать его по поводу новой модели коробки передач? — внезапно перебил его Биф.

— Мне предложили купить автомобиль марки «Даймлер», который, как я понял, был оборудован именно коробкой с предварительно установленной системой переключения передач. Цена показалась мне весьма привлекательной, и я мог обменять свой прежний автомобиль почти на новый. Смущало только, легко ли я сумею справиться с управлением передачами принципиально другого типа. А о том, что машина Бенсона имела такую же коробку, я узнал только при допросе в полиции, когда инспектор неожиданно для меня затронул эту тему… В течение всего того дня я находился вне дома…

— Где именно?

За Стюарта Феррерса предпочел дать ответ мистер Николсон.

— И мне, и полиции мистер Феррерс дал полный и детальный отчет обо всех своих перемещениях, с которым вы при желании можете ознакомиться, — заявил он решительно.

— Хорошо, так я и сделаю. Продолжайте, пожалуйста.

— Меня не было дома целый день, и я вернулся в «Кипарисы» как раз вовремя, чтобы успеть принять ванну и переодеться к ужину.

— Вы заходили в библиотеку? — спросил Биф.

— Насколько помню, не заходил ни разу. За ужином у нас завязалась оживленная политическая дискуссия, в ходе которой мистер Уэйкфилд в достаточно интересной, но, я бы сказал, агрессивной манере высказал свои взгляды. А он, как вам, вероятно, уже известно, принадлежит к числу так называемых анархистов.

— То есть сторонник бомб и всего такого прочего?

Даже на предельно усталом лице заключенного промелькнуло подобие улыбки.

— Едва ли он выступает за применение бомб, — сказал он, — но поддерживает некоторые методы политической борьбы, которые едва ли менее опасны. Издаваемая им газета прямо призывает к разрушению существующей у нас экономической системы, и у меня, разумеется, подобные идеи не вызывают ни малейших симпатий. Но Уэйкфилду нельзя отказать в даре красноречия, и некоторые его аргументы не лишены определенных оснований. Мы почти с неохотой прервали беседу, когда надобно перейти пить кофе в библиотеку. Там мой брат и вручил мне книгу, которую привез с собой, — изумительное новое издание Омара Хайяма. Он знал, что я большой поклонник превосходных переводов Фицджеральда. Помню, как прочитал для собравшихся вслух несколько моих любимых четверостиший.

— Почему вы избрали среди них то, где говорится о трактирщике? — поинтересовался Биф. — Мне известно, что владельцев пабов многие считают не самыми достойными людьми, но все же не совсем ясно, по какой причине вы избрали для прочтения именно эти строки.

Снова со вздохом в разговор вмешался мистер Николсон.

— А вам не кажется, — произнес он ледяным тоном, — что литературные предпочтения мистера Феррерса являются его глубоко личным делом?

— Как раз в тот момент мой брат и мистер Уэйкфилд высказали просьбу о материальной поддержке их издания. Я был готов финансировать любое другое деловое начинание своего брата, но выделять деньги именно на такого рода газету мне не позволяла моя совесть. Однако в последнее время я изменил мнение по этому поводу и решил, что ради брата готов пойти на любые жертвы.

— Но в тот вечер ваш отказ имел какие-либо неприятные последствия? — спросил Биф.

Стюарт проявил удивительное терпение вопреки двойному давлению, под которым сейчас оказался.

— Наш разговор вышел весьма кратким, — ответил он. — Была высказана просьба. И получен отказ. Все буквально в нескольких словах. В половине десятого, или примерно в это время, мой брат и мистер Уэйкфилд распрощались с нами и покинули мой дом. Я остался наедине с доктором Бенсоном.

Глава 21

— Прежде чем вы продолжите рассказ о дальнейших событиях вечера, — сказал Биф, — мне хотелось бы выслушать ваше мнение о докторе Бенсоне как о личности в целом.

При этом мне впервые показалось, что Стюарт Феррерс воспринял вопрос с некоторым чувством дискомфорта. Он ответил не сразу, ненадолго задумался, словно в нерешительности, и я заметил, как на его широком бледном лбу проступила легкая испарина.

— Бенсон был нашим семейным врачом на протяжении многих лет, — начал он, — и у нас никогда не возникало поводов жаловаться на его профессиональные способности. Насколько я знаю, ходили слухи, что он чересчур много пьет, а мой друг викарий — превосходный человек по фамилии Смайк — осуждал его за поддержку кремации усопших. Кроме этого я, собственно, мало что о нем знал. Не могу причислить его к кругу близких друзей, но мне порой нравилось приглашать доктора в гости, правда, с моей стороны это было всего лишь проявлением общепринятой вежливости. Но тот вечер в любом случае стал бы последним, когда я пригласил его.

— Почему же?

— Потому, — объяснил Стюарт холодным тоном, — что он сделал совершенно неожиданное заявление, как только мы остались с ним наедине. Он намекнул на существование близких отношений между мной и его женой — леди, с которой я имел честь быть едва знакомым и, если позволите высказаться начистоту, чей характер не вызывал у меня одобрения.

Мне показалось, что я заметил в этот момент между братьями быстрый обмен взглядами, причем далеко не беззлобными.

— Чем же, на ваш взгляд, был так уж плох ее характер? — спросил Биф.

— Если вы не возражаете, — тут же отозвался Стюарт, — то я бы воздержался сейчас от обсуждения подобной темы. Достаточно будет сказать, что я не желал бы, чтобы мое имя связывали с ней даже в том случае, если бы она не была замужней дамой. Но Бенсон утверждал о дошедших до него сплетнях самого вздорного толка. Будто бы меня несколько раз видели с ней наедине. Я, как вы понимаете, решительно опроверг подобную чушь в самых резких выражениях.

— Стало быть, между вами возникло нечто вроде ссоры?

— Не вижу смысла скрывать этот факт. Наш разговор, конечно, превратился в подобие достаточно громкой перепалки. Однако предполагать, что это вылилось в какой-то акт насилия с моей стороны, совершенно абсурдно. Да, мы крупно повздорили, это правда.

— Теперь, мистер Феррерс, мы переходим к вопросу, — произнес Биф, пристально наблюдая за собеседником, — на который мне нужен честный и прямой ответ. Да не обидят вас мои слова. Дело в том, что Дункан отчетливо слышал, как Бенсон произнес такую фразу: «Это сейчас у меня в хирургическом кабинете». Что он имел в виду?

Думаю, в тот момент мы все пристально посмотрели на Стюарта. Гораздо внимательнее, чем прежде на протяжении всей беседы, потому что Бифу удалось привнести в свой вопрос некий особый смысл, придать ему чрезвычайную важность. И я сразу понял, как остро прореагировал на него Стюарт Феррерс. Он не смог скрыть своего замешательства, а потом сказал:

— Даже не знаю, о чем речь. Я не в состоянии полностью восстановить в памяти содержание нашего разговора, состоявшегося уже несколько недель назад, и припомнить каждую использованную в нем фразу. Он мог упомянуть о чем угодно. Извините, но здесь я не в силах вам ничем помочь.

— Но вы наверняка помните, о чем конкретно он говорил. Трудно поверить, что вы забыли об этом, — упорствовал Биф. — В особенности если вы что-то одолжили ему. Такое наверняка не забывается просто.

— Я уже сказал вам, что не помню ни о чем подобном, — повторил Стюарт, заметно повысив голос, и Николсон опять счел необходимым вмешаться:

— Вам не следует досаждать мистеру Феррерсу столь бессмысленными расспросами.

— Очень хорошо, — кивнул Биф, — но только позвольте вам напомнить, что я здесь нахожусь с единственной целью — помочь мистеру Феррерсу. И, боюсь, мне придется задать еще один вопрос, способный сильно расстроить его. — Он сделал риторическую паузу, возымевшую необходимый ему эффект, а потом с напускной неловкостью задал хлесткий вопрос: — Как в тот вечер в ваше виски попал мышьяк?

Я сидел рядом со Стюартом Феррерсом и уверен, что, услышав это, он начал дрожать. Но при этом нельзя было не отметить и его выдержки. Если вопрос действительно стал для Стюарта неожиданно мощным ударом, он удивительным образом сумел сохранить контроль над собой.

— Я даже близко не представляю себе, что вы имеете в виду, — скованно ответил он.

Снова влез Николсон.

— Да, что конкретно вы имеете в виду? — У него заполыхали щеки, и, как показалось, его впервые по-настоящему заинтересовало следствие, проводимое Бифом.

— Только то, что сказал. От вашего виски исходил запах мышьяка, а у меня дома сейчас хранится взятый на пробу образец.

— Вы, таким образом, высказываете предположение, что Бенсона не только закололи кинжалом, но и отравили?

— Нет, ничего подобного я не утверждаю. Мне просто необходимо выяснить, есть ли у мистера Феррерса какое-либо объяснение.

— Разумеется, нет, — сказал Стюарт Феррерс.

Атмосфера в тесной комнате с паровым отоплением стала почти невыносимо удушливой. Голые белые стены, грубо покрашенная мебель и отопительный радиатор — все это само по себе наводило глубокую тоску, но еще более удручающе воспринимались теперь странные отношения между двумя братьями. Я не мог определить, скрывалась ли под внешней вежливой холодностью друг к другу слепая ненависть или же сказывались узы крови, сплотившие их перед лицом возникших проблем. Но одно мне виделось отчетливо. Что-то не совсем обычное существовало в связи между ними, нечто вне сферы нормальных человеческих эмоций. Николсон, как я понимал, принадлежал к числу весьма компетентных юристов, но и он оказался выбит из колеи, совершенно смятен поведением Бифа и заявлениями, которые делал сержант. И сейчас он мучительно размышлял, чего больше — вреда или пользы — принесет его клиенту обвинение Бифа в провале расследования и отказ от его дальнейших услуг. Быть может, все-таки стоило начать относиться к нему серьезно? Да и я сам, чувствуя лишь необходимость оставаться беспристрастным наблюдателем событий, откровенно растерялся.

— Хорошо, оставим на время эту тему. В котором часу он ушел от вас?

— Я тщательно просчитал это и сообщил полиции то, что смог вспомнить. Как мне кажется, в четверть двенадцатого.

— Вы расстались по-дружески?

Снова колебания и раздумья.

— Мы ведь никогда и не были с ним друзьями, — подчеркнул Стюарт после паузы.

— Вы сами проводили его до выхода из дома, не так ли?

— Да, я довел его до парадной двери. Он ожидал к тому времени машину из ремонта, но потом решил, что ее, вероятно, пригнали сразу к нему домой. Он стал спускаться по подъездной дорожке, а я закрыл за ним дверь.

— Вы заперли ее на засов? — спросил Биф.

— Нет. Она никогда не запирается на засов. Нашей прислуге предоставлена полная свобода во внерабочее время, и у каждого из них есть ключ от замка. Я не мог знать, все ли успели вернуться домой, и даже не стал себя утруждать размышлениями об этом.

— Осмелюсь предположить, что не во многих домах слуги обладают подобной привилегией. Значит, вы оставили входную дверь запертой лишь на йельский замок.

— Именно так.

— А как насчет всех остальных дверей и окон?

— За ними должен был проследить Дункан. Это входило в круг его обязанностей. А Дункану я доверял абсолютно.

— Да, но теперь его нет с нами, — горестно заметил Биф, но его скорбные слова не вызвали никакой реакции ни у Стюарта, ни у Питера, ни у Николсона. — Что вы сделали потом?

— Отправился спать, — ответил Стюарт.

— Сразу же?

— Я лишь выключил свет в библиотеке и поднялся по лестнице.

— Не заметили ничего необычного?

— Совершенно ничего.

— Вы обычно крепко спите?

Тень озабоченности снова промелькнула на лице Стюарта.

— Мне уже давно не приходилось спать в своем доме, — сказал он, — но до того, как все это случилось, всегда спал очень хорошо.

— Стало быть, вы скоро заснули?

— Насколько помню, почти сразу же.

— Среди ночи просыпались?

— Нет. Моя спальня расположена в самой дальней части дома, и я спал, ничем не потревоженный, пока Дункан не принес мне утренний чай.

— Стало быть, это все, что вы помните о том вечере?

— Да. Все.

Биф ненадолго прикрыл глаза.

— А что вы скажете о листке бумаги, найденном у вас в кармане? Где содержались строки о некоем святом и прочих странных вещах?

— У меня нет никакого объяснения. Непостижимо. Я так и сказал Стьюту. Могу только догадываться, что кто-то, желавший навлечь на меня подозрение, сунул тот листок мне в карман.

— Вам будет крайне трудно заставить полицию поверить в это, — заметил Биф, не желая щадить чувств собеседника.

Николсон заерзал в кресле, но на сей раз не стал вмешиваться.

— Далее. Есть еще проблема, связанная с деньгами, — продолжал Биф. — В вашей спальне обнаружили пачку купюр по одному фунту на общую сумму в пятьсот фунтов. Как там оказались эти банкноты?

Стюарт откашлялся, чтобы прочистить горло.

— Это имеет отношение к моей эксцентричной, но вполне простительной привычке, — ответил он. — Я очень люблю скачки, а играл, делая довольно крупные ставки. Между тем мое звание старосты местной церкви не позволяло мне с точки зрения общепринятой морали напрямую связываться с букмекерами, и я делал ставки наличными через Дункана. А деньги держал в спальне именно для этой цели.

— Хорошо. Но вам известно, что точно такая же пачка находилась при Бенсоне?

На этот раз Стюарт выглядел откровенно пораженным.

— Полицейские ничего не рассказали мне об этом.

Биф усмехнулся:

— Полиция не ведала о тех деньгах ни сном ни духом. Нам с мистером Таунсендом пришлось преследовать одного человека через пол-Европы…

— Всего лишь до Остенде, — поспешил внести ясность я.

— Да, до Остенде, — продолжил Биф. — Но только так нам удалось установить суть происшедшего. Как вы объясните происхождение денег, обнаруженных при Бенсоне?

— Я знаю лишь о деньгах, лежавших в ящике стола в моей спальне. Как они оказались у Бенсона, для меня тоже непостижимо.

Биф, по всей видимости, задал последний вопрос, поскольку закрыл свой блокнот, стянув его сверху резиновой лентой.

— Что ж, мистер Феррерс, — сказал он, — я сделаю все от меня зависящее. Но если хотите знать, вы сами крайне усложняете мою задачу. Есть еще очень многое, о чем вы могли бы сообщить мне…

Николсон порывисто поднялся.

— Думаю, мы наслушались достаточно ваших домыслов, — заявил он.

— Как вам будет угодно, — отреагировал на его фразу Биф. — В моем расследовании это не сыграет особенно большой роли. Но вы заставляете меня работать в полной темноте и в одиночестве.

Стюарта явно снедали внутренние сомнения.

— Быть может, если бы вы пришли поговорить со мной с глазу на глаз… — очень тихо произнес он.

— Я никак не могу допустить этого, — мгновенно влез Николсон. — В конце концов, я несу ответственность за стратегию вашей защиты.

Феррерс заметно сник, закрыв лицо ладонями, и мы оставили его.

Глава 22

— Я не слишком сведущ в подобных вопросах, — сказал Питер, когда мы вновь оказались на свежем воздухе, — но мне кажется, что, если бы вы разыскали того букмекера, через которого втайне от всех делал ставки мой брат, это стало бы полезным аргументом для защиты.

— Мне бы хотелось сразу перейти к поискам убийцы, — отозвался Биф. — Но я не могу не согласиться с вами. Почему бы нам сейчас же не отправиться в Сайденхэм?

Я вздохнул. Посещение этого пригорода с его поблекшим былым великолепием наводило на меня тоску. Но Питер принял предложение, и как только мы высадили Николсона у его конторы, снова вернулись на противоположный берег реки.

Некоторое время мы ехали в полном молчании. Биф, сидевший рядом со мной, постоянно бросал встревоженные взгляды на каждый автомобиль, который оказывался ближе чем в трех футах от нас. Из-за этого мне никогда не нравилось ездить с сержантом; он постоянно намекал на недостатки моей техники вождения в густом транспортном потоке. Внезапно он издал глухой стон, склонился немного вперед, положил ладонь под пиджак на жилет куда-то чуть ниже сердца.

— В чем дело? — спросил я.

Биф ответил еще более долгим и жалким стоном.

— Это все мой желудок, — вымолвил он наконец. — С ним постоянно что-то не так после посещения Остенде.

— Если вы о еде, — сказал я слегка раздраженно, — то, по-моему, нас там кормили самым лучшим образом.

— И тем не менее вот вам результат, — жаловался Биф. — Иностранная еда способна нарушить пищеварение любому. Никогда ведь не знаешь, что именно они подают тебе, если готовят по своим затейливым рецептам. И еще украшают черт знает чем. Невольно начинаешь подозревать их в злом умысле, если они подобным образом маскируют блюда. А иначе это никак не назовешь.

Биф задумался. За последовавшие десять минут он высказал только единственную мысль, что знает лишь одно надежное средство для приведения своего желудка в порядок. Но поскольку мы с Питером проигнорировали его намек, он снова впал в угрюмое молчание и, как мне показалось, пытался справиться со сложной задачей — снова сосредоточиться на предстоявшем нам деле. Наконец он пришел в себя, после чего неожиданно обратился к Питеру, словно вспомнив нечто важное.

— Было бы хорошо подвергнуть настоящему анализу виски. Ну, вы помните. Тот напиток, в котором я уловил запах мышьяка. Вы, случайно, не знаете хорошего химика, кому я смог бы послать взятый образец?

— Я действительно знаком с таким специалистом, — живо отозвался Питер. — Его фамилия Стивенсон. Где-то дома у меня сохранился его адрес. Если хотите, я найду его для вас.

— А сейчас вы его не припомните? — нетерпеливо спросил Биф.

Адреса Питер не помнил, зато назвал Бифу инициалы Стивенсона — У. Л. Этого могло оказаться достаточно для того, чтобы сержант разыскал недостающую информацию в телефонно-адресной книге. Удовлетворившись пока этим, Биф тут же занес данные в блокнот.

Удивительно, но при нашем появлении в «Кипарисах» дверь нам открыла повариха.

— О, это вы! — воскликнула она, обращаясь скорее к Бифу, нежели ко мне или к Питеру. — Только не ожидайте обнаружить в доме чистоту и порядок. Это превыше моих сил. Я и так ношусь вверх и вниз по лестнице, отчего сердце стучит, как отбойный молоток. Раз уж обещала оставаться здесь до окончания всей катавасии, то уж, конечно, останусь, вот только никак не ожидала, что на меня свалятся хлопоты по дому разом. С того самого дня, как случилось несчастье, здесь царит невероятный бардак. А тут еще наша девица изволила сбежать. Просто не знаю, как мне быть.

— Какую девицу вы имеете в виду, миссис Дункан? — уточнил Питер. — Вы говорите о Роуз?

— Нет, о другой, — ответила кухарка. — Хотя Роуз тоже теперь ведет себя кое-как. Напустила на себя важности, побывав день за границей. «Для вас я теперь миссис Уилсон», — заявила она мне позавчера. Можно подумать, что выскочила замуж за герцога, а не за бестолкового шофера, который забил ей голову всяким вздором. И в ее-то годы! Особенно утруждаться мы больше не желаем. Боимся испортить свои нежные ручки, надо полагать. Но речь я завела не о ней.

— Тогда о ком же? — задал Биф вопрос, ответ на который представлялся очевидным заранее.

— О второй маленькой вертихвостке, — продолжала повариха, едва успев перевести дух. — Заявила, что достаточно здесь натерпелась, словно это не коснулось нас всех, собрала вещички и ушла. И даже нового адреса не оставила. Однако кому нужно особо разыскивать ее, даже не представляю. Скатертью дорожка, сказала бы я ей, но только не успела.

— Вы имеете в виду, что не знаете, куда она отправилась? — напрягся Биф.

— Не совсем так, — пояснила миссис Дункан, которой явно понравилось, что ее слушают с интересом. — Она что-то бормотала о поездке домой, если не ошибаюсь, так что вы ее, может, и найдете, коли есть желание. Хотя на кой вам это надо, я даже представить себе не могу, — выразительно закончила она свою речь.

Убедить миссис Дункан пойти с нами в библиотеку оказалось совершенно невозможно. Даже чтобы просто усадить ее на стул в кухне, потребовались долгие и успокаивающие переговоры Питера с поварихой.

— Помните, — начал разговор с ней Биф, когда наконец воцарилось молчание, — как во время нашей с вами последней беседы о вас и покойном муже вы что-то упомянули об интересе к скачкам.

— А что плохого в том, ежели мы время от времени ставили немного денег на лошадок? — воинственно спросила миссис Дункан. — Бега да бильярд — вот два способа для простых людей честно заработать лишний пенни. Вы там устраиваете охоту на лис и прочие развлечения. Так почему нам нельзя малость поиграть на скачках?

Сама по себе мысль о том, что Биф мог развлекаться охотой на лис, до крайности позабавила меня. Вообразив себе эту картину, я невольно расплылся в улыбке, и тогда все возмущение миссис Дункан обрушилось уже на меня.

— Да, вам легко улыбаться и посмеиваться, — сказала она. — А вот попробовали бы вы выкроить из своих скудных средств хоть чуть-чуть на небольшую забаву, то запели бы по-другому. Посмотрела бы я тогда на вашу улыбочку.

— Но, миссис Дункан, — вмешался Питер, — сержант Биф ничего не имеет против ставок на скачках. Он вовсе не осуждает вас за это. Ему только требуется кое-какая информация.

— Тогда зачем ему понадобилось поднимать такой шум по этому поводу? — удивилась миссис Дункан, все еще не до конца успокоившись.

— Меня немного удивляют ваши попытки заработать на бильярде, — заметил Биф, и я понял это как попытку несколько иначе подойти к разговору с женщиной. — Мне всегда казалось, что в бильярдных все устроено так, чтобы вы потратили там деньги, а не выиграли. А вот на скачках при правильном подходе к делу действительно есть хороший шанс остаться в плюсе. Как у вас обычно получалось?

Миссис Дункан буквально на глазах оттаяла.

— Если взять на круг, — ответила она, — то мы почти всегда оставались при своих, я бы так выразилась. Конечно, приходилось раскошеливаться побольше во время дерби. Так ведь все делают, верно? Но в целом, если подводить итог, то за год мы все же срывали выигрыш в несколько шиллингов. Хотя бывало, что и теряли не меньше.

— Понимаю. — И в голосе Бифа действительно прозвучало неподдельное понимание. — А кто был вашим букмекером, позвольте поинтересоваться?

— Честно говоря, — вздохнула миссис Дункан, — я так и не узнала его имени. Дункан всегда отправлял ему деньги через газетный киоск в конце главной улицы. Они занимаются и почтовыми услугами в том числе. У них вы наверняка все узнаете.

— Но при этом ваш муж иногда делал ставки и за мистера Стюарта Феррерса, верно? — задал вопрос Биф как можно более небрежным тоном.

Миссис Дункан сразу же снова насторожилась и бросила быстрый взгляд на Питера, прежде чем спросить:

— Кто вам рассказал об этом?

— Сам мистер Феррерс, конечно же.

— Что ж, раз уж вам все известно — хотя предполагалось держать это в секрете, — то признаюсь: да, он ставил и за него тоже.

Биф поспешил перевести разговор на другую тему. Нам пришлось выслушать долгий рассказ миссис Дункан о нраве ее покойного супруга, после чего мы покинули «Кипарисы» и поехали к небольшому газетному киоску. Биф отсутствовал всего несколько минут, а затем вернулся с торжествующей улыбкой на физиономии. И когда мы двинулись дальше на север по адресу, полученному Бифом у торговца периодикой, у меня возникло ощущение, что дело все же сдвинулось с мертвой точки. Быть может, мы сейчас проясняли не самую важную деталь, но, несомненно, более полезную для расследования, чем множество никому не нужных сведений, собранных нами за последние дни.

Опять мы с Питером остались ждать в машине, когда Биф зашел в контору букмекера, и вели приятную беседу, коротая время. Минут через десять сержант вернулся.

— Вот так дела! — воскликнул он, грузно усаживаясь на пассажирское сиденье рядом со мной.

— Что вам удалось установить? — не удержался Питер.

— Мы считали, что ваш брат разбрасывается крупными суммами на скачках, — ответил Биф. — На самом же деле он ставил не более трех или четырех фунтов в год. И все.

— Вы это точно знаете?

— Конечно, все ставки регистрировались на имя Дункана. И сразу бросается в глаза, что ставили монеты в полкроны и другую мелочь, — это были ставки самого Дункана и его жены. Лишь изредка встречалась сумма в десять шиллингов, а пару раз ставили по целому фунту, но даже если мы посчитаем, что это деньги Стюарта Феррерса, за год все равно набегало не больше пяти фунтов.

— Не слишком-то благоприятный для нас факт, — заметил я.

— Зато весьма благоприятный для обвинения, — с грустью сказал Питер. — Если он не расходовал те суммы на скачках, то на что они предназначались? Не иначе как на отступные для шантажиста?

— Не надо торопиться с выводами, — очень медленно произнес Биф. — Мы с вами еще очень далеки от того, чтобы добраться до сути вопроса. Очень многого я до сих пор никак не могу понять. Но это лишь вопрос времени, поверьте мне на слово.

— Очень надеюсь, что вы правы, — пробормотал я, на что Биф ответил укоризненным, обиженным взглядом в мою сторону.

Мы высадили Питера у дома, где располагалась его квартира, по пути обратно в район Паддингтона. К тому моменту, когда я остановил автомобиль у тротуара на Лайлак-креснт, Биф, как показалось, успел стряхнуть с себя мрачное оцепенение. В хорошо уже знакомой мне манере он предложил:

— Загляните-ка ко мне на чашку чая, мистер Таунсенд, если вы не против. Жена заварит нам его так быстро, что и глазом моргнуть не успеете.

Я принял приглашение, и уже вскоре мы втроем сидели за круглым столом в задней комнате их квартиры, поглощая вкусную стряпню миссис Биф.

У Бифа выработалась привычка, о которой я тоже был хорошо осведомлен, каждый вечер по возвращении домой пересказывать жене события минувшего дня. И после ужина он пустился в свой рассказ, пока она с невозмутимым видом вязала на спицах длинный носок, порой прерывая монолог Бифа своими простыми ремарками. Например: «Неужели это правда? Не увлекайся, а то твой чай совсем остынет». Или: «Не надо говорить с набитым ртом, дорогой».

Биф только начал описывать ей, каким он застал в тюрьме Стюарта Феррерса, когда раздался звонок телефона, и он замер посреди фразы со слегка открытым ртом.

— Кто бы это мог быть? — спросила миссис Биф безмятежно. — В последнее время очень часто ошибаются номером.

Но Бифа уже не интересовало ее мнение. Он поспешил в небольшую прихожую и снял трубку, не дав раздаться третьему звонку. Приглушенный и неразборчивый звук его голоса донесся затем до нас сквозь закрытую дверь. Мы не могли разобрать ни слова. Телефонный разговор у него получился достаточно продолжительным, а когда он вернулся к нам, его лицо заметно покраснело от напряжения, а в глазах появился блеск.

— Ну и как вы думаете, кто это звонил? — Он сделал многозначительную паузу. — Жена владельца лавки старья. Той самой, где мы купили доску для дартса.

— И еще трость с потайным мечом, — добавил я.

— Совершенно верно, — подтвердил Биф. — Так вот, она утверждает, что добралась-таки до старика, продавшего им трость. И проследила за ним, придерживаясь моих инструкций, а теперь нам остается только отправиться сразу же к нему и послушать, что он нам расскажет.

Глава 23

— Послушайте, Биф, — сказал я. — Только не обижайтесь, но на этот раз вам лучше будет поехать в Сайденхэм одному. Право, я не выдержу вида этого захолустного пригорода второй раз за день. Для меня это слишком.

— Бросьте свой вздор, — обратился ко мне Биф грубовато, хотя и вполне добродушно. — К тому же вы должны прекрасно понимать, что я не могу тащиться туда на нескольких автобусах с пересадками. И еще одна важная для вас новость. Если все сложится, как я того ожидаю, для вас поездка в Сайденхэм может действительно оказаться последней. И вообще, что в том районе вас так отталкивает?

— Хорошо, положим, это прекрасный район, а я просто устал от него, Биф. Как устал от всего дела Феррерса. Вы постоянно копаетесь в своих мелких уликах, на что-то смутно намекаете, но я не имею ни малейшего представления о том, к каким выводам нас это приводит.

— Но вы должны признать, — оптимизм Бифа был поистине несокрушим, — что это многообещающая зацепка. Старик может сам оказаться убийцей, — ухмыльнулся он.

— Не надо валять дурака, Биф, — резко ответил я. — Водите кого другого по якобы подозрительным садовым тропинкам, но со мной такие номера уже не проходят. Вы же прекрасно осознаете, до какой степени сами не верите в причастность старого бродяги к делу.

— Я бы не стал ничего утверждать заранее, но мы должны выслушать его показания.

— Ладно, так уж и быть.

Я снова оказался за рулем своей машины, и мы направились до боли знакомой дорогой к юго-восточному пригороду Лондона.

Когда мы остановились рядом с магазином, нам даже не пришлось входить в него, потому что жена лавочника уже дежурила на пороге и вглядывалась в проезжавшие автомобили. Ее и без того красноватое лицо выглядело сейчас еще более разгоряченным от возбуждения, а маленькая черная шляпка то и дело грозила свалиться с растрепанной головы. В руке она сжимала зонтик и принялась им бешено размахивать, заметив наше появление.

Биф, однако, вышел из машины с важным и неспешным видом, оправив на себе плащ, прежде чем обратиться к ней.

— Добрый вечер, — сказал он.

— О! Я прождала здесь уже больше часа и так рада, что вы все-таки приехали! — бурно выплеснула свои эмоции лавочница. — Я сумела выследить его. Нашла, где он живет, все о нем разузнала. Могу назвать имя, рассказать о его репутации. Даже попыталась сделать фотографию, но освещение было очень плохим.

— Если нам понадобится фотография, то я об этом позабочусь сам. А вас просил только выяснить, где он обитает.

— Да я и выяснила. В какой-то степени мне просто повезло в том смысле, что я снова увидела его. Отправилась по магазинам после обеда и в два часа, когда закрываются пабы, вдруг заметила, как он выкатился из одного, пьяный вдрызг. Со мной была другая леди. Я повернулась к ней и спросила: «Не знаешь, кто это такой?» А она мне: «Конечно. Это старик Фрайер. А что такое?» Я объяснила ей, насколько для меня это важно, и двинулась вслед за ним. Он почти полтора часа добирался до своего дома, хотя до него было совсем недалеко. Все время останавливался, а один раз вдруг уселся прямо на тротуар и полчаса просидел, прислонив голову к фонарному столбу, пока полисмен не заставил его подняться и идти своей дорогой. Он хорошо известен в этом районе. То есть я хочу сказать, что чуть ли не каждый слышал о нем. Почти всегда пьян, а пока трезвый, торгует шкурами, костями и прочей гадостью. Ходят слухи, что у него где-то припрятаны большие деньги, но никто в точности ничего сказать не может. Во всяком случае, я наслушалась о нем такого, что он кажется мне способным на все. Даже на убийство.

— Мне не столько важно, на что он способен, — остановил ее монолог Биф, — сколько необходимо выяснить, где он нашел трость с лезвием, которая наверняка не принадлежала ему прежде.

— Вот, значит, как? — Женщина с обидой посмотрела на Бифа. — А я-то думала, вы расследуете настоящее преступление. Если б знала, как мало вам нужно, не стала бы стаптывать туфель, разыскивая грязного пьяницу, торгующего коровьими костями.

— Должен отметить, — моментально сменил тон Биф, — что вы оказали мне очень большую помощь. В подобном расследовании каждая мелочь может иметь решающее значение. Так где, вы говорите, живет этот самый Фрайер? У него свой дом?

— Едва ли это заслуживает названия дома, — ответила женщина, к которой сразу же вернулось прежнее возбуждение. — У него что-то вроде затрапезного двора с сараем, где он по временам и ночует.

— Тогда где же он проводит другие ночи? — спросил Биф.

— Как мне рассказывали, где придется. Повсюду. Его видели во всех мыслимых и немыслимых здешних местах. Стоит ему запить, как он может забраться в любой темный угол, чтобы проспаться. Да что там! Его однажды застали спящим прямо в церкви! А спать он может так долго, что даже трудно поверить.

Биф понимающе усмехнулся.

— Мне доводилось знавать подобных типов, — сказал он.

— Но, Биф, — перебил его я, — как вы сумеете установить, что именно Фрайера видел Уилсон выходившим из ворот «Кипарисов» в то утро? Это мог быть совершенно другой человек, а трость стала простым совпадением с предполагаемым орудием убийства.

— Я уже обдумал такую вероятность. А потому, прежде чем мы все отправимся к старику, я собираюсь прихватить с собой молодого Уилсона. Он сможет опознать старика, верно?

Роуз и Эд Уилсон обитали теперь в маленькой квартире над автомастерской и гаражом. Внешне оба были рады нас видеть, и после нескольких минут разговора я понял, что их чувства вполне искренни. Даже в самом Эде Уилсоне я уловил перемену, словно он успел несколько возмужать со времени нашей последней встречи. В нем по-прежнему проглядывали самонадеянность и уверенность в успехе своих новых планов, как прежде он верил в удачу других начинаний, но эгоизма и любования собой значительно поубавилось.

— Мы все серьезно обдумали, верно, Роуз? — сказал он. — Вы повели себя чертовски благородно по отношению к нам после того инцидента в Остенде, сержант. Почти все те двести двадцать фунтов я положил на счет в банке. Они нам очень пригодятся в будущем.

— Что значит «почти все»? — строго спросил Биф.

Роуз лукаво посмотрела на него.

— Признаюсь, мы отправились позавчера немного поразвлечься, но потратили фунт или два, не больше. Честное слово.

Жена лавочника, сидевшая все это время в нетерпении на кушетке, не выдержала и вскочила на ноги.

— Я думала, — произнесла она ледяным тоном, — что мы отправились на поиски опасного преступника. Но, как я вижу, у вас очень странный подход к такому важному делу.

Биф невольно начал торопиться и в двух словах рассказал Эду Уилсону, зачем ему понадобилась новая встреча с ним. Уилсон без колебаний согласился отправиться с нами и взглянуть на старика. В последний момент Роуз заявила, что не желает оставаться в одиночестве, и пассажирам заднего сиденья пришлось потесниться, чтобы она тоже поместилась в машине. Затем мы поехали, и жена хозяина антикварной лавки, сидевшая все еще с недовольным видом на самом краю, склонилась вперед, чтобы указывать мне путь.

Двор, принадлежавший Фрайеру, когда-то представлял собой часть довольно обширного загона для скота. Скорее всего, прежде в нем держали лошадей, но теперь здесь все пришло в запустение и местом никто не пользовался, если не считать редких ночевок самого владельца. Я остановил машину чуть поодаль от входа, и после того как мы все выбрались из нее, нам пришлось немного вернуться назад.

— Это оно самое и есть, — сказала женщина. — А там он иногда спит, — добавила она, указывая зонтиком в дальний конец двора на сарай, открытая дверь которого едва держалась на одной петле.

Единственный расположенный поблизости фонарь высвечивал замощенный булыжником двор длиной около двадцати ярдов. По обеим сторонам проемы бывших конюшен зияли черными пещерами. За исключением двери сарая, все остальные либо бесследно исчезли, либо просто развалились на части, и кучи мусора повсюду только усиливали впечатление, что находишься на стоянке доисторического пещерного человека. От свалки объедков отвратительно воняло. Столь же омерзительный запах исходил от затоптанной и полусгнившей соломы, какой обычно уплотняют упаковочные ящики, а через центр двора густым коричневым ручьем была разлита какая-то жидкость.

Роуз содрогнулась и теснее прижалась к мужу.

— Нам обязательно входить туда? — спросила она.

Биф ничего ей не ответил, пристально вглядываясь в глубь двора.

— Вы уверены? — обратился он потом к жене лавочника. — Не похоже на место, где хоть кто-то мог бы жить.

Женщина яростно принялась трясти головой.

— Это его логово, — решительно подтвердила она. — Я проследила за ним до самого входа. Мне показалось небезопасным идти дальше, но я отчетливо видела, как он зашел в тот сарай. Позже узнала, что там он и спит.

Мы с опаской двинулись вслед за Бифом, который внимательно осматривал со всех сторон каждую груду мусора, прежде чем сделать следующий шаг. По временам то слева, то справа от нас доносилось какое-то шуршание среди соломы, а потом снова воцарялась тишина, и мы медленно шли дальше. Как ни странно, наиболее спокойной из всех нас выглядела пожилая лавочница. Ее глаза все еще блестели от возбуждения, когда она следовала за Бифом, стараясь не отставать от него. Одной рукой она держала наподобие оружия свой зонт, а другой сжимала край плаща и подол юбки, плотнее укутываясь в них, словно боялась неожиданно лишиться одежды.

Посреди двора высилась особенно высокая гора отбросов, где каждый обломок мусора едва держался поверх другого, и в темноте создавалась иллюзия, что это некая грубо, но намеренно возведенная фигура, похожая на сфинкса. Падавший теперь сзади скудный свет позволял различить куски искривленных труб, старые ковры, какие-то колеса и множество непонятного назначения фрагментов из керамики.

Биф начал крадучись обходить кучу, как вдруг замер на месте и предостерегающе поднял руку. У самого основания груды мы заметили какое-то легкое движение, а затем медленно и с чувством собственного достоинства на свет вышел тощий черный кот. Он настолько исхудал, что уже, похоже, не способен был даже сбежать, а только смотрел, как каждый из нас проворно миновал пугающего сфинкса. Затем мы остановились на относительно свободном от мусора открытом участке двора, дожидаясь, чтобы Биф сделал следующий шаг. Он шумно дышал, потом достал носовой платок и вытер испарину со щек и со лба.

— Думаю, мы можем попытаться уже окликнуть его, — прошептал он.

Ему никто не ответил, а мой кивок он едва ли разглядел в темноте.

— Мистер Фрайер! — позвал он. — Мистер Фрайер!

Никакого отзыва мы не услышали. Биф обернулся к нам, и на его лице отчетливо читалась некоторая растерянность.

— Если он пьян, каким бывает почти всегда, — обратилась к нему женщина, — то едва ли услышит вас.

Но Биф позвал снова, и на сей раз из дальнего угла сарая в конце двора донеслись звуки какого-то движения. Кривая дверь чуть покачнулась, словно кто-то на мгновение оперся на нее изнутри, а затем показалась фигура мужчины. Он немного постоял на пороге, моргая от света и оглядывая нас, а затем медленно зашаркал вперед.

Никогда прежде не доводилось мне встречаться с кем-то, настолько полностью утратившим человеческий облик, как этот старик. Нет, он не стал похож на некое чудовище вроде Франкенштейна, но в нем проглядывались уже многие черты, казавшиеся более подходящими для неживой материи. Это мог быть обрубок ствола дерева, много лет гнивший в болоте, а теперь вдруг поднявшийся из него, замотанный в причудливые тряпки, бывшие когда-то плащом и брюками. Зловещая кукла. Пародия на человеческое существо. И сейчас он медленно приближался к нам шаткой походкой, придерживая костлявой рукой полу дырявого пиджака и непрерывно что-то бормоча себе под нос.

Биф повернулся к Эду Уилсону.

— Ну? — спросил он. — Узнаете его?

Уилсону не понадобилось приглядываться к фигуре внимательно.

— Да, это он, — без тени сомнения сказал молодой человек.

Глава 24

— Вас зовут мистер Фрайер? — обратился к старику Биф.

Но тот издал лишь некий неопределенный хрюкающий звук.

— Мне необходимо задать вам несколько вопросов относительно убийства в Сайденхэме. — Биф произносил слова тоном прокурора, выносившего смертный приговор, но они не оказали на того, кому были адресованы, никакого или почти никакого воздействия. Старик продолжал смотреть на Бифа ничего не выражавшим взглядом.

— Утром после убийства вас видели выходившим из сада усадьбы «Кипарисы» с прогулочной тростью в руке. Позже вы продали эту трость местному старьевщику за семь шиллингов и семь пенсов. Вот этот предмет. — Биф достал из-за спины дорогое оружие и продемонстрировал его старику, по-прежнему слепо смотревшему перед собой.

Молчание затянулось. Биф быстро начал терять терпение и с заметным раздражением продолжил:

— Что вы можете сказать по этому поводу?

Но когда старый бродяга заговорил, нас всех ждало только разочарование.

— За сколько вы хотите мне продать его? — неожиданно спросил он.

Голос Бифа приобрел гневные интонации.

— Я вовсе не собираюсь продавать его вам, — сказал сержант.

— Да? А я подумал, что вы чем-то торгуете, — пробормотал старикан.

Биф посмотрел на жену хозяина лавки:

— Он сумасшедший?

Она ответила таким же хриплым шепотом, каким прежде говорил сам Биф:

— Я не знаю. Не уверена. Если он и свихнулся, то что-то в его мозгах все еще вполне нормально работает. Мне он показался еще тем хитрецом.

Был ли старик хитрецом или нет, но мне со стороны бросалось в глаза, что все его хитрости сводились к попыткам приобрести или продать никому не нужное старье. И его интерес к трости-мечу явно сводился к чистой коммерции. Биф вытащил и показал ему лезвие.

— Вы видели это раньше?

— Когда был с лордом Робертсом. — Старик начал говорить громко, но снова сбился на неясное бормотание, среди которого разобрать оказалось возможным лишь «Блумфонтейн» и «Де Вет».

— Говорят, что на самом деле он никогда не уезжал из Лондона, — сообщила лавочница, — но все время талдычит об иностранных городах. Наслушался названий по радио.

Биф все же решил, что лучшим методом общения с этой личностью будет грубый напор.

— Все! Довольно пороть всякий вздор! Вы расскажете нам правду. Что вы делали в саду «Кипарисов» в то утро?

— Я был тогда в Клондайке, — бесстрастно отозвался мистер Фрайер.

Биф в отчаянии помотал головой, а затем применил иной подход.

— Послушайте, — сказал он. — Мы охотно купим для вас пинту или две пива, если вы нам все расскажете. Где вы взяли эту трость?

Но требовался невероятный оптимизм, чтобы ожидать какого-либо оживления в чертах лица старика после столь соблазнительного для него, казалось бы, предложения.

— Я дам вам за трость шиллинг, — начал торговаться он.

— Попытайтесь все-таки затащить его в паб, — посоветовал Эд Уилсон.

Ни у кого из нас эта идея не встретила возражений, да и сам старик медленно, но уже более уверенно направился к выходу на дорогу.

— Вам не кажется, что было бы полезно обыскать его двор? — спросил я Бифа. — Здесь вполне могут обнаружиться и другие улики.

Но Биф лишь решительно покачал головой и повернулся, чтобы последовать за мистером Фрайером. Конечно, я мог бы и догадаться, что, как только Уилсон выдвинул свое предложение, Бифа уже ничто не заставило бы задержаться на захламленном дворе, каким бы полезным это ни оказалось для расследования. Возможно, Биф, подумал я цинично, возомнил себя эдаким современным Дрейком, способным одной рукой выиграть партию в дартс, а другой одновременно задержать преступника?

Мы жестом показали мистеру Фрайеру, что ему следует сесть в машину, но он сразу же отверг такую возможность.

— Уалламалу, — вымолвил старик без всякого смысла еще одно географическое название, и больше мы ничего от него не услышали. Он двинулся вдоль по тротуару, и нам ничего не оставалось, как медленно ехать в автомобиле, держась ближе к краю дороги, чтобы ни в коем случае не потерять его из виду и не дать возможности попытаться сбежать.

Жена хозяина лавки теперь переполнилась оживленным волнением.

— Какое потрясающее ощущение! — воскликнула она, с чрезмерной силой ткнув меня локтем в бок. — Вот уж никогда не думала, что однажды буду сидеть в таком мощном лимузине, преследуя преступника!

— Вам нужно было просто раньше познакомиться с Бифом, — иронично заметил я. — Вас многое с ним сближает.

Сержант отозвался полным немого упрека взглядом, а Эд Уилсон не удержался от широченной улыбки. Из нас, должно быть, получился совершенно необычный квинтет, пока мы тащились за стариком. Роуз — хрупкая, молчаливая, но вполне умиротворенная, ощущавшая, как муж крепко обнимает ее за плечо. Лавочница — разгоряченная и сияющая от удовольствия. Биф — важный, задумчивый. И я — с чувством неловкости сидевший за рулем машины, в которую втиснулась столь странная компания.

К нашему немалому удивлению, старик прошел мимо дверей ближайшего паба и протопал еще несколько сотен ярдов до входа в следующий. Но мое любопытство лишь взыграло сильнее, как только я понял, что мы попали в то самое заведение, которое содержал бывший садовник Феррерсов, то есть вероятный греховный трактирщик из стихов Омара Хайяма.

— А теперь, — сказал Биф, когда мы все уселись и получили заказанные напитки, — расскажите нам о том, что вам запомнилось той ночью.

Фрайер пялился на свою кружку, не говоря ни слова, целую минуту или даже дольше. Затем, когда он поднял взгляд, в его слезившихся глазах мне вдруг увиделись первые проблески живого ума.

— Было очень темно, — произнес он и снова умолк.

— Вот, — тут же вмешался Биф. — Угоститесь еще кружечкой. Так о чем вы начали? О том, что было темно? А дальше?

Старик принялся бормотать чуть слышно нечто неразборчивое, а потом неожиданно совершенно отчетливо заговорил:

— Я шел словно во сне. Казалось, шел уже несколько дней, а потом вдруг заметил свет. И направился в ту сторону.

Снова смутное бормотание, а затем Фрайер опять замолчал.

— Вы добрались до него? — спросил я.

— Я просто остановился, стал смотреть на него и увидел…

Старик снова сделал долгую паузу, а затем его лицо просветлело, когда он продолжил:

— Там был лорд Робертс. «У меня для вас отличные новости», — сказал он мне…

— Нет. Так мы от него ничего не добьемся, — сокрушался Биф. — Да и какой из него свидетель в любом случае? Даже не представляю себе эту фигуру в зале суда.

— Откуда вы знаете, что он попросту не водит вас за нос? — возмутилась жена лавочника. — Готова биться об заклад — он знает об убийстве все, но ему заплатили и заткнули деньгами рот. Почему вы не отвечаете на вопросы сержанта как положено? — Она внезапно повернулась к старику и больно ткнула его в живот стальным наконечником зонта.

Старик мгновенно вскочил на ноги с выражением ужаса на лице.

— Вождь Матабеле[16] окружил наш форт! — выкрикнул он, а потом снова рухнул на лавку и закрыл глаза.

— Все без толку, — вздохнул Биф. — Мне надо основательно подумать, как к нему подъехать. Вы играете в дартс? — мрачно спросил он Эда Уилсона. — Разумеется, играете. Тогда давайте сгоняем партию. Мне всегда особенно хорошо думается, когда я играю в дартс. А вам лучше посидеть с Фрайером, — обратился он ко мне. — И слушайте внимательно. Вдруг он выдаст нечто полезное для нас.

Мне не слишком пришлась по душе его идея. Показалось, что Биф лишь искал удобный предлог, чтобы предаться любимому развлечению, но я не стал ему перечить и выполнил его указание. Некоторое время я еще приставал к старику с мелкими вопросами, но он лишь бормотал невнятицу, хотя с удовольствием поглощал пиво, заказанное мной для него. Потом я заметил, с каким удивленным любопытством присматривается ко мне Роуз, и у меня пропало последнее желание продолжать расспросы.

— Что вы вообще пытаетесь выведать у него? — спросила она.

Я коротко объяснил ей суть проблемы. Как мы предполагали, старик находился в летнем домике при «Кипарисах» в тот вечер и в ту ночь, когда произошло убийство. И вполне возможно, видел нечто, что послужило бы уликой в нашу пользу. Нам хотелось услышать от него признание, не на территории ли «Кипарисов» он подобрал трость со скрытым в ней лезвием или же принес ее туда сам.

— Но какое отношение к делу имеет эта трость с мечом? — поинтересовалась Роуз. — Ведь доктора Бенсона закололи ножом, верно?

— Об этом лучше спросите у Бифа, — ответил я.

Но вот только Биф сейчас тщательно целился в сектор с двойной семеркой, чтобы не проиграть партию, и девушка не рискнула приставать к нему в такой момент.

— Вы верите, что это сделал мистер Стюарт? — снова обратилась она ко мне. — Лично я — нет. По крайней мере, не своим любимым ножом. Не такой он человек. Конечно, мистер Феррерс — мужчина замкнутый, холодный, и никогда не догадаешься, что у него на уме. Но я не допускаю, чтобы он совершил нечто подобное.

— Но особого сорта людей, созданных для убийства, вообще не существует, — возразил ей я. — Его может совершить любой, даже не подозревая о своей способности умертвить кого-то.

— Вы меня неправильно поняли, — сказала Роуз. — Я вовсе не считаю его настолько безобидным. Он мог убить доктора Бенсона. Мне лишь не верится, что убил он его тем самым ножом. Просто рука не поднялась бы.

Наш разговор прервал Биф, который быстро проиграл Уилсону.

— Ничего хорошего не вышло из моей затеи, — с грустью признал он. — У меня не получилось ни того ни другого. В дартс я сыграл бездарно, а что делать дальше, так и не придумал.

— А если попытаться свозить старого Фрайера в «Кипарисы»? — предложил отчаянно старавшийся помочь сержанту Эд Уилсон.

— Вы думаете, нам это что-то может дать?

— Почему бы и нет? Вдруг у него оживут какие-то воспоминания? Можем привести его к летнему домику и посмотреть, что он станет делать.

Нам стоило огромных трудов убедить Фрайера пойти с нами, поскольку к этому времени он уже едва мог держаться на ногах. В итоге нам пришлось идти, поддерживая его с обеих сторон. Машину мы вынуждены были оставить припаркованной перед пабом, но «Кипарисы» находились совсем рядом, и уже через несколько минут мы стояли на лужайке перед летним домиком.

— Хорошо, — произнес Биф. — Теперь отпустите его руки, и давайте наблюдать, как он себя поведет.

Насколько я мог судить, план сработал просто блестяще, потому что, как только Фрайер получил свободу, он, спотыкаясь, направился внутрь летнего домика и забрался в самый дальний его угол. Там он повалился на груду старых пустых мешков и мгновенно заснул, отказываясь просыпаться, несмотря на все наши попытки трясти его и громко орать.

— Вот и все, — подвел черту Биф. — Думаю, нам придется пока здесь его и оставить. Рассчитывать получить хоть какую-то новую информацию не приходится.

Эд Уилсон пообещал проведать его утром, после чего мы удалились. Роуз и Эд вернулись в квартиру над гаражом, а жена хозяина лавки покинула нас в значительно более мрачном настроении, чем пребывала еще полчаса назад. Мы с Бифом медленно прошли по подъездной дорожке к улице в полном молчании.

— Ну что ж, — сказал Биф наконец, когда мы уже стояли рядом с моей машиной. — Свое расследование я на этом закончил. Мне теперь известно все, что я когда-либо смогу узнать об этом деле.

— Тогда вы уже знаете, кто на самом деле совершил убийство? — поспешил спросить я.

Биф задумался на долгую минуту, словно пытаясь привести свои мысли в порядок.

— Я сейчас не могу назвать вам имя убийцы, — признался он после паузы, — но точно знаю, кто убийства не совершал.

Не скрою, ответ разочаровал меня, и я отозвался на его слова предупреждением:

— Вам еще предстоит убедить в этом сэра Уильяма Петтери. Завтра у них назначено совещание в конторе поверенного Стюарта, где им предстоит принять решение, использовать собранные вами улики или нет.

— Не стоит тревожиться об этом, — произнес Биф с чувством собственного достоинства. — У меня есть надежное подспорье. Мои записи.

Глава 25

Следующий день можно смело назвать самым черным из всех дней моего знакомства и совместной работы с Бифом. Я с самого начала осознавал: подлинной проверкой ценности его следствия станет попытка убедить сэра Уильяма Петтери, адвоката и поверенного в делах Стюарта, что сыщика важно будет использовать как свидетеля защиты. Сэр Петтери обладал давно сложившейся репутацией великого гуманиста и человека острого ума, умевшего сразу распознавать ложь или блеф.

Конечно, прежде всего сэр Уильям оставался прекрасным юристом, владевшим искусством убеждения и утонченным красноречием, но в то же время только подлинные факты имели для него значение. К нему бесполезно было являться с какими-то смутными и шаткими версиями по поводу того, кто мог совершить преступление. На него могли произвести впечатление только подкрепленные доказательствами версии. Либо это четко выстроенное обвинение против кого-то другого, либо столь же определенно установленные причины, почему преступником не мог быть Стюарт.

Как мне представлялось, Биф сумел неуклюже нагромоздить кучу улик, отследить несколько явно ложных, отвлекающих маневров. И хотя ему удалось вытащить на свет божий некоторые интересные сведения, о которых, по всей вероятности, ничего не знала полиция, мне не верилось, что он предстанет перед адвокатом фигурой мало-мальски значительной. Здесь, как мне теперь кажется, я ошибся, хотя моя озабоченность имела под собой весомые основания.

Как обычно, я заехал за Бифом после завтрака, и мы отправились в офис сэра Уильяма, где нас ожидали также Николсон и Питер. Во время поездки Биф хранил молчание, а выражение его лица было угрюмое. Я даже не пытался разговорить его, чтобы дать ему последнюю возможность как можно лучше продумать свои аргументы.

Нас провели в кабинет, и мы оказались в просторной и удобной комнате с глубокими креслами, ворсистым ковром и книжными полками из красного дерева. Здесь, казалось, навсегда воцарились отголоски и атмосфера многочисленных совещаний, проведенных в прошлом. Николсон и Питер прибыли раньше, и сэр Уильям поднялся из-за стола, чтобы поздороваться с сержантом. Его манеры отличались искренним дружелюбием, и меня поначалу это даже поразило, поскольку я уже привык видеть, как моего старого друга зачастую с порога воспринимали с плохо скрытой иронией, видя в нем всего лишь занятного клоуна. Но скоро я убедился, что видный юрист в самом деле питал к Бифу неподдельный интерес.

Это был высокий, привлекательной внешности мужчина лет под шестьдесят с густой седой шевелюрой. Он держался по-юношески прямо и скорее напоминал своим видом пожилого американца, нежели англичанина. Правильные черты лица, проницательные честные глаза и телосложение спортсмена. Даже брюки на нем были спортивные, поскольку все происходило в субботу, и он специально приехал на работу ради встречи с нами, после чего собирался отправиться играть в гольф. Питер представил ему нас обоих, не вдаваясь в подробности, и сэр Уильям пригласил визитеров присаживаться.

— Я наслышан о вас, сержант, — заметил он, — и потому мне не терпится узнать вашу точку зрения на это дело.

— Благодарю вас, сэр, — негромко отозвался Биф. — Только боюсь, она вас может несколько разочаровать. Я не располагаю ничем стопроцентно определенным, о чем мог бы сообщить вам, но мне удалось очень многое выяснить, и, надеюсь, это окажется для вас полезно.

— Превосходно, — сказал сэр Уильям, предложив Бифу сигарету, которую тот принял. — Я очень внимательно изучил все материалы и имею четкое представление о выдвинутых полицией обвинениях. Полагаю, мне лучше сразу уведомить вас, что я считаю их позицию очень сильной, пусть доказательства зачастую носят лишь косвенный характер.

Биф кивнул:

— Это совпадает с моим мнением, сэр. Обвинение построено с пренеприятной для нас основательностью. Я так считал с самого начала и сразу понял: опровергнуть его можно только одним способом — установить личность подлинного убийцы доктора Бенсона.

— Вы, стало быть, совершенно уверены в невиновности Стюарта Феррерса?

— Точно так, сэр. В этом я уверен абсолютно.

— Отлично. Хотелось бы в таком случае узнать причины вашей убежденности.

Биф улыбнулся.

— Мне не удастся изложить вам свое мнение о деле подобающим образом, сэр. Могу лишь рассказать о том, что мне удалось установить, но я не знаю, насколько каждый взятый в отдельности факт способствует установлению невиновности Стюарта.

— Что ж, пусть будет так, — кивнул сэр Уильям. — Поведайте нам о своих находках.

— Прежде всего хотел бы упомянуть о графине с виски, оставленном на столе в библиотеке. Как только я увидел напиток, у меня возникло желание принюхаться к нему. Затем мною был взят образец, только что подвергнутый нами анализу. Между прочим, — он обратился к Питеру, — должен поблагодарить вас за адрес эксперта-химика. Я встретился с ним, и он прекрасно справился с поставленной задачей. В виски действительно содержался мышьяк.

— Но… — попытался вмешаться Николсон, чуть склоняясь вперед в своем кресле.

Биф остановил его, подняв свою массивную ладонь.

— Догадываюсь о том, какие возражения вы собираетесь выдвинуть. Вы считаете, что это делает наше положение еще более трудным. Не спорю — возможно, вы правы. Я же могу определенно утверждать только одно. Некто в том доме пытался отравить кого-то другого. А поскольку виски было подано уже после ухода мистера Питера Феррерса и мистера Уэйкфилда, справедливо заключить, что предполагаемой жертвой не был один из них, хотя даже в этом у нас нет полной уверенности. Можно насчитать полдюжины людей, которые могли отравить напиток, как и ровно столько же тех, кто мог выпить его. Уилсон, Дункан, миссис Дункан, Роуз, Фреда, мистер Стюарт, мистер Питер, мистер Уэйкфилд, доктор Бенсон — любой из них мог подсыпать отраву, а выпить отравленное виски, если бы обстоятельства сложились немного иначе, могли мистер Стюарт, доктор Бенсон, мистер Питер, мистер Уэйкфилд и даже сам Дункан. Впрочем, мы не вправе исключать из этого круга лиц даже миссис Дункан. Как знать, она могла иметь привычку слегка прикладываться к спиртному перед отходом ко сну. Стало быть, этот факт не приносит непосредственной пользы для нас. Мы лишь констатируем: виски было отравлено.

Сэр Уильям слушал его с величайшим вниманием.

— По вашим словам, полиция не осведомлена об этом вообще, верно? — уточнил он.

— Верно, сэр. Упомянутый факт был установлен только мной лично. Вы же понимаете, как такое происходит. Когда полицейские расследуют смерть, наступившую в результате удара ножом, они даже не пытаются разыскивать следы яда. Приведу в пример мой последний случай. Тогда полиция стремилась установить, кого именно убили, но не задумалась о том, кто на самом деле был убийцей, считая это очевидным.

— Это крайне интересно, — заметил сэр Уильям, — и несомненно, что ваша прозорливость и интуиция делают вам честь, сержант.

— Затем обнаружились пятна крови на диванной подушке в библиотеке. Кто-то явно провел по ней лезвием, чтобы стереть с него кровь. Я не вижу, как это вписывается в дело, построенное на основании обвинения. Если, как утверждает полиция, Стюарт схватил тот нож, нанес им удар доктору Бенсону, а потом положил его на прежнее место, где и обнаружили покрытое кровью оружие, тогда для чего ему понадобилось очищать лезвие? Или же он нанес удар дважды? Для того, кто исходит из их версии, это не имеет никакого смысла.

— Хорошо, но каково тогда ваше собственное объяснение? — не выдержал сэр Уильям.

— У меня нет досконального объяснения, — признался Биф, — но существуют еще некоторые обстоятельства, к изложению которых я перейду буквально через минуту, и именно они могут пролить свет на столь странный факт.

Николсон издал нарочито громкий и откровенно раздраженный вздох.

— Но сначала пойдем чуть дальше. Обратимся к слухам о Стюарте Феррерсе и Шейле Бенсон. Я всеми способами пытался установить причину их возникновения, как и их изначальный источник, но вот как раз его, как я выяснил, не существует вовсе. Об этом все слышали, судачат, повторяя чужие россказни, но я пришел к выводу, что эти слухи не имеют под собой никаких оснований. Бенсон и его жена достигли соглашения расстаться и жить независимо друг от друга. И по этому поводу между ними не существовало ни малейших разногласий. Но причиной для их расставания, как вынужден будет признать мистер Питер, стали не интимные отношения, якобы возникшие между миссис Бенсон и Стюартом Феррерсом.

— Да, я сам уже помолвлен с Шейлой Бенсон, — чуть слышно вставил Питер.

Сэр Уильям кивнул.

— Тогда откуда же, по-вашему, появилась такая сплетня? — спросил он у Бифа.

— Кто-то попросту пустил ее, — ответил Биф, — и здесь я бы обратил особое внимание на местного викария. Мне он показался человеком, способным на досужие вымыслы.

Я почувствовал настоятельную необходимость несколько смягчить и растолковать присутствовавшим высказывания Бифа по этому поводу.

— Мой друг сержант, — сказал я, — питает несколько преувеличенное предубеждение против клерикалов. Он упрямо отказывается признавать их выдающиеся заслуги, блестящие достоинства, которыми в большинстве своем обладают наши трудолюбивые священнослужители, и рассматривает их главным образом как распространителей слухов, консерваторов и врагов воскресной игры мирян в дартс.

Сэр Уильям чуть заметно улыбнулся.

— Как я вижу, в чем-то наши мнения сходятся, сержант, — отпустил шутливую реплику он.

— Но давайте взглянем на суть вещей серьезно, сэр. — Биф вернул разговор с банальностей относительно недостатков служителей англиканской церкви к более насущному вопросу. — Я действительно считаю, что эту сплетню кто-то сфабриковал и распустил. Причем это было сделано намеренно человеком, желавшим запятнать доброе имя мистера Стюарта Феррерса. И я прошу вас задуматься над этим. Если все должно было выглядеть так, что именно он убил Бенсона, то необходим был веский мотив, и тогда слух приходился как нельзя более кстати, согласны?

— Неужели так обстоят дела с моралью в наши дни? — снова позволил себе шутку сэр Уильям.

— Затем мы переходим к личности Дункана, — продолжал Биф. — Почему он повесился? Мне никто так и не дал вразумительного ответа на этот вопрос. Нужна, знаете ли, очень серьезная причина, чтобы пожилой человек наложил на себя руки, даже имея такую жену. Вас удивит, если вы узнаете, как большинство людей до последнего мгновения цепляются за жизнь…

— С чего бы мне удивляться этому? — заметил сэр Уильям.

— И то правда. Вам все прекрасно известно, — с виноватым видом ответил Биф. — Предполагается, что дворецкий слишком много знал. Но какой уж настолько ужасной информацией он владел, чтобы сунуть голову в петлю? Он стал почти членом семьи и показал себя преданным ей душой и телом. А потому в его смерти таится нечто большее, нежели кажется на первый взгляд.

— Да, да, положим, ваши рассуждения справедливы, — нетерпеливо перебил Николсон, — но каким образом это поможет нашему делу? Если он знал что-то, оправдывавшее Стюарта, то пожелал бы дать показания в его пользу, не так ли? И чем больше вы делаете акцент на этом эпизоде, тем сильнее впечатление, будто Дункану, скорее всего, было известно что-то, компрометировавшее Стюарта.

— Ваше мнение безусловно, — сказал Биф с важным видом, четко разделяя слово на слоги для усиления эффекта. — Но сейчас моя цель состоит в том, чтобы обратить ваше внимание на некоторые факты, которым полиция вообще не придала никакого значения. В частности, очень много крайне забавного связано с вопросом по поводу денег, — вернулся к своему монологу сержант. — Найдите женщину, и вы всегда доберетесь до истины. Так говорят, но только почему-то всегда используют французскую фразу. Когда же речь заходит об англичанах, то я скорее рекомендовал бы в первую очередь разобраться с деньгами. Стюарт выглядит совершенно неординарной личностью в том, что касается обращения с деньгами. Нам известно, что он по меньшей мере однажды попал в зависимость от ростовщика…

— Прошу прощения, — снова резко оборвал его Николсон, — но мы не располагаем никакими данными об этом. Нам известно лишь, что мужчина, занимающийся денежными ссудами под проценты, как-то посетил их дом.

— Ладно, пусть так. Но зато мы знаем наверняка: Стюарт снимал суммы по пятьсот фунтов в купюрах по одному фунту и хранил их дома. Для чего эти деньги могли ему понадобиться? Он заявил, что для игры на скачках, но мне удалось полностью опровергнуть эту версию. Согласно теории, выдвинутой полицейскими, Бенсон шантажировал Стюарта, но не существует никаких доказательств этого. К шантажу могла прибегнуть добрая дюжина других людей.

— А что вы скажете по поводу крайне странной расписки? — спросил сэр Уильям.

— Что ж, она действительно выглядит как свидетельство не в нашу пользу, — признал Биф. — Но только откуда нам может быть точно известно, что Бенсон в самом деле не собирался совершить самоубийство? В расписке нет никакой окончательной ясности, если вы меня понимаете. И как раз в этом вопросе Стюарт Феррерс ведет себя крайне неразумно. Я бы даже сказал, глупо. Он упорно не хочет говорить о вышеупомянутых деньгах.

— Не надо путать то, что мистер Феррерс готов рассказать вам, с информацией, которой он делится со своими юридическими советниками, — ледяным тоном бросил реплику Николсон.

— Если это так, — сказал Биф, — то он избрал далеко не лучший способ помощи нанятому для его защиты следователю.

— Следователю! Хорош следователь! — издевательски усмехнулся Николсон.

И сэр Уильям счел нужным вмешаться.

— Как мне кажется, сержант Биф уже не раз показал нам всем энергию и способности, необходимые для расследования самых сложных дел, — произнес он мягко, — хотя в данном случае ему не удалось значительно облегчить наше положение.

— Благодарю вас, сэр, — повторил свои прежние слова Биф, — но только я еще не закончил. Есть ведь еще Фреда.

— Фреда? — переспросил сэр Уильям.

— Да. Вторая горничная в доме. Самое шумное маленькое создание, какое мне только встречалось прежде. Но именно она сообщила мне нечто крайне интересное.

И Биф изложил историю Фреды о незнакомце на подъездной дорожке.

— Вот это действительно очень важно, — отметил сэр Уильям. — Здесь заключен реально полезный для нас материал. Мы обязаны побеседовать и с этой девушкой, и с механиком. Как вы думаете, мистер Николсон?

— Да, — с неохотой согласился тот, — хотя бы что-то конструктивное, но не лишенное некоторых противоречий. До сих пор сержант Биф подводил нас к выводу, что убийство совершил некто, находившийся в доме, но не Стюарт. Эти же показания свидетельствуют о существовании некоего чужака.

— Я не подводил вас ни к каким выводам, — возразил Биф. — С самого начала заявил, что не знаю, кто совершил преступление. Мы имеем дело с одним из тех случаев, когда пытаешься сложить два и два, а результата никак не получаешь. Но факт остается фактом. В ту ночь кто-то скрывался в кустах перед домом. По-прежнему не верите? У меня есть тому дополнительное подтверждение. Что скажете вот об этом? — спросил он и достал из кармана ключ или отмычку, найденную утром среди кустов Эдом Уилсоном. — Откуда этот предмет взялся в траве перед парадным крыльцом? Как бы тщательно ни запер все двери и окна Дункан, для дела против Стюарта это не так важно, если некто с помощью этой отмычки мог легко проникнуть в дом. И это мог быть тот самый человек, кого Фреда видела идущим вдоль подъездной дорожки, или же мужчина, спавший в летнем домике…

— Или кто угодно другой, — вмешался сэр Уильям. — Для нас важно то, что некто посторонний имел возможность проникнуть (и, вероятно, проник) в дом тем вечером.

— Совершенно верно, сэр, — сказал Биф. — Вы выразились предельно точно. Но мне все же представляется наиболее важной из всех собранных мною улик вот эта трость с мечом внутри, — продолжил он, доставая оружие, купленное в лавке старьевщика. — Однако мне вновь придется повторить, что это не дало мне оснований для каких-либо четких и логически обоснованных выводов. Улика может означать либо все, либо ничего, и у меня есть сомнения, выясним ли мы это когда-нибудь. Я обнаружил трость в магазине подержанных товаров в Сайденхэме в ходе проведения расследования, а когда поинтересовался у хозяина происхождением данной вещи, он рассказал, что приобрел ее у престарелого бродяги как раз на следующее после убийства утро. Потратив немало усилий и денег, я сумел разыскать бродягу. — Биф откинулся на спинку кресла, сложил руки поперек груди и посмотрел на сэра Уильяма Петтери и на Николсона, словно ожидая услышать от них поздравления с успехом.

— Он — совершенно опустившийся старый человек, — продолжил Биф, — который живет в таком месте, которое я, если бы еще служил в полиции, немедленно закрыл бы и ликвидировал. Но нынешние полицейские стали на редкость равнодушны к подобным вещам, а санитарные инспекторы предпочитают на многое закрывать глаза. К моему величайшему сожалению, когда я попытался допросить этого человека, то не смог получить у него никакой информации. Старик бормотал какую-то чушь о зарубежных государствах, но делал ли это намеренно, чтобы выглядеть сумасшедшим, или на самом деле был не в своем уме, определить было невозможно. Зато нам достоверно известно, что Эд Уилсон видел его выходившим из сада при «Кипарисах» утром после убийства с этой самой тростью в руке. И у меня есть основания полагать, что с недавних пор кто-то сделал летний домик в саду своим ночным пристанищем…

— Какие основания? — уточнил Николсон.

Биф вынул свой карманный футляр и показал нам маленькие, частично обугленные обрывки тонкой бумаги, собранные им с пола летнего домика, когда мы его осматривали.

— Вот какие. Знаете, что это? Остатки окурков сигарет, табак из которых некоторые используют, чтобы набить трубку. Теперь мое предположение: старый оборванец в тот вечер забрел в летний домик, отоспался в нем, нашел там же трость с лезвием внутри и утром как ни в чем не бывало вышел из сада, прихватив ее с собой.

— Отлично, — произнес сэр Уильям. — Давайте выскажем именно такое предположение. Каким образом это позволяет связать старого бродягу с совершенным преступлением? Есть причина считать его замешанным в убийстве?

— Все это выглядит несколько забавно, — ответил Биф. — Убили человека, а на следующее утро старик, проведший рядом с домом всю ночь, выходит из усадьбы с тростью-мечом в руке. Слишком странно для обычного совпадения, верно? — И он с озабоченностью покачал головой.

— Но если вы предполагаете его участие в преступлении или хотя бы соучастие, — вставил Николсон, — неужели он задержался бы там так надолго? Находился поблизости от места преступления всю ночь, чтобы уйти при ярком свете дня? А если его трость — орудие убийства, стал бы он так поспешно продавать ее местному лавочнику?

— Я не утверждаю, что он и есть преступник, — пояснил свои слова Биф, — но в то же время не считаю его присутствие в усадьбе простой случайностью.

— Вы думаете, что трость каким-то образом применялась для совершения убийства?

— У нас есть необъяснимые следы на подушке, — напомнил Биф.

— Да, — задумчиво кивнул сэр Уильям. — И от этого никуда не денешься.

— А теперь остался только один момент, на который хотелось бы обратить ваше внимание, — сказал Биф. — Я имею в виду подслушанную Дунканом фразу: «Это сейчас у меня в хирургическом кабинете». Когда я спросил о ней Стюарта Феррерса, он заявил, что не помнит, когда произносились эти слова, и понятия не имеет, что они могут значить. А ведь мы имеем дело с человеком, которому грозит суд и возможный смертный приговор. Его мозг должен работать сейчас особенно активно. Если бы речь шла о книге, которую он одолжил Бенсону, или о чем-то подобном, даю десять к одному, он смог бы дать нам какое-то объяснение. И у меня сложилось впечатление, что ему прекрасно понятен смысл фразы Бенсона, вот только он не хочет признать это.

— И что же, как вы думаете, означали слова Бенсона? — спросил сэр Уильям.

— Вот здесь вы ставите меня перед необходимостью сообщить о своем бессилии, — ответил Биф. — Когда человек, чьего оправдания вы добиваетесь, не рассказывает всего, что ему известно, вам едва ли удастся добиться многого, не так ли? А потому должен подвести под этим черту, джентльмены. Я изложил вам все, что знаю, поделился всеми своими находками, но ничто не складывается в единую картину, и мне не удается установить истинного виновника.

— Понимаю, — произнес сэр Уильям, медленно вращая кольцо на своем пальце. Затем он внезапно поднял взгляд. — Не думаю, что вы понадобитесь нам как свидетель, сержант, — сказал он резко, — хотя вы действительно сумели снабдить нас несколькими важными уликами. Я поручу мистеру Николсону связаться с той девушкой и взять показания у механика. Боюсь, однако, нам ничего не даст предъявление в качестве вещественного доказательства найденной трости с лезвием, как и упомянутого вами отравленного виски.

— Как же в таком случае вы собираетесь добиться его оправдания? — изумился Биф.

Николсон поспешил прийти на помощь своему боссу.

— В нашей практике не принято, чтобы сыщик, временно нанятый для участия в расследовании, подвергал сомнению методы, которыми собираются воспользоваться столь опытные адвокаты, — внушительно заявил он, и Бифу осталось только принять его слова в качестве ответа на свой вопрос.

— Простите, что не сумел добиться большего, но таково уж положение вещей. — И он потянулся за своей шляпой.

— Вы очень хорошо поработали. — Сэр Уильям дружески пожал ему руку.

Но мне показалось, что он был единственным в этой комнате, кто искренне согласился бы с ним. Даже я сам чувствовал горькое разочарование в результатах расследования Бифа и винил себя за почти необъяснимую, близкую к иррациональной веру в его блестящие способности. И когда мы вышли на улицу, я не выдержал и все ему высказал.

— Надеюсь, вы хорошо осознаете, что, если Стюарта Феррерса признают виновным, для вас это будет означать провал в попытке оправдать его и спасти от виселицы, а также окончательно подорвет вашу репутацию?

Биф воспринял мои слова с удивительным стоицизмом, даже с каким-то равнодушием.

— Больше я ничего не смог бы добиться, — сказал он. — Сделал все, что было в моих силах.

— Почему вы не предъявили им записку, найденную в спальне Питера Феррерса?

— Никак невозможно, — ответил он. — Я ведь добыл ее путем незаконного проникновения в чужой дом и несанкционированного обыска. Не забывайте об этом.

— К чему такая щепетильность сейчас? Тогда вам самому собственные действия казались полностью оправданными.

— Да, но записка не имеет для нас никакого смысла, верно? — с полным на то основанием возразил мне Биф. — Если бы она могла хоть как-то помочь добиться снятия со Стюарта Феррерса обвинения, ситуация выглядела бы иной. Но для меня до сих пор непостижимо, какую роль тот клочок бумаги сыграл в деле.

Я постарался немного встряхнуть его:

— Вы сами на себя не похожи, Биф. Ваши методы выглядят порой более чем странными, но вы ведь всегда умели в итоге установить подлинного преступника.

— Мне срочно нужно выпить, — раздраженно пробормотал Биф, и мы направились в ближайший паб.

Глава 26

Суд над Стюартом Феррерсом по обвинению в убийстве доктора Бенсона не вызвал подлинного взрыва интереса среди общественности. Заголовки в газетах в отличие от других отчетов о слушаниях по делам об убийствах выглядели не крупнее, чем заголовки статей о вновь развернувшихся боевых действиях на Востоке или о событиях гражданской войны в Испании. Только для вечерних изданий процесс над Феррерсом оказался настолько привлекательным, чтобы уделить ему порой целые полосы.

Зал заседаний суда выглядел, как всегда, переполненным, но когда я вглядывался в лица людей, собравшихся на галерее для публики, то понимал, что только скука заставила всех их собраться здесь. Они наблюдали за ходом слушаний без малейшего живого любопытства или каких-либо признаков нетерпения поскорее дождаться исхода. Точно так же вели себя родственники и знакомые Стюарта. Они созерцали медленную духовную пытку обвиняемого, сидевшего на скамье подсудимых. Все происходившее представлялось им чем-то совершенно нереальным, будто бы все участники были актерами, разыгрывавшими сцены из какого-то увлекательного, но вполне заурядного спектакля. А я ожидал увидеть на лицах присутствующих живой, даже кровожадный интерес, признаки жестоких и мстительных чувств, столь часто вынашиваемых завсегдатаями судов над убийцами. Но не замечал ни в ком ничего подобного. В зале стоял легкий гул голосов, всегда возникающий в месте сбора толпы, немедленно начинающей обсуждать между собой особенности погоды, свои любимые садики и домашние дела. К очередному свидетелю зрители проявляли не больше интереса, чем к обнаружению еще одной части дешевой головоломки, для которой находилось положенное ей место на дощечке. Они не в состоянии были ощущать ни сострадания, ни удовлетворения при решении судьбы человека, точно он тоже воспринимался как актер, а в действительности ничего ровным счетом не происходило. А по прошествии часа или двух зрители вообще не понимали смысла происходящего у них на глазах.

Нам с Бифом выделили персональные места, и мы преисполнились решимости пронаблюдать за процессом от начала до конца. Признаюсь, я испытывал при этом значительный дискомфорт. Мне мерещилось, что многие в зале были осведомлены о не слишком успешном участии Бифа в расследовании, как и о моей тесной связи с ним. Одновременно я все еще питал надежду, что по ходу предъявления улик сержанту неожиданно придет в голову некая блестящая идея и пока еще не будет слишком поздно арестовать истинного виновника. Но он казался угрюмым и почти равнодушным ко всему, словно ему было сложно на чем-то сосредоточить внимание.

Когда Стюарта впервые ввели в зал заседаний, раздались обычные в таких случаях оживленные возгласы среди публики, а моя тревога только усугубилась. При нашей предыдущей встрече в тюрьме Стюарт выглядел поникшим и озабоченным, но причиной этого я посчитал его невиновность и полнейшее недоумение по поводу своего задержания и будущего суда. Теперь же, разглядывая его входящим в зал, я впервые подумал, что несокрушимая вера Бифа в несправедливость обвинения была изначально ошибочной. Казалось, Стюарт вовсе не замечал устремленной на него сотни глаз, но при этом сильно нервничал, явно находясь на грани истерики. Черные тени на лице стали неестественно большими, чего он не мог скрыть, даже опустив голову вниз, как будто до последнего момента не желая видеть тех, кто собирался судить его. Но почему-то (я сам не смог бы внятно объяснить, по какой именно причине) все его движения казались мне присущими человеку, глубоко ощущавшему свою вину. Они демонстрировали отсутствие уверенности в себе, надежды, готовности отстаивать свою позицию.

Председательствовал судья Сибрайт, о репутации которого я знал достаточно много. Он принадлежал к тому типу судей, которые пользовались неизменным успехом у газетных судебных репортеров, изображали из себя людей не совсем от мира сего, обитающих в иной атмосфере, где их не окружают тривиальности повседневной жизни. Они нарочито задавали невероятно наивные вопросы на суде, вызывая взрывы одобрительного смеха среди присутствующих. Я не мог заранее предсказать, станет ли Сибрайт прибегать к такой откровенной демонстрации своего чувства юмора, но от души надеялся, что из-за столь серьезного дела он не станет так поступать. Мне хватало собственного консерватизма, чтобы считать шутки за счет подсудимого проявлением дурного вкуса, а кроме того, сейчас я особенно остро чувствовал, насколько Стюарт находится не в том состоянии, когда ему легко будет переносить комические выходки из репертуара мюзик-холлов.

Но знал я и о другой черте характера этого судьи, на которую пресса почти не обращала внимания, — он обладал редкостной наблюдательностью и хорошим пониманием человеческой психологии. К какой бы объективности ни стремился любой судья, он не мог оставаться совершенно беспристрастным, и, если исходить из обзора в газетах прежних процессов, которые вел Сибрайт, он неизменно принимал во внимание человеческий фактор, а не следовал слепо букве закона.

Да простит меня читатель, но я не вижу особого смысла детально излагать затяжные и порой болезненные для моих чувств подробности судебной процедуры. Их можно обнаружить в периодической печати того времени. Тем более что, за исключением нескольких редких моментов, в слушании не происходило ничего, способного помочь Бифу доказать невиновность подсудимого или хотя бы убедить меня самого, что Стюарт действительно не убивал доктора Бенсона.

Живо помню главного обвинителя Харриса Фитцаллена, чьи узкие, прикрытые линзами очков глаза так пристально сверлили Стюарта во время перекрестного допроса, что, казалось, оказывали на подсудимого почти гипнотическое воздействие. Допрос продолжался на протяжении почти всей второй половины дня, хотя в нем я обнаружил лишь несколько примечательных моментов.

— Вам известно, — спросил, в частности, Фитцаллен, — что на рукоятке ножа обнаружены отпечатки только ваших пальцев, а других не было?

Стюарт едва слышно подтвердил, что знает об этом факте.

— Вы можете дать этому какое-то объяснение?

— Как я думаю, в течение того дня мне пришлось в какой-то момент воспользоваться ножом. Кроме того, я часто играю с ним, когда сижу за письменным столом и о чем-либо размышляю.

— Но это никак не может объяснить отсутствие на ноже других отпечатков.

— Не может, — снова тихо сказал Стюарт, даже не пытаясь найти другие варианты ответа.

Позже, когда обсуждалась тема автомобильной коробки передач с предварительным их переключением, ответы Стюарта стали звучать еще менее убедительно. После того как он объяснил суду свое желание приобрести аналогичную машину, что, собственно, и стало причиной расспросов Уилсона о принципе действия такого механизма, прокурор вдруг резко оборвал его новым вопросом:

— И у кого же вы намеревались купить эту машину?

Стюарт замялся и ответил лишь после продолжительной паузы, а его глаза, как показалось многим, при этом забегали.

— Честно говоря, я еще не дошел до стадии выбора конкретного автомобиля. Я много слышал о достоинствах такой коробки передач и собирался, так или иначе, приобрести новую машину. Поэтому счел необходимым получить консультацию у своего шофера, прежде чем приступать к каким-либо действиям. Я по натуре человек осторожный и предусмотрительный, — продолжил он, пытаясь улыбнуться, — и неизменно стараюсь прояснить все детали, прежде чем перейти к делу.

— Но вы выясняли у своего шофера, как именно следует управлять таким автомобилем, верно? Трудно поверить, что вам это понадобилось, если до намеченной покупки оставалось еще так много времени. Вы вообще часто сами садитесь за руль?

— Крайне редко, но вы, насколько я могу судить, придаете моему интересу к коробке передач чрезмерное значение. Разговор на эту тему получился столь подробным из-за страстной любви к машинам самого Уилсона. Насколько помню, я лишь задал ему вопрос в самой общей форме, а детальный и долгий ответ стал следствием особого энтузиазма водителя, а не моего любопытства.

Когда же свидетельскую скамью заняла Фреда, обвинение повело себя с циничным пренебрежением к ней. Прокурор задал ей всего несколько вопросов, стремясь главным образом показать суду, что девушка не способна определить в точности время появления на подъездной дорожке двух мужских фигур. Личности второго незнакомца обвинитель не уделил почти никакого внимания. А затем сделал акцент на том, что механик, вообще говоря, не разглядел человека, а заметил лишь какое-то шевеление в кустах.

Медленно и томительно прошел второй, а потом и третий день судебных слушаний. Большую часть времени в зале было невыносимо жарко и душно, а вялость и пассивность зрительской аудитории, как казалось, производили на подсудимого особо тягостное воздействие. В начале процесса он внешне почти не проявлял к публике никакого интереса, словно вообще не замечал ее присутствия. Но теперь, стоило с галереи донестись любому звуку, даже просто кашлю, и я замечал, как его тело напрягалось, а лежавшие на бедрах пальцы сжимались в кулаки. Стресс прошедших трех дней отчетливо отражался на нем. Подчас он мог просидеть час или даже дольше, глядя в пустоту, ни одним движением не показывая, что слушает показания свидетелей и их ответы на вопросы прокурора.

Как ни странно, но показания именно миссис Дункан оказались для подсудимого наиболее неблагоприятными. Правда, она мало что могла сообщить конкретно, но ее описание рыцарской преданности покойного мужа семье Феррерс прозвучало так, что ни у кого не могло оставаться сомнений: дворецкий мог покончить с собой только по одной причине — чтобы прикрыть злодеяние, совершенное Стюартом. Разумеется, она сама не располагала никакими сведениями, но я представлял, как ее фразы о том, что «он знал гораздо больше, чем признавал» или «понимание ситуации оказалось для него непереносимым», могли интерпретироваться членами жюри присяжных совершенно недвусмысленно и однозначно.

Следовало отдать обвинителям должное. Свою стратегию они выстроили четко и подводили жюри к нужному им выводу предельно уверенно. За всем этим я не мог не ощущать искусную руку Стьюта. Каждый из пунктов обвинения был тщательно подтвержден выводами экспертов, врачей, полицейских и под конец самого инспектора Стьюта. Теперь Биф вдруг начал беспокойно ерзать на своем стуле и проявлять к ходу суда гораздо больше интереса, чем вначале.

— Вам по-прежнему ничего не приходит в голову? — спросил я его в отчаянии, но он в ответ лишь выразительно пожал плечами.

— А что я могу сейчас поделать? — задал он мне встречный вопрос. — Они не пожелали воспользоваться всеми уликами, собранными мной прежде. Хотел бы я услышать, что мне сказал этот Фитц, если я заявил ему о яде, обнаруженном в виски. Не могу понять действий сэра Уильяма. Почему он не настоял на демонстрации суду доказательств присутствия кого-то постороннего рядом с домом в ночь убийства? Они же весьма убедительны.

Но самый большой сюрприз обвинение приготовило для нас в конце слушаний, когда они пригласили на скамью для дачи показаний своего последнего свидетеля и прозвучала фамилия Уилкинсона — того самого, кого мы записали в «греховные трактирщики». Я с несказанным удивлением посмотрел на Бифа. Ни он, ни я даже не подозревали, что Стьют добрался даже до этого человека, а поскольку нам самим не удалось получить от него никакой информации, мы считали его ни о чем не осведомленным. По крайней мере относительно этого дела.

Он вошел в зал суда и занял место свидетеля с таким злобным оскалом на лице, будто считал преступлением впустую тратить свое время. Прокурору лишь с большим трудом удавалось выжимать из него крупицы информации, но постепенно из его отрывочных реплик и коротких раздраженных ответов сложилось нечто вроде связных показаний. Их общий смысл сводился к тому, как трактирщик стал очевидцем ссоры между Стюартом и доктором Бенсоном. Произошло это уже много месяцев назад, когда нынешний владелец еще активно занимался уходом за садом в «Кипарисах». По его словам, он как раз трудился в огороде, отделенном от кухни лишь чахлыми зарослями фундука. В этот момент из дома вышли Стюарт и Бенсон, отчаянно ругаясь между собой. Они продолжили свару на лужайке чуть в стороне, поэтому Уилкинсон слышал лишь перебранку, но не сумел разобраться в ее причине. В одном трактирщик был совершенно уверен. Ссора произошла, более того, она почти переросла в драку, поскольку оба мужчины, как показалось Уилкинсону, обменивались угрозами. Однако до рукопашной не дошло, доктор Бенсон неожиданно развернулся и ушел за угол дома, а Стюарт взбежал по ступеням крыльца и с грохотом захлопнул входную дверь.

Закончив с последними показаниями, обвинение объявило свою окончательную позицию. Затем выступил адвокат. Анализируя все происходившее на процессе, я не мог не изумиться разительному контрасту в характерах двух основных юристов и в методах, к которым каждый из них прибегал, чтобы убедить жюри в своей правоте. Причем они использовали только те факты и улики, что были представлены в зале суда, но их доводы и доказательства разительно отличались, в зависимости от целей, поставленных ими перед собой. В этом и состояло главное отличие. Речь сэра Уильяма Петтери, защитника подсудимого, прозвучала блестяще, и в его словах любой мог почувствовать великолепное знание человеческой натуры и глубину понимания жизни. Мне подумалось: только пожелай он стать писателем, и из него получился бы мастер в изображении необычных персонажей с раскрытием сложнейших тайн их психологии, каким был, например, Эмиль Золя. Сэр Уильям не пытался лукавить, заставил слушателей с помощью риторических приемов поверить в то, в чем не был он сам полностью уверен. Свою задачу он видел в четком, убедительном объяснении гуманитарного аспекта дела, который абсолютно игнорировала полиция, оперируя только фактами.

Со своей стороны прокурор Фитцаллен выглядел хладнокровным, эффективным и беспристрастным, вновь напоминая всем об особом значении в деле каждой, даже самой незначительной улики. Он как бы подспудно говорил присяжным: «Я здесь только для того, чтобы показать вам все это, а решение останется за вами». Но в то же время Фитцаллен ухитрился разъяснить важность картины, которая вырисовывается при правильном рассмотрении фактов и доказательств, при умении понять их сущность. И, как мне показалось, он образцово справился со своей миссией. Прокурор тоже продемонстрировал отменное знание природы человека, но упорно внедрял свое мнение в сознание присяжных, превосходно владея искусством апеллировать к жюри, как к группе людей, взятых вместе, так и к отдельным личностям.

В завершение выступил судья, который бесстрастно подвел итог слушаний, используя точные юридические термины. Затем присяжные с чувством собственной значимости медленно поднялись с мест и удалились в совещательную комнату для обсуждения приговора.

Глава 27

С того момента, когда жюри степенно покинуло зал суда, я пребывал в стойком убеждении, что оправдательный вердикт попросту невозможен. Этим двенадцати гражданам, среди которых выделялись две солидного вида дамы, едва ли потребуются долгие дебаты по поводу дела, столь четко представленного им полицией. Даже превосходная речь сэра Уильяма наверняка только укрепила их решимость не дать сбить себя с толку этому чересчур умному мужчине при всей его высочайшей культуре и изощренном краснобайстве. Они почти на подсознательном уровне настроились против всех его попыток переубедить себя.

Шустрый маленький Фитцаллен не выпячивал своих личных достоинств. Он ограничился кратким резюме по делу, не пытался воздействовать на эмоции присяжных, а потому был по-человечески им ближе и понятнее. Он дал им то, чего они хотели. По крайней мере, на один день прокурор сумел стать воплощением правосудия для всех, и хотя я прекрасно понял, что из двух юристов именно он лукавил в большей степени, Фитцаллен преуспел в роли скромного, но справедливого защитника законности и порядка.

Вероятно, это все же было не то жюри, состоявшее из самодовольных, раздутых от важности бизнесменов и домохозяек, какое часто в американских фильмах высказывает полное равнодушие к речи адвоката главного героя, способной вышибить слезу из каменной глыбы. Но тем не менее они вышли из зала, даже не бросив последнего взгляда на согбенную в отчаянии фигуру Стюарта Феррерса, к которому уже устремились с наручниками тюремные надзиратели.

— Ну вот, а теперь у нас есть время выпить по чашке чая, — сказал Биф, указав пальцем на дверь.

— Лично я думаю, что мы и по глотку отпить не успеем, — отозвался я, пытаясь вложить в свою реплику иронию, давая Бифу лишний раз осознать неизбежность очень скорого решения не в пользу человека, которого он взялся защитить и оправдать.

— Успеем вполне. Эта дюжина непременно захочет поболтать между собой, заодно и обсудив дело. Кроме того, ни одно жюри не станет спешить возвращаться с совещания, чтобы ни у кого не создалось впечатления, будто они даже не пожелали основательно взвесить свой вердикт.

— Что ж, будь по-вашему.

Мы вышли из здания суда и обнаружили поблизости расположенное в подвальчике кафе.

Не думаю, что за все время участия в расследовании дела я был в какой-то момент более убежден в виновности Стюарта, чем тогда. А если я даже не испытывал никаких сомнений, откуда им было взяться у присяжных? А что касается Бифа, то тот полусонно развалился в кресле и молчал, пока мы дожидались заказанного чая.

— Биф, — обратился я к нему, стараясь развеять написанные на его лице безразличие и скуку. — Вы все еще уверены, что он невиновен?

— Да. Абсолютно уверен, — ответил сержант.

— Но боже милостивый! Почему в таком случае вы не можете ничего предпринять? Неужели вы не понимаете, что жюри наверняка приговорит его к виселице?

— Да, меня, как и вас, не удивит, если они признают его виновным, — признал Биф.

— Ну, так почему же…

— Ничего путного, так или иначе, не выйдет, — перебил меня Биф. — Я сделал все, что мог. Нашел каждую улику, какую только способен был бы найти на моем месте самый гениальный сыщик, но этого оказалось слишком мало.

— Но разве до вас не доходит смысл происходящего? Я настойчиво старался внушить вам, к каким печальным последствиям для нас обоих приведет казнь невиновного. Питер избрал вас для сбора доказательств в защиту брата, и это бремя легло на ваши плечи. Если его вздернут потому лишь, что вам не хватило ума докопаться до истины, вы никогда не сможете простить себе этого.

— Тут уж ничего не поделаешь. Придется пережить и это, — мрачно сказал Биф.

— А о своей репутации вы подумали? Совершенно неслыханный случай, чтобы детектив, которого писатель сделал своим главным героем, потерпел провал. Подобное станет первым прецедентом в истории криминального жанра. Вы станете посмешищем, а заодно и я.

— Не в моей власти помешать этому, — отозвался Биф, разливая по чашкам принесенный нам чай. — Вам нужен сахар?

В эту секунду меня внезапно осенила новая идея. Я не мог понять, почему она не пришла мне в голову раньше, а если и была где-то в подсознании, отчего я оказался не способен извлечь ее оттуда прежде.

— А вы не думаете, — выпалил я, — что Стюарт, быть может, просто прикрывает кого-то? Ведь о многом подсудимый так и не пожелал рассказать нам правду, находясь в столь отчаянном положении. Возможно, Стюарт знает, кто совершил преступление, но добровольно жертвует собой?

Биф криво усмехнулся.

— Вы действительно думаете, что Стюарт принадлежит к числу людей, готовых пожертвовать собой?

— Честно говоря, я вообще не знаю, к числу каких людей принадлежит Стюарт Феррерс. Он с самого начала оставался для меня загадкой. Знаю, я обязан создавать образные и точные портреты каждого, кто фигурирует в ваших расследованиях, но в отношении его я остался в полном недоумении, не сумев справиться с задачей.

— Вот как, — буркнул Биф и откусил гигантских размеров кусок от своего батского пирога.

В этот момент на пороге появились другие свидетели по делу. Эду Уилсону и Роуз пришла в голову та же мысль, как скоротать время, что и нам. Биф принялся размахивать чайной ложкой, привлекая их внимание. Они подошли к нашему столу и по моему приглашению сели рядом. Их приход обрадовал меня значительно больше, чем появление жены лавочника тотчас вслед за ними. Она сразу же устремилась к нашему столу.

— Мне страшно повезло добыть себе место в зале, верно? — улыбнулась она. — Но ведь я заслужила его по праву. Однако, честно говоря, рассчитывала, что вы пришлете мне две контрамарки, как делает администрация театра «Ройал», когда я выставляю их афишу у себя в витрине. Ведь я непосредственно участвовала в расследовании, скажете нет? Как считаете, его оправдают?

— Нет, — ответил за всех Эд Уилсон, прикуривая новую сигарету от окурка предыдущей.

— Но ведь он наверняка и совершил преступление, — не унималась лавочница. — Это было ясно всем. Отпечатки пальцев на ноже и все прочее. Я не зря прочитала добрую сотню детективных романов. А кроме того, вина у него прямо на лице написана.

Не обращая внимания на ее болтовню, Биф оставался невозмутимым и равнодушным ко всему. Ни пустые рассуждения этой женщины, ни искренняя озабоченность Эда и Роуз не могли вывести его из равновесия.

Эд выглядел особенно расстроенным и встревоженным за достойного молодого человека, которого ожидала теперь трагическая участь.

— Знаете, — сказал шофер, — он всегда казался мне немного со странностями, и я порой не понимал, как лучше себя с ним держать. Но не хочется думать, что его повесят за убийство, которого он не совершал. Мне было явно не по себе в зале суда во время слушаний. Тот маленький и юркий прокурор попросту ловко все обстряпал. А вам как показалось?

— Но откуда вы знаете, что он невиновен? — с горячностью спросила лавочница. — У меня, например, сложилось твердое убеждение: он и есть убийца. Ведь только у него были для этого причины. Вот что важнее всего.

Роуз в любой момент могла разразиться слезами. Напряжение, которое она испытала при даче показаний в суде, видя на скамье подсудимых человека, у которого работала, сказалось на ней самым пагубным образом.

— Вы все кажетесь мне ужасными людьми, — вздохнула она. — Относитесь ко всему, словно к какому-то шоу с раздеванием. Даже если он сделал это, нет повода устраивать зрелище. И сержант Биф считает его невиновным, а ему лучше знать.

Но даже столь лестное высказывание в свой адрес не заставило Бифа прервать молчание.

— Он обязан знать такие вещи, — продолжила более воинственно настроенная одна из двух женщин. — Но вот только если ему так много известно, почему он не сумел отыскать настоящего преступника? Разве не в этом заключается профессиональная обязанность сыщика?

Эд Уилсон жестом заставил ее умолкнуть, потому что в кафе вошли рука об руку Питер Феррерс и Шейла Бенсон. Заметив нас, они сели подальше в стороне, но я счел своим долгом подойти к ним и высказать что-то ободряющее. Они попросили меня присесть, и я впервые почувствовал, в каком напряжении находится Питер. Он выглядел так, будто провел без сна несколько ночей подряд. А Шейла Бенсон, изменив своей обычной манере, была необычайно тиха и печальна.

— Какое же ужасное место этот суд, — с чувством произнесла она, бросив взгляд на Питера.

— Понимаю ваши ощущения, — заверил я. — Я сочувствовал вам обоим на протяжении всего процесса. Но не стоит пока терять надежды. Никто не может предсказать заранее, каким станет вердикт.

— Его признают виновным, — мрачно возразил мне Питер.

И через несколько минут, в течение которых я тщетно пытался произносить какие-то слова утешения, он посмотрел на часы, а потом заметил, что жюри совещается уже больше часа и нам самое время возвращаться.

Он оказался совершенно прав. Мы не провели в зале суда и десяти минут, когда вошел судебный пристав.

Биф впервые заговорил:

— Ну вот и настал момент истины, — прошептал он, а я понял, что на самом деле приговор присяжных волновал его гораздо больше, чем можно было представить.

Я знал: как раз сейчас мне следовало вглядеться в лица присяжных и постараться по их выражению понять, к какому решению они пришли. Но я даже испытал облегчение, когда понял, что они строго соблюдают традиционное правило и ничем себя не выдают. Они с максимальными удобствами вновь устроились в креслах, как будто готовились достойно пережить свой последний звездный час, хотя точнее было бы сказать — последние десять минут своей значимости. Единственный раз в жизни, размышлял я, присяжным даровали возможность самовыражения, настолько важного и бесповоротного, что им могли бы сейчас позавидовать Данте или даже Шекспир. Одним лишь словом они были способны не только потрясти сердца немногочисленной аудитории, но решить судьбу человека.

Старшина присяжных, невысокий, похожий на воробья мужчина с длинными, но редкими прядями волос на голове, как будто вылепленной из теста, поднялся и сделал глубокий вдох. Он сорвался почти на фальцет, заявив, что жюри вынесло свой приговор. Старшина не сводил глаз с судьи в ожидании следующего вопроса, затем произнес гораздо громче, чем требовали обстоятельства:

— Виновен!

Воцарилась полнейшая тишина. Никто не собирался падать в обморок, не разрыдался и не поднялся с места. Подсудимый лишь однажды посмотрел на присяжных, а затем его голова поникла и взгляд уперся в пол. Одни собравшиеся в зале были поражены вердиктом, другие так самодовольно наслаждались собственной прозорливостью, что даже не разговаривали между собой.

Судья откашлялся, провозгласил приговор в окончательном виде, и мы вышли из здания суда, услышав, что Стюарта ожидает казнь через повешение.

Глава 28

Несколько дней после окончания заседаний суда я не виделся с Бифом, поскольку вынужден был покинуть Лондон, чтобы хотя бы немного отвлечься. Вердикт настолько потряс меня, что я не мог заниматься какой-либо работой. Для меня исход дела стал реальным ударом. Я сам поразился, насколько легкомысленным выглядело теперь мое собственное отношение ко всему в ходе этого и предыдущих расследований. Я, можно сказать, сам себя уговаривал: исход обязательно станет благополучным. И каким бы безрезультатным ни выглядело следствие, проводившееся Бифом, как бы ни тревожился я из-за напрасной траты времени, меня не покидало предчувствие, что некое чудесное открытие Бифа станет весомым доказательством невиновности Стюарта. Он будет оправдан, а мою книгу увенчает счастливый конец. Но ничего подобного не произошло, и тем больнее было осознавать, какой глупостью с моей стороны было ожидание благоприятного для всех нас итога.

Когда через три или четыре дня от Бифа пришло письмо, я вскрыл его, испытывая лишь глубочайший скептицизм. Биф не стал бы утруждаться написанием какого-либо послания, если не добился каких-то важных «подвижек», а в них моя вера была уже полностью утрачена. Меня посетила горькая мысль, что упрямый оптимизм Бифа служит теперь лишь тщетной попыткой замаскировать его промахи в работе.

Письмо было написано накануне и отправлено из дома сержанта на Лайлак-креснт. Вот его содержание:

Дорогой Т.!

Вчера я имел длительную беседу с сэром Уильямом Петтери. Должен отметить, что он гораздо больше некоторых (имен не стану здесь называть) оценивает мой вклад в расследование и решил подать апелляцию на вердикт суда. Во мне по-прежнему жива надежда, что Справедливость еще может восторжествовать. Крайне жаль, что вы не присутствовали при нашем разговоре, поскольку он способен привести к важному новому повороту в деле.

Искренне ваш,

У. Биф.

Какого дела? — задался я мысленным вопросом, изучая крупный почерк сержанта. Не было уже никакого дела. С моей точки зрения, все последние недели стали бессмысленной потерей времени, поскольку писать мне, собственно, оказалось не о чем. Автор не может создать детективного романа, где его главный герой, излюбленный им сыщик, не только ошибочно считает преступника невиновным, но даже не может выдвинуть гипотезы, в которой фигурировал бы другой потенциальный убийца.

С апелляцией я не связывал никаких надежд, а потому даже не потрудился выяснить, на чем она основана. В самом крайнем случае сэр Петтери мог оспорить только какие-то процедурные нарушения или попытаться доказать, что судья допустил неверное изложение сути вопроса, грубо нарушив права подсудимого. Но поскольку Сибрайт в своей речи выглядел беспристрастным и точным, а суд в целом был проведен с образцовым соблюдением всех положенных формальностей, мне не верилось, что найдется малейшая причина для проведения повторного процесса и пересмотра вердикта. Нет, следовало смотреть правде в глаза. Биф потерпел поражение, что означало огромную неудачу для меня самого.

Теперь передо мной вставала задача оглядеться и найти другого частного детектива, чьи достижения дадут мне в будущем материал для хороших романов, кто никогда не подведет меня, не поставит в унизительное положение. Признаюсь, я сожалел о вынужденном расставании с Бифом. Его колоритная личность давала мне возможность использовать в своих произведениях тонкие и необычные детали характера сержанта, проявлять изобретательность в изложении сюжетов, которую я считал одной из самых сильных сторон своего литературного дарования. Но с неизбежными потерями приходилось примириться.

До меня к тому времени уже донеслись отголоски историй об одном пожилом священнике из Уорчестершира, сумевшем добиться поразительных успехов и чья личность выглядела вполне подходящей для героя подобного рода беллетристики. Легенда гласила, что он никогда не покидал своего уставленного книгами кабинета, но тем не менее, в задумчивости попыхивая трубкой из сепиолита, раскрывал преступления, ставившие в тупик полицию двух континентов. Вероятно, мне следует немедленно взять на себя роль его Босуэлла, если только кто-то не успел опередить меня. Я принадлежал к числу писателей, творивших на основе материалов дел, расследуемых частными сыщиками, и понимал, насколько сложно будет мне найти нового персонажа. Но при этом продолжение сотрудничества с Бифом все равно представлялось совершенно невозможным. Стюарта Феррерса повесят, а когда его останки предадут земле, вместе с ними окажется погребенной былая репутация сержанта Бифа.

Но сначала, чувствовал я, мне необходим обычный отдых. Для меня сейчас было важно полностью выбросить из головы всякие мысли о странных и, если честно, жалких в своем убожестве людях, с которыми судьба свела меня в Сайденхэме. А потому я даже не попытался выяснить, купила ли для себя паб миссис Дункан, не нашла ли жена старьевщика новых подозреваемых, чтобы устроить за ними слежку. Мои ноздри навсегда избавились от застоявшейся в них вони двора старика Фрайера, от затхлой атмосферы «Кипарисов». Меня не интересовала дальнейшая судьба двух так мало подходивших друг другу пар возлюбленных: Эда Уилсона и его вялой, вечно бледной жены Роуз, Питера Феррерса и излишне болтливой вдовы доктора Бенсона. Мне было глубоко безразлично, нашла ли Фреда новое место, где бы раскрылся ее талант на все злиться и бить при этом посуду. Я изгнал из памяти зловещее лицо Уэйкфилда, пристальный прищур глаз и вечно поджатые губы Уилкинсона. Мне стали совершенно неинтересны и молодой механик, и теневой делец Оппенштейн. Я очистил свое сознание от всех деталей, казавшихся в свое время столь важными: трости-меча, ключа-отмычки, пятен крови в библиотеке, записки, украденной из кабинета Питера. Короче, мне удалось полностью стряхнуть с себя все отвратительные, наводившие тоску обстоятельства, сопровождавшие убийство в Сайденхэме, и я отправился в сельскую глубинку Норфолка.

На отдыхе я вставал рано утром и отправлялся в лес по грибы, находя в этом простейшем поиске значительно больше удовольствия, нежели в охоте за любыми уликами и доказательствами.

Когда же в утренних газетах наконец появилось известие о поданной апелляции по делу Феррерса, оно мне показалось чем-то нереальным. Позже, узнав, что апелляцию отклонили, я не удивился этому, поскольку давно свыкся с виновностью Стюарта и с неизбежностью его казни. Мне было жаль Бифа, но помочь ему не смог бы уже никто: ни я, ни он сам.

Но вот в одно прекрасное утро, вернувшись в снятый мной в Норфолке коттедж, я увидел, что меня поджидает его хозяйка, чтобы вручить пришедшую на мое имя телеграмму.

— Надеюсь, здесь нет никаких дурных новостей для вас, — встревоженно сказала она, поскольку принадлежала к тому сословию, для которого любая телеграмма могла служить недобрым предзнаменованием. Не без раздражения я прочитал:

ДОЛЖЕН ПИСАТЬ МИНИСТРУ ВНУТРЕННИХ ДЕЛ ТЧК

СРОЧНО НУЖНА ВАША ПОМОЩЬ ТЧК

ПОЖАЛУЙСТА ЗПТ ВЕРНИТЕСЬ ЛОНДОН ТЧК БИФ.

Я минут пять в задумчивости вертел листок в руке. Потом мне дали знать, что подан обед. Но и поедая превосходно зажаренного холодного цыпленка, я все еще вел сам с собой дебаты. С какой стати мне нужно бросать это безмятежное местечко, чтобы вернуться в Лондон, не имея иной цели, кроме оказания помощи Бифу в составлении письма, которое в любом случае окажется совершенно бесполезным? Лично я уже ничего не мог извлечь для себя из этого дела. Мне хотелось лишь спокойно закончить отдых, чтобы попытаться заново начать работу в совершенно ином окружении и при новых обстоятельствах. И потому я принял решение, что не позволю вытащить себя в Лондон по такому ничтожному поводу. В тот же день я отправил ответную телеграмму:

БЕСПОЛЕЗНО ПИСАТЬ МИНИСТРУ ТЧК НЕ МОГУ

ПРЕРВАТЬ НЕОБХОДИМЫЙ ОТПУСК ТЧК

СОВЕТУЮ БРОСИТЬ КАРЬЕРУ СЫЩИКА

И КУПИТЬ ПАБ ТЧК ТАУНСЕНД.

Но до наступления традиционного времени чаепития к нам снова заявился почтальон, явно злившийся на тех, кто заставил его дважды за день посетить мой коттедж. Он передал мне еще одну депешу:

ПРЕДПОЧИТАЮ ДРУГУЮ СТОРОНУ СТОЙКИ БАРА ТЧК

ПРИБЫВАЮ 8.10 ТЧК БИФ.

Что ж, по крайней мере в упрямстве Бифу было трудно отказать. Создавалось впечатление, что он упорно не желал смириться и признать ошибки, допущенные в деле Стюарта, пока того еще не казнили.

Мне немного польстила его тактика прихода горы к Магомету, но одновременно я получил лишнее подтверждение его наивности во многих важных жизненных вопросах. Он рассчитывал, что письмо министру внутренних дел может помочь Стюарту, и надеялся на мое мастерство в написании подобных писем. Но все же я отправился на станцию встречать его.

Он выглядел похудевшим, подтянутым и пребывал в отменном настроении. В гораздо лучшем, чем во время и после суда. Прежний старый добрый Биф, пожимая мне руку, сразу же поинтересовался, играют ли здесь в дартс.

— А я-то думал, вы приехали ради письма, — ответил я с напускной строгостью.

— Для этого у нас будет более чем достаточно времени завтра, — сказал Биф. — Я не в состоянии сосредоточиться на столь важном деле после нескольких часов тряски в поезде. До назначенного дня казни еще неделя. А пока мы с вами схлестнемся с самой сильной местной парой. Надеюсь, вы сыграете лучше, чем в прошлый раз в Лондоне. Даже если просто перестанете метать мимо доски, это уже станет для вас большим достижением.

Больше мне ничего не удалось из него выжать. И скоро мы действительно оказались в стенах паба «Краса Англии», проведя вечер в полном соответствии с пожеланиями Бифа. Он же, вынужден признать, снискал к себе расположение местной публики, заявив, что нигде прежде за пределами Лондона не встречал таких мастеров метания дротиков в цель.

Зато утром, как только мы покончили с завтраком, сержант потребовал ручку и бумагу, усевшись за рабочий стол напротив меня.

— Теперь вы будете писать, а я говорить вам, о чем именно.

Исходя из чистейшей благотворительности и, как я полагаю, все еще испытывая прежнюю любовь к Бифу даже в эти позорные для него дни, я написал нужное ему письмо, хотя, добавляя на бумагу каждое новое слово или фразу, осознавал всю бессмысленность затеи. Наградой мне стала обычная грубая и неуклюжая лесть.

— Всегда поражался вашей способности до такой степени складно излагать мысли в письменном виде, — похвалил он, а потом, высунув язык, облизал клей на конверте. — Министр не сможет оставить такое послание без внимания, вот в чем я нисколько не сомневаюсь.

Я не хотел лишать его остатков оптимизма, поэтому не стал спорить.

— Надеюсь, вы правы, — только и произнес я.

А потом предоставил Бифу самому опустить в почтовый ящик плод нашего совместного творчества.

Глава 29

И все же по мере приближения даты казни Стюарта Феррерса я начал понимать, что не могу безмятежно проводить время в сельской глуши. У меня стали шалить нервы, все чаще проявлялась раздражительность, и моя добрая, милая домохозяйка из Норфолка уже не раз справлялась, «не захворал ли я». У меня даже случались приступы неврастении и мучила вина, что скоро на виселицу отправят ни в чем не повинного человека. Я теперь часто лежал по ночам без сна, рассуждая: если бы для расследования дела наняли более компетентного сыщика, чем мой сержант, он наверняка смог бы найти доказательства в пользу Стюарта. А Биф сумел лишь собрать достаточно улик, чтобы самому увериться в его невиновности, но этого оказалось недостаточно для оправдательного приговора суда. А на ком лежит ответственность, что Питер обратился именно к Бифу, если не на мне. Потому что это я использовал поразительное везение рядового провинциального полисмена при раскрытии некоторых дел, превратив их в подлинные триумфы выдающегося детектива. Не создай я ему подобной репутации, Питер Феррерс никогда не пожелал бы воспользоваться его услугами.

Значит, говорил я себе, часть вины лежала на мне, и уже ничто не было способно изменить этого. Будь Стюарт Феррерс женщиной или слабоумным, если бы в деле имелись некие смягчающие обстоятельства, из-за чего убийство Бенсона было вынужденным, то действительно появился бы шанс, что министр внутренних дел более внимательно отнесется к петиции о помиловании, подписанной многими знаменитыми и влиятельными людьми. Но убийство, как ни взгляни, выглядело жестоким и хладнокровным, а действия Стюарта в том виде, в каком представила их на суде полиция, заслуживали именно того наказания, какое в итоге ему назначили присяжные и судья. Убийце — смерть. Никакой надежды на пересмотр вердикта больше не оставалось.

Несколько дней мне еще кое-как удавалось справляться с искушением вернуться в Лондон, но потом я внезапно передумал, упаковал вещи и отправился в столицу. Мне хотелось находиться поблизости от места развития событий, не быть столь равнодушным к страшной участи человека, ожидавшего смерти. Бифа застал в состоянии глубокого волнения, хотя он казался не столь подавленным, как можно было ожидать.

— Сказываются долгие годы, когда ты постоянно сталкиваешься с чем-то подобным, — объяснил он. — Поневоле черствеешь. Восприятие притупляется. Все кажется не так, как обстояло на самом деле. Помню случай, когда молодой паренек угодил на месяц в тюрьму за попытку проникновения в чужой дом. А скоро выяснилось, что его вынудила пойти на преступление банда уголовников, которую мы благополучно арестовали, оправдав юнца. Еще было дельце с уважаемой леди, заподозренной в краже денег из приходской кассы для пожертвований на благотворительность…

— Довольно воспоминаний о ваших прошлых подвигах в полиции, — прервал я его. — Сейчас все гораздо серьезнее.

— Я знаю это, — отозвался на мои слова Биф. — Но хотел лишь показать, насколько часто я был свидетелем человеческих трагедий, соприкасался с ними.

— Что было вами сделано за время моего отсутствия? — спросил я.

— Ну, я отправил свое письмо министру внутренних дел, где изложил все причины, в силу которых считаю Стюарта невиновным в убийстве. Но от них пришло лишь стандартно отпечатанное уведомление о получении письма.

— А вы ожидали чего-то большего?

— Но ведь я написал им очень длинное послание, верно? — с грустью напомнил Биф.

— Значит, нашего несчастного подопечного вздернут уже в четверг?

— Да. Страшно даже думать об этом.

— Но вы не считаете себя виноватым в подобном исходе дела?

— Разумеется, нет, — ответил Биф. — Вы же не возлагаете вину на врача, который отчаянно старается спасти жизнь пациенту, но терпит неудачу, так? Как я уже сказал, мной было сделано все возможное.

Я поспешно поднялся, чувствуя, что не могу больше выслушивать беспомощных оправданий Бифа. Он последовал за мной в прихожую, и как раз в этот момент раздался телефонный звонок.

— Вот! Подождите минутку, — попросил Биф, прежде чем снять трубку. — Быть может, что-то все же случилось.

— Не сомневаюсь в этом, — холодно бросил я и подошел к двери. — Вероятно, кто-то снова ошибся номером.

Однако нечто в голосе Бифа, когда он начал разговор, заставило меня задержаться у выхода.

— Да, но что стряслось? — уточнил он трижды, каждый раз все настойчивее, потом несколько секунд напряженно ждал и выслушивал ответ. — Алло! Алло?

Затем дал отбой, положил трубку и посмотрел на меня с почти виноватым выражением на лице.

— Выяснилось кое-что новое, — сказал он. — Звонила жена старьевщика. Утверждает, будто дело очень важное, но не желает обсуждать по телефону. Просит нас срочно приехать к ней.

Я даже не пытался на сей раз возражать, когда мы с ним садились в машину. Поездки в Сайденхэм превратились для меня в подобие покаяния, епитимьи. К тому же я прекрасно знал: Биф догадывается о моих возможных аргументах против этого путешествия, и нет никакой необходимости произносить их вслух. Но что нового могла обнаружить эта пожилая, не в меру любопытная дама, чтобы оправдалась наша поездка через весь Лондон? — гадал я про себя, заранее злорадствуя. Узнала подлинную фамилию старого бродяги, и оказалось — он вовсе не Фрайер? Или добыла другую, столь же бесполезную для нас информацию? Теперь, когда Биф, сам того не желая, замусорил ей голову идеей, что сыском может заниматься кто угодно, она могла стать для нас нешуточным источником излишних треволнений.

Биф на протяжении всего пути хранил молчание, и у меня оказалось достаточно времени, чтобы прояснить для себя в целом дело, каким оно мне представлялось на тот день. Пока я находился в Норфолке, угроза казни Стюарта доставляла мне душевные муки. Но по возвращении в Лондон мое восприятие в значительной степени изменилось. Непостижимым образом его смерть на виселице стала казаться мне чем-то совершенно невозможным. Я вроде бы давно смирился с тем фактом, что главный герой писателя, работающего в криминальном жанре, может так и не обнаружить человека, совершившего преступление, или оказаться неспособным спасти жизнь невиновного. Но было ли такое действительно возможно? Ничего подобного никогда в литературе прежде не отображалось, и могло ли это случиться теперь? Тогда создастся значимый прецедент, грозивший повлиять на судьбу будущих детективных романов. Поскольку дело вначале было столь стереотипным, не могло ли оно закончиться благополучной развязкой, какой бы невероятной она ни оказалась? Именно таким мне представлялось единственно возможное окончание сюжета. Мы начали расследование при самых неблагоприятных обстоятельствах. Если Биф и был в чем-то повинен, то не в неэффективности и не в недостатке способностей, а в своей наивности, с которой он обосновался поблизости от Бейкер-стрит. Я стал понимать, что самым важным для меня было не спасение Стюарта от виселицы, а желание избавить свой роман от неправдоподобного до тривиальности счастливого окончания, когда невиновный чудесным образом избавляется от смертного приговора в последнюю минуту. Явно требовалась новая реалистичная деталь. И быть может, как раз эта поездка в Сайденхэм даст Бифу ту важнейшую улику, в какой остро нуждался он сам и еще больше — мое произведение.

Оказалось, я мыслил в верном направлении, потому что первые слова лавочницы, которые мы услышали от нее, едва успев остановиться перед магазином, предельно взволновали меня.

— Она сбежала! — услышали мы, когда машина еще продолжала катиться по инерции до полной остановки. — Не знаю, что ее поступок означает, но мне кажется такое событие очень странным. И я сказала себе: если и есть человек, кому обязательно нужно сразу узнать обо всем, то это сержант Биф. Верно, он не сумел избавить от казни мистера Феррерса, но вдруг это как раз та улика, которой ему недоставало, чтобы добиться оправдания. Решающее доказательство.

Биф заговорил с ней, даже еще не попытавшись выбраться из автомобиля.

— Кто? Кто сбежал? — спросил он.

— Миссис Бенсон. Кто же еще? — ответила женщина, поражаясь нашей недогадливости. — Пропала, никому ничего не сказав, никого не предупредив об отъезде. Втихаря продала всю свою мебель моему кузену, у которого антикварный магазин в районе Кристал-пэлас, причем почти за бесценок, не торгуясь. «Что-то из ряда вон выходящее» — так он мне и сообщил об этом. Подобное поведение этой женщины повергло его чуть ли не в шок, а ведь у него больное сердце. Но как бы там ни было, вот вам новые обстоятельства. А теперь, если вы отправитесь к бывшему дому доктора Бенсона, то сами увидите, что я говорю вам чистую правду.

Там и оказалось. Начиная с ворот, которые вели на участок перед домом, стало очевидно, что рассказ пожилой женщины не стал плодом ее возбужденной фантазии.

— Но скажите мне, Биф, — обратился я, пока мы оба выходили из машины, собираясь окончательно убедиться, что дом пуст, — какое значение может иметь для нас ее отъезд? Трудно было ожидать, что она захочет и дальше обитать здесь в полном одиночестве. Перебраться на новое место — самый разумный шаг, какой Шейла Бенсон могла предпринять. Уверен, она приобрела себе комфортабельную меблированную квартиру где-то в Лондоне. И потому не вижу здесь ничего странного или мало-мальски важного для нас.

— Кто знает, — задумчиво отозвался Биф. — Не понимаю только, почему эта старая дуреха лавочница не могла мне обо всем подробно рассказать по телефону…

Мною владело полнейшее разочарование, когда чуть позже я высаживал Бифа на Лайлак-креснт. Возникало ощущение, что в новом эпизоде дела имелась некоторая незавершенность, но я никак не мог понять, на чем оно основано, ввиду моего подавленного состояния. Однако я все же считал необходимым хоть что-то предпринять в самый последний из оставшихся в нашем распоряжении дней. Мне казалось, Биф обязан был встречаться с людьми, продолжать поиски, действовать любыми доступными способами, а не возвращаться домой под конец рабочего дня, как лавочник, довольный собой и своим бизнесом. Даже если мне не удастся ничего добиться, я все равно хотел повидаться с некоторыми из персонажей, вовлеченных в дело, и выяснить, пытаются ли они сделать какие-либо позитивные усилия в оправдании обвиняемого. Одержимый этим стремлением, я добрался до дома, где находилась квартира Питера Феррерса.

Дежурным привратником оказался тот же молодой мужчина, с кем прежде беседовал Биф. Я сказал ему, что хотел бы встретиться с Питером Феррерсом.

— Мистера Феррерса нет дома, — кратко ответил портье.

— В котором часу он вернется?

— Его ни для кого нет и не будет дома. — С этими словами молодой человек окинул меня неприкрыто враждебным взглядом.

Посчитав, что Питера действительно лучше оставить в одиночестве пережить семейную трагедию, я ушел, не пытаясь больше настаивать на встрече, лишь попросив привратника уведомить мистера Феррерса о моем визите.

Что еще я мог сделать? К кому еще обратиться? Отчетливо понимая всю бессмысленность метаний по Лондону в этот роковой момент, я тем не менее воспринимал ее как неизбежность. Никто, казалось мне, не мог сейчас тихо сидеть в пассивном ожидании. И был один человек, который, насколько мне представлялось, стал бы для меня сейчас наиболее подходящим собеседником, — Брайан Уэйкфилд. Я никогда прежде не навещал его на дому, но запомнил адрес в районе Блэкфрайарс из разговора Бифа с Питером Феррерсом. Я поехал туда и, потратив некоторое время на поиски, постучал в нужную дверь.

Уэйкфилд встретил меня вполне радушно и сразу пригласил войти. Правда, он довольно бесцеремонно и цинично оценил мой внешний вид и внутреннее состояние, откровенно наслаждаясь ролью психоаналитика. Я же был слишком утомлен и встревожен, чтобы возмутиться его дружеским, но снисходительным обращением со мной.

— Итак, что у вас на уме? — спросил он затем.

Вопреки моим ожиданиям, беседа с ним была столь же безнадежна, что и все остальные разговоры. Я с огромным трудом смог внятно объяснить свое мучительное беспокойство, и хотя Уэйкфилд все понял, но оказался не в состоянии хоть как-то облегчить мои душевные страдания.

— А что вы сами думаете обо всем этом деле? — прямо задал ему вопрос я. — Теперь, когда все улики рассмотрены и суд закончился, как вы воспринимаете приговор суда?

Уэйкфилд посасывал мундштук своей трубки и не торопился с ответом, обдумывая его. Я догадывался, что на самом деле он размышляет о том, какую степень откровенности может себе позволить со мной.

— Что ж, если быть честным до конца, — произнес он, растягивая слова, — я считаю, что это сделал Стюарт. Вы, разумеется, помните мое высказывание, сделанное некоторое время назад, когда я охарактеризовал его как человека, способного на убийство. Да и дело, выстроенное полицией на основе доказательств, выглядело так, что не подкопаешься.

Но гораздо сильнее всяких слов на меня подействовала его манера поведения. В такой же расслабленной позе он мог бы сидеть и наблюдать за простеньким химическим экспериментом. Бросалось в глаза, что казнь Стюарта Феррерса — виновного или нет — очень мало значила для него.

— Так на чем мы остановились? — задумался он. — Казнь ведь назначена уже на завтрашнее утро, не так ли? И вот что всегда крайне интересовало меня: психологическое состояние человека в последние несколько часов перед повешением. Вы, разумеется, читали совершенно потрясающие страницы у Достоевского в «Идиоте», где князь описывает собственные чувства, пережитые при подобных обстоятельствах?

Но мои мысли были слишком заняты сейчас судьбой конкретного человека, приговоренного к смерти.

— А каково мнение Питера? — спросил я.

— Мне, разумеется, и в голову не пришло делиться с ним собственными взглядами, — ответил Уэйкфилд. — Он же, как мне кажется, до сих пор надеется на отмену вердикта в самый последний момент. И, ей-богу, даже у меня не хватило бессердечия лишать его иллюзии.

Мне стало ясно, что за обретением душевного покоя я пришел не по адресу, но отчего-то не хватало энергии подняться и уйти. Уэйкфилд отлично владел искусством красноречия, и его голос в моем нынешнем состоянии сам по себе действовал как болеутоляющее лекарство или наркотик. Он непостижимым образом ухитрился отвлечь от главного предмета размышлений, неотвязно преследовавшего меня все последние недели, и когда вскоре после полуночи я все-таки покинул его дом, то почувствовал, что, может быть, сегодня смогу нормально уснуть. Я ведь договорился о встрече с Бифом рано утром, чтобы вместе с ним отправиться к тюрьме.

Задолго до девяти часов утра в то фатальное утро мы с Бифом уже шли под моросящим дождем к Пентонвильской тюрьме. Улица, по которой мы двигались, отнюдь не была пустынной, но, несмотря на это, производила мрачное впечатление, застроенная сероватыми викторианскими домами с потемневшей и отслаивавшейся штукатуркой фасадов.

Биф хранил молчание, пока мы не остановились рядом с молодым постовым полицейским.

— Где они поднимают черный флаг? — обратился к нему Биф.

— А вам-то что за дело? — грубовато отозвался полисмен.

Сержант откашлялся.

— Я — Биф, бывший сержант полиции, — представился он, — и принимал непосредственное участие в расследовании дела Феррерса, а потому нам хотелось бы узнать, когда все будет кончено. Будьте любезны, укажите нам место, где после казни заключенного принято поднимать черный флаг.

— Вам он будет хорошо виден с противоположной стороны, — бросил констебль все еще недовольным тоном, по всей видимости, не одобряя нашего желания увидеть нечто столь зловещее.

На более широкой, но менее оживленной улице мы застали группу неряшливо одетых людей, явно пришедших сюда с той же целью, что и мы с Бифом. Никого из них мы не знали, и я испытал смесь облегчения и удивления, когда не обнаружил нигде поблизости Питера Феррерса. А небольшая толпа выглядела понурой и продрогшей. Мне подумалось, насколько же сильным должно быть их любопытство, чтобы заставить торчать здесь под дождем и получить мрачное удовлетворение от известия о свершившейся казни жестокого убийцы.

— Как вы считаете, — спросил я у Бифа, — есть еще хоть какой-то шанс? Уэйкфилд сказал мне вчера, что Питер по-прежнему питает смутную надежду на спасение жизни брата. Ведь это не будет беспрецедентным случаем, если начальник тюрьмы в самый последний момент получит новые указания, не так ли?

Биф не ответил, а мгновением позже ухватился за мою руку и указал вверх, где поверх внушавшей трепет стены тюремного здания внезапно взвился небольшой квадрат из черной ткани и затрепетал под порывами ветра на фоне серого неба.

— Стюарта повесили, — сказал он, а потом, отвернувшись в сторону, добавил: — Вероятно, и для меня это тоже означает катастрофу.

Глава 30

Но даже после этого репутацию Бифа (или то, что от нее еще осталось), вероятно, можно было спасти, если бы не его собственное чрезмерное тщеславие. Дня через два после того, как пресса опубликовала скупые колонки информационных сообщений о том, что Стюарт Феррерс, «Сайденхэмский убийца» был повешен, Ангус Брейтуэйт, ведущий криминальный репортер одной из самых популярных газет, узнал об участии Бифа в расследовании. Для репортеров дело не представляло особого интереса, и Брейтуэйт остался глубоко недоволен своими отчетами о нем, как ни пытался насытить их различными малоизвестными подробностями и интимными деталями. Его интервью с Шейлой Бенсон оказалось далеко не столь примечательным, как можно было бы ожидать, и еще меньше удовлетворения принесла ему история Эда Уилсона и Роуз, «пытавшихся построить для себя новую жизнь на руинах этого отвратительного происшествия», хотя именно такие душещипательные статьи особенно нравились читателям его издания.

И тогда Брейтуэйт понял, какая находка для него Биф. Подобно многим другим из нас, кто не просто читает детективные романы, но и пытается изучать изнанку преступного мира, Брейтуэйта постоянно раздражали сюжеты книг, где частные детективы легко и просто выбирались из сложного лабиринта обстоятельств любого дела, распутывали клубок загадок и неизменно вырабатывали единственно правильную версию, приводившую к истине. Его уже давно начали выводить из себя герои таких произведений, будь то Шерлок Холмс, или Блейк, Торндайк, или Мейсон, изначально обреченные на успех. Это уже начинало навевать на столь внимательного читателя, как он, неизбывную скуку. И вдруг совершенно неожиданно ему рассказали о частном сыщике, потерпевшем неудачу. Ощутив огромный прилив энергии, Брейтуэйт заточил свои репортерские карандаши, взял такси и отправился на Лайлак-креснт.

И Биф, разумеется, угодил в расставленную ловушку. Как он плакался мне позже, для него стали привычными беседы с криминальными репортерами провинциальных газет в тех небольших городках, где сержант служил в полиции. Его нисколько не встревожило появление на своем пороге маститого журналиста из крупного столичного издания.

— Сержант Биф, если не ошибаюсь? — спросил Брейтуэйт с улыбкой, и Биф, уподобившись Белоснежке, встретившей злую колдунью, принял в дар отравленное яблоко и пригласил репортера войти.

— Я из «Дейли доуз», — сказал Брейтуэйт, — и нас весьма заинтересовало ваше участие в расследовании «Сайденхэмского убийства».

— Неужели? — Биф откровенно обрадовался новому интересу к собственной персоне.

— Как нам сообщили, — продолжил Брейтуэйт, — вам удалось обнаружить некоторые совершенно потрясающие улики по этому делу, которые так и не были предъявлены суду.

— Я бы не стал выражаться подобным образом, — ответил Биф. — Думаю, сэр Уильям Петтери использовал все, представленное мной, что могло реально оказаться полезным. Проблема заключалась в моей неспособности назвать истинного виновника преступления.

Воображаю себе, с каким трудом Брейтуэйт удержался от радостной улыбки, когда он услышал это наивное, безыскусное признание. Репортер просидел в гостях у Бифа еще не меньше часа, без малейших усилий вытянув из хозяина всю его жизненную историю, закончившуюся столь плачевно. О том, как он с успехом расследовал два предыдущих убийства, затем решил открыть собственное сыскное бюро. После чего Питер Феррерс пришел к нему и поручил расследование дела своего брата. Он увидел именно в нем детектива, обладавшего блестящими способностями, интуицией, глубокими знаниями ремесла и человеческой психологии, — одним словом, Биф перечислил Брейтуэйту все те качества, которые вызывали зависть у его конкурентов. Далее сержант в мельчайших подробностях объяснил репортеру причины своей твердой убежденности в непричастности Стюарта к убийству, не преминув затем рассказать о найденных им многочисленных доказательствах, совершенно не принятых во внимание полицией. Явно не понимая, какой урон наносит сам себе, Биф с искренним огорчением рассказал о невозможности назвать имя истинного преступника. Он был разочарован, когда его не вызвали для дачи свидетельских показаний в суде, чувствовал свою ответственность за гибель Стюарта Феррерса, который, по его собственному выражению, был «столь же невиновен в смерти доктора Бенсона, как и он сам, сержант Биф». Он даже описал наш с ним поход к Пентонвильской тюрьме и неподдельное горе при виде взвившегося над темницей черного флага. Затем Биф проводил Брейтуэйта до двери, совершенно не осознавая, что этот «криминолог», как любил величать себя журналист, уносит с собой историю, от которой содрогнется все сообщество литераторов, работающих в этом жанре, а самого сержанта дискредитирует окончательно и бесповоротно.

И только на следующее утро, отправившись купить экземпляр «Дейли доуз» в безмятежной уверенности, что увидит в газете свою фотографию и текст, рассказывающий, какую выдающуюся работу сержант проделал при расследовании «Сайденхэмского убийства», Биф понял, что натворил. Снимок он действительно увидел, вот только текст неожиданно оказался совершенно иным.

НЕОКОНЧЕННОЕ ДЕЛО

ЧАСТНЫЙ ДЕТЕКТИВ ТЕРПИТ ПОЗОРНЫЙ ПРОВАЛ

Деревенский Шерлок Холмс не сумел спасти человека от виселицы

Сержант Биф — сыщик-любитель и герой двух романов — войдет в историю как первый неудачник

Я сидел в маленькой гостиной дома поблизости от Бейкер-стрит, и моим собеседником стал человек с разбитым сердцем. С тех пор как на Бейкер-стрит поселился Шерлок Холмс, эту улицу стали считать аналогом Харли-стрит[17] для частных сыщиков. А потому, когда несколько месяцев назад бывший сержант полиции Уильям Биф решил стать частным детективом, он тоже избрал для себя место именно в этом районе. Исполненный самых радужных надежд и уверенности в себе, он поместил на двери табличку со своим именем и профессией. Ему уже удалось раскрыть прежде два убийства, и его биограф, мистер Лайонел Таунсенд, верил, что и в дальнейшем его ждут сплошные успехи.

Однако сегодня передо мной предстала закатившаяся звезда. Впервые в истории криминальной беллетристики частный детектив, обладающий, казалось бы, сверхчеловеческими способностями, уподобляясь тому же Холмсу или Секстону Блейку, не сумел раскрыть загадочное преступление.

Дело в том, что сержант Биф, главный герой романов «Дело для трех детективов» и «Дело без трупа», глубоко уверен в невиновности Стюарта Феррерса, так называемого «Сайденхэмского убийцы». Он и был нанят братом Феррерса, чтобы доказать это и уличить подлинного преступника.

Биф по-прежнему твердо верит в невиновность Стюарта Феррерса, но ему не удалось подтвердить свою уверенность уликами, и вчера мистер Феррерс был казнен.

Вот почему в маленьком домике Бифа царила столь мрачная атмосфера, пока я сидел там и пил с хозяином чай.

«Я даже предположить не мог, что все закончится именно так», — сказал сержант Биф, пряча лицо в ладонях. Миссис Биф, жена и верная спутница жизни сержанта, не раз помогавшая ему в расследовании дел в прошлом, удрученно заявила о вероятном окончании карьеры супруга. «Просто не могу в это поверить, — прошептала она мне, украдкой смахивая слезу. — Отец Уильяма был полицейским. Мой отец служил приставом, рассылавшим повестки, в суде округа Бромли. И никогда ничего подобного с нами не происходило».

В ответ на мою попытку утешить Бифа он только покачал головой. «Для меня все кончено, — едва слышно произнес он. — Я не смог поймать подлинного убийцу. Как мне уже сообщили, это первый случай, когда сыщик — герой литературных произведений — потерпел подобный провал. И мне вдвойне жаль, поскольку тень моего позора отчасти падет и на жену, причинив ей невыносимую боль». Он протянул свою сильную руку сыщика, столько раз тяжело опускавшуюся прежде на плечи изобличенных злодеев, которая теперь заметно дрожала, и переплел натруженные пальцы миссис Биф со своими. Оба не могли скрыть своего потрясения. «Нам придется уехать отсюда и начать все сначала», — сообщила миссис Биф. И я оставил их понурившими головы. Какое будущее ожидает этих людей? Об этом мне остается только гадать».

Я купил свежий номер «Дейли доуз» уже после десяти часов утра и только потому, что кто-то подсказал мне: газета содержит любопытный материал, который непосредственно касается меня. И едва закончив читать статью, я немедленно поспешил на Лайлак-креснт. Разумеется, я ожидал застать Бифа предельно злым, но, признаюсь, никогда прежде не видел его в состоянии столь зверской ярости.

— Я снесу ему с плеч чурбан, который заменяет ему голову! — такими словами он встретил меня. — «Рука заметно дрожала!» За кого он меня принимает? За медузу какую-то?

— Что я могу сказать? Во всем виноваты только вы сами, Биф, — попытался я вразумить его. — Вам не следовало отвечать на его вопросы.

— Откуда мне было знать, что я ненароком наступил на спрятавшуюся в траве змею? — с прежней агрессией в голосе продолжал Биф. — Он ведь пришел сюда якобы для того, чтобы высказать восхищение проделанной мной работой.

— О Биф! — с грустью воскликнул я. — Неужели вы так никогда и не научитесь разбираться в истинных мотивах поступков людей, не постигнете человеческой природы? Ему лишь требовалась сенсационная статья для своей газеты, и, бог свидетель, вы сами ему все выложили как на духу!

— Отлично! А теперь я дам ему материал для совсем другой статьи, — объявил Биф, решительно поднимаясь на ноги. — Но только такой статьи, какую он не сможет опубликовать. По крайней мере, не в своей грязной газетенке! Пока я служил в полиции, меня часто подмывало свести счеты с одним или с другим из этих писак, но мне не позволяли разделаться с ними мой официальный статус и мундир. Но сейчас меня больше ничто не сдерживает. Уж он точно смахнет не одну слезу, как это будто бы сделала миссис Биф! Его мама родная не узнает, когда сегодня вечером он вернется домой.

— Не валяйте дурака, Биф. Вам не удастся встретиться с ним, даже если вы действительно отправитесь в редакцию «Дейли доуз».

Биф задумался. Им впервые овладели сомнения.

— Верно, — согласился он потом, — они сразу сообразят, для чего я пришел. Но я все равно поймаю его однажды, вот увидите. «Спрятал лицо в ладонях»! Вот ему действительно придется долго прятать свое лицо, когда я над ним основательно поработаю!

— Поверьте, вы далеко не единственный, кто пострадал от вранья газетчиков, — заметил я. — Многие сталкиваются с этим. И подобное происходит каждый день.

— Быть может, и так. Просто эти люди не умеют постоять за себя.

— Но вам следует осознать и другое, — сказал я. — Задумайтесь о моем положении после всего этого. Или вы думаете, что происшедшее доставило мне глубочайшее удовольствие? После вашего провала, а теперь еще и глупейшего интервью крах потерпели не только вы, но и я. Мне пришлось вложить столько труда, чтобы создать вам хорошую репутацию, а ныне от всего, достигнутого нами совместно, остались одни руины. Даже если вам поручат новое дело и вы с ним успешно справитесь, во всем Лондоне не найдется ни одного издателя, который захочет напечатать книгу о вас.

Насколько я оказался прав, стало ясно уже на следующее утро, когда «Дейли доуз» бросилась в новую атаку:

НЕУДАЧА СЫЩИКА ПРИВЕЛА В СМЯТЕНИЕ ЛИТЕРАТОРОВ

Коллеги неудачника тоже обеспокоены неслыханным провалом

Авторы детективных романов хранили угрюмое молчание, собравшись вчера вечером в своих клубах после того, как наш корреспондент Ангус Брейтуэйт разоблачил позорный провал расследования, проводившегося одним из героев, прославленных в криминальной беллетристике. Теперь писатели задаются вопросом: к каким последствиям это может привести?

С тех пор как сержант Биф, «выдающийся мастер сыска», описанный в произведениях мистера Таунсенда, признался, что он верит в невиновность казненного Стюарта Феррерса, но не сумел доказать ее, будущее жанра многим видится неопределенным и даже опасно уязвимым для критики.

«Вообразите на секунду, что подобная ситуация повторится, — сказал вчера нашему репортеру один из авторов. — Какая судьба ждет в таком случае криминальные романы других писателей? Читательская аудитория потеряет доверие к нашим сыщикам, и тиражи книг упадут на многие тысячи экземпляров».

«Крайне прискорбный и очень опасный прецедент, — вторил ему известный издатель такого вида литературы. — Если даже лучшие сыщики, описанные нашими известными виртуозами пера, окажутся не в состоянии раскрывать преступления, то кто, черт возьми, справится за них с этой задачей?»

Лорд Саймон Плимсолл, выдающийся детектив-любитель, ставший истинным героем многих книг, разгадавший множество казавшихся неразрешимыми тайн, тоже высказал свое мнение, когда мы встретились с ним у него на квартире в Уэст-Энде.

«Нет ничего печальнее, чем узнать подобные новости по возвращении после медового месяца, — произнес он с глубоким вздохом, — хотя должен признаться, что уже некоторое время назад я начал предвидеть, что однажды кто-нибудь непременно вляпается в неприятности такого рода».

Отвечая на международный телефонный звонок, мсье Амер Пикон, с блеском раскрывший немало нашумевших сложных преступлений, находясь сейчас на Ближнем Востоке, предпочел прислать в редакцию «Дейли доуз» загадочную телеграмму: «Увы, Господи! Я не ведаю что».

Монсеньор Смит лишь в отчаянии взмахнул своим знаменитым козырьком от солнца. «Если детектив не может арестовать преступника, — сказал он, — то лишь вопрос времени, когда преступники начнут арестовывать детективов, а если литератор не способен найти благополучной концовки для своего романа, то подобное произведение означает конец его карьеры как писателя».

Закончив читать эти строки, я откинулся в кресле, прекрасно понимая, что и для Бифа, и для меня наша непродолжительная попытка освоить сферу криминалистической деятельности безнадежно сорвалась.

Глава 31

Минули недели, в течение которых я ничего больше не слышал о «Сайденхэмском убийстве», стараясь вспоминать о нем как можно реже. Никто не любит терпеть унижения, и я испытывал горечь позорной неудачи.

Но все же мне необходимо было позаботиться о будущем. В связи с этим срочно потребовался новый персонаж, чтобы я мог продолжить труды на той же ниве криминальной беллетристики. Поэтому я отправился в Уорчестершир для беседы со священником, о котором столько слышал. Там выяснилось, что рядом с ним уже основательно окопался другой автор, предельно внимательно следивший за тем, как преподобный Дункан Хардэйкр расследует запутанные обстоятельства подозрительного отравления, происшедшего в его приходе. Ни тот ни другой не приветствовали моего появления, а писатель повел себя со мной откровенно грубо, когда узнал о цели моего визита.

Дальнейшие перспективы стали рисоваться мне в самом мрачном свете, но совершенно неожиданно позвонил Биф.

— Пришло время, — сказал он, — когда я могу наконец посвятить вас во все детали и подвести итог дела.

Я не без труда уговорил себя в последний раз посетить Лайлак-креснт и отправился туда на следующий же день.

— Присаживайтесь, — предложил мне Биф, — и я поведаю вам все.

— Неужели все? — недоверчиво переспросил я.

— Абсолютно.

— Уж не имеете ли вы в виду, что только сейчас вам вдруг открылась истина о том деле?

— Не важно, когда именно она мне открылась. Но сейчас она станет известна и вам тоже. Сидите тихо и дайте мне изложить вам подлинные факты «Сайденхэмских убийств».

— Убийств?! — Я задохнулся от изумления. — Вы хотите сказать, что их было два?

— Три, — невозмутимо поправил меня Биф и раскурил трубку.

— Вы это серьезно?

— Как никогда, — ответил Биф.

Я понял всю бессмысленность попыток прерывать его новыми вопросами. Биф намеревался по-своему рассказать всю историю, а мне оставалось лишь выслушать ее.

— Хорошо, приступайте, — кивнул я, и он начал.

— Ваша проблема, Таунсенд, — сказал он с нестерпимо раздражавшей меня снисходительностью, — заключается в том, что вы ничего не замечаете. Если бы вы обращали более пристальное внимание на некоторые моменты в ходе всего расследования, вам не пришлось бы сегодня приезжать сюда и выслушивать известное мне. К примеру, первым событием, случившимся тогда, стало появление у меня Питера, верно?

— Верно, — подтвердил я. — Прекрасно это заметил.

— Да, но вы придали хотя бы какое-то значение тому, с чего я начал разговор с ним? — спросил Биф.

— Насколько помню, вы вдруг ударились в какие-то совершенно нелепые воспоминания об одном из чемпионатов по дартсу, в котором когда-то принимали участие.

— Совершенно правильно, — с расстановкой произнес Биф. — А между тем если бы вы не посчитали мои воспоминания нелепыми с самого начала, то сделали бы первый шаг к раскрытию правды. Понимаете, то не был обычный чемпионат, а очень крупный турнир в борьбе за серебряный кубок — приз, учрежденный старым мистером Феррерсом.

— И что с того? — пожал плечами я.

— Разве это не свидетельствует о том, что он был истинным джентльменом до мозга костей? — спросил Биф. — Джентльменом в самом полном смысле слова. Я тогда встречался с ним. Один из самых благородных людей, с кем меня сводила жизнь, могу вас заверить. Он учредил кубок и лично вручил его победителям: то есть Джорджу Уотсону и мне.

— Джорджу Уотсону и мне, — поправил я его.

— Вам? — взревел Биф. — Да вы дротиком даже в доску попасть не можете!

— Я всего лишь исправил одну из многочисленных грамматических ошибок в вашей речи, — пришлось объяснить ему свои слова, после чего Биф продолжил:

— Как бы то ни было, вам станет понятно чуть позже, что мое знакомство со старым джентльменом и глубокое уважение к его памяти стали очень важным для меня фактором. Но сейчас я просто расскажу вам свою историю. Только прошу иметь в виду, — он со значением поднял вверх свой крепкий указательный палец, — это всего лишь версия, которую я так и не сумел бы доказать в суде. По крайней мере, без поиска новых улик, а я больше не собираюсь заниматься ими. Но вы увидите всю картину в целом, какая представилась мне.

Итак, вернемся к одному из важнейших аспектов. Когда стало ясно, что Бенсон шантажировал Стюарта, вы не задумались, что именно позволяло ему угрожать молодому Феррерсу? Вам не вытянуть из человека несколько платежей в пятьсот фунтов каждый, если вы не знаете об этом человеке чего-то чрезвычайно важного, компрометирующего его. Так вот, я могу назвать вам причину. Он шантажировал Стюарта, поскольку располагал информацией об убийстве им собственного отца.

— Но старый Феррерс умер два года назад. И в его смерти не обнаружили ничего неестественного. Даже при вскрытии. Было выдано подробное медицинское заключение…

— Да, но кто подписал его? — спросил Биф с триумфом в голосе. — Они тогда вошли в обоюдный сговор. Стюарт по уши увяз в долгах. Более того, он уже окончательно запутался в крепкой паутине ростовщиков. Его положение стало поистине отчаянным. Стюарт знал, что после смерти престарелого джентльмена унаследует его немалое состояние, но деньги были необходимы ему немедленно, и он решился на убийство отца. А поступил так, как сделал бы любой преступник, имея под рукой такого беспринципного доктора, как Бенсон. «Если я отравлю старика, — обратился он к врачу, — ты подпишешь свидетельство о смерти в силу естественных причин. Я же заплачу тебе за молчание столько-то». Бенсон согласился и снабдил его необходимым ядом.

— Где же доказательства?

Биф поднял руку красноречивым жестом.

— Не торопитесь. Всему свое время. Как я и сказал, Бенсон добыл яд и дал Стюарту подробные инструкции по его применению. Стюарт отравил старика, и тот отправился на небеса, а семейный врач Бенсон, которому все безгранично доверяли, обставил дело так, чтобы комар носа не подточил. Но только наши злоумышленники не приняли во внимание одного человека, совершив огромную ошибку. Этим человеком был молодой Питер. Он по-настоящему любил отца и никогда не принял бы участия ни в чем подобном. Если помните, дворецкий рассказал нам (хотя в то время вы пропустили его слова мимо ушей), что младший брат неотлучно находился при отце до самой кончины и даже после нее. И, как полагаю, он находился рядом с покойником, когда Бенсон проводил свое «обследование», и Питер заметил, как врач украдкой спрятал остатки лекарства, содержавшего яд, подсыпанный в него Стюартом.

— С чего вы это взяли?

— Прежде всего, Бенсон не мог оставить его там, согласны? Зная, что подмешано к обычному снадобью. Он втайне похитил его и отнес к себе в хирургический кабинет. Однако доктор не уничтожил отравы. Он либо просто забыл это сделать, либо уже тогда намеревался в дальнейшем шантажировать Стюарта. Ясно одно — яд так и хранился среди других его медикаментов.

— И долго?

— До тех пор, пока Питер не проник к Бенсону в хирургическую и не выкрал яд. Это еще один момент, пропущенный вами, верно? Сейчас вы вспомните слова Шейлы Бенсон о краже со взломом в их доме. Меня чрезвычайно заинтересовала та странная кража. Ведь мне ли не знать о том, как орудуют домушники? Не зря же я дослужился до звания сержанта полиции? «Для чего, — спросил я себя, — кому-то понадобилось проникать в дом Бенсонов?» Тем более что грабитель не пошел дальше медицинского и хирургического кабинетов, а, по словам Шейлы Бенсон, у них не пропало ничего ценного. Вот почему у меня зародились на сей счет определенные подозрения.

— Но пока все, о чем вы мне рассказываете, строится всего лишь на подозрениях, — заметил я.

— Дайте же мне возможность изложить свою теорию полностью, — попросил Биф тоном человека, которого непрерывно перебивают на самом важном месте его повествования. — Продолжу: когда Питер завладел тем самым лекарством, то решил проверить, действительно ли оно содержит отравляющее вещество. Он отправил его на анализ эксперту-химику, и тот прислал ему ответ: лекарство в самом деле смешано с большим количеством яда.

— Откуда вам это известно? — снова не сдержался я.

— Проще простого, — ответил Биф. — Помните, я попросил у Питера адрес знакомого ему химика? Неужели вы могли подумать, что я не сумел бы найти специалиста такого профиля самостоятельно? Причем эксперта самого высокого класса. И разве мог я спрашивать адрес химика у кого-то, кто был напрямую вовлечен в дело, не имейся у меня особой на то причины? А причина у меня была: я надеялся, что он назовет мне имя и адрес химика, которого знал лично, поскольку уже прибегал к его услугам прежде, когда направлял на анализ лекарство, пущенное в ход, чтобы отравить его отца.

И он назвал мне именно такого человека. Химик не только подверг анализу образец виски, привезенный ему мной, но и не скрыл ничего о том, какую работу поручал ему Питер. Да, тот прислал ему для исследования пузырек с лекарством, с виду — самым обычным. Но в нем содержалась сильная доза определенного яда. О чем он и уведомил Питера.

Но ведь у Питера имелось и нечто другое, прямо доказывающее, что брат и доктор вступили в преступный сговор. Не знаю, как он добыл ее, и мы, наверное, теперь уже никогда не выясним всех обстоятельств, но у него была записка, на которой Бенсон записал свое указание для Стюарта. «Добавить это к лекарству», — кратко изложил он письменные инструкции и послал Стюарту вместе с ядом. Питер понял, с чем он столкнулся, и теперь был уверен в соучастии Бенсона, предоставившего яд, а затем сфальсифицировавшего результаты вскрытия, провозгласив кончину старого Феррерса смертью от естественных причин. Питер установил причастность к преступлению брата, получившего указание по использованию яда от Бенсона. Причем Стюарт молчал о случившемся, чего не стал бы делать, если Бенсон действовал исключительно по собственной инициативе и только в своих интересах. Весьма вероятно также, что Питер сам заметил, как Бенсон берет склянку с лекарством и уносит ее с собой, и только тогда заподозрил неладное. А потом, порывшись в бумагах брата, нашел ту короткую записку, узнал почерк Бенсона, и ему все стало ясно.

Тем временем тело старого джентльмена поспешно кремировали, и уже ни лекарство с ядом, ни уличающая записка не помогли бы обвинить в преступлении тех, кто его совершил. Поэтому Питер решил взять правосудие в свои руки, но до поры держался внешне спокойно и выжидал подходящего времени.

— Боже милостивый! — сказал я, когда постепенно начал понимать, как все случилось в действительности.

— Питер исключительно умен, — продолжал Биф, — и не хотел подвергнуться никакому риску. Покойного отца он обожал и твердо решил отомстить тем, кто столь цинично и хладнокровно расправился со стариком. Ему удалось разработать план, позволявший сделать месть неотвратимой, жестокой и совершенно безопасной для него. И он свой замысел безукоризненно осуществил. Вот почему в итоге были совершены три убийства. Сначала Стюарт и Бенсон отравили старого Феррерса, затем был убит Бенсон. Казнь Стюарта Феррерса тоже можно считать убийством, потому что его казнили на основании сфабрикованных и подброшенных полиции улик. Три убийства, скажете нет?! А вы считали, что только одно. — Биф сначала ухмыльнулся, а потом не удержался и рассмеялся.

— И вы прошли мимо еще многих забавных вещей. — Он словно издевался надо мной. — Старого Феррерса кремировали. И это было сделано на тот случай, если бы причина его смерти вызвала вопросы и потребовалось повторное вскрытие. Но чтобы выглядеть последовательным, Бенсон с тех пор стал яростным сторонником кремации, рекомендуя ее для всех усопших пациентов. Десятки почивших позднее были сожжены в печи крематория только потому, что так поступили с патриархом семьи Феррерс. Теперь видите, в какую четкую логическую цепочку все это выстраивается?

Глава 32

— Суть замысла Питера состояла в том, чтобы убить одного из преступников и, свалив вину на другого, добиться затем его осуждения и казни, — продолжал Биф. — Что скажете на это? Умно, не так ли? Первое, что ему потребовалось, — подбросить полиции мотив преступления, который устроил бы Скотленд-Ярд. Он ничего не знал о шантаже, иначе другого повода ему и не понадобилось бы. Но на деле ему пришлось сфабриковать причину для убийства Стюартом доктора Бенсона.

Мы знаем, как он поступил. С кем бы мы ни беседовали в Сайденхэме, слышали сплетни о мнимой любовной связи Шейлы Бенсон со Стюартом Феррерсом. Но все наши попытки добраться до первоначального источника такого слуха, до каких-либо фактов, подтверждавших справедливость пересудов, потерпели неудачу. Почему? Потому что никаких фактов и не существовало. Недавно я на досуге занялся изучением некоторых методов, используемых американцами. — Биф сделал паузу, подчеркивая собственную эрудицию. — Вы когда-нибудь слышали о «кампаниях перешептываний»? В Штатах такие кампании используют, если требуется добиться нужного результата в любой сфере деятельности: от политики, если нужно подмочить репутацию кандидата на выборах, до торговли, например, чтобы еще до выхода в свет книга стала притчей во языцех и приобрела неслыханную популярность. Именно к такому методу прибегнул Питер Феррерс, чтобы появился мотив для еще не совершенного убийства. Он заставил всех в Сайденхэме сплетничать о своем брате и Шейле Бенсон, а, как вам прекрасно известно, людей хлебом не корми — дай поболтать и передать из уст в уста самый вздорный порой слух. Вы сами видели, как местный священник чуть не подпрыгнул, когда мы упомянули при нем о Стюарте и Шейле Бенсон. Готов держать пари: в его приходе не нашлось бы ни единого человека, который с наслаждением не повторил сплетни соседу. И так происходило по всей округе.

Добившись первой из поставленных целей, Питер мог теперь полностью сосредоточить внимание на способе предстоявшего убийства. Времени в его распоряжении было более чем достаточно, и он не хотел допустить ни единой ошибки. Он выбрал для осуществления убийства самый подходящий вечер, когда они с Уэйкфилдом собирались поужинать в доме брата, а Бенсон находился там же. Время встречи Питер подгадал так, что только на Стюарта могло пасть подозрение. Бенсона должны были заколоть ножом, на котором остались бы отпечатки пальцев только Стюарта, и никого другого. Тогда Питеру приходит в голову принести с собой книгу, листы которой еще не разрезаны, причем такое произведение, которое Стюарт легко согласится прочитать вслух.

Мне хорошо запомнилась ваша глупая улыбка, когда я высказал удовольствие от тех строф, что подобрал для чтения Стюарт, угадав их по разрезанным страницам. На самом же деле мне стало ясно, каким образом на рукоятке ножа оказались только его отпечатки пальцев.

Итак, Питер принес с собой книгу. Вместе с ним пришел Уэйкфилд, который только все усложнил, пустившись в политические дебаты и пытаясь убедить Стюарта выделить деньги на издание своей газеты. Но непреодолимых препятствий не возникло. Когда все перешли в библиотеку, Питер предложил брату прочитать для всех свои любимые строки из Омара Хайяма, что тот, ни о чем не подозревая, и сделал. После чего Питер и Уэйкфилд покинули «Кипарисы», отправившись обратно в центр Лондона.

Питер высадил Уэйкфилда у его дома, а потом поставил свой автомобиль в гараж, заявив, что больше в тот вечер он ему не понадобится. Потом уже при входе в квартиру он поговорил с портье и поднялся наверх. Необходимое ему алиби было таким образом создано. Но как он поступил затем? Снова спустился на служебном лифте и добрался до места, где заранее поставил взятую напрокат другую машину.

— Арендованную машину? — удивленно переспросил я.

— Да, пусть это всего лишь мое предположение, — вынужденно признался Биф, — согласитесь, для него такой вариант выглядел бы осуществимым. Он мог арендовать автомобиль несколькими днями ранее и держать его наготове. Если бы теперь все еще требовались доказательства, мы бы с вами без труда установили, где он раздобыл неприметное транспортное средство. Итак, Питер поехал обратно в «Кипарисы». Если Бенсон к тому времени уже вернулся домой, осуществление плана тем вечером сорвалось бы. Питер осознавал это, понимал вероятность провала и готов был дождаться следующего случая. Кстати, вполне возможно, что подобные неудачи случались у него и прежде, но его терпение не знало границ. Однако, как мы знаем, Бенсон тогда еще не отправился домой, и Стюарт проводил его за порог только в четверть двенадцатого, дав Питеру более чем достаточно времени для возвращения в Сайденхэм из своей лондонской квартиры. Заметив, что свет в библиотеке все еще горит, Питер приступает к следующему этапу плана, добирается до летнего домика, где давно валяется никому не нужная трость с клинком. И встает рядом с подъездной дорожкой, дожидаясь появления Бенсона.

Наконец входная дверь открывается. Он слышит, как Бенсон прощается со Стюартом, и теперь сам вступает с доктором в беседу, перехватив его на выходе из усадьбы. У меня есть важная тема для разговора с вами, сообщает Питер врачу, имея в виду свои отношения с Шейлой Бенсон. Причем он наверняка попросил ее подготовить мужа к подобному разговору, а потому Бенсона ничто не удивляет — он ждал, что выяснение отношений непременно состоится. Они, вероятно, делают несколько кругов по парку, а затем под каким-нибудь надуманным предлогом Питер приводит Бенсона снова в дом. Вполне возможно, он предложил составить и подписать текст взаимного соглашения, к которому они пришли в ходе беседы, или же заявляет, что хочет выписать на имя доктора чек. Как бы то ни было, но они снова оказываются в библиотеке. Стоит Бенсону сесть в кресло, как Питер извлекает лезвие из трости и молниеносно вонзает его в шею своей жертвы. Причем соблюдает крайнюю осторожность. Он надел перчатки, а лезвие тщательно вытер о подушку. Только потом он берет итальянский кинжал с отпечатками пальцев брата и вставляет его в нанесенную прежде рану. Питер поразительно хладнокровен, но нам не следует забывать, что толкнуло его на подобное жестокое преступление. Потом он обыскивает карманы Бенсона, обнаруживает сверток с банкнотами, но предпочитает оставить его на прежнем месте так, словно деньги тоже могли оказаться причиной убийства. Тихо закрыв за собой дверь, Питер покидает дом.

Но его ожидает внезапный шок. Как раз в этот момент молодой механик на велосипеде въезжает в ворота усадьбы «Кипарисы». Он хочет сообщить Бенсону, что его машину до сих пор не удалось полностью отремонтировать, хотя он трудился весь вечер. Питер поспешно ныряет под укрытие кустов и выжидает, оставляя там множество следов, которые полиция обнаружила бы там, если бы выполнила свою работу по всем правилам. Но к тому времени, когда у них дошли до этого руки, следы были полностью уничтожены дождями. Питер видит, как механик подходит к двери и дважды звонит в нее. Не дождавшись ответа, молодой человек снова садится на велосипед, чтобы уехать.

Питер осознает опасность, что звонки механика могли все же разбудить кого-то в доме и тогда труп будет обнаружен преждевременно. А потому им овладевает паника. Он слишком спешит поскорее удалиться от дома и показывается из кустов еще до того, как механик выехал из ворот. Тот замечает его или, по крайней мере, думает, что заметил кого-то. Остановившись, он окликает таинственного для него мужчину, а потому Питеру приходится прятаться вновь. По счастью для него, молодой человек не пытается проверить, кого он заметил рядом с крыльцом, и уезжает.

Питер добирается до оставленной где-то неподалеку машины и едет обратно в Лондон, поздравляя себя по пути с отлично исполненным планом. Бросив где-то арендованную машину, он входит в свой дом около двух часов ночи, когда в вестибюле никто не дежурил, и засыпает сном младенца до тех пор, пока его не будят утром. Да, кстати, чуть не упустил кое-что в своем рассказе, — неожиданно вскинул голову Биф. — Прежде чем покинуть «Кипарисы», Питер вернулся в летний домик, положил трость на то же место, откуда взял ее (причем он ни разу не прикоснулся к трости обнаженной рукой без перчатки), и бросает в кусты заранее заготовленный ключ-отмычку, предварительно избавившись от своего ключа, которым он, впрочем, почти никогда не пользовался.

— Для чего ему понадобились столь сложные манипуляции? — спросил я.

— О, это тоже стало блестящей деталью продуманной им схемы, — объяснил Биф. — Свой ключ он «потерял», чтобы полиция, случись инспектору поинтересоваться этим, узнала, что он не имел возможности проникнуть в дом незаметно и совершить преступление. А неизвестного происхождения отмычка, брошенная в кустах, делала дом доступным для кого угодно.

Я понимающе кивнул:

— Продолжайте.

— Однако случилось еще одно нежданное происшествие, которого Питер никак не мог предвидеть. Старик Фрайер, который в сильном подпитии мог обычно забраться куда угодно, чтобы отоспаться, избрал в ту ночь местом ночлега летний домик в саду при «Кипарисах». Сам не помня, как это случилось, он добрел до него и завалился спать в темном углу. Находился ли он уже там, когда Питер пришел за тростью, или пробрался туда значительно позже, мы уже никогда не узнаем. Ясно одно: старик оказался в летнем домике той ночью, отоспался, протрезвел, а с первыми лучами солнца стал осматриваться, не найдется ли чего, что он сможет стащить. И заметил трость. Будучи опустившимся бродягой, но опытным торговцем различным старьем, Фрайер сразу понял назначение найденного предмета, сумев оценить его примерную стоимость. Он прихватил трость с собой и, выходя из усадьбы, встретил въезжавшего на мотоцикле Эди Уилсона.

Не буду вдаваться в подробности, как старик поступил с тростью, и перечислять остальные детали, поскольку вы стали непосредственным участником тех событий. Но мне глубоко запали в душу ваши издевательские насмешки, когда вы подумали, что меня интересует в той лавке только покупка подержанной доски для игры в дартс. А ведь именно эта доска, над которой вы посмеивались, и привела нас в конечном счете к истине!

В этом деле присутствует нечто, — снова заговорил Биф, сделав продолжительную паузу, как будто заново собираясь с мыслями, — то, что на вашем интеллигентском языке называется «иронией судьбы». Ведь, если бы Питер полностью самоустранился и ничего не стал бы предпринимать, все его мстительные желания осуществились бы так или иначе. Без всякого участия с его стороны. Вы спросите, каким же образом? Дело в том, что Стюарт сам уже решил разделаться с Бенсоном и пойти на убийство, чтобы избавиться от шантажиста, чьи аппетиты к тому времени неизмеримо возросли и стали для Стюарта непосильным бременем. Теперь нам известно, как неосторожно обращался Стюарт Феррерс с деньгами, как угодил в цепкие лапы жадных ростовщиков, освободившись от их зависимости только после смерти отца. Мы не без оснований считаем, что именно с этой целью он и отравил любимого папашу. Нам также известно, что Стюарт четырежды снимал со счета в банке суммы по пятьсот фунтов в фунтовых купюрах. Как я догадываюсь, суть их договора с Бенсоном состояла в том, что доктор станет получать за соучастие в убийстве и дальнейшее молчание по пятьсот фунтов в год. Но в последнее время условия сделки перестали Бенсона удовлетворять — шантажист заявил о желании увеличить отступные. Он потребовал дополнительные пятьсот фунтов, и Стюарт заранее подготовился к необходимости заплатить их, сняв со счета и положив в ящик письменного стола в своей спальне. Но тем вечером и он решил, что настала пора осуществить свое намерение разделаться с Бенсоном. Причем все должно было выглядеть самоубийством. Стюарт подготовил бутылку виски, подмешав в напиток мышьяк.

Затем он собирался подсунуть Бенсону на подпись листок, похожий на предсмертную записку самоубийцы, вывезти тело на собственной машине Бенсона в отдаленное место, усадить за руль и вложить в руку початую бутылку виски с мышьяком. При этом была бы найдена еще и записка с признанием наложить на себя руки. План выглядел просто и вполне мог завершиться успехом. Но что случилось в самый последний момент? Вам это тоже прекрасно известно.

Автомобиль Бенсона оказался в ремонте, и врач добрался до «Кипарисов» пешком. Стюарт понял, что вечер выдался не самый подходящий для убийства, напоил Бенсона обычным виски, а бутылку с отравой оставил на будущее. Вернее, хотел оставить, но дворецкий Дункан по ошибке перелил спиртное в графин, и лишь по чистой случайности никто не стал его употреблять. Поскольку же Стюарт видел, что Бенсон уже изрядно пьян, он посчитал вполне возможным не откладывать дела с предсмертной запиской, чтобы не пришлось возиться с ней потом. И Бенсон подписал ее не читая, как только получил очередные пять сотен, считая, что расписывается в получении денег (заметьте, даже полиция приняла эту версию). Но они не избежали новой вспышки ссоры между собой, и снова Стюарт стал упорно допытываться, где хранится пузырек со старым ядом в лекарстве, поскольку именно он позволял Бенсону продолжать шантажировать его. Доктору пришлось блефовать. К тому времени яда у него уже не было. Как мы знаем, его выкрал Питер. Но блеф ему вполне удался. «Пузырек сейчас у меня в хирургическом кабинете», — сказал он, именно это и услышал Дункан. Причем эту реплику Бенсон бросил еще до того, как сильно опьянел. Прежде, чем он поставил подпись на подсунутой ему бумаге.

Стюарт выпроводил Бенсона за порог дома. Затем он отправился к себе в спальню, кляня судьбу за неудачу, за то, что пришлось расстаться с еще пятьюстами фунтами, хотя его не покинула решимость осуществить свой план при следующем же удобном случае. Он, вероятно, действительно очень крепко спал, когда, по словам самого дворецкого, Дункан принес ему утренний чай. Как только поднялась суета и шумиха вокруг покойника в библиотеке, Стюарт совершенно забыл о записке в кармане Бенсона. Да и кто вспомнил бы о ней при подобных обстоятельствах? И этот документ сам напомнил ему о себе лишь после того, как полиция взяла Стюарта под арест.

Вот уж попался так попался! Ведь с самого начала не было ни проблеска надежды добиться снятия с него обвинений. Питер все организовал блестяще. А сам Стюарт мало что мог сказать в свое оправдание, поскольку он действительно совершил убийство в прошлом и намеревался совершить еще одно. Любое неосторожное слово могло обернуться против него. Я твердо заявил вам, что Стюарт не убивал Бенсона, но не потому, что не приложил к этому никаких усилий.

— Но что заставило покончить с собой Дункана? — спросил я, овладев собой, спокойным тоном заинтересованного слушателя, какой и полагался мне в моем положении.

— Наконец-то вы задали крайне интересный вопрос! — ответил Биф. — Старик мог слишком много знать обо всем, что творилось в том доме. Он мог догадываться об обстоятельствах смерти старого хозяина, был осведомлен о планах Стюарта, вероятно, почувствовал странный запах, идущий от виски, которое сам подал к столу. Не исключаю, что Дункан даже заметил, как той ночью в дом возвращался Питер. Но вот только он ни за что не стал бы давать показаний, порочивших кого-то из членов этой семьи.

Я некоторое время сидел молча, пытаясь обдумать версию Бифа в целом.

— И все же, по моему мнению, у вас слишком мало реальных улик, подтверждающих вашу теорию, — сказал я после паузы.

— Не стану даже пытаться оспорить вашу точку зрения. Но мы могли бы собрать значительно больше доказательств. К примеру, найти пункт проката автомобилей — это было бы предельно легко. И тот же Фрайер все же еще не до конца выжил из ума. При правильном подходе к нему я бы наверняка сумел выжать из него полезные для нас показания. Подведу итог. Нам бы удалось очень многое, если бы имело хоть какой-то смысл продолжение расследования.

— Почему вы не видите в этом смысла? — поинтересовался я с напускной наивностью.

— Что ж, — с важным видом произнес Биф, — я считаю себя вправе самому распорядиться своими желаниями. Мне не хотелось бы добиться казни Питера за совершенное им убийство, даже если я имел неопровержимые улики против него. Как я вам уже говорил, его отец был одним из истинных джентльменов, славным человеком, каких я мало встречал на своем жизненном пути. У меня до сих пор наверху хранится кубок, полученный из его рук за победу в том турнире. Питер не имел возможности добиться заслуженного наказания для тех двоих, но и не позволил преступникам остаться безнаказанными.

— Но вы же согласитесь, что это был самосуд? — выдвинул свой аргумент я. — Нельзя позволять людям брать функции полиции и органов правосудия в свои руки.

— Вероятно, соглашусь, — кивнул Биф, — но ведь теперь я — частный сыщик и не имею к официальному закону никакого отношения, а потому стану поступать по своему усмотрению. Вы все еще во мне сомневаетесь, а ведь я полностью держал судьбы двоих людей в своих руках, но предпочел не вмешиваться и дать процессу правосудия протекать своим примитивным, но неумолимым чередом без моего участия. Не стану утверждать, что поступил правильно, но никому не позволю настаивать на неправильности своих действий. Между прочим, на прошлой неделе мне звонил Питер Феррерс. Он женился на Шейле Бенсон, и они перебрались в Бразилию, где попытаются начать новую жизнь. Можете обругать меня последними словами, но я больше ни во что не собираюсь вмешиваться.

— Но вы же поставили крест на нашем с вами совместном будущем!

— Знаете, — сказал Биф, — я бы не стал воспринимать это подобным образом. Ничего не имею против написания детективных романов по материалам реальных дел, на основании рассмотрения подлинных улик, но лично я не хотел бы, чтобы литература слишком уж назойливо лезла в судьбы живых людей, копалась в чувствах, которые они испытывают.

— Что же вы читали в последнее время? — не без иронии спросил я, несколько пораженный совершенно новой для меня точкой зрения Бифа, которую он изложил.

— Так. Кое-что, не имеющее никакого отношения к преступности и убийствам, — ответил Биф.

— А почему, как вы считаете, Питер остановил свой выбор на вас? И зачем ему вообще понадобился частный детектив, если на самом деле он стремился к тому, чтобы его брата казнили?

— Ага! Вот мы и дошли до вашей собственной роли в деле! — воскликнул Биф. — Вы в своих двух предыдущих книгах изобразили меня таким простаком и тугодумом, которому просто сопутствует неслыханная удача в расследованиях, что Питеру показалось совершенно безопасным прибегнуть к моим услугам. Но я в итоге сумел раскрыть и это преступление.

— Вы имеете в виду, — теперь мое изумление стало совершенно неподдельным, — что знали правду все это время? Еще до начала суда над Стюартом?

Биф принялся в задумчивости посасывать кончики своих усов, а потом посмотрел на меня испытующе, но с несколько виноватым видом, словно стараясь определить, заслужил я или нет право узнать истину, а потом лишь загадочно вздохнул.

И мы с ним никогда больше не затрагивали в разговорах эту тему.

Примечания

1

От англ. Public bar. Так изначально назывались питейные заведения, которые со временем по трем первым буквам получили более краткое и распространенное наименование — «паб». — Здесь и далее примеч. пер.

2

Фамилия одного из величайших писателей является в Англии весьма редкой.

3

В период написания книги британским монархом был Георг VI, отец Елизаветы II.

4

Имеется в виду выражение «скелет в шкафу». Оговорка Бифа, уровень образования которого, как мы помним, не был высоким.

5

Инспектор продолжает издеваться над Голсуорси, намеренно приписывая ему фамилию прославленного английского поэта Альфреда Теннисона.

6

Инспектор ссылается на одно из своих прежних расследований, успешно доведенных до конца.

7

В лондонском предместье Кройдон перед Второй мировой войной располагался главный аэропорт английской столицы.

8

Здесь Биф делает ошибку, искажая фамилию популярного автора детективных романов Фримена Крофтса.

9

С присущей ему иронией автор упоминает не реальные расследования, а всего лишь сюжеты романов известных тогда авторов детективов. В данном случае Марджери Аллингем.

10

Светской ловкости (фр.).

11

Речь идет о Буш-Хаусе — в будущем штаб-квартире Би-би-си.

12

Старейший в мире парижский «театр ужасов». Существовал с 1897 по 1963 г.

13

Знаменитый лидер испанского профсоюзного движения (1869–1946).

14

Священник ссылается на первые слова известной древней латинской мудрости: «О мертвых либо хорошо, либо ничего».

15

Ссылка на ветхозаветную легенду о царе Сауле и Давиде — победителе Голиафа.

16

Почти все имена и географические названия, произносимые стариком, имеют отношение к Англо-бурской войне в Южной Африке 1899–1902 гг.

17

На Харли-стрит в Лондоне традиционно располагаются приемные самых знаменитых английских врачей.

Content

Лео Брюс
Дело без трупа
Неоконченное дело
(Сборник)

Дело без трупа

Часть первая

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Часть вторая

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Часть третья

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Эпилог

Неоконченное дело

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Примечания