Мэри Лу Лонгворт

Смерть на винограднике

Роман

Mary Lou Longworth

Death in the Vines

© Mary Lou Longworth, 2013

© Перевод. У.В. Сапцина, 2017

© Издание на русском языке AST Publishers, 2018

Памяти

Сандры Лоренц О’Хейган (1946–2012)

и

Дэвида Юинга Коутса (1929–2012)

Глава 1

Доля ангелов[1]

Оливье Боннар сидел на нижней каменной ступеньке своего винного погреба, обхватив обеими руками голову, словно в попытке усмирить мигрень. Запустив мозолистые пальцы в густые седеющие волосы, он застонал. Потом взглянул на морской гребешок, вросший в каменную стену погреба, подался вперед и осторожно коснулся его. Таков был его тайный ритуал, которому он следовал каждый раз при входе в погреб с тех пор, как помнил себя. Эта ракушка служила напоминанием о том, что миллионы лет назад на месте большей части юга Франции плескалось море, а земля, на которой сейчас росли лозы, была скрыта глубоко под соленой водой. В стенах погребов у друзей Оливье тоже попадались морские окаменелости. Их можно было встретить на виноградниках, расположенных далеко на севере, вплоть до самого Люберона и долины Роны, но этот маленький, идеальной формы гребешок был его любимым. Оливье снова провел руками по волосам, стараясь не расплакаться. В последний раз он плакал восемь лет назад, на похоронах матери.

Он вздохнул и заставил себя посмотреть на винные стеллажи, достал карандаш и лист бумаги из кармана стеганой куртки — в погребе поддерживалась постоянная температура плюс шестнадцать градусов по Цельсию, отсюда и куртка, несмотря на начало сентября, — и начал писать. В список попали два магнума — полуторалитровые бутыли — красного вина 1989 года, один магнум белого 1975 года, три бутылки красного 1954 года (его Оливье особенно любил), две бутылки белого 1978 года (староваты для белого, наверняка уже выдохлись), три бутылки красного 1946 года (первый винтаж после шести лет войны, любимое вино его отца) и магнум 1929 года — самая последняя бутылка первого розлива его деда.

Оливье составлял список несколько минут, потом отложил ручку и остановился. Пропали и другие бутылки, но ему требовалась передышка. Вина принадлежали его семье, но Боннар даже не пытался хотя бы приблизительно прикинуть стоимость бутылки урожая 1929-го или 1946 года: и та, и другая уже относились к категории коллекционных. Его страховой агент из Экса поможет с оценкой: у него в конторе есть каталоги винных аукционов «Сотбис» и «Кристис». Поль — давний, еще школьный товарищ, и с Оливье он не станет мелочиться.

Боннар был просто раздавлен пропажей вин, многие из которых разливали по бутылкам еще его отец и дед, но когда понял, что вор — кто-то из близких ему людей, на глаза навернулись слезы. Несмотря на то что погреб держали запертым, все в семье Оливье знали, где найти ключ: он висел справа от кухонной двери с тех пор, как сам Оливье был мальчишкой. Кто еще знал, где хранится этот ключ? Несмотря на замерзшие руки и ноги, Оливье бросило в жар, пока перед его мысленным взором проходили знакомые лица. Друзья, соседи, приятели — ужасно было представлять их в роли подозреваемых на допросе в полиции. Среди них был и почтальон Реми, любивший заехать к ним на своем дряхлом мопеде «мобилетт», или же, когда он приезжал не по служебным надобностям, — подкатить на побитом фургоне к самой двери кухни; и Элен, которая управляла его поместьем и занимала должность старшего винодела, — впрочем, ее муж служил в полиции, поэтому Оливье сразу вычеркнул Элен из списка, — и Сирил, его второй и последний наемный работник на полный рабочий день, круглый год помогавший на винодельне; и Сандрин, студентка местного университета, которая хозяйничала в дегустационном зале по выходным и праздничным дням и которую Оливье нанял, честно говоря, скорее за красивые глаза, чем за познания в области вин или способность правильно отсчитать сдачу. Каждый год в поместье толпами являлись собирать виноград выходцы из Северной Африки, но к дому они приближались редко, а Оливье, подозревая их в краже, чувствовал себя расистом — они так рвались работать во время vendange[2], изнурительного труда, за который Оливье с радостью брался, будучи студентом, и от которого в нынешние времена отказывалось столько молодых французов.

Затем Оливье задумался о своих родных, но представлял их не на допросе во Дворце правосудия, а сидящими за обеденным столом, и не в элегантной столовой усадьбы — бастиды, где предпочитала трапезничать его жена, а за длинным деревянным столом в кухне, перед жарко пылающим камином. Обычно эта отрадная картина вызывала у него улыбку, но сегодня желудок словно скрутило в тугой узел. У Элизы, на которой он женился двадцать лет назад, не было никаких причин перекладывать вина на другое место. Несмотря на то что Элиза полностью поддерживала Боннара в его работе на винодельне, она была трезвенницей, а к ее увлечениям относилась скорее студия дизайна в Эксе, которой она владела вместе с подругой, чем технические сорта винограда — сира, гренаш и мурведр. Оливье представить себе не мог, зачем Виктору, его восемнадцатилетнему сыну, полюбившему землю и лозы с тех пор, как он научился ходить, понадобилось красть драгоценные бутылки, — как и его гордости и отраде, тринадцатилетней Кларе, вечно уткнувшейся носом в книгу, лучшей ученице класса с первых дней начальной школы. Отец Оливье жил вместе с семьей сына, на нижнем этаже отдельного крыла большого дома XVIII века. В свои восемьдесят три года Альбер Боннар был еще крепок здоровьем, но начинал быстро утомляться и мало-помалу терял память. Не далее как на прошлой неделе Оливье застал отца медленно бродившим между рядами лоз: он беседовал с ними и благодарил за щедрый урожай этого года.

Оливье поднялся, чтобы размять затекшие ноги. Погрузившись в раздумья, он и не заметил, как просидел на ступеньке в погребе почти час. Услышав, как кто-то спускается по лестнице в погреб, он резко обернулся. А что, если придется столкнуться лицом к лицу с вором, вернувшимся, чтобы прихватить еще несколько бутылок шестидесятых годов, которые он — или она, мысленно поправился Оливье, не желая быть сексистом, — проглядел в первый раз?

— Я увидела, что горит свет. Выбираешь вино к завтрашнему ужину? — спросила мужа Элиза Боннар. — Ой! — воскликнула она. — У тебя на лбу написано, что ты напрочь забыл про ужин с Пойе!

Оливье всегда был рад видеть жену, в браке с которой прожил много лет, а сегодня днем — особенно. Хоть Элиза и не пила спиртное, но была тонким ценителем вина и любила ездить в дегустационные туры вместе с Оливье по всей Франции, а иногда и за границу. В прошлом году они побывали в Аргентине в рамках обмена между южноамериканскими и французскими виноделами. При виде Элизы Оливье понял, насколько ему повезло с женой и как она нужна ему. Его глаза наполнились слезами, плечи поникли и задрожали.

Элиза Боннар вновь взглянула на обычно очень сдержанного мужа, и улыбка исчезла с ее лица. Она сбежала с последних ступеней и порывисто обняла Оливье.

— Mon amour?[3]

В тот же миг Оливье Боннар вздрогнул, и слезы потекли ручьем, прерываемые громкими всхлипами. Элиза Боннар поспешно достала из кармана бумажные платки и протянула мужу. Оливье невнятно поблагодарил ее, несколько раз высморкался и вздохнул. Затем сделал глубокий вдох и выдох, еще раз, и еще, чтобы успокоиться, — супруги и детей учили так делать, когда тем случалось ушибиться или расстроиться. Только потом Оливье повернулся и молча указал на пустые ячейки винного стеллажа.

— Что произошло?! — ахнула Элиза. Она шагнула ближе к стеллажам, словно не верила собственным глазам. Четыре поколения семьи Боннар делали вино на этой же самой винодельне близ Роны, в тридцати минутах езды на север от Экс-ан-Прованса, с тех самых пор, как прадед Оливье купил здесь землю вместе с ветхой бастидой в конце XIX века. Теперь поместье было тщательно отреставрировано и внесено в список исторических сооружений. Немало ранних вин, произведенных здесь, заслужило похвалу самых видных критиков; сам мистер Колтер приезжал из Америки раз в год ради дегустации и оценки вин Боннаров. Элиза невольно задумалась об этом критике: всемирно знаменитый и очень влиятельный, о чем не уставал напоминать ей Оливье, он держался скромно и просто, общаться с ним было легко, и он живо интересовался всем, что происходило в здешних местах. Однажды он даже попросил у Элизы рецепт ее гужеров — заварных булочек с сыром.

— Много бутылок недостает? — наконец спросила Элиза. На секунду-другую она закрыла глаза и молча вознесла благодарственную молитву. Увидев мужа в слезах, она боялась услышать, что у него рак или что они разорены. Да, пропавшие вина заменить нечем, но они сделают еще, будут и другие коллекционные урожаи. Элизу пугало другое: что кто-то проник в погреб, никем не замеченный.

— Я досчитал до двадцать третьей бутылки, среди них были и магнумы. Когда немного приду в себя, придется пересмотреть все. Странно, что пропало не все подряд, а одна бутылка там, две тут.

— Может, кто-нибудь оставил дверь погреба незапертой? — предположила Элиза.

— Она была заперта, когда я вошел сюда примерно час назад, и ключ висел на обычном месте в кухне. Неужели вор удосужился бы запереть дверь и вернуть ключ на место? И потом, я все утро работал во дворе, пытался починить треклятый трактор. С того места дверь погреба видна как на ладони.

Элиза вздохнула, но промолчала. Они владели поместьем, стоимость которого исчислялась миллионами, а ее муж упрямо продолжал чинить технику своими силами.

— А когда ты в последний раз заходил в эту часть погреба? — спросила она.

Боннар поморщился.

— Вопрос в самую точку. Стыдно признаться, но несколько месяцев назад.

Винные погреба Боннаров тянулись на много метров под их каменным домом. Как правило, Оливье проводил дни на винодельне, размещавшейся в отреставрированных конюшнях по соседству с амбаром. Там хватало места и для гигантских чанов из нержавеющей стали, и для бесчисленных рядов дубовых бочек в дальних помещениях. А в ancienne cave[4], как они всегда называли погреб, расположенный точно под кухней, хранились выдающиеся фамильные вина. Земляной пол был усыпан мелкой галькой, старая бочка, которой пользовался еще дед Оливье, служила столом. Табуреты у стола Элиза заказала по каталогу «Ла Редут». Развесив по стенам праздничную белую гирлянду лампочек, они провели в погребе немало вечеров, кутаясь в шерстяные свитеры и дегустируя вина вместе с друзьями.

— Должно же быть этому какое-то разумное объяснение, — заявила Элиза, уперев руки в бока.

— Какое, например? Испарение?

— Слушай, дорогой, я позову Виктора и попрошу его помочь тебе провести ревизию: он знает эти бутылки наизусть с пятилетнего возраста. — Элиза засмеялась и в попытке немного рассеять напряжение добавила: — В школе математика ему не давалась, а здесь, в погребе, он был виртуозом!

Она повернулась, чтобы уйти, но Оливье удержал ее за рукав.

— Ты что? — спросила она.

— Виктор, — ответил ее муж с таким видом, словно был и напуган, и в то же время разъярен. Элиза вздрогнула. В последний раз такое же выражение на лице мужа она видела, когда четырнадцатилетний Виктор угнал их машину ради забавы, чтобы покататься по городку.

Теперь Элиза понимала, чего боится ее муж.

— Виктор? Ты думаешь? Но зачем ему эти бутылки?

— Ради денег, — пожал плечами Оливье. На его лице отчетливее проступил страх. — Не нравятся мне эти ребята из Экса, с которыми он связался. Может, они и подбили его на это дело? Или он был вынужден согласиться — ну, знаешь, если ему угрожали? Он же всегда следовал за лидером, а не был им. — Оливье не решился добавить, что лидер в семье — Клара.

Элиза прикусила нижнюю губу, как делала всегда, когда нервничала.

— Мне тоже не по душе эти его новые друзья, но в последнее время Виктор редко с ними видится. По-моему, этот этап для него уже в прошлом. Сегодня он собирался в кино с Жеромом и Тома́.

Братья Жером и Тома́ Клерг были сыновьями ближайших соседей Боннаров, еще одной семьи виноделов. Жан-Жак Клерг купил участок земли в подарок самому себе сразу после раннего выхода на пенсию. Он сколотил состояние, работая на «Голдман Сакс» в Лондоне, а потом, по выражению местных жителей, «монетизировал» его и поселился в Провансе в сравнительно молодом возрасте — тридцати семи лет, когда его сыновья только учились ходить. Две семьи сразу сдружились. Элиза была убеждена, что жена Жан-Жака, англичанка Люси, родившаяся и выросшая в Лондоне, во французской провинции и двух месяцев не продержится. Но именно Люси научила Элизу печь абрикосовые пироги с песочной корочкой, и не кто-нибудь, а Люси каждую зиму помогала Оливье с обрезкой веток олив. Но лучшим из сюрпризов оказался еще один: пройдя интенсивный курс энологии, Жан-Жак Клерг начал производить бесподобные вина. Вместе со старшим виноделом Оливье, Элен Полик и Марком Нажелем из Вара Клерг поднял знамя вин юго-востока Франции. Остальные виноделы региона учились у прославленного трио, и качество местных апелласьонов неуклонно улучшалось.

Оливье и Элиза застыли: по ступеням лестницы, выбивая из них пыль, загрохотала пара черных «конверсов».

— Легок на помине… — пробормотал под нос Оливье Боннар.

— О, а я вас везде ищу! — воскликнул Виктор Боннар. — Мам, когда ужин? Кино в восемь в Эксе. Нам надо успеть на автобус в семь десять. — Виктор посмотрел на мать, но та молчала. Он перевел взгляд на отца, но молчал и тот. У мальчишки мелькнула мысль, что родители поссорились. В горле встал ком. Наверное, обсуждали развод, как мать и отец его приятеля Люка.

Оливье повернулся к стеллажу с бутылками и широким взмахом руки предложил Виктору взглянуть на опустевшие ячейки.

— Что произошло?! — изумился Виктор.

— Вот и мама сказала то же самое.

Виктор Боннар перепуганным зверьком заметался туда-сюда возле стеллажа. Элиза взглянула на мужа и выразительно подняла брови, словно говоря: «Видишь? Он удивился так же, как и мы».

— Бутылка двадцать девятого года пропала! Жуть! — завопил Виктор, пробегая вдоль стеллажа и то и дело наклоняясь, чтобы взглянуть на этикетки. — А дед знает?

— Нет, он пошел вздремнуть. Боюсь даже заводить с ним этот разговор, — признался Оливье.

— Но кто мог это сделать? — спросил Виктор, адресуя свой вопрос в пустоту.

— Я как раз хотел узнать об этом у тебя, — ответил Оливье Боннар, и едва слова сорвались с языка, пожалел о них.

Виктор ошеломленно замер.

— Пап, ты что? — Он густо покраснел и вдруг хватил по сырой стене погреба кулаком, ободрав кожу. — Ну, спасибо тебе огромное, папа! — выкрикнул он, взбежал по лестнице и оглушительно хлопнул дверью.

— Bravo, chéri[5], -со вздохом сказала Элиза мужу и тоже направилась вверх по лестнице, навстречу заходящему солнцу.

— Ну что же… — вздохнул Оливье Боннар, обращаясь к самому себе. Первым делом он пойдет и извинится перед Виктором, потом сядет в машину и поедет в Экс, к своему другу из страховой компании. Прошло несколько недель с последней поездки Оливье в город: слишком уж много хлопот доставил ему необычно сырой конец нынешнего августа. Вместе с Элен он переставлял бочки молодого годовалого вина в погреб для второго года хранения, чтобы освободить место для вин нового урожая. Покончив с этим делом, Оливье и Сирил принялись передвигать оборудование и расчищать место для давилок и прессов под новый урожай винограда, — точнее, занимались этим делом, пока не сломался трактор. Предстояло еще много работы в погребе. Боннар взялся доливать бочки, объясняя откровенно скучающей Сандрин, что через деревянные стенки бочек испаряется пять процентов содержимого. Обычно за это дело охотно брался Виктор, но на этот раз Оливье попросил о помощи Сандрин, надеясь, что благодаря этому она будет лучше понимать процесс изготовления вина. К тому же он рассчитывал, что Виктор сосредоточится на учебе: они договорились, что в последний школьный год он засядет за учебники, чтобы получить хоть сколько-нибудь приличную оценку за «бак» — зубодробительный выпускной экзамен. Когда Виктор был еще совсем маленьким, Оливье объяснил ему, что потери вина из бочек называются долей ангелов, как когда-то объяснял самому Оливье его отец, Альбер. Улыбаясь, Оливье вспомнил, как шестилетний Виктор долго приглядывался к бочке, ходил вокруг нее и подставлял сложенные ковшиком ладошки, думая, что в них закапает утекающее красное вино.

Покончив с делами в Эксе, Боннар собирался пешком сходить к Жан-Жаку Клергу и пригласить его в гости. Жан-Жак наверняка даст дельный совет. Оливье хотелось выпить с другом прямо в погребе, в окружении остатков своей коллекции вин. Как и его товарищи, истинные vignerons[6], Боннар старался не злоупотреблять спиртным. Но сегодня он, пожалуй, даст себе волю. Бонвиван Жан-Жак, возможно, прихватит парочку кубинских сигар: Оливье выкурил такую в компании судьи из Экса во время своего предыдущего визита и с тех пор пристрастился к сигарам. Элиза наверняка объявит ему бойкот — ну и пусть. Оливье Боннар поднялся по лестнице из погреба, выключил свет, закрыл и запер дверь и на этот раз положил ключ в карман.

Глава 2

Последний базарный день

В этот ничем не примечательный вторник мадам Полин Даррас в последний раз побывала на рынке. Для сентября было довольно тепло, но она надела поверх шелковой блузки легкий хлопковый свитер. Утреннее солнце стояло высоко и светило ярко, небо было голубым, и чем ближе Полин подходила к Дворцу правосудия и площади перед ним, на которой трижды в неделю открывался рынок, тем отчетливее слышался шум. Собачка Полин, Коко, в возбуждении рвалась вперед, зная, что сегодня базарный день. Мадам придерживала поводок и улыбалась, глядя на Коко: собачка обожала базары, особенно патрульных полицейских на мотоциклах.

Извилистым путем мадам Даррас прошла мимо занимающих самые большие прилавки торговцев фруктами и овощами и демонстративно нахмурилась, поглядывая на них. Всякий, кто продавал бананы, ананасы и лаймы, явно не растил их в Провансе, а закупал оптом на складах в Марселе. Любимец мадам, зеленщик Мартин, держал небольшую палатку в дальнем конце базарной площади и продавал экологически чистые овощи, которые сам выращивал на ферме к северу от Экса. Пробираясь сквозь небольшую толпу туристов, увлеченно фотографирующих специи, мадам Даррас нарочно толкала их своей корзинкой посильнее: неужели этим людям невдомек, что кое-кому приходится ходить на рынок действительно за покупками да еще готовить еду? Мадам Даррас улыбалась, приближаясь к прилавку Мартина, но улыбка сошла с ее лица при виде очереди. «Стало быть, и другие жители Экса распробовали превосходный товар Мартина», — подумала она. Придется постоять в очереди и опоздать с обедом как минимум на пятнадцать минут. Но если взяться за стряпню сразу же после прихода домой, а не тратить время на чай, обед будет готов в обычное время. Она взяла одну из пластиковых мисок, которые Мартин оставлял на выложенном горкой розовом картофеле, и принялась отбирать овощи для pot-au-feu[7], который решила приготовить к ужину: репу, морковь, картошку, лук-порей, репчатый лук и чеснок. Говядину она купит в «Королевском мяснике» — «наверняка и там очередь». А на обед у них с Жилем будут свиные отбивные с зеленой фасолью — готовятся они быстро и просто, Жиль их обожает.

— И ты тоже, Коко, — да, детка? — добавила она, глядя сверху вниз на собаку.

Внезапно она услышала, что кто-то обращается к ней, и резко вскинула голову.

— Мадам? — Мартин улыбался, но взгляд у него был тревожным.

Взяв себя в руки, мадам Даррас улыбнулась Мартину. «Какие же у него чудесные большие руки, — думала она, — вот только слишком грязные. Хотела бы я знать, давно ли он меня зовет». Она помнила, как беседовала с Коко, но как долго это продолжалось? Она отдала Мартину миску с выбранными овощами.

— Voilà[8], — сказала она.

— Похоже, у кого-то к ужину будет pot-au-feu, — весело заметил Мартин.

— Верно, — кивнула она. — И вкусно, и недорого… Ну, если не считать говядину.

Она бросила взгляд на лавку «Королевский мясник», надеясь хотя бы прикинуть, насколько длинна очередь, но так и не разглядела сквозь стекла. Пожалуй, хороший признак: дверь закрыта, значит, очередь еще помещается в лавке, а не растянулась по площади, как порой бывало по субботам.

Мартин старательно взвешивал овощи: он знал, что мадам Даррас не спускает с весов ястребиного взгляда. Он посмотрел на ее тщательно уложенные светлые волосы и очки в дизайнерской оправе: мадам принадлежала к числу жителей Экса, возраст которых не поддавался определению, — где-то между шестьюдесятью и семьюдесятью пятью. Мадам Даррас была цепкой и упрямой старушкой, но нравилась Мартину. Она стала его первой покупательницей, когда он еще был единственным на весь рынок продавцом экологически чистых овощей. Он так долго ждал, когда из мэрии придет разрешение завести овощную палатку, первоначальный взнос чуть не разорил его, но теперь палатка окупалась, особенно по субботам. Как правило, весь товар он распродавал уже к полудню.

Мадам разговорилась с другой женщиной из очереди: обе собирались этим вечером готовить pot-au-feu и сравнивали рецепты. Мартин так и не понял, знакомы эти дамы или нет. Экс, где он работал, приносил ему неплохую выручку, но по сравнению с деревушкой к северу от Маноска, где он жил, этот город по-прежнему оставался совершенно чуждой территорией, привилегированной и богатой. Мартин не знал, то ли мадам Даррас и вправду любопытна от природы, потому и не упускает случая поболтать с кем-нибудь, то ли она просто назойливая сплетница. Скорее всего ее любопытство эгоистично и своекорыстно, но Мартин все равно беспокоился за нее: хотя она и приходила за покупками сама, умело выбирала овощи и помнила рецепты, в последние несколько недель ее мысли все чаще витали где-то далеко. Она не слышала, что он обращается к ней, и ее глаза казались остекленевшими, почти желтыми.

— Вот, прошу, мадам Даррас. Семь евро и тринадцать сантимов, будьте добры. — В ее корзинку он уложил также пучок петрушки в качестве подарка.

Мадам Даррас бережно достала кошелек от «Эрмес», подарок племянника, и неторопливо отсчитала деньги.

Мартин с улыбкой поблагодарил ее, и она понесла свою корзину обратно через толпу покупателей и продавцов, по пути остановившись полюбоваться подсолнухами, которые продавал какой-то фермер. Покупать их она так и не надумала, потому что корзину и без того несла с трудом — овощи оказались тяжелыми, — но все-таки зашла к мяснику. В длинном и узком мясном магазине тянулась очередь, и мадам Даррас быстро проскользнула в глубину магазина, где образовалась вторая очередь, короткая, состоявшая из привилегированных и посвященных. Улыбаясь и кивая знакомым из числа покупателей, мадам Даррас ждала и старалась усмирить Коко, которая уже начинала терять терпение. Перед ней стояла какая-то молодая американка, занятая разговором со своим малышом лет двух, сидевшим в прогулочной колясочке. Наклонившись и делая вид, будто бы разглядывает вырезку, мадам Даррас мало-помалу протискивалась в обход l’Américaine[9], которая или ничего не замечала, или была слишком вежлива, чтобы осадить старушку, лезущую без очереди. Но когда мадам Даррас выпрямилась, то наткнулась прямо на колясочку, которую американка ловким движением поставила прямо перед ней, преграждая путь.

— Il faut attendre, madame[10], -сказала молодая женщина на хорошем французском, хотя и с резким акцентом.

Мадам Даррас фыркнула, притворившись, что не понимает, и заговорила с Коко. Ее возмутило, что эта девчонка не только загородила ей дорогу, но и знала местную тайну — систему двух очередей.

— Мадам Даррас! — воскликнул мясник и хозяин заведения Анри, когда наконец подошла ее очередь. — Какая же вы сегодня красавица!

Мадам Даррас зарумянилась.

— Каждому следует хотя бы стараться выглядеть презентабельно, каким бы ни был день.

— И то правда, — согласился мясник. — Что же прекрасная мадам желает приготовить для своего счастливого мужа?

Отвечать ей не хотелось, но слово вырвалось само собой:

— Pot-au-feu.

— Ну, тогда позвольте предложить для вашего pot-au-feu кусок отборной говяжьей вырезки и немного телятины.

— Телятины? — с сомнением повторила мадам Даррас. Такая покупка обойдется гораздо дороже. Другие продавцы обычно предлагали ей только говядину.

— Ну конечно, телятины! Но если мадам возражает…

— Нет-нет, пожалуй, вы правы… кусочек телятины способен сотворить настоящее чудо, не так ли?

Ей не хотелось, чтобы Анри, а в особенности эта сплетница мадам де Коррез, подумали, что она экономит и жмется.

Опытный продавец Анри с улыбкой отрезал кусок нежной телятины и прибавил к купленной ею говядине.

Мадам Даррас забрала мясо и встала еще в одну очередь, чтобы расплатиться, зная по опыту, что дочь Анри, сидящая за кассой, на редкость расторопна и толкова. Не прошло и нескольких минут, как мадам уже возвращалась по улице Эмерик-Давид к себе домой. Коко, которая совсем извелась от усталости и голода, она несла на руках. Проходя мимо дома номер шестнадцать, мадам остановилась и нахмурилась. Ее сосед, молодой выскочка-нувориш, стоял у дверей «Отель де Панисс-Пассис», беседуя с рабочими, сооружающими строительные леса. Филипп Леридон несколько лет назад купил величественный особняк, который с тех пор стоял притихший и пустой, пока его новый хозяин жил в Марокко и, как сказал мадам Даррас ее муж, зарабатывал миллионы на сети роскошных отелей. Слегка поблекший, но элегантный особняк XVIII века он приобрел из прихоти, проводя отпуск в Эксе, а совсем недавно, в этом году, продал свою сеть отелей и перебрался жить в Экс. Рабочие сновали вокруг особняка уже несколько недель, шум стоял целыми днями, даже по субботам, а в квартире мадам Даррас от их отбойных молотков в стенах появились трещины. Она напомнила себе сегодня же позвонить своему адвокату и ускорила шаг, радуясь — нет, гордясь! — что способна справляться с такими делами самостоятельно, без помощи мужа.

Возглас Филиппа Леридона «Bonjour, madame d’Arras!» вывел ее из задумчивости, но она, не останавливаясь, прошла к «Отель де Барле» — следующему зданию по той же улице, под номером восемнадцать. Прежде чем вставить ключ в замок, она повернулась к Леридону и крикнула, старательно демонстрируя безукоризненный выговор:

— И вам добрый день, месье! Мой адвокат свяжется с вами.

Слыша за спиной невнятные протестующие возгласы Леридона, она быстро вошла в прекрасно сохранившийся вестибюль особняка XVIII века и закрыла дверь. Двери в ее доме хотя и не были украшены резьбой так богато, как в «Паниссе», но, на ее взгляд, выглядели гораздо лучше и элегантнее. Резьба на двери «Отель де Панисс» казалась беспорядочной мешаниной листвы, мечей, корон и лент, слишком броской и крикливой, совсем как новый хозяин особняка, обладатель резкого южного акцента и баснословно дорогой иномарки, которой на улице Эмерик-Давид едва хватало места, чтобы развернуться.

Постояв в холле, мадам Даррас вздохнула, слишком усталая, чтобы забрать почту, которую почтальон оставил на мраморной консоли у входа, и медленно побрела вверх по лестнице к своей квартире на втором этаже. Отпущенная с рук Коко затявкала и вприпрыжку бросилась по лестнице. Мадам Даррас отперла дверь — это всегда отнимало некоторое время, поскольку дверь запиралась на три комплекта замков, — и наконец они с Коко вошли. Закрыв за собой дверь, хозяйка квартиры, сопровождаемая по пятам Коко, сразу направилась на кухню и принялась выкладывать покупки на кухонный стол. Потом устало присела к маленькому белому столику, за которым едва хватало места за завтраком ей и Жилю. Что-то не давало ей покоя, но она никак не могла понять, что именно. Может, очереди? Нет, стоять пришлось не так уж долго. Неужели встреча с этим расфуфыренным соседом с шикарным автомобилем и кучей денег? Она вдруг вспомнила, что месье Леридон прервал ее размышления, а думала она о своей младшей сестре Клотильде и о маленькой церкви в романском стиле, где они пели вместе, когда были еще совсем девочками. Церковь представлялась ей совершенно отчетливо; ее округлая апсида первой появлялась вдали, если ехать в сторону Ронь. Проголодавшаяся Коко заскулила.

— Да-да, сейчас я тебя покормлю, — заворковала мадам Даррас, обращаясь к собачке и вставая, а потом, вспомнив про собственный обед, снова села, уронила голову на руки и расплакалась. Купить свиные отбивные она забыла.

Глава 3

Обеспокоенный муж

Ж иль Даррас больше сорока лет прожил на расстоянии менее шестисот метров от Дворца правосудия в Эксе, но в самом дворце ни разу не бывал. И вот теперь он сидел напротив здоровенного лысого полицейского, который участливо смотрел на него и расспрашивал мягким голосом. Месье Даррас огляделся и увидел других офицеров полиции — они что-то печатали, разговаривали, ходили туда-сюда, носили какие-то документы. Совсем как у него в офисе, только некоторые мужчины и женщины одеты в форму. Вновь повернувшись к здоровяку-полицейскому, месье Даррас понял, что надо продолжить объяснения. Но каждое слово давалось ему с трудом.

— Сегодня я пришел домой на обед в обычное время, в первом часу дня. У Полин… то есть мадам Даррас, обед всегда готов к половине первого. С того самого дня, как мы поженились сорок два года назад.

Полицейский записал его слова, посмотрел на него и спросил:

— Вы с женой не ссорились сегодня утром, перед тем как ушли на работу?

— Нет. — Жиль Даррас был явно удивлен вопросом.

— И это был последний раз, когда вы видели свою жену?

— Да. На работу я ушел в восемь сорок пять. Так и не дождавшись Полин к обеду, я начал обзванивать наших друзей и старшую сестру Полин, Натали, думая, может, она у кого-нибудь из них. Кажется, она ушла в спешке, потому что Коко… виноват, это наша собака… осталась одна в квартире. Как правило, Полин ее одну не оставляет.

— И, полагаю, на звонки по мобильному она не отвечает?

Месье Даррас покачал головой:

— Она не выносит мобильные телефоны. Когда они только появились, я хотел купить ей, но она отказалась наотрез.

Комиссар Полик помолчал и со всей мягкостью, на которую был способен, произнес:

— Месье Даррас, я согласился принять вас потому, что вы настаивали. Но должен сообщить, что ваше беспокойство кажется преждевременным. Ваша жена пропала не далее как сегодня днем, а сейчас только половина шестого. Она может быть где угодно.

— Вот именно. Где угодно! — подхватил Даррас. — Не будь дело срочным, я не стал бы вас беспокоить. Она может быть где угодно — голодная, раненая, замерзшая. На протяжении более сорока лет мы всегда обедали вместе. Только один раз не получилось, двадцатого марта восемьдесят третьего года, — в тот день у меня была назначена деловая встреча в Париже. И она ни разу, ни единым словом не упоминала мне о своих планах на сегодня. Ни разу.

По массивным предплечьям Полика пробежали мурашки.

— И больницы вы уже обзвонили, офицер Фламан сказал мне.

Полик не мог припомнить, когда в последний раз обедал со своей женой Элен: оба они были слишком заняты на работе. «Хорошо живется богатым старикам во Франции», — мысленно отметил он.

— Да. Вообще-то больницы я проверил в первую очередь.

Комиссар Полик удивился:

— Видите ли, в последнее время моя жена… сама не своя. Она стала забывчивой и плаксивой. Взгляд у нее часто отсутствующий, словно она не слушает, что ей говорят. Мне кажется, все это может означать начало болезни Альцгеймера, но от обследований она отказывается.

— Вот как! Значит, ваша жена не признает факты, месье Даррас?

Полик взял себе на заметку, что мадам Даррас успешно дается отрицание — мобильников, медицинских обследований, болезней.

— Да, пожалуй, не признает. Но ей и без того приходится нелегко. На последнем общем обследовании наш семейный врач заметил уплотнение у нее на шее и направил ее в больницу на анализ, подозревая рак щитовидной железы… на пункцию — кажется, так это называется… но результаты оказались неопределенными. Поэтому на прошлой неделе мы побывали у специалиста, и тот объяснил: поскольку с помощью пункции не удалось определить, злокачественная опухоль или нет, необходимо провести операцию. Эта новость сильно взволновала Полин. Она терпеть не может больницы. И никогда не доверяла врачам.

«Значит, и больницы терпеть не может», — мысленно отметил Полик.

— Объявлять ее в розыск еще слишком рано, но если к завтрашнему утру она не вернется домой, я сделаю это — обещаю. Вы принесли недавнюю фотографию своей жены?

Месье Даррас вынул из дипломата большой плотный конверт. Полик был впечатлен: в панике и стрессе большинство людей напрочь забывали про фотографии близких, о пропаже которых сообщали в полицию. Он внимательно рассмотрел снимок: мадам Даррас не улыбалась, но выглядела весьма достойно. Неужели любовник? Спору нет, она видная женщина — разумеется, в возрасте, но сохранилась прекрасно. И пропала всего день — точнее, несколько часов назад. Полик почти не сомневался, что жена в ближайшее время позвонит месье Даррасу или же пришлет прощальное письмо.

Он вложил фотографию в папку и встал, давая понять, что разговор закончен. Месье Даррас с удрученным видом тяжело поднялся. Полик обошел вокруг стола и, положив руку на плечо старику, спросил:

— Вы позвоните нам сразу же, как только узнаете что-нибудь насчет жены?

— Разумеется, — шепотом отозвался месье Даррас.

— Офицер Фламан проводит вас. — Полик перевел взгляд на Фламана, работавшего неподалеку, сделал знак глазами и коротко кивнул в сторону месье Дарраса. Фламан вскочил и поспешно подошел к старику. Взяв его под руку, он мягко повел посетителя в сторону выхода.

Комиссар Полик направился в противоположную сторону — в глубину большого помещения, где находилась тесная приемная мадам Жирар.

— У себя? — спросил он у нее, кивнув на закрытую черную дверь.

— Да. Я передала ему, что вы хотите зайти поговорить, — отозвалась мадам Жирар. Полик вдруг понял, что она выглядит более молодой версией мадам Даррас: тщательно уложенные волосы, неброский макияж и костюм известного бренда с короткой юбкой. — Заходите, — добавила она, указывая на дверь карандашом.

— Благодарю.

Полик постучал и открыл дверь. Судья сидел за столом и читал, но при виде комиссара снял очки для чтения и поднялся. Они обменялись рукопожатием: несмотря на год с лишним совместной работы, от la bise[11] оба воздержались. Краткий поцелуй в обе щеки уместен в качестве приветствия либо очень близких друзей, либо родственников-мужчин.

— Как дела? — спросил судья Верлак. — Я видел у вас старика. Кажется, я его знаю, но не могу понять откуда.

— Да он живет на этой же улице, я тоже смутно припоминаю его. Забавный в этом отношении город Экс, да? Он пришел заявить о пропаже родственника. С самого утра нигде не может найти жену.

— Сегодняшнего утра? — удивился Верлак. — Она может быть где угодно. Скорее всего — в «Монопри». Или в парикмахерской.

— Знаю, но месье был безутешен. Он опасается, что у нее Альцгеймер. Да, она вполне могла уйти к подруге или любовнику, но вместе с тем могла и забрести куда-нибудь и не найти дорогу домой. С моим двоюродным дедом Жаном такое случалось.

— Пустая трата времени, — пробурчал Верлак. — Вы по этому поводу хотели со мной встретиться?

Только после того, как эти слова слетели с языка судьи, он сообразил, что проявил черствость и неуважение по отношению к деду Жану, о котором только что шла речь.

Полик кашлянул.

— Нет… — Он помялся, прежде чем продолжить: — Вы наверняка решите, что и это пустая трата времени, но перед приходом месье Дарраса мне позвонила Элен, и она была в истерике, а это ей несвойственно.

— Ваша жена? С ней все в порядке? А с вашей дочерью?

Верлак восхищался Элен Полик, виноделом одного из шато к северу от Экса. Десятилетняя дочь Полика, Лия, училась пению в музыкальной школе Экса и, по всеобщему мнению, была настоящим вундеркиндом.

— Да-да, с ними все хорошо, спасибо. Речь о поместье Боклер, где работает Элен. Его ограбили. Я помню, что эта кража не подпадает под нашу юрисдикцию, но мне необходимо поразмыслить вслух.

— Само собой. Что пропало? Деньги?

— Хуже. Вина. Но старые, вплоть до двадцать девятого года.

Верлак присвистнул, откинулся на спинку кресла и машинально потер живот.

— Вот досада. А им известно, сколько всего вина украли?

Полик покачал головой.

— Как раз сейчас они проводят ревизию — Элен и ее босс, Оливье Боннар. Элен едва могла говорить, так она взволнована, но, по ее словам, Оливье, кажется, подозревает своего сына-подростка. По-видимому, парень связался с детишками местных богачей… Ну что же, логично, ведь и Боннары богаты… Словом, эта компания увлекается вечеринками со всякими излишествами — наркотиками, шампанским… la jeunesse dorée[12]. Есть ночной клуб, где эти золотые детки платят по сорок евро с носа за один только вход.

— «Ля Фантази», — подсказал Верлак.

— Да, точно. Словом, хозяин-бедняга изводится, думая, что, может быть, его сын продал вина из семейной коллекции только для того, чтобы было чем платить на таких вечеринках.

— Скажите Боннару, чтобы не спешил с выводами. Ни для кого не секрет, что его поместье — самая известная винодельня в Эксе. Есть воры, специализирующиеся на краже вин. Вообще-то… — Верлак умолк, снова надевая очки для чтения и глядя в свой «блэкберри». -Есть один бывший винный вор, который решил начать с чистого листа и теперь служит в парижской полиции. Вряд ли воровская шайка здесь, в Эксе, знает об этом человеке. Он работает также с «Кристис» и «Сотбис». Как я понимаю, своеобразный человек. — Он взглянул на экран телефона, пролистал страницу и наконец нашел то, что искал. — Вот фамилия судебного следователя из Сен-Жермена. Позвоните ему — возможно, он поможет Оливье Боннару и подскажет, как связаться с тем самым экспертом по краже вин. — Верлак записал фамилию и номер телефона и вручил листок Полику.

— Спасибо, — отозвался Полик. — Прямо сейчас и позвоню ему — надеюсь, он еще на службе.

— Кстати, завтра я еду в Париж по семейным делам, — вспомнил Верлак. — Дайте мне имя и адрес эксперта по винам, и я попробую заглянуть к нему. Этим человеком я уже давно заинтригован.

— Обязательно, — пообещал Полик. — Тысячу раз спасибо!

Верлак снял очки и посмотрел на Полика:

— Так какого вы мнения об этой мадам Даррас?

— Судя по ее фотографии, я бы сказал, что она вполне могла задержаться в парикмахерской. Элен однажды вздумалось покрасить волосы, так для этого понадобилось аж четыре часа. Как она злилась! Возможно, мадам Даррас до сих пор сидит под этой штукой вроде огромного колпака, — добавил Полик, жестами изображая полукруг над головой.

— Очень на это надеюсь, — отозвался Верлак. И подавил невольную улыбку, потому что его дюжий, каким и полагалось быть регбисту, комиссар, плавно разводящий руками над головой, вдруг приобрел некоторое сходство с балериной.

Глава 4

Исповедь винного вора

К своему району Верлак питал смешанные чувства. Он вырос в первом аррондисмане, в доме номер шесть на площади Пети-Пер, и любил его: отсюда в пешей доступности оказывался весь Париж или, по крайней мере, те его кварталы, которые он желал видеть. Однако этот район был отнюдь не спальным, зато заманчивым для туристов, любителей архитектурных красот и памятников. Хороших мясных и прочих продуктовых магазинов среди них попадалось немного, все располагались на значительном расстоянии друг от друга. Местные жители обычно ели вне дома или, как родители Верлака, отправляли прислугу за покупками в другие районы. Он остановился на вымощенной плиткой Вандомской площади, посмотрел в сторону «Ритца» и улыбнулся, вспоминая еще одного поклонника сигар, папу Хемингуэя, который освобождал бар этого отеля в 1944 году.

Верлак шагал дальше по Рю де ла Пэ, пересек границу второго аррондисмана и позвонил в дверь дома номер пятнадцать. Спустя некоторое время из домофона раздалось резкое «Да?», и он назвал свое имя. В домофоне послышался сигнал, дверь открылась, Верлак вошел в вестибюль, украшенный фресками. Поднимаясь по широкой каменной лестнице, судья останавливался на каждой площадке и читал медные таблички возле резных двустворчатых дверей. На третьем этаже он нашел то, что искал: табличку с надписью «Ипполит Тебо, эксперт по винам». Он негромко постучал, дверь сразу же открылась. Верлаку предстало зрелище, лишившее его на время дара речи. Эксперт по винам посторонился, пропуская гостя. Ипполит Тебо оказался отнюдь не человеком средних лет, каким Верлак представлял себе вора и по совместительству эксперта по винам. Татуировок у него не было, как и прочих признаков того, что он отсидел в тюрьме. Тебо, которому с виду судья дал бы немногим больше тридцати, был безупречно одет в синий бархатный пиджак, белые льняные брюки и ярко-синие кожаные туфли. Рубашка и галстук на нем были в синюю и белую полоску: широкие полосы на галстуке располагались горизонтально, узкие полосы на рубашке — вертикально. Волнистые светлые волосы он искусно укладывал на макушке, нос у него был длинным и тонким, губы полными. Словом, рослый и стройный, с мускулистыми плечами человека, регулярно посещающего тренажерный зал, Ипполит Тебо был красив.

Хозяин и гость обменялись рукопожатием, Тебо провел Верлака в гостиную и предложил кофе. Дождавшись, когда Верлак кивнет и даст сбивчивый утвердительный ответ, Тебо сделал почти балетный пируэт и грациозной походкой покинул комнату. Верлак услышал, как льется вода, потом включилась и зашумела кофемашина. По пути в гостиную Верлак лишь мельком заметил буйство ярких красок, но теперь, оставшись один, получил возможность осмотреться. Предметы, составляющие обстановку этой просторной комнаты, явно были куплены в разное время и в совершенно разных местах, но подобраны так, что общее впечатление получилось гармоничным. Очень длинный диван с резьбой был обит ярко-красным шелком — Верлак предположил, что венецианским. Рядом стояла зеленая бархатная кушетка без спинки, тоже с резными подлокотниками и ножками, а с другой стороны от нее — большое удобное синее кресло, круглая рама которого состояла из тонких параллельных стержней из нержавеющей стали, придающих основанию кресла сходство с птичьей клеткой. Это кресло, несомненно, из шестидесятых годов двадцатого века и скорее всего американское, гордо красовалось бок о бок с европейскими диванами на добрых два столетия старше его. Столики были преимущественно со стеклянными столешницами и все с разными основаниями; ножки некоторых, как ни странно, походили на бронзовые кости. На всех имеющихся поверхностях были расставлены небольшие скульптуры и статуэтки, в том числе прикрытые стеклянными колпаками — для пущей сохранности или чтобы привлечь к ним внимание. Ковры и настенные панно тоже пестрели яркой расцветкой, и только льняные шторы были белыми, отделанными по краю узкой черной каймой. Верлак отметил, что именно такой спокойный штрих необходим колоритному интерьеру этой гостиной.

Ипполит Тебо подал Верлаку кофейную чашечку и сел, элегантно скрестив длинные ноги. Верлак поблагодарил за кофе и продолжил:

— Спасибо, что согласились принять меня, хотя я и не предупредил о визите заранее. Как я уже сказал в телефонном разговоре, в поместье Боклер произошла кража, а вы — самый известный во Франции эксперт по кражам вин. — Верлак предположил, что этот комплимент польстит его молодому собеседнику.

— Просто эксперт по винам, — поправил Тебо.

Верлак с нескрываемым сомнением поднял брови.

— Не слишком ли вы молоды для звания эксперта?

— Я быстро учусь, — с улыбкой возразил Тебо.

Верлак тоже улыбнулся и кивнул:

— Да, я читал в вашем досье, что впервые вы были арестованы в возрасте девятнадцати лет. За кражу вина из трехзвездочного ресторана, где вы работали официантом.

— Мне только-только исполнилось девятнадцать. Сначала я крал вина, чтобы перепродать, увидев, что люди готовы выложить за них сумасшедшие деньги. Я был наивен и понятия не имел, какую радость способно доставить хорошее вино. Что ощущение, когда пробуешь «романе-конти», несравнимо ни с каким другим, — дегустируешь историю, географию и геологию в одной бутылке! Что меловые почвы имеют такое же отношение к вкусу этого вина, как и рука винодела, и его мозги. Что несчастный винодел сделает «закрытое» вино, букет которого трудно прочувствовать, а винодел, счастливый в любви, — «открытое» вино, которое раскрывается, перекатываясь во рту, и становится еще лучше, проскальзывая в горло.

Месье Тебо выпрямил длинные стройные ноги и положил левую руку на подлокотник дивана в знак того, что его монолог закончен.

Верлак был настолько впечатлен, что почти утратил дар речи. Переведя дыхание, он спросил:

— Откуда у вас это умение ценить вина?

Он чуть было не сказал «поэзию вина», но уже понял, что его молодой собеседник в лишних похвалах не нуждается.

— А вот это самое интересное! Всему этому я научился, ни разу не попробовав лучшие вина. В тюрьме.

Верлак вскинул бровь.

— В тюремной библиотеке?

Он был уверен, что дегустации вин не входят в программы реабилитации — в отличие от писательского мастерства и уроков тенниса.

Тебо кивнул.

— Я читал, читал безостановочно. Перечитав всю нашу библиотеку, стал спрашивать книги на английском и благодаря винам учился языку. Я знал все о венгерских токайских и итальянских тосканских винах, не успев ни разу попробовать их: знал, как их делают, кто делает, каким должен быть вкус. Эти познания вытащили меня из тюрьмы до окончания срока и дали силы, чтобы жить дальше, несмотря на ту грязь, в которую я там окунулся. — Месье Тебо скривился и слегка встряхнул головой, словно отгоняя тюремные воспоминания.

— И теперь вы живете честно. — В утверждении Верлака слышался оттенок вопроса.

Эксперт по винам рассмеялся.

— О да! Больше незачем красть вина — мне по карману покупать их. К моменту выхода из тюрьмы я знал о винах столько, что мог покупать и продавать их законно и выгодно. Благодаря хорошему английскому я давал советы иностранным покупателям, и поскольку о винах я узнал раньше, чем попробовал их сам, то располагал уникальным опытом и мог предложить то, чего больше не может ни один эксперт.

Верлак склонил голову набок.

— То есть у вас не было пристрастий?

— Вот именно, дорогой мой судья. Вы один из немногих, кто понял это. Я не отдавал предпочтения какому-либо региону. Для меня происходящее было манипуляцией числами, и я знал в ней толк. Естественно, с тех пор я изменился, и теперь у меня появились пристрастия. Но раньше они отсутствовали.

— Удивительно, — совершенно искренне произнес Верлак. Ему нравились истории, в которых герой, несмотря ни на что, ухитряется преуспеть, однако он считал историю эксперта весьма нетипичной для Франции, помня о том, как французы ценят тщательный выбор учебного заведения, правильный акцент, хорошую семью. Ипполит Тебо был экспертом по винам, который вырос отнюдь не в семье виноделов в Бордо, он не учился в престижной школе и, само собой, не располагал связями, если начал карьеру официантом.

— Вам бы мемуары писать, — добавил Верлак.

— Уже написал! — усмехнулся Тебо. — Как раз сейчас подыскиваю достойное заглавие.

Ответ Верлака прозвучал мгновенно:

— «Исповедь винного вора».

Тебо просиял.

— Замечательно! Вот почему, как только вы вошли, я сразу понял, что должен рассказать вам свою историю. — Он согнул вытянутые ноги в коленях.

Верлак помедлил, не зная, как реагировать на чересчур лестный комплимент. Тебо — прежде всего коммерсант и уже во вторую очередь — эксперт по винам и консультант в полиции. Решив не отзываться на похвалу, Верлак перешел прямо к краже вина у Оливье Боннара. Он посвятил Тебо в подробности случившегося и закончил рассказ словами:

— Мы считаем, что вор — тот, кто хорошо знает и семью хозяев, и винодельню.

Тебо откинулся на спинку дивана и заложил руки за голову.

— Почему?

— Потому что замок не взломан, а ключ находился на обычном месте — возле кухонной двери.

— Классика! — воскликнул Ипполит Тебо. — Виноделы — такие изобретательные люди! Но ключи от своих погребов они прячут в самых нелепых местах — будь то в Аргентине, Анжу или Аделаиде. Любой дурак мог проскользнуть на кухню и сделать копию ключа. Я сам так делал, явившись якобы для проверки электросчетчика. Продолжайте!

— Сейчас. Вор брал не все «премьер крю»[13] подряд, а выбирал разные вина то там, то сям, независимо от их выдержки и качества.

Тебо вскинул руки вверх.

— У меня крадут мои методы! Я сам так делал пару раз, чтобы кража выглядела так, словно ее совершил кто-то из домашних. Во второй раз я вернулся за остатками как раз в то время, когда полиция Бордо вела в доме допрос членов семьи и работников винодельни. Ха!

На его лице отразилось такое блаженство, что у Верлака невольно мелькнула мысль: а не начнет ли этот юный красавец снова красть? Заметив, что судья переменился в лице, Тебо снова заговорил:

— Не беспокойтесь. Я сказал правду: больше мне красть незачем.

— Так какого же вы мнения об этом случае? — спросил Верлак.

— Вор вернется за остальными бутылками, — ответил Тебо. — Хотите еще кофе?

Вопреки своему обыкновению Верлак решил добраться до вокзала на метро, зная, что в обеденное время свободные такси на улицах попадаются редко. Несколько минут он посидел на скамейке в Тюильри, любуясь крепкогрудыми полнотелыми женщинами работы Майоля, затем направился к первой линии метро. На следующей станции, «Музей Лувр», поезд простоял четыре минуты, прежде чем двери наконец закрылись и состав рывком тронулся с места. Верлак облегченно вздохнул, взглянул на часы и понял, что ошибся в расчетах и не учел, сколько времени понадобится поезду метро, чтобы пройти извилистым маршрутом по парижскому центру параллельно Сене. На следующей станции поезд задержался более чем на семь минут, и лишь потом по внутренней связи объявили, что с каким-то пассажиром дальше по линии произошел «несчастный случай», в результате чего отправление поезда задерживается. Некоторое время пассажиры переговаривались вполголоса, упоминая о самоубийстве, а потом один за другим потянулись прочь из вагона. Верлак вышел вслед за толпой, покинул станцию, поднялся на улицу Риволи и вступил в битву за такси, которые, само собой, все уже были заняты. Обеденный час в Париже… Верлак тихо чертыхнулся. Быстро, как только мог, он прошел до соседней улицы Сент-Оноре, машины по которой двигались в сторону Лионского вокзала, и все это время оглядывался через плечо, высматривая свободное такси. Но попадались лишь занятые. К тому времени, как Верлак достиг входа на следующую станцию метро, вечно многолюдную Шатле, он, бросив взгляд на часы, увидел, что поезд до Экса в двенадцать сорок девять уже пропустил. Можно было рискнуть и перейти с Шатле на четырнадцатую, автоматическую линию, или идти пешком дальше. Он выбрал второе и продолжал шагать, пытаясь любоваться Парижем и философски относиться к опозданию на поезд. День прошел не зря. Вместе с родителями он привел в порядок семейные финансовые дела, чем исправно занимался дважды в год, и вдобавок получил ценные сведения от Ипполита Тебо. Тебо оказался до мозга костей денди — за неимением во французском языке точного аналога этого слова французы обходились без перевода. Верлак с нетерпением ждал возможности рассказать Марин о винном воре.

Шагая, он насвистывал, и на вокзал явился как раз к отправлению поезда в час пятьдесят три. Показав свой билет контролеру, он объяснил, что опоздал из-за остановки поезда в метро.

— Вам все равно придется покупать билет заново.

— Что?! — возмутился Верлак. — Но это же не моя вина. На одной из станций метро кто-то покончил с собой.

— Так все говорят. Надо было выходить заранее с учетом таких задержек. Новый билет второго класса будет стоить девяносто пять евро.

Верлак протянул ему кредитку, поморщившись при мысли о том, что придется сидеть в узком кресле вагона второго класса.

— Свободных мест обычно бывает полно, не волнуйтесь, — успокоил контролер. — Где захотите, там и сядете.

Контролер не ошибся: поезд отъехал от вокзала полупустым, и Верлак, в полном распоряжении которого оказались целых четыре кресла, обращенных друг к другу, смог разложить свои книги и бумаги. Он поискал розетку, чтобы подключить ноутбук, но розеток в вагоне не нашлось. Оставалось лишь надеяться, что заряда батареи хватит на все время пути. Мимо проносились загородные пейзажи, озаренные ярким солнцем золотой осени, и Верлак ощутил прилив радости. Он принялся было набрасывать черновики писем, которые все медлил написать, как вдруг раздался страшный грохот — словно подростки забросали вагон камнями или поезд врезался в какую-то изгородь. Попутчики Верлака оставили все свои дела, отложили книги и журналы, сняли наушники. Несколько ужасных секунд шум продолжался. Поезд замедлил ход и наконец остановился под дружный изможденный стон пассажиров.

— Мы во что-то врезались, — сказал самому себе мужчина, сидевший через проход от Верлака.

— Нет, — возразила пожилая дама, — больше было похоже, как будто в поезд что-то бросали. Например, камни.

Несколько секунд в вагоне стояла тишина, потом пробежали две молоденькие девушки, разыскивающие кондукторов.

— В нашем вагоне разбито окно!

Пассажиры снова застонали, не понимая, каким образом окно было разбито, но предчувствуя, что это происшествие означает задержку в пути — возможно, на несколько часов. Верлак уже подумывал послать сообщение Марин и предупредить, чтобы ужинала без него, когда в вагон вошла сотрудница бригады скоростного поезда TGV, невысокая плотная женщина с ежиком белых волос. Она была бледна, как ее волосы.

— Мы кого-то сбили, — объявила она, положив руку на спинку сиденья Верлака. — Видимо, самоубийцу. Поезд задержится не меньше чем на три часа.

Верлак сообщил о случившемся Бруно Полику, поскольку комиссар вызвался встретить его на вокзале в Эксе. Но теперь судья должен был прибыть слишком поздно, значит, придется брать такси или ехать на местном маршрутном автобусе. Верлак откинулся на спинку кресла и закрыл глаза. Некоторые пассажиры снова занялись своими делами, ничуть не встревоженные задержкой: работа есть работа, и она требует внимания. Другие прижались носами к оконным стеклам, пытаясь разглядеть следы крови или, возможно, прикидывая, удастся ли ускользнуть из вагона на краткий перекур. Женщина, сидевшая позади Верлака, позвонила домой с подробными разъяснениями, как и какие остатки еды следует разогреть детям, особо упирая на то, что «малыш Шарль» не любит цукини, но все равно должен их съесть.

Верлак засмотрелся в окно, чувствуя тепло предвечернего солнца. Он вдруг страшно заскучал по Марин. Ему стало грустно — не оттого, что пришлось задержаться в пути, и не по той причине, что сегодня его преследовали неудачи: он думал об отчаянии, побуждающем людей расставаться с жизнью. Моник часто пускала в ход эту угрозу в отношениях с тогда еще юным Верлаком: «Если не придешь, я сделаю с собой что-нибудь ужасное». Верлак закрыл глаза, злясь на себя за то, что вновь вызвал из глубин памяти призрак Моник. В последний раз он вспоминал ее несколько месяцев назад.

Прибыли бригады «Скорой помощи», пассажиры постепенно разговорились и начали приглашать новых знакомых в вагон-ресторан, выпить кофе или пива. Прошло два часа, а поезд стоял на том же месте, среди живописной, ровной, как стол, долины, и какой-то фермер ехал на тракторе по проселочной дороге вдоль состава. Верлак проводил его взглядом, всматриваясь в клубы пыли, поднятые трактором, и отметил, что фермер даже не повернул головы, чтобы увидеть, почему возле остановившегося экспресса собрались полиция и пожарные. Его ждала работа. А может, фермер еще и не то повидал? Только теперь Верлак заметил, что поля по обе стороны от железной дороги засажены какими-то плодовыми деревьями, а желтые цветы у самых рельсов качают головками на ветру.

Глава 5

Нападение в Эгюийе

Скоростной поезд подкатил к современному, возведенному из дерева и стали зданию вокзала в Эксе с четырехчасовым опозданием, в четверть десятого вечера. Вздох облегчения прокатился по рядам усталых пассажиров, все потянулись за своими пальто и сумками.

— Ну, всем хорошего вечера, — пошутил мужчина средних лет, засовывая ноутбук в кейс.

— Ага, было круто, — отозвался какой-то студент и запихнул наушники и айпод в обшарпанный рюкзак. Женщина, сидевшая позади Верлака, опять позвонила домой и продолжала говорить, пока шла по проходу: видимо, малыш Шарль все-таки съел овощи, но теперь наотрез отказывался ложиться спать без мамы.

Верлак с улыбкой переглянулся с пожилой женщиной, сидевшей через проход от него, и пропустил ее вперед.

— Нам причинили неудобство, — заговорила незнакомка, глядя на симпатичного попутчика темными печальными глазами. — Но оно не идет ни в какое сравнение с трагедией несчастного или несчастной, чья жизнь сегодня оборвалась.

Верлак кивнул.

— Да, мадам, несмотря на все неудобства, нам повезло. — Он не стал объяснять, что за сегодняшний день столкнулся уже со вторым самоубийством. — Помочь вам донести чемодан? — предложил он, увидев, что на багажной полке рядом с сумкой женщины лежит большой коричневый чемодан.

— Очень любезно с вашей стороны, — откликнулась дама. — Да, будьте добры. Мой зять скорее всего ждет меня на перроне.

Верлак поднял чемодан незнакомки и последовал за ней на освещенный перрон. Женщину встретил с распростертыми объятиями мужчина лет сорока. Она обняла зятя, поблагодарила Верлака, и они обменялись пожеланиями всего наилучшего. Верлаку еще не случалось знакомиться во время поездок на скоростном поезде. Видимо, причиной необычной разговорчивости стало самоубийство, которое потрясло его.

Подняв глаза к ночному небу, Верлак увидел над Эксом полную луну. Несколько секунд он стоял в нерешительности, не зная, то ли пройти через станцию и вниз по лестнице, к остановке маршрутного автобуса, или не ждать его, а просто выйти в ближайшую дверь и взять такси — вереница машин выстроилась всего в нескольких метрах. Но принять решение он не успел: в автоматические двери со стороны парковки быстро вошел Бруно Полик.

— Простите за опоздание, — произнес комиссар.

— Я только что приехал. Напрасно вы все-таки приехали за мной, Бруно. Когда я отправлял вам сообщение о том, что прибытие задерживается, то думал, вы просто уедете домой.

— Я и уехал — правда, только около восьми вечера. А потом позвонили из Дворца правосудия и вызвали меня в Эгюий, — объяснил Полик. — Садитесь, — добавил он, распахивая перед Верлаком дверцу своего «Ренджровера» старой модели. — Спасибо, что съездили в Париж и поговорили с экспертом по винам, — продолжал Полик, подъезжая к шлагбауму парковки и расплачиваясь. — Элен и Оливье тоже вам благодарны. И передают привет.

— Сегодня утром мне надо было заняться бумагами вместе с родителями, а наш эксперт по винам, Ипполит Тебо, живет недалеко от них, буквально за углом, — ответил Верлак. — Он сообщил мне ценные сведения и к тому же заявил, что уверен, вор еще вернется.

Полик застонал:

— Этого я и боялся. Ладно, предупрежу Оливье. — Он выехал на шоссе и бросил быстрый взгляд на судью: — Есть хотите?

Бруно Полик часто думал о еде.

— Вообще-то нет, спасибо. Когда мы пересаживались на другой поезд в Валансе, нам раздали сухой паек. Я уж думал, что найду в своей коробке игрушку.

Полик рассмеялся:

— Так вам пришлось сменить поезд?

— Да. Наш был сильно разбит спереди и для дальних перегонов непригоден. До Валанса мы еле дотащились.

— Бедняга, — тихонько выговорил Полик.

Верлак кивнул, а потом вдруг сообразил, что комиссара вызвали обратно во Дворец правосудия, едва тот успел прибыть домой в Пертюи, всего двадцать минут назад.

— Расскажите же мне, зачем вас вызвали в Экс и испортили вам вечер?

— Отчасти поэтому я и встретил вас на станции, шеф, — сообщил Полик. — Решил ввести вас в курс дела, опередив Русселя.

Верлак промолчал. Ничего говорить и не требовалось. Ивом Русселем звали не в меру деятельного прокурора Экса.

— Что стряслось в Эгюийе? — помолчав, спросил он.

— Ранним вечером изнасиловали молодую женщину, — ответил Полик. — Ее сильно избили и пытались задушить, но она чудом осталась жива. Сейчас она в больнице, между жизнью и смертью.

— Господи… — Верлак обхватил голову крупными ладонями и тяжело вздохнул. Потом поднял голову и вгляделся в огни Экса вдалеке. — Еще сегодня утром мир казался розовым, — признался он, по-прежнему глядя в окно. — Впрочем, я всегда об этом думаю, сидя на скамейке в парижском парке.

— Ее зовут Сюзанна Монмори, — продолжал Полик. — Ей двадцать восемь лет, она живет одна в квартире в Эгюийе. Ближайшие соседи не слышали ничего, кроме звуков ее телевизора, завтра утром мы допросим остальных.

— Взлом был? — заинтересованно спросил Верлак.

— Замок не поврежден.

— Может, она знала напавшего?

— Похоже на то. Как и большинство женщин в подобной ситуации. В квартире разгром. Видимо, мадемуазель Монмори боролась за свою жизнь.

— В какое время это произошло?

— Между десятью минутами пятого и половиной восьмого вечера. Коллеги мадемуазель Монмори — она работает в филиале «Банка Прованса» в Эгюийе — сообщили, что она пожаловалась на боль в горле и ушла с работы пораньше. Банк она покинула около четырех, а оттуда десять минут ходьбы до ее квартиры.

— Кто нашел ее в половине восьмого? — спросил Верлак.

— Один из коллег забеспокоился и решил ее проведать. Он постучал несколько раз, ответа не дождался, решил попробовать дверь и обнаружил, что она не заперта. Он нашел пострадавшую и сразу же вызвал «скорую».

— Проверьте его.

Полик кивнул.

— Вот и Руссель так сказал, а когда я оставил их вдвоем, устроил бедному парню допрос с пристрастием.

— Хорошо.

Полик удивленно вскинул голову. Обычно судья проявлял больше сочувствия и склонности думать о картине в целом.

— У меня выдался день смертей, — пояснил Верлак, обернувшись к комиссару. — Зачем вообще этому парню взбрело в голову навещать коллегу, у которой всего лишь заболело горло? У всех время от времени болит горло. Я ему не верю.

— Он говорит, что неравнодушен к ней, а больным горлом воспользовался как предлогом, чтобы зайти в гости. И собирался пригласить ее на ужин.

— Вот это уже правдоподобнее. А вы как думаете?

— Я ему верю. — Полик свернул с шоссе и въехал в Экс. — Он не мог сдержать слезы. Прямо рыдал. А потом вдруг разозлился, страшно разозлился. Словом, был не в себе. Он выпускник Института изучения политики, это место работы у него всего лишь второе.

— Если он учился в престижном учебном заведении, это еще не значит, что он не способен на убийство. Но вы правы: судя по эмоциональной реакции, он не убийца, — рассудил Верлак, пока они ехали через центр города и узкую улицу Мюль-Нуар. Верлак засмотрелся в окно на золотистый отсвет каменных фасадов. В опоздании поезда есть лишь один положительный момент, думал он: ему всегда нравилось возвращаться домой, в Экс, поздно вечером, когда город казался особенно живописным.

— А эта женщина… — снова заговорил он.

— Мадемуазель Монмори, — подсказал Полик.

— Благодарю. Если она выживет, то сможет опознать того, кто на нее напал.

— Вот именно. Я поставил двоих полицейских охранять ее в больнице и еще двоих отправил следить за ее квартирой.

— Правильно.

— Отвезти вас домой, шеф? — спросил Полик.

Они подъехали к развилке: дорога справа вела к дому судьи, точнее, к его квартире на четвертом этаже, с видом на собор Экса, а дорога слева — к Дворцу правосудия.

Верлак повернулся к комиссару и спросил:

— А вы как думаете?

— Фламан собирает информацию по мадемуазель Монмори. Мы могли бы с ней ознакомиться. Но если вы устали, закончим на этом, а завтра утром начнем пораньше.

— Во дворце найдется холодное пиво? — спросил Верлак.

Полик засмеялся:

— Да, кажется, кое-что осталось — Фламан угощал.

— По какому случаю? — спросил Верлак. Ни о чем подобном он не слышал — но, наверное, получил известие по электронной почте, прочитал и забыл напрочь.

— Это было как раз вчера вечером. У него помолвка. — Полик смущенно кашлянул, не зная точно, входил ли Антуан Верлак в число приглашенных. Наверное, следовало сообщить ему заранее, но он так и не мог понять, как относятся другие полицейские к его боссу. Повернув налево, он сказал: — В таком случае немного поработаем. Лично я не прочь.

— Я тоже. Почему-то после того, как мы задержались в пути, у меня открылось второе дыхание или, по крайней мере, дорога не вымотала меня настолько, как я предполагал.

Машину Полика поставили в подземный гараж Дворца правосудия и сразу направились в общий офис, поискать что-нибудь перекусить. Как и предсказывал Полик, в холодильнике осталось несколько банок пива, не слишком залежалые чипсы и соленые крендельки, пересыпанные в миски. Забрав четыре банки, чипсы и крендельки, судья и комиссар направились наверх, в кабинет Верлака. Первым делом Верлак позвонил Марин и извинился, а затем открыл папку, которую Фламан подготовил и оставил на столе босса.

Надев очки для чтения, Верлак склонился над столом, поставив локти на полированную поверхность.

— Рассказывайте, чем мы располагаем.

Полик придвинул папку к себе и принялся перебирать бумаги, собранные Фламаном.

— Мадемуазель Сюзанна-Мари Монмори. Родилась в Авиньоне восемнадцатого июля семьдесят восьмого года, значит, двадцать восемь лет ей стукнуло совсем недавно. Не замужем и никогда не была. Живет одна, домашних питомцев не держит.

Верлак кивнул:

— Продолжайте.

— Работала в «Банке Прованса» с тех пор, как восемь лет назад окончила муниципальный колледж. На работу ее принимал ее нынешний босс — директор Камиль Иакелья. Он женат, имеет четверых детей и живет в Эгюийе. Здесь Фламан сделал пометку, что Иакелья был «в шоке», узнав, что на его сотрудницу напали.

— И неудивительно, если благодаря ему мадемуазель Монмори получила свою первую работу, — заметил Верлак. — Они, наверное, были достаточно близки.

— Было уже поздно, поэтому мы условились, что завтра утром приедем в Эгюий и побеседуем с ее коллегами в банке, — продолжал Полик. — До обеда банк будет закрыт.

Верлак глотнул пива.

— А что насчет этого парня, которому она нравилась?

Полик перевернул страницу, наклонился над папкой и прочел:

— Гюстав Лапьер, двадцать пять лет, окончил Институт изучения политики в Лионе три года назад. Это место работы у него уже второе, первым тоже был банк. Видимо, он хочет быть инвестиционным банкиром.

— Значит, прокладывает себе путь на вершину? — уточнил Верлак. — Если он окончил одно из лучших учебных заведений, что он тогда делает в заштатном филиале банка средней руки?

— Хороший вопрос, — отозвался Полик, отхлебывая пиво. — Один из моих кузенов окончил этот институт и сразу же переселился в Париж, где получил отличную работу в Министерстве культуры.

— Бруно, сколько же у вас кузенов? — спросил Верлак. Бруно Полик вырос на ферме в Любероне в кругу на редкость большой семьи.

Полик сгреб пригоршню крендельков и принялся жевать.

— Двоюродных? Всего лишь сорок два. А троюродных — больше двухсот.

Верлак улыбнулся:

— Больше никакой информации?

Полик перевернул страницу и увидел, что больше бумаг в папке нет.

— Никакой.

— В таком случае сегодня на этом и закончим. Встретимся завтра утром у банка?

— Хорошо. Он находится в центре Эгюийя, рядом с мэрией. Значит, без нескольких минут девять?

— Отлично.

Пустые банки из-под пива они выбросили возле кабинета Верлака в контейнер для мусора, идущего в переработку.

— Кстати, — спохватился Верлак, — от той пропавшей женщины нет вестей?

— Мадам Даррас! Да, я как раз собирался вам сказать. Все вышло именно так, как вы предсказывали. Она и вправду задержалась в «Монопри», а потом решила зайти в парикмахерскую. После этого визита она выглядела растерянной, поэтому один из парикмахеров проводил ее домой, где ждал месье Даррас. Простите, что отнял у вас время, шеф.

— Ничего страшного, Бруно, — успокоил Верлак, вспомнив его деда Жана. Одеваясь, он решил, что сегодня заночует у себя, а Марин отправит сообщение и пообещает, что они увидятся следующим вечером и что он приготовит ужин. Ему вспомнились его кузены — их было двое, — с которыми он не виделся, пожалуй, больше десяти лет. Отец Верлака вырос единственным ребенком в семье, а у его матери было двое братьев, один из которых так и не женился, другой был вдовцом с двумя сыновьями. Старший кузен Верлака работал кардиохирургом в Женеве, а последнее, что он слышал о младшем, — что тот бросил работу учителя истории в старших классах, переселился куда-то в Центральный массив и занялся овцеводством.

— Все в порядке?

Марин постаралась скрыть разочарование, узнав, что сегодня вечером они с Антуаном не увидятся. Но оказалось, что скрывать что-либо от родного отца она так и не научилась.

— Антуан вернулся из Парижа, но будет работать допоздна, — сказала она, повесив трубку. Из-за дождя отец сам отвез ее мать на репетицию хора в церковь Святого Иоанна Мальтийского, поэтому его визит получился неожиданным, но очень приятным. Марин жалела, что такое случается нечасто.

— По бокалу вина? — спросила она. — Или травяного чая? Я же знаю, вы с мамой его обожаете.

— Да, верно, я на старости лет пристрастился к травяному чаю, — ответил дочери Анатоль Бонне. — Но за компанию с тобой с удовольствием выпью вина.

— У меня в холодильнике есть сыр и оливки. — Марин ушла на кухню и вернулась в гостиную с сырной тарелкой: пирамидка шевра из Луары, кусок стилтона, и сен-марселен — настолько мягкий, что к нему была подана ложечка. В следующий рейс на кухню Марин направилась за вином и бокалами, а когда принесла их, ее отец уже склонился над журнальным столом с ножом в руке, спеша нарезать сырную пирамидку.

— «Пулиньи Сен-Пьер», — с удовольствием произнес он название сыра, разрезая его, гладкий и белый внутри, как мрамор. — Давненько я его не пробовал!

Марин улыбнулась, глядя, как отец отрезает толстый ломтик ее любимого сыра.

— На улице д’Итали открылась новая сырная лавка, — сообщила она. — Ее хозяин двадцать лет проработал в сфере высоких технологий, а потом все бросил и посвятил себя единственной страсти.

Она подумала, что, если сказать отцу, где находится эта лавка, он сможет пойти и купить сыр для себя. Закупкой продуктов, а точнее, их выбором в зависимости от цены и удобства приготовления, но не от вкуса и качества, всегда занималась мать, хотя и строила карьеру наравне с отцом. Но гурманом в семье был именно отец, врач общей практики. Это роднило его с Антуаном Верлаком.

Словно по сигналу, доктор Бонне спросил:

— Кстати, как там Антуан?

Марин не удивилась тому, что отец спросил о Верлаке в тот самый момент, когда и она думала о нем. Нечто вроде телепатии между ней и отцом существовало всегда.

— В делах, — ответила она. — Из поместья Боклер украли вина. Да еще сегодняшний случай — пока не знаю, что стряслось, но, судя по голосу Антуана, дело серьезное.

Ее отец поспешно положил в рот ломтик хлеба, намазанный сен-марселеном, стараясь, чтобы сыр не стекал с хлеба.

— Антуан мне нравится, — сообщил он невзначай, таким же тоном, как если бы говорил, что любит сыр.

Марин показалось, что ее сердце вот-вот разорвется от переполняющих чувств. Мнением отца она всегда дорожила.

— Приятно слышать, — в тон ему откликнулась она.

— Человек, способный рассмешить твою maman так, как он сумел в тот раз, наверняка хороший.

Марин засмеялась, вспомнив свои опасения, что семейный ужин на прошлой неделе вызовет у всех мучительную неловкость. Роль хозяина взял на себя Антуан, они вместе с Марин приготовили баранью ногу, и вечер прошел успешно. Нет, не произвел фурор, но выдался приятным.

— Не знаю, как мама восприняла бы шутки на тему религии, — заметила Марин. До выхода на пенсию мадам Бонне преподавала теологию.

— О, твоей маме нравится анекдот про христианского священника, раввина и имама, оказавшихся вместе в самолете. — Отец глотнул вина и издал довольный возглас. — Что это мы пьем?

— Бургундское из Живри, — ответила Марин. — Тебе нравится?

Анатоль Бонне сделал еще глоток.

— Проверяю на всякий случай, — с улыбкой объяснил он. — Отличное вино. Где ты его купила?

— Антуан заказывает его оптом у винодела.

— Вот оно что! — отозвался отец. — Как думаешь, он согласится в следующий раз заказать ящик и на мою долю?

— Конечно! — Марин восприняла этот новый интерес к хорошим винам как знак того, что ее родители — или по крайней мере отец — одобрили Антуана.

— Как твоя подруга Сильви? — осведомился доктор Бонне.

— Отлично. Недавно звонила из Межева — там уже похолодало, они возвращаются перед самым началом школьных занятий.

— Перед самым началом? Бедная малышка Шарлотта даже не успеет толком освоиться в другом климате…

— Папа, — перебила Марин, — они всегда так делают. Стараются как можно дольше пробыть с родителями Сильвии и ее братьями и сестрами в Альпах…

— Без отца.

— Папа! — Марин прикусила губу, чтобы не разозлиться. Ее лучшая подруга Сильви, искусствовед и фотограф, в одиночку растила девятилетнюю Шарлотту, крестницу Марин.

Анатоль Бонне понял, что сказал лишнее, и указал на стилтон.

— А это что за сыр? Не похож ни на один голубой, которые я видел.

— Стилтон, — ответила Марин и вскинула руку, не давая отцу возразить: — Просто попробуй!

Глава 6

Попытка эльзасца постичь Прованс

Жюль Шельфер сумел закрыть дверцу машины лишь со второго раза.

— Чтоб тебя! — буркнул он, одной рукой держась за ручку дверцы, а другой придерживая полицейскую фуражку. Его сегодняшний напарник, Роже, расхохотался, наблюдая за ним.

— Просто мистраль, — объяснил Роже. — Зато сразу станет прохладнее.

Жюль пожал плечами и попробовал улыбнуться, хотя и тосковал по родине. Но разве может двадцатисемилетний полицейский признаться в этом товарищу? Записываясь служить в полицию, он знал, что его могут отправить в любую точку Франции, но не ожидал, что попадет в это адское пекло, где даже в сентябре больше тридцати градусов по Цельсию. Теперь, когда начался ветер, — мистраль, как его здесь называют, — хоть немного похолодает. Но Жюль все равно с трудом терпел Прованс: этот ветер, эту сухую жару, этих сослуживцев с их бурными объятиями и bise (настоящим мужчинам в Эльзасе и в голову не приходило целоваться друг с другом — разве что с близкими родственниками), эти их бесконечные и шаблонные местные шутки и громкий гогот. И все-то у них «mon ami» и «mon pote»[14]. Способны ли местные жители хоть когда-нибудь для разнообразия вести себя спокойно? Эльзасцы вовсе не считали нужным надрываться, чтобы их разговор слышали все вокруг. Совершенно незачем вопить громче всех в комнате и лезть без очереди — сколько раз Жюль видел такое на почте или в банке! Возможно, южане относятся к очередям без всякого уважения, потому что здесь и не бывает настоящих очередей, только беспорядочные толпы, будто местные жители понятия не имеют, как строиться прямыми рядами в затылок друг другу. А если вдруг бок о бок стоят два банкомата или же на почте открыто сразу два окна — что делают жители Прованса? Нет, не выстраиваются ровным рядом между ними, как в Кольмаре или Страсбурге, — они образуют сразу две очереди, а потом мечутся туда-сюда, пока не дойдут до цели.

Жюль бросился к дверям больницы, распахнул их и придержал для Роже, который и не думал спешить, вышагивая по парковке и по-дурацки улыбаясь.

— Притормози, — посоветовал Роже, доставая из кармана пачку сигарет. — Мы приехали на десять минут раньше. Время устроить перекур.

— Ну, давай зажигай свою раковую палочку, — отозвался Жюль.

Роже весело расхохотался: чтобы кто-нибудь называл сигареты «раковыми палочками», он не слышал с пятого класса. Кстати, тогда он и начал дымить — еще в пятом.

— Слушай, Жюль, а я не рассказывал тебе, как мы однажды прогуляли уроки и вышли в море с каким-то старым рыбаком?

Жюль вздохнул:

— Нет, но я с удовольствием послушаю как-нибудь в другой раз. Ручаюсь, ты поймал вот такую рыбину, да? — И он развел руки в стороны почти на метр.

— Ага, вот такую здоровенную! — подтвердил Роже. — Но с тех пор всю рыбу в Средиземноморье повыловили, такой крупняк больше не попадается.

Жюль засмеялся, не веря в свою удачу: ему удалось поймать марсельца на самую шаблонную уловку из возможных. Французы потешались над привычкой жителей Прованса и в особенности Марселя преувеличивать и приукрашивать. Рыбешка длиной с ладонь вырастала до целого метра, ветер вместо тридцати пяти миль в час дул со скоростью все пятьдесят пять. Помахав рукой товарищу, все еще посмеивающийся Жюль начал подниматься по застеленной дешевым линолеумом больничной лестнице. Если Роже так хочется опоздать, его дело: южане всегда опаздывают минут на пять-десять, даже на работу, но он, Жюль, явится вовремя.

Роже, в свою очередь, проводил взглядом Жюля, шагающего через две ступеньки.

— Вот зануда, — буркнул он себе под нос, прикурил сигарету и улыбнулся проходящей мимо медсестричке. Во вторник вечером, когда поздравляли Алена Фламана, Жюль почти ни с кем не разговаривал, кроме нескольких женщин-офицеров и секретарей. Роже случайно услышал, как Жюль говорил, что не пьет пастис и вообще любит только белые вина, предпочтительно рислинги. Почти все офицеры явились на вечеринку в штатском, и один из них толкнул Роже локтем в бок и указал на джинсы Жюля — отутюженные, с двумя острыми стрелками на штанинах. Над наглаженными джинсами потешались до тех пор, пока никто не захотел больше слушать Роже и другого офицера, и они налили друг другу еще пастиса — в утешение после серии проигрышей марсельской футбольной команды.

Об этом же моменте вспоминал и Жюль, шагая по ярко освещенному коридору к палате мадемуазель Монмори. Он слышал шутки про глажку и понимал, что речь идет о его джинсах, но больше никто из полицейских не обращал на них внимания, а комиссар Полик даже с улыбкой переглянулся с Жюлем и сочувственно покачал головой.

Жюль видел, что в конце коридора стоит офицер Фламан, беседуя с молодым рыжеволосым полицейским, которого Шельфер знал только в лицо. Этот новичок явно нервничал, но старался изо всех сил. В отличие от Роже, который не спешил закончить перекур. Жюль подошел к коллегам, обменялся с ними рукопожатием, справился о состоянии мадемуазель Монмори (все еще критическое) и услышал, что к ней в палату разрешено впускать только больничный персонал с бейджами. Ближе к вечеру пациентку могут навестить ее родители. У Фламана нашлась их фотография, которую он передал Жюлю.

— А где Роже? — спросил Фламан.

— Через минуту подойдет, — ответил Жюль. — Он… что-то забыл в машине.

Какой-то врач в белом халате вышел из палаты мадемуазель Монмори и остановился, увидев полицейских.

— Здравствуйте! — Он пожал им руки. — Я доктор Шарнэ. Приятно видеть, что палату мадемуазель Монмори бдительно охраняют.

Жюль Шельфер прочитал имя врача на бейдже и внимательно изучил его лицо. Ему хотелось запомнить имена и лица всех сотрудников больницы, посетивших палату мадемуазель Монмори.

— Я врач-специалист, — пояснил его собеседник, заметив, что молодой полицейский изучает бейдж с его именем. — Хорошего вечера, — пожелал он, взглянув на часы. — Надеюсь, скучать вам здесь не придется. А если все-таки станет скучно, можно пофлиртовать с медсестрами, — со смехом добавил он.

— До свидания, доктор, — отозвался Фламан.

Врач помахал рукой на прощание и что-то сказал медсестрам. Жюль увидел, как одна из них поморщилась, когда он отошел от двери палаты. Роже появился внезапно, от него несло куревом. Вздохнув, Фламан повторил все то, что уже выслушал Жюль.

— Вы сменяетесь с дежурства в пять вечера, — добавил Фламан, обращаясь к ним. — Думаю, и без слов ясно, что перекусить и по другим делам вам разрешается ходить только по одному. Я хочу, чтобы один из вас постоянно находился здесь.

Рыжий новичок смущенно переминался с ноги на ногу, и Фламан сообразил, что ему, наверное, не терпится в уборную.

— Можете идти, — разрешил он. — Выспитесь как следует. Завтра увидимся.

Увидев, как новичок припустил по коридору, Роже рассмеялся.

— А комиссар Полик сегодня заедет? — спросил он.

— Скорее всего, — кивнул Фламан. — Сейчас он в банке, опрашивает сотрудников. А потом может и приехать вместе с судьей Верлаком.

— О-о… — застонал Роже. — Вот черт!

— А в чем дело?

— Хорошо еще, что он не притащился праздновать твою помолвку, — да, Ален? — хлопнув Фламана по руке, продолжал Роже.

Жюль уставился на него, не веря своим глазам. С судьей он не был знаком, но не понимал, как Роже может говорить о начальстве в таком тоне.

— Ну, хватит, — прервал его Фламан. — Думай, что говоришь, Роже.

Попрощавшись с заступившими на пост офицерами, Ален Фламан направился прочь по коридору, думая о своей невесте, с которой должен был увидеться сегодня вечером, и о судье Верлаке. Интересно, чем он вызывает такое острое раздражение окружающих? Неужели он и вправду такой сноб? Да, на вечеринке по случаю помолвки Алена судьи не было, а если бы его пригласили? Фламану стало неловко: он не любил обходить вниманием кого бы то ни было. На верхней ступеньке лестницы он оглянулся в сторону коридора, стены которого были покрашены в мятно-зеленый цвет, который он всегда считал больничным. Молодой полицейский из Эльзаса стоял навытяжку возле двери палаты мадемуазель Монмори, а Роже, известный всему Дворцу правосудия своим марсельским ухарством и остроумием, болтал с медсестрами возле их стола. Фламан вздохнул и начал спускаться по лестнице, спеша вернуться во Дворец правосудия и заняться сбором информации. Ему хотелось найти в жизни мадемуазель Монмори хоть какие-нибудь подробности, которые пролили бы свет на это нападение и нападавшего.

Площадь Габриэля Пейера, на которой располагались мэрия и церковь Эгюийя, всегда нравилась Верлаку. С края площади открывался великолепный вид в южном направлении: среди виноградников попадались кипарисы, как в Тоскане, и Верлаку площадь всегда напоминала Кортону, особенно этот вид. Обернувшись, он окинул взглядом внушительное четырехэтажное здание мэрии, возведенное из золотистого камня в эпоху Ренессанса для семьи местных богачей. Здание казалось слишком просторным, чтобы вмещать мэрию городка с населением всего лишь восемь тысяч человек. Церковь рядом с ним казалась совсем маленькой.

«Народный банк» находился за углом. Верлак проехал мимо него и припарковал машину на площади, чтобы еще раз полюбоваться видом. До банка он дошел пешком, отворачивая лицо от резкого мистраля. Подняв голову, он увидел перед собой Бруно Полика, запиравшего свой «Ренджровер».

— Привет, Бруно, — поздоровался Верлак.

— Доброе утро, — ответил Полик. — Проклятый ветер!

— Так и не привыкли к нему?

— Какое там! — перекрикивая ветер, отозвался Полик. — А ведь я здесь родился! Вчера вечером я говорил с Оливье Боннаром, передал ему информацию от вашего… эксперта по винам. Оливье снял ключи от погреба с крюка и теперь не расстается с ними. Вместе с сыном он занялся ревизией своих вин.

— Ревизия — дело хорошее, но вор, наверное, сделал копию ключа.

— Я тоже так думаю. Так я Оливье и сказал.

— Кто-нибудь изготавливает на заказ копии ключей в Пюирикаре или Ронь? — спросил Верлак, пока они переходили через улицу.

— К сожалению, нет, — сказал Полик. — К сожалению — потому что в таком маленьком городке, как Ронь, мастер наверняка запомнил бы лицо заказчика.

— Ну, в любом случае в Эксе их должно быть не меньше дюжины, но, поскольку у нас висит дело о покушении на убийство, мы не можем позволить себе отправлять своих сотрудников побеседовать с каждым из этих мастеров.

Полик кивнул:

— Понятно.

Они подошли к двери банка, металлические ставни на окнах которого были закрыты. Тон объявления на двери был непреклонным: «С сожалением извещаем наших клиентов, что по причине покушения на убийство одного из наших сотрудников банк будет закрыт сегодня утром до двух часов пополудни».

— Ого! — Полик переглянулся с Верлаком. — Вот так прямота.

— Да уж. Пойдем к задней двери, нас ждут там.

Они обошли банк с торца и помахали женщине через окно кабинета на первом этаже. Она удалилась в глубь здания. Вскоре дверь открылась, комиссара и судью впустили.

— Мы вас ждали, — сказала сотрудница банка. — Открывать переднюю дверь нельзя: в банк хлынула бы толпа клиентов. Я — помощник управляющего банком, Шарлотта Лиотта. Проходите, пожалуйста. — Она протянула руку и обменялась с мужчинами рукопожатием. С виду мадам Лиотта было лет сорок пять, с серым брючным костюмом из полиэстера она носила мятую шелковую розовую блузку. Ее волосы явно требовали подкрашивания: полдюйма отросших седых корней портили ярко-рыжий оттенок локонов. Верлак предположил, что к сотрудникам эта женщина относится по-матерински заботливо, готовит им чай и кофе, когда они измучены или расстроены. Ему вдруг пришло в голову, что такой сотрудницы у них во Дворце правосудия нет. Мадам Жирар считала подобные занятия ниже своего достоинства.

Мадам Лиотта быстро прошла по коридору мимо нескольких кабинетов с распахнутыми дверями и на редкость неопрятной кухоньки. Заглянув в нее, она бросила через плечо, не замедляя шаг:

— Извините за беспорядок. Мы здесь все в шоке. Но вы, полагаю, еще и не такое видели. — Остановившись, она обернулась: — Я имею в виду — на работе, конечно. Не дома.

Они вышли в небольшой вестибюль, где уже собрались сотрудники банка: одни сидели и пили кофе, другие слонялись из угла в угол. Верлак быстро пересчитал их: вместе с мадам Лиотта здесь было пять человек.

— Итак, внимание! — громко заговорила Шарлотта. — Судья и комиссар пришли побеседовать с вами. Допросы будут продолжаться до полудня, а ровно в два часа дня банк снова откроется для клиентов. — Она уперла руки в широкие бедра и кивнула в сторону Полика.

— Благодарю, мадам Лиотта. Я комиссар Полик, а это — судебный следователь Верлак. То, что случилось минувшим вечером, — ужасно, нам понадобятся любые подробности и зацепки, все ваши соображения о том, почему такое могло случиться с мадемуазель Монмори. Мы…

— С ней все будет хорошо? — дрогнувшим голосом перебил молодой человек.

— Она в критическом состоянии, — честно ответил Полик. — Но ее врач, с которым я говорил сегодня утром, был настроен оптимистично.

По вестибюлю пронесся шепот облегчения. Седой североафриканец, беспокойно бродивший туда-сюда, вытер взмокший лоб носовым платком.

— Камиль, Сюзанне не станет легче, если вы вытопчете ковер, — заметила мадам Лиотта.

— Вы месье Иакелья, директор отделения банка? — спросил Верлак.

— Да. Прошу прощения. — Камиль подошел пожать руки пришедшим. — Я в полном смятении. Извините.

— Я приготовлю вам чаю, Камиль. С медом и лимоном, — пообещала мадам Лиотта. Верлак с удовольствием отметил, что его догадка о склонности этой женщины опекать коллег подтвердилась.

Полик продолжал:

— Сначала мы поговорим со всеми вместе, а затем — по отдельности с каждым из вас. Для начала я хотел бы выяснить, не рассказывала ли мадемуазель Монмори кому-нибудь из вас за последнюю неделю о своей личной жизни — что угодно, может, делилась тревогами, призналась, что поссорилась с другом, и так далее.

Сотрудники банка переглянулись, потом вперед выступила молодая женщина в узкой мини-юбке.

— Сюзанна была та еще тихоня. О своей личной жизни не распространялась, с нами никуда не ходила. Верно? — Она оглядела своих коллег, и те закивали.

— Это потому, что ты была резка с ней, Шэрон, — заявил парень.

— А вот и неправда, Гюстав! Прошу прощения, офицеры. Я Шэрон Пальяр. Шэрон — как Шэрон Стоун.

К счастью для Верлака, Полик выступил вперед и пожал ей руку. Широкие плечи комиссара на время заслонили лицо судьи и вспыхнувшую на нем усмешку. Черные волосы мадемуазель Пальяр были стянуты в конский хвост, пухлые губы ярко накрашены, и если не считать короткой юбки, сходства между ней и актрисой не было ни малейшего.

— Мадемуазель Пальяр, — заговорил Полик, — как вы думаете, почему мадемуазель Монмори, как вы сказали, тихоня?

Молодая женщина одернула юбку и пожала плечами:

— Без понятия. Может, просто была слишком стеснительная. Или считала, что мы ей не ровня?

— Она жива, перестань говорить о ней в прошедшем времени! Я Гюстав Лапьер, — обратился парень к Верлаку. — Снобизмом Сюзанна не страдает. Просто не смешивает работу и личную жизнь.

— Это вы нашли ее, так? — спросил Верлак у парня, одетого в отутюженный костюм, рубашку и галстук. Парень выглядел слишком юным для работы в банке. Верлак не сразу вспомнил, что он недавний выпускник экономического института.

— Да, — подтвердил Лапьер, не поднимая глаз от вытертого ковра. — Это я вчера поздно вечером был во Дворце правосудия.

— Ясно. Об этом мы поговорим потом, с глазу на глаз, — пообещал Верлак. — Кто из вас знаком с мадемуазель Монмори дольше всех?

Руки подняли Камиль Иакелья и Шарлотта Лиотта.

— Мы… точнее, Камиль принимал Сюзанну на работу, а я в то время уже работала здесь, — объяснила мадам Лиотта, которая только что принесла чай для своего босса. — Я ведь работаю в этом банке уже почти двадцать лет.

— Верно, — кивнул месье Иакелья. — Сюзанна приступила к работе через несколько месяцев после меня. Она как раз получила диплом в области финансов и стала первой, кого я нанял.

— Она родом из Эгюийя? — спросил Полик.

— Выросла в Эксе, — ответил месье Иакелья. — Потому и обрадовалась, когда для нее нашлась работа на полную ставку так близко от дома, здесь, в Эгюийе.

— У нее есть друзья и родные в Эксе?

— О да, по крайней мере родные, — ответила мадам Лиотта, а месье Иакелья сел и снова вытер лоб. — Ее родители живут к северу от центра, у нее есть брат и сестра, оба старше ее, они уже состоят в браке. Но ни племянников, ни племянниц пока нет!

Мадам Лиотта обвела взглядом остальных, и Гюстав Лапьер уставился в потолок.

— И парня нет? — спросил Полик.

— Нет, — ответила мадам Лиотта.

— Все правильно, — подтвердил Гюстав Лапьер. — Она сама мне так сказала.

Шэрон Пальяр фыркнула.

— Шэрон, уймитесь! — нахмурилась мадам Лиотта.

Верлак раздраженно переглянулся с Поликом, тот заговорил:

— Видимо, от бесед наедине толку будет больше. Начнем прямо сейчас. Сначала мы поговорим с месье Лапьером, а потом — с каждым из вас. Где нам можно расположиться?

— У меня в кабинете, — подала голос мадам Лиотта. — Там уже все готово. Принести вам кофе?

— Да, будьте добры, — в один голос ответили Верлак и Полик.

Они вошли в кабинет мадам Лиотта вместе с Гюставом Лапьером и закрыли дверь. Верлак занял стул хозяйки кабинета, Полик и Гюстав сели напротив него, по другую сторону стола.

— Мне известно, что вчера поздно вечером вы встречались с комиссаром Поликом.

— Да, — кивнул Лапьер.

— Извините, но придется еще раз задать вам те же вопросы, что и вчера, и напомнить о недавних событиях, которые наверняка вас травмировали, и это еще мягко сказано.

Лапьер кивнул, на глаза у него навернулись слезы. Оглядевшись по сторонам, Верлак заметил на видном месте коробку с бумажными платками. Неужели мадам Лиотта поставила ее сюда, готовясь к сегодняшним допросам, или коробка стояла здесь всегда?

— Никогда не видел ничего страшнее. «Травма» — да, не то слово, — подтвердил Лапьер. — Точнее было бы сказать «пытка».

Верлак изумленно уставился на собеседника.

— Там на двери есть звонок? — спросил он.

— Да, — кивнул Лапьер. — Я позвонил, но, конечно, мне никто не ответил. Я уже собирался уходить, когда с работы пришла соседка и впустила меня.

— В какое время это было? — спросил Полик.

— Около половины восьмого. Я ушел из банка в шесть тридцать, как и месье Иакелья, потом зашел выпить пива в бар на другой стороне улицы. Так сказать, для храбрости.

Верлак переглянулся с Поликом, тот кивнул, продолжая делать записи. Убийцу мог впустить и кто-нибудь из соседей. Жаль, что никто из этих соседей ничего не слышал.

— Тот, кто напал на Сюзанну, мог войти таким же образом, как я, или это был кто-то из знакомых Сюзанны, и она сама его впустила, — словно прочитав их мысли, добавил Лапьер. — До меня только сейчас это дошло.

— Верно, — кивнул Верлак. — Расскажите мне о Сюзанне. Вы, по-видимому, хорошо знали ее и относились к ней с уважением.

— Как я уже сказал вчера вечером, — начал Лапьер, коротко взглянув в сторону Полика, — я направлялся к Сюзанне не столько проведать ее — она жаловалась всего лишь на боль в горле, — сколько пригласить ее на ужин. На работе это было бы невозможно. Вы же видели, какая здесь атмосфера… Мадам Лиотта опекает нас, как малых детей, Шэрон в своих вульгарных мини строит из себя примадонну…

Верлак отметил, что короткие юбки Шэрон вызывают у Лапьера явную неприязнь.

Лапьер потянулся через стол, вытащил из коробки бумажный платок и высморкался.

— Чем дольше я работал вместе с Сюзанной, тем больше увлекался ею. В ней есть загадка, она не похожа на других девушек, с которыми я встречался. Она симпатичная, модно одевается, но говорит обычно о вязании и смотрит исторические сериалы — такие нравятся моей маме. Она не такая, как все, понимаете?

Его слушатели дружно кивнули. Оба состояли в отношениях с женщинами, которых Гюстав Лапьер тоже счел бы «не такими, как все» и даже «загадочными». Верлаку представилась Марин, уютно устроившаяся на диване, потягивая односолодовый виски и читая мемуары Жан-Поля Сартра. А Полику — Элен в синем хлопковом рабочем комбинезоне, какие носят фермеры по всему миру, стоящая на коленях на каменистой почве виноградника в поместье Боклер и отщипывающая пробы листьев с лоз, чтобы принести их домой и подвергнуть тщательному ежедневному изучению. «Я осматриваю их в поисках вредителей, — объясняла она мужу. — Если черных пауков больше, все в порядке. Если слишком много рыжих пауков, пора приступать к опрыскиванию».

— Продолжайте, — попросил Верлак, откидываясь на спинку вращающегося кресла мадам Лиотта.

— Ну, вот я и пошел к Сюзанне, чтобы пригласить ее, — это все. Но вы, наверное, об этом уже знаете — от полицейского, который расспрашивал меня вчера ночью…

— Это был прокурор Руссель? — уточнил Полик.

— Да, он самый. Он спросил, как я узнал, где живет Сюзанна. Я мог бы посмотреть ее адрес здесь, в банке, но на прошлой неделе как-то вечером я провожал ее домой. Просто было любопытно.

Его слушатели переглянулись. Верлак поднял брови, Полик сделал еще одну запись.

— Вчера вечером вы нашли ее — и что потом? — спросил Верлак.

— Я ничего не трогал, — торопливо ответил Лапьер. — Я видел достаточно детективных сериалов, поэтому знаю, что трогать ничего нельзя, и вдобавок я понял, как сильно пострадала Сюзанна. Я вытащил из кармана мобильник и сразу же набрал «скорую». Выглядела она ужасно.

Гюстав Лапьер обхватил себя обеими руками, скорчился и начал всхлипывать. Полик переглянулся с Верлаком, судья запустил пальцы обеих рук в густые черные волосы, но промолчал.

Глава 7

Лимонный кекс

Камиль Иакелья хотя и не всхлипывал, но выглядел таким же подавленным, как Гюстав Лапьер. Веки у главы отделения банка припухли, глаза то и дело наливались слезами, и он, садясь напротив Верлака, первым делом придвинул поближе к себе коробку с бумажными платками мадам Лиотта.

— Мне очень жаль, что вы познакомились со мной и моим маленьким, но чрезвычайно эффективным штатом подчиненных при таких плачевных обстоятельствах, — негромко произнес он.

— Мне тоже, — сказал Верлак. — Мадемуазель Монмори, по-видимому, — тихая и скромная молодая женщина.

Иакелья кивнул:

— Именно. Во время своего первого собеседования здесь со мной она говорила так тихо, что пришлось попросить ее говорить погромче. Но я сразу понял, что она умница.

— Вам известно что-нибудь о ее личной жизни? — спросил Верлак.

— Не больше, чем смог рассказать вам Гюстав. Я знаю, что ее родители и остальные близкие родственники живут в Эксе. Мне следовало узнать о ней больше, и эта мысль гложет меня, понимаете? Особенно теперь.

— Понимаю, — согласился Верлак. — В последнее время она не казалась чем-то обеспокоенной? Не такой, как обычно?

Иакелья с удивленным видом покачал головой:

— Нет… нет. Я, конечно, не настолько наблюдателен и сожалею об этом, но она казалась прежней тихой Сюзанной. Увы, мне, как руководителю, чаще приходится иметь дело с подчиненными, у которых возникают проблемы или которые открыто выражают недовольство. А молчаливые и старательные просто терпят, ведь так?

Полик и Верлак улыбнулись.

— А в тот день, когда она ушла пораньше? — уточнил Верлак. — Все было как всегда?

— Да, она вела себя как обычно, — подтвердил Иакелья. — В течение рабочего дня все мы слышали, как она постепенно хрипнет и теряет голос. Мадам Лиотта заподозрила у нее синусит, всполошилась и отослала домой около четырех.

Верлак задумался: если Сюзанна лишилась голоса, значит, вряд ли могла позвать на помощь. Группа полицейских сегодня занималась опросом жильцов трехэтажного жилого дома, где находилась и квартира мадемуазель Монмори. Может, кто-то из соседей, ни о чем не подозревая, впустил человека, который напал на нее?

— В какое время покинули банк все остальные? — продолжал расспросы Верлак.

— Мы прекращаем прием клиентов в шесть вечера и обычно успеваем навести здесь порядок — я имею в виду финансовые дела, а не поддержание чистоты — к половине седьмого. Я ушел в шесть тридцать, вместе с Гюставом. Остальные — раньше, чем мы, между шестью и половиной седьмого.

— Благодарю, — отозвался Верлак. — На этом все.

— Не могли бы вы держать нас в курсе? — спросил Иакелья, и его глаза снова увлажнились. — Мадам Лиотта сегодня утром звонила в больницу, но с нами даже говорить не захотели.

— Так распорядилась полиция, — объяснил Верлак. — Конечно, мы будем держать вас в курсе расследования. До свидания. Попросите, пожалуйста, мадам Лиотта зайти сюда.

Иакелья тихо вышел из кабинета, Полик повернулся к судье:

— Видимо, преступник знал часы работы Сюзанны. Но никак не мог знать, что в тот день она вернется домой раньше обычного, если только не работал здесь же, вместе с ней. Значит, можно сделать вывод, что нападение произошло ближе к половине восьмого.

— И я так думаю, — кивнул Верлак. — Если она каждый день уходила из банка между шестью и половиной седьмого и тратила на дорогу пешком десять минут, он, возможно, поджидал ее. Но ведь это рискованно — нападать вот так, средь бела дня, разве нет? Почему он не дождался вечера, когда никто не увидел бы, как он входит в здание?

— Женат? — предположил Полик. — Или работает в ночную смену?

— Или просто не боялся, что его увидят, — подхватил Верлак. — Потому что выглядел респектабельно. Не внушал беспокойства. Был в костюме и при галстуке.

— Банкир?

— Или представитель любой другой интеллигентной профессии. Привлекательный с виду. Симпатичным людям проще живется в этом мире. Им чаще доверяют.

Полик кивнул. Лысую голову комиссара пересекал шрам, нос был курносым, одна ушная раковина пострадала в свалках во время игры в регби и деформировалась. Он посмотрел на Верлака, который хотя и не блистал классической красотой, но среди женщин считался видным мужчиной.

В дверь постучали, мадам Лиотта внесла поднос.

— Стучаться в собственный кабинет — забавно! — заметила она, ставя поднос на стол. На нем разместились три чашки кофе, сахарница с тремя ложечками и три ломтика кекса. — Я испекла этот лимонный кекс вчера вечером, после того как Камиль позвонил мне и сообщил, что на Сюзанну напали. Мне требовалось хоть чем-нибудь себя занять. — Улыбаясь, она подала мужчинам кофе и кекс, не спрашивая, хотят ли они попробовать. Потом уселась и замерла с серьезным лицом: ее задача хлопотливой матери семейства была выполнена. — О личной жизни Сюзанны я знаю немногое, — не дожидаясь приглашения, начала она. — Но мне известно, что года два назад она встречалась с молодым человеком из Экса. Насколько я понимаю, все было серьезно, по крайней мере для Сюзанны, пока он вдруг не уехал.

— Уехал? — переспросил Верлак.

— Да, переселился в Монреаль. Совершенно неожиданно. Об этом Сюзанна рассказала мне однажды утром, когда я принесла ей кофе и заметила, что она расстроена. По глазам было видно, что она плакала.

— Просто взять и переехать в Монреаль невозможно, — возразил Верлак. — Процесс занимает несколько месяцев, если не целый год, приходится собирать массу бумаг, чтобы эмигрировать.

Мадам Лиотта кивнула:

— Вот именно. А он собирался тихой сапой, даже не соизволив известить Сюзанну. Бедняжка считала, что он ее использовал. — Она подалась вперед и добавила шепотом: — В корыстных интересах.

— Что вы имеете в виду? — уточнил Верлак. — Секс?

— О нет! — воскликнула мадам Лиотта. — Сюзанна говорила, что, по ее мнению, он ухаживал за ней, чтобы произвести впечатление на своих родных. Когда она расплакалась у меня на груди, то все твердила, будто бы он встречался с ней только ради того, чтобы появиться на двух свадьбах своих родных этим летом вместе с очаровательной спутницей.

— Они расстались по-хорошему?

— Нет, — покачала головой мадам Лиотта. — Они рассорились, по словам Сюзанны. А еще она под строжайшим секретом призналась мне, что у него не все ладилось… м-м, в постели…

Верлак бросил взгляд на Полика, который строчил в своем блокноте. Мадам Лиотта выпрямилась, откусила кекс и высоко подняла брови, наслаждаясь вкусом.

— А как зовут этого человека, вы не помните? — спросил Верлак.

— Его имя — Эдмон. Довольно редкое, старомодное и какое-то буржуазное. Может быть, его фамилию знают родные Сюзанны? Еще я слышала, что он работал в отделе логистики марсельского аэропорта. Сюзанна упоминала, что канадцы нанимают французов с опытом подобной работы.

— Благодарю вас, мадам. Вы можете сообщить нам еще что-нибудь о жизни Сюзанны за пределами банка?

Мадам Лиотта отставила тарелку и вытерла руки салфеткой.

— Нет. Сюзанна — тихая и молчаливая девушка. Я очень удивилась, когда в то утро она так подробно рассказала мне про Эдмона. Но с тех пор подобные разговоры не повторялись.

— У нее постоянный режим работы? — спросил Верлак.

— Да, если не считать вчерашнего дня, когда она ушла пораньше, и одного случая на прошлой неделе, когда она отпрашивалась к врачу. Мне она сказала, что это обычный периодический осмотр. Уточнять я не стала.

— Вы знаете фамилию ее врача? — спросил Верлак.

— Не могу припомнить, но вам наверняка скажет Патрисия, наш кредитный инспектор. Это она порекомендовала Сюзанне врача, узнав, что та ищет специалиста здесь, в Эгюийе.

— Благодарю, мадам Лиотта. И спасибо за кекс. Сейчас мы его попробуем.

Мадам Лиотта вышла, а судья и комиссар принялись за кекс и быстро расправились с ним.

— Отличный, — оценил Верлак. — Жаль, что от мадам Жирар такого не дождешься.

— Это противоречит правилам ее диеты, — объяснил Полик с набитым ртом. Последним кусочком кекса он подобрал с тарелки крошки.

Верлак улыбнулся.

— Соберите все, ничего не оставляйте.

— Обязательно.

— Давайте-ка позовем сюда этого кредитного инспектора и поговорим с ней, — предложил Верлак и тут же осуществил задуманное, выглянув за дверь.

Патрисия Пон оказалась элегантной женщиной между тридцатью пятью и сорока годами. Стройная, среднего роста, в строгом бледно-голубом костюме — в отличие от мятого полиэстера мадам Лиотта, — сшитом из качественного льна. Губы на ее удлиненном лице с ярко-голубыми глазами были лишь слегка тронуты бледно-розовой помадой. Ожерелье — необычное, сделанное из больших прозрачных стеклянных бусин, плотно облегавшее шею, — свидетельствовало, что в неслужебное время дама одевается с шиком.

— Я работаю здесь с неполной нагрузкой, — не теряя времени, объявила она. — А еще — в более крупном отделении банка в Вантабране, где и живу.

— Вы хорошо знакомы с Сюзанной Монмори? — спросил Верлак, уже зная, что услышит в ответ.

— Нет, поскольку я здесь появляюсь периодически. Нет.

— Мне сказали, у вас с Сюзанной общий врач, — сказал Верлак.

— Да, доктор Вильон, Жан-Франсуа. Его приемная на этой же улице, в доме сорок шесть, на втором этаже, над еще одним новым агентством недвижимости. Уже четвертым, если не ошибаюсь.

— Раньше мне казалось, что в Провансе больше всего парикмахерских, — заметил Верлак. — Но вы правы, теперь их превосходят численностью агентства недвижимости. Зачем мадемуазель Монмори понадобился новый врач?

— Ее врач вышел на пенсию.

— На что она жаловалась?

Поколебавшись секунду, мадам Пон ответила:

— На желудочный грипп.

— Что еще вам о ней известно? — спросил Верлак.

Мадам Пон улыбнулась.

— За исключением того, что у нас с ней общий врач, я почти ничего не знаю о Сюзанне. У меня трое детей, поэтому я, уходя с работы, отключаю свое «банковское мышление».

— Невозможно было не заметить враждебности в голосе Шэрон при упоминании о Сюзанне Монмори, — высказался Верлак.

— Ох уж эта Шэрон, — вздохнула мадам Пон. — Все очень просто, почти нечего рассказывать: Шэрон и Сюзанна ждали повышения и метили на одно и то же место, которое в результате досталось Сюзанне. По-моему, Шэрон завидует, вот и все.

— Да, вполне возможно, — кивнул Верлак. — Спасибо. Если вы вспомните еще что-нибудь необычное в поведении или в настроениях Сюзанны в последнее время, позвоните нам, хорошо?

— Конечно, — пообещала мадам Пон. — Кстати, вы видели мое объявление на входной двери?

— Это вы написали? — подал голос Полик. — Звучит прямолинейно.

— Да, и мне хотелось, чтобы в нем фигурировало слово «изнасилована», но Камиль не разрешил.

Верлак молча кивнул, он был согласен с решением главы банка.

— У меня две дочери, — продолжала мадам Пон. — Ради всех нас этого человека надо арестовать.

— Его арестуют, — ответил Верлак. — Обещаю вам.

Мадам Пон молча покинула комнату, но посовещаться Верлак и Полик так и не успели: в дверь заглянула Шэрон Пальяр.

— Привет-привет! — Она решительно прошла в кабинет и села. — Я готова, валяйте!

«Неужели не могла хотя бы притвориться, что расстроена нападением на мадемуазель Монмори?» — мысленно возмутился Верлак и раздраженно спросил:

— Вы не любили ее, да?

Если Шэрон Пальяр и была удивлена его прямотой, то не подала виду.

— Ну, я бы так не сказала, — ответила она, помолчала несколько секунд и добавила: — И я сочувствую ей из-за вчерашнего, представляете?

— С трудом, — признался Верлак. — Она когда-нибудь делилась с вами подробностями своей жизни?

Мадемуазель Пальяр рассмеялась.

— Нет! Мы сторонились друг друга.

— Почему?

— Ну… просто у нас нет ничего общего, вот и все.

— Значит, вы ничего о ней не знаете? Хотя вы обе женщины и вдобавок ровесницы?

— Я старше, — поправила Шэрон, одернула юбку и выпрямилась. — Но… видите ли, кое-что о ней я все-таки знаю. Например, что живет она скучно, только и знает, что смотреть фильмы про какую-то старину и подлизываться к месье Иакелья и мадам Лиотта.

— Вот как?

— Если уж хотите знать, месяц назад при повышении мы претендовали на одно и то же место, а получила его она. У меня больше опыта, я старше, а все равно выбрали ее. Видели бы вы, как она себя с клиентами ведет! Вся такая рассудительная и серьезная! А я просто болтаю с ними, понимаете? Поднимаю им настроение на целый день. Расспрашиваю о детях и внуках, и все такое.

Верлак улыбнулся, радуясь, что у мадемуазель Пальяр нет доступа к его банковскому счету.

— Вы злитесь на нее за то, что она получила повышение? — спросил он.

— Эй, минуточку! Вы мне лишнего не приписывайте!

— Это и ни к чему, — объяснил Верлак. — Вы сами так сказали.

Мадемуазель Пальяр замялась.

— Я не говорила, что терпеть ее ненавижу.

Полик в точности записал ее слова и нарисовал на полях звездочку: его десятилетняя дочь Лия часто пользовалась этим выражением. По крайней мере раньше, когда ей было лет семь или восемь.

— Можете идти, — разрешил Верлак.

Шэрон шумно поднялась и, уходя, фыркнула и чпокнула жвачкой.

— Ладно, — сказала она в дверях. — До скорого.

Полик закрыл дверь, повернулся к судье и спросил:

— Подозреваемая?

Верлак откинулся на спинку кресла.

— Не знаю. Она не скрывает пренебрежения и зависти к мадемуазель Монмори, а виновный постарался бы скрыть их. Соображает она туго и зла, как черт. Но достаточно ли зла, чтобы подстроить жестокое нападение на коллегу?

Полик пожал плечами и захлопнул блокнот.

— Куда теперь — в больницу или во Дворец правосудия?

— Едем во Дворец, посмотрим, как продвигаются дела у Алена. Заодно проверим и бывшего парня. Узнать фамилию человека по имени Эдмон, работавшего в марсельском аэропорту, вряд ли будет сложно. Кстати, у вас ведь, кажется, есть кузен, который там работает?

Глава 8

Я есть, она есть

Марин Бонне переступила с ноги на ногу, злясь, что приходится стоять в очереди на почту в единственный свободный от занятий день. Большой плотный конверт она приготовила заранее, но оба автомата, которые взвешивали и штемпелевали бандероли, оказались неисправными. Марин была довольна своим очерком о том, какие отношения связывали Оноре Мирабо, знаменитого политика и литератора из Экс-ан-Прованса, с Томасом Джефферсоном и как они восхищались друг другом. Ей даже казалось, что этот очерк достоин стать главой в задуманной ею новой, современной и чрезвычайно необходимой биографии Мирабо. Биографии были ее излюбленным литературным жанром, чем Антуан Верлак постоянно поддразнивал ее. «Вуайеристка» — так он ее назвал недавно, застав читающей в постели биографию Алиеноры Аквитанской.

— Дело не в том, что мне нравится заглядывать в чужую жизнь, — ответила Марин. — Хотя, конечно, нравится. Но я люблю биографии потому, что этот жанр охватывает множество дисциплин — политику, историю, искусство, науку, религию, гендерную политику и так далее, и так далее.

— Понял, — отозвался Верлак, укладываясь в постель с книгой и очками на носу.

— А тебя разве не интересует жизнь поэтов? — спросила она, заметив, что в кои-то веки Верлак читает не антологию Филипа Ларкина, а сборник Чеслава Милоша.

Верлак засмеялся:

— Нисколько. Пожалуй, их жизнь только разочаровала бы меня.

— Очень жаль, — заметила Марин. — А мне кажется, она помогла бы тебе понять их стихи.

— Не думаю, что жизнь человека имеет хоть сколько-нибудь заметное отношение к его творчеству.

Марин положила свою книгу на колени.

— Насчет этого не уверена. Возьмем, к примеру, того английского поэта, который сочинял стихи, гуляя по Озерному краю вместе с сестрой…

— А-а, Вордсворт.

— Разве тот факт, что он постоянно гулял среди гор, никак не отразился в его поэзии?

Верлак придвинулся к Марин и поцеловал ее.

— Ты права, отразился. А сама не хочешь рискнуть?

Марин рассмеялась:

— Надеюсь, ты имеешь в виду не прогулки в горах и сочинение стихов?

— Нет! — со смехом возразил Верлак. — Написание биографии.

— При моем-то преподавательском графике?

— Энтони Троллоп писал рано утром, перед уходом на почту, где он работал.

— Ну, в таком случае твой мистер Троллоп был гораздо талантливее, чем я когда-либо могу рассчитывать стать.

— Марин, — продолжал Верлак, — каждый год ты примерно пять месяцев отдыхаешь от занятий в университете.

— Да, — подтвердила она. — Именно в это время я веду исследования и пишу статьи.

— Так забудь про статьи и вместо них напиши книгу. Устрой себе творческий отпуск.

— М-м-м… Пожалуй, в этом что-то есть. Но о ком?

Как бы ни соблазнял ее Мирабо, она сомневалась, что его жизнь увлекает ее настолько, чтобы посвятить работе над книгой о нем несколько лет.

— Выбери кого-нибудь.

И вот теперь, стоя в тесном и душном помещении почты на площади Мэрии, она ждала своей очереди, чтобы отправить готовый очерк по адресу французской кафедры Кембриджа на симпозиум по истории французского права. Прижимая к груди конверт, она желала самой себе удачи. Конечно, очерк можно было послать и по электронной почте, но, подумав, она отказалась от этой мысли: ей представлялось, что в таком почтенном учебном заведении, как Кембридж, предпочтение отдается бумажным копиям. Однако теперь, видя, что очередь за последние пять минут не сдвинулась с места, она пожалела о своем решении. Даже в свой выходной Марин Бонне в джинсах и бледно-розовой полосатой футболке выделялась в толпе, и кое-кто в очереди посматривал на нее, любуясь вьющимися рыжевато-каштановыми волосами и зелеными глазами. Марин тоже разглядывала людей вокруг, делая вид, что ее нисколько не заботит, как быстро продвигаются другие очереди.

— Придется потерпеть, Коко, — сказала пожилая женщина, стоявшая за ней. Марин с улыбкой оглянулась, не удивившись, что Коко оказалась не лабрадором или собакой другой крупной породы, а пуделем. — Мне только марки купить, — объяснила женщина. — Много времени это не займет.

Марин натянуто улыбнулась, понимая, что незнакомка намекает, чтобы ее пропустили вперед.

— Мне тоже быстро, — ответила Марин. — Только отправить… письмо. Жаль, что оба автомата не работают.

Женщина с безукоризненно уложенными золотистыми волосами и в костюме от «Шанель», показавшемся Марин чересчур теплым для начала сентября, вздохнула и цокнула языком.

— О, какие прелестные конверты! — воскликнула она вдруг и ринулась вперед, делая вид, что загляделась на выложенные на продажу открытки и конверты с фотографиями местных достопримечательностей.

— Ну, начинается… — шепотом протянула Марин, прекрасно понимая, что недавняя собеседница обходит ее справа, чтобы встать перед ней.

— Мадам, — обратился к пожилой женщине чернокожий подросток, — извините, но здесь очередь.

— Bravo, jeune homme[15], -еле слышно похвалила Марин.

Мадам Даррас упорно разглядывала открытки. Быстро выбрав одну и пропустив слова подростка мимо ушей, она направилась к голове очереди, пользуясь тем, что две девушки, стоявшие ближе к окошку, увлеклись болтовней. Спустя некоторое время одна из них подняла голову и заметила перед собой пожилую даму.

— Слушайте, — обратилась она к ней, — разве вы стояли перед нами?

Ее подруга отвлеклась от своего айпода и тоже удивилась.

— Мы же были первыми в очереди — верно, Эжени?

— А я совершенно точно была перед вами, — ответила пожилая дама и заговорила со своей собакой.

— Нет, вы тут не стояли, — заявила Эжени.

— Точно, она не стояла, — подтвердила женщина средних лет перед Марин, которая, как и Марин, наблюдала за этой сценой. Чернокожий подросток со вздохом надел наушники, не желая участвовать в конфликте.

Гулкий голос с сильным южным акцентом раскатился по всему помещению почты, ладонь легла на плечо пожилой дамы.

— Мадам Даррас, как приятно увидеть вас здесь, на почте! Красивые открытки, верно? — Мужчина с улыбкой смотрел на нее.

Дама так разволновалась, что выронила открытку и взмахнула руками, будто на нее напали. Девушки засмеялись, чернокожий подросток тоже, сняв наушники, чтобы послушать.

— Месье Леридон! — пискнула пожилая дама. — Господи, а вы-то что здесь делаете?

Месье Леридон засмеялся.

— То же, что и все, — покупаю марки, мадам Даррас.

Марин смотрела на него, радуясь, что ее очередь наконец-то сдвинулась с места. Тот, кого назвали месье Леридоном, был хорош собой, как кинозвезда или спортсмен, ушедший из большого спорта в телекомментаторы. Его густые черные волосы Марин сочла крашеными, зубы блистали безупречной белизной. На нем были льняные брюки, рубашка и дорогие итальянские мокасины из светло-коричневой кожи. Марин перевела взгляд на свои ярко-зеленые кроссовки «Найк» и усмехнулась, представив себе, как лучшая подруга Сильви, стесняясь ее, велела бы ей идти сзади. Когда Марин вновь обратила внимание на странную пару, оказалось, что часть разговора она уже пропустила.

— И не думайте, что я не знаю, что вы там затеяли, в этом вашем доме! — возмущалась мадам Даррас. — «Отель де Панисс-Пассис» сменил за годы немало хозяев, но ни один из них не поднимал такой суеты, как вы тем вечером, месье Леридон!

Марин и женщина, стоявшая впереди, переглянулись. Название дома показалось Марин знакомым: кажется, это где-то на улице Эмерик-Давид. Если вдуматься, то и фамилию Даррас она хорошо знала.

— Что вы имеете в виду? — утратив недавнее дружелюбие, спросил месье Леридон.

— Всю ночь эта бесконечная ходьба по саду за вашим домом с фонарем… какие-то люди то приходят, то уходят! Я слышала от лавочников, вы что-то скрываете…

Месье Леридон переступил с одной элегантно обутой ноги на другую.

— Я понятия не имел, что за мной следят в моем собственном доме, — суровым тоном произнес он.

— Я все знаю, — продолжала мадам Даррас. — Ведь правда, Коко?

— Я же предложил возместить любой ущерб, причиненный вашему дому ремонтом в моем, и объяснил это месье Даррасу. — Голос смягчился, словно мужчина пытался быть любезным и очаровать пожилую собеседницу.

— Все, что имеет отношение к дому, — мое дело, дорогой месье Леридон, — возразила мадам Даррас. — Я всегда гордилась этим. В большинстве семей всеми подобными делами занимаются мужья…

— Если бы! — шепнула женщина, стоявшая перед Марин, и подмигнула.

— …но я настаиваю на своем праве все домашние вопросы решать самой, — закончила мадам Даррас. — Вот почему, как я уже сказала, мой адвокат свяжется с вами. — С этими словами она подхватила залаявшую Коко и покинула почту.

— Merde! Quelle chiante dame![16] — выпалил месье Леридон. — Как только таких земля носит! — И тоже ушел.

— Насчет нее я с ним полностью согласна, — высказалась женщина, стоявшая перед Марин.

— Да уж, — согласилась Марин. — Та еще головная боль.

— И оба забыли купить марки, — добавила женщина.

— Вы правы! — со смехом ответила Марин. — О, вот и ваша очередь!

Найти Эдмона, работавшего в марсельском аэропорту, Ален Фламан сумел так же легко, как и раздобыть телефонный номер и адрес Эдмона Мартана в Монреале. А вот понять его соседей по комнате — отнюдь. Прикрыв ладонью трубку, Фламан обратился к Верлаку:

— Прошу прощения, судья, но у них слишком резкий акцент. Впервые слышу такой французский. Вы не могли бы поговорить с ними?

— Легко, — отозвался Верлак и подошел к телефону. — Алло, — заговорил он по-английски, и язык диалога сменился.

— Разве в Монреале говорят на английском? — спросил Фламан Бруно Полика.

— Видимо, да, — кивнул Полик, не слишком уверенный, в чем тут дело: то ли все жители провинции Квебек двуязычны, то ли судье просто повезло.

Верлак продолжал беседу, но ни комиссар, ни его подчиненный не понимали ни слова. Несколько раз судья морщился, потом вдруг замахал рукой на итальянский манер, словно монреальцам удалось чем-то удивить или даже шокировать его. Спустя пять минут Верлак попрощался и положил трубку, а потом подкатил свое кресло поближе к Фламану и Полику.

— Сосед Эдмона сообщил мне, что месье Мартана в настоящее время нет в стране, он уехал в отпуск.

— Куда? — хором спросили Полик и Фламан.

— Сюда. Этот сосед сказал также, что Мартан вел себя на редкость скрытно во всем, что касалось этой поездки.

Полик присвистнул.

— Давайте звонить его родным.

— А если они начнут его выгораживать? — спросил Фламан.

— Если разговор состоится при личной встрече, их ложь будет очевидна. Большинство людей совсем не умеют врать, — пояснил Верлак. — Мартан вылетел из Монреаля в прошлую пятницу и прибыл сюда в субботу. В следующий понедельник он должен снова выйти на работу в Монреале.

— Я сейчас же поговорю с его родными, — решил Полик. — У них винодельческое шато в Пюирикаре, недалеко от поместья, где работает Элен. Как раз по пути к нам домой.

— Замечательно. Постарайтесь выяснить, где Мартан и с кем он, — посоветовал Верлак.

— Сделаю все, что смогу, — Полик схватил куртку и мобильник, пожелал всем доброй ночи и торопливо вышел. И почти сразу в дверь кабинета Верлака постучали.

— Войдите! — отозвался он.

Вошла мадам Жирар и со смущенным видом остановилась в дверях, теребя длинное жемчужное ожерелье. Верлак и Фламан удивленно уставились на нее. Обычно мадам Жирар казалась воплощением сдержанности.

— Только что звонил офицер Шельфер из больницы, — сообщила она чуть дрогнувшим голосом.

— Продолжайте, мадам Жирар, — попросил Верлак и поерзал в кресле, охваченный странным чувством неловкости. Фламан, явно чувствуя себя так же, поднялся, отошел к книжному шкафу и снял с полки первую попавшуюся книгу.

— Плохие новости, — продолжала она. — У мадемуазель Монмори остановилось сердце, она умерла примерно час назад.

Фламан опустился на стул, мадам Жирар ушла, тихонько притворив дверь. Молодой офицер молча рассматривал свои колени. Верлак воспользовался случаем, чтобы присмотреться к Фламану, которого с каждым днем ценил все больше. Среднего роста и сложения, Ален Фламан был гибким и сильным. Свою карьеру в полиции он начал на велосипеде, колесил по узким улочкам Экса, пока после повышения в чине не попал под крыло комиссара Полика. У Фламана были печальные карие глаза, высокие скулы и хорошие зубы, светло-каштановые волосы уже начинали редеть. Его можно было назвать симпатичным, и, по мнению Верлака, ему наверняка везло в любви. Верлак припомнил, что в полиции недавно устраивали вечеринку по случаю помолвки Фламана.

Откинувшись на спинку кресла, Верлак произнес:

— Новости и впрямь плохие.

— Да, шеф. Хуже некуда.

— Вы не могли бы связаться с полицейскими, которые охраняли ее палату, и попросить завтра с самого утра прийти сюда?

Фламан явно удивился:

— Но у нее же остановилось сердце.

— Да, Ален. И несмотря на это, нам надо знать, кто побывал в ее палате.

Фламан бросил взгляд на часы.

— Они только что сменились с дежурства. Сейчас позвоню им.

— Вот и хорошо. А я свяжусь с комиссаром по мобильнику и введу его в курс дела.

Когда Фламан ушел, Верлак встал и уставился в окно на желтую стену тюрьмы, жалея, что виновник смерти Сюзанны Монмори еще не там.

Антуан Верлак не мог припомнить, когда в последний раз он так долго шел пешком до своего дома, находившегося на расстоянии нескольких кварталов от Дворца правосудия. На улице Рифль-Рафль он вдруг обнаружил, что смотрит отсутствующим взглядом на витрину кондитерской, спохватился, перешел через улицу Поль Берт и поднялся по ней вверх до короткой Эскичо Куд, или «Ободранные локти» по-провански, — даже не улочки, а узкого переулка, ведущего к его дому. В вестибюле он опорожнил почтовый ящик — обычно набитый счетами, но сегодня содержавший единственную открытку, — а затем медленно поднялся по лестнице, чувствуя себя как после удара в живот. На такой скорости он успел заметить, сколько краски облупилось с трехсотлетних стен и сколько керамических напольных плиток треснуло и разболталось в гнездах.

Радуясь, что попросил Марин зайти за стейком к сегодняшнему ужину, он вошел в квартиру и высыпал мелочь из карманов на кухонный белый стол под каррарский мрамор, а потом выложил туда же коммуникатор «блэкберри». Как раз в этот момент раздался сигнал — пришло сообщение от Марин: «Опаздываю, тут кошмар на почте! Буду через полчаса со стейком и десертом от „Мишо“!» Длина квартиры Верлака втрое превосходила ширину. Он направился в ванную, отделенную от спальни перегородкой из толстого стекла, и пустил в ванну воду. В спальне он задержался взглядом на гигантской черной картине Пьера Сулажа, потом повернулся и выглянул в одно из двух окон, выходивших в тихий, заросший деревьями двор. Единственным звуком здесь было пение птиц, и Верлак снова исполнился благодарности за то, что упорства и удачи оказалось достаточно, чтобы подыскать эту квартиру в самом центре города. Он разделся, погрузился в ванну, зажал нос и трижды окунулся с головой в горячую воду, надеясь, что, когда он вынырнет в очередной раз, выяснится, что мадемуазель Монмори каким-то чудом ожила.

Верлак дотянулся до маленького прованского табурета с плетеным тростниковым сиденьем, где лежала стопка пушистых белых полотенец, и взглянул на открытку, которую принес с собой. Открытка была ярких, почти флюоресцентных оттенков, как будто из шестидесятых годов. Передний план на ней занимали высокие зеленые растения с мясистыми листьями, на заднем виднелась сушильня, крытая соломой, а рядом с ней фермер в соломенной шляпе наклонялся, чтобы сорвать большой лист. Верлак заулыбался, сразу же узнав знаменитые табачные плантации Виньялеса на западе Кубы. Он перевернул открытку и прочел: «Сделал, как ты сказал, и навестил твоих друзей, табачных плантаторов. Потрясающие люди! И вправду соль земли. Такие сильные, гордые и щедрые, что даже не верится. Совсем меня забаловали. Завтра обратно в Гавану — надеюсь, там благодаря чуду и без счета выпитому рому я наконец-то научусь как следует танцевать сальсу в „Каса де ла музика“! Целую-обнимаю, Арно».

Улыбаясь, Верлак выбрался из ванны, открыл сток, натянул джинсы и тенниску, направился на кухню и пристроил открытку от Арно на холодильник. Восемнадцатилетний Арно писал так же складно, как и говорил, и Верлак ощутил легчайший прилив гордости при мысли, что именно он подкидывал парню подработки, в результате чего тот сумел скопить средства на самое настоящее приключение перед началом серьезной учебы. Арно со своей матерью-вдовой жил в том же доме, что и Верлак, этажом ниже.

Верлак открыл кухонный шкаф, выбрал дедовский стакан из хрусталя баккара и плеснул себе виски под названием «Слезы писателя», который его друзья Жан-Марк и Пьер привезли из Дублина. Усевшись в клубное кресло, он открыл хьюмидор, стоявший рядом на столике, и оглядел коллекцию сигар, проверяя влажность легкими прикосновениями пальцев. Наконец он выбрал длинную толстую робусту марки «Ойо де Монтеррей», вдумчиво понюхал ее, обрезал кончик и неторопливо поджег противоположный новой факельной зажигалкой, только что купленной в табачном магазине. Попыхивая сигарой, Верлак откинул голову на спинку кресла и закрыл глаза. Рядом с блокнотом лежал сборник стихов Чеслава Милоша, который он открыл наугад. Верлак считал, что истинный ученый прочитал бы все стихи один за другим, в том порядке, в котором они были отобраны и отредактированы, но сам никогда не читал поэзию таким образом. Ему пришло в голову, что стихи он читает для того, чтобы найти в них строки, отражающие его сиюминутные настроения.

Первое прочитанное стихотворение было посвящено послевоенной Европе и ее гражданам, и хотя в нем нашлось несколько прелестных строчек, настроению Верлака этим вечером оно не соответствовало. Перевернув страницу, он увидел «Эссе» 1954 года. Сегодня был день женщин, подумалось ему: мадемуазель Монмори, женщины из банка, мадам Жирар, даже невеста Фламана, которую он воображал себе воспитательницей детского сада или медсестрой — доброй, заботливой, под стать невозмутимому Фламану. И вот теперь еще эта незнакомка у поэта, кем бы она ни была. Покуривая сигару, он прочел эссе раз, потом другой. Тем вечером Марин сказала: если знать о том, как жил поэт, это, возможно, поможет понять его произведения. Верлак по-прежнему сомневался в том, что она права. Какая разница, кем была эта женщина? И существовала ли она на самом деле? Неужели нельзя просто восхищаться поэзией, как словами на бумаге? Он вдруг заметил, что напрочь забыл и про сигару, и про виски, уже в четвертый или пятый раз перечитывая заключительные строки. Потом схватил блокнот и переписал их:

«И тут меня осенило: после стольких попыток наречения мира все, что я могу, — повторять как заведенный высшую, единственную истину, над которой ничто не властно: я есть, ты есть. Кричи, труби, собирай многотысячные марши, скачи, рви на себе одежду, твердя лишь одно: есть!»

— «Я есть, ты есть», — повторил вслух Верлак. — «Я есть, ты есть».

Он закрыл книгу, докурил сигару и мелкими глотками допил виски. Ему требовались осознанные усилия, чтобы не заснуть, так как предыдущую ночь он плохо спал. А когда засыпал, ему снилась Моник, только во сне ее звали Сюзанной. Он радовался, что Марин нет с ним рядом: как бы он ни скучал по ней, во сне он вслух звал Моник по имени и просыпался, обливаясь потом.

Послышался звонок домофона, Верлак вскочил и босиком бросился открывать.

— Входите! — почти крикнул он. Не услышав стук шпилек Марин по плиткам на лестничных площадках, он встревожился. Может, это курьер? Но потом разглядел ее рыжевато-каштановые волосы сквозь завитушки чугунной балюстрады, хотя подниматься ей оставалось еще два лестничных марша, и услышал, как она по обыкновению что-то негромко напевает. Он стоял в дверях, изводясь от желания поскорее увидеть ее. Она поднялась на последнюю ступеньку, и он понял, почему не слышал цокот каблуков: на ней были ярко-зеленые кроссовки. Выйдя за порог, он помедлил на площадке, а потом кинулся навстречу Марин.

— Я люблю тебя, — произнес он, прижимая ее к себе так крепко, как только мог, не причиняя ей боли. Он был благодарен Марин за то, что ей хватило понимания, чтобы промолчать и просто обнять его в ответ.

Глава 9

Блокнотик Жюля

Теплым сентябрьским утром Жюль Шельфер вышел из своей небольшой квартиры на улице Кансель и направился в сторону Дворца правосудия. После мистраля воздух стал чище, небо ярко голубело, а Жюль думал о том, что у него на родине, в городе Кольмаре, небо уже обложено низко нависшими серыми облаками и останется таким даже после наступления Нового года. Вчера вечером звонила мать — ввести его в курс семейных новостей и сообщить о том, какая в Эльзасе погода: прохладная, с моросящим дождем, как на большей части территории северо-востока Франции в это время года. Жюль вдруг понял, что каким-то образом начал привыкать к сухому зною Прованса, и через огромную площадь Кардер шел уже, весело насвистывая. Сейчас, в девять часов, вымощенная булыжником площадь была свободна от ресторанных столиков, заполнявших ее к полудню.

Жюль прошел под часовой башней шестнадцатого века, вильнув в сторону, чтобы обойти туриста, фотографировавшего медово-золотистую каменную кладку стен. Миновав здание мэрии, он спустился до площади Ришельм и подумал, что ему хватит времени выпить чашку эспрессо в маленьком кафе, которое он недавно облюбовал, — единственном в Эксе, где прямо там же обжаривали кофейные зерна. Он вошел, заказал эспрессо и стакан воды, потом устроился за одним из столиков снаружи, наблюдая, как торговцы рыбой чуть поодаль переговариваются друг с другом и с покупателями, приветствуя многих по имени. Жюля удивило то, что рыбой почти не пахло, хотя от столиков кафе до прилавков с аккуратно разложенными на льду рыбинами было рукой подать. Подняв голову, он усмехнулся: неподалеку возвышалась статуя дикого кабана, который выглядел как угодно, только не диким.

Солнце приятно согревало руки. Жюль достал из кармана темные очки, надел их и улыбнулся симпатичной официантке, которая принесла ему кофе и воду на маленьком подносе.

— Неплохая погодка для сентября, верно? — сказала она, ставя перед Жюлем кофейную чашку на блюдечке, где сбоку лежал квадратик шоколада.

— Роскошная, — вырвалось у Жюля. — Я из Эльзаса, — добавил он, разрывая пакетик с сахаром и медленно размешивая кофе.

— О-ля-ля! — со смехом откликнулась официантка. — Погода там уж точно не такая! Разве все это увидишь в Эльзасе?

Она взмахом руки обвела рынок с красочными прилавками, полными фруктов и овощей, рыбы и лангустов, меда и мыла, с горками специй и мисками оливок.

Жюль пожал плечами:

— Не настолько колоритно, больше картошки и репы.

— Ха! — Она снова рассмеялась. — Но там, наверное, все равно хорошо. Никогда не бывала в Эльзасе. А в Эксе август слишком жаркий даже для меня, хотя я и родилась здесь.

Жюль улыбался, любуясь ее миниатюрной фигуркой и большими карими глазами.

— Да, этим летом я тоже намучился, особенно на работе.

— А кем вы работаете? — Она переставляла пустые чашки с соседнего столика на поднос.

— Я… хм… полицейский.

— О-о! Если мне понадобится помощь, то обращусь прямо к вам! — Девушка снова засмеялась. — Вы ведь у нас уже бывали, верно?

— Да, обычно я захожу к вам по пути во Дворец правосудия.

— А форму не носите, — заметила она.

— Сегодня у меня должен быть выходной, — объяснил Жюль, — а на службу понадобилось ненадолго, по одному делу.

— В следующий раз приходите в форме, — подмигнула она.

— Эй, Магали! — закричал какой-то продавец из-за прилавка со свежевыловленной средиземноморской рыбой. — Хватит кокетничать с посетителями!

Жюль, обрадованный тем, что узнал имя девушки, засмеялся вместе с Магали, а торговец рыбой, приободрившись и сумев привлечь внимание зрителей, продолжал:

— У тебя в зале полдюжины посетителей умирают в ожидании первой за сегодня чашки кофе! А им работать надо, деньги зарабатывать! Того и гляди, из-за тебя наступит крах европейской экономики!

— Да их Анна обслужит! — крикнула в ответ Магали. — А пока право первенства у посетителей на террасе! — Она переглянулась с Жюлем и снова подмигнула.

— Ага, оно и видно! — не унимался торговец рыбой. — Как только найдешь для меня минутку, я загляну выпить эспрессо! До полудня обязательно зайду!

Магали засмеялась.

— Так приходи прямо сейчас! — позвала она. — А если тебе достанется шоколадка, считай, что повезло! До встречи, — добавила она, обращаясь к Жюлю, который кивнул и отдал честь. Допив кофе, он положил на деревянный стол полтора евро и поспешил на службу. Торговец рыбой был занят: показывал покупателю шипастых лиловых морских ежей и объяснял, как их готовить.

До Дворца правосудия Жюль дошел на автопилоте, вспоминая Магали, и чуть не столкнулся с Роже Каромом по пути к дверям.

— Прием-прием! — Роже кинул окурок на тротуар.

— Для этого есть урны, — напомнил Жюль.

— А-а, правильный ты наш! Напомни, чтобы в следующий раз я не забыл подмести тротуар для твоего величества!

— Просто если бы все вели себя как ты, в Провансе было бы еще грязнее. — Жюль кивнул в сторону тротуара, где валялись несколько обрывков газеты, мятая пачка «Мальборо» и пустая банка из-под «Оранжины».

Роже огляделся.

— В Провансе, по-твоему, грязно?

Жюль вздохнул и распахнул перед напарником дверь.

— Ладно, проехали.

— Слушай, — заговорил Роже, пока они поднимались по лестнице в кабинет Верлака, — зачем нас вызвали?

— Тебя увольняют, — ответил Жюль.

— Ну ты приколист! — Роже хлопнул Жюля по спине.

Верлак и Полик уже ожидали их в кабинете.

— Садитесь, — предложил Верлак. — Вчерашнее известие о смерти мадемуазель Монмори — это ужасно, и хотя причиной стала остановка сердца, я хотел бы знать фамилии всех сотрудников больницы, которые заходили к ней в палату.

Роже перевел взгляд с Жюля на Верлака.

— Мы смотрели на фамилии у них на бейджах, судья, но не запоминали их.

Верлак вздохнул.

— Значит, и не записывали?

— Я записывал, шеф, — ответил Жюль, радуясь, что не забыл захватить оранжевый блокнотик. Достав его из кармана пиджака, Жюль открыл на нужной странице и протянул Верлаку.

— Родители мадемуазель Монмори — единственные, кто не работает в больнице и кто заходил к ней в палату.

— Точно, — поспешил поддержать Роже. — Мы читали на бейджах имена всех медсестер и врачей.

— А санитаров? — спросил Верлак.

Роже недоуменно уставился на Жюля.

Тот объяснил:

— Это те здоровенные парни, которые помогали сестрам поднимать мадемуазель Монмори. Да, — продолжал он, повернувшись к Верлаку, — мы всех записали, и уборщиц тоже.

— Спасибо за список, офицер…

— Шельфер. Жюль Шельфер.

— Вы не снимете для нас копию? — попросил Верлак.

— Сейчас сделаю, — вызвался Полик, взял блокнот и вышел из кабинета.

— Не заметили ничего необычного? — спросил Верлак.

— Нет, ничего, — ответил Жюль. — Как сказал Роже, если не считать родителей девушки, в палату заходили только сотрудники больницы. Довольно много врачей и сестер.

Роже взглянул на напарника, радуясь, что Жюль прикрыл его, и еще больше тому, что он додумался записать фамилии в блокнотик, в котором, как думал раньше Роже, нет ничего, кроме телефонных номеров знакомых девушек.

Мадам Даррас любовалась видом из окна автобуса. Она уже не помнила, когда в последний раз пользовалась общественным транспортом. К счастью, мелочи у нее в сумочке хватило на оплату проезда. Старшеклассники, устроившиеся в хвосте автобуса, в начале поездки подняли галдеж, но теперь почти все угомонились, расселись по местам и слушали музыку через маленькие белые наушники. Мадам Даррас сложила длинные, унизанные кольцами пальцы на коленях и смотрела в окно на проплывающие мимо изумрудные лозы, отягощенные крупными гроздьями красного винограда. Сколько же здесь появилось домов, уродливо распластавшихся бунгало в прованском стиле с ярко-желтыми стенами и новыми, но даже на вид дешевыми черепичными крышами! Всем этим строениям недоставало шарма ее обожаемого «Отель де Барле» в Эксе, или дома ее семьи, «Отель Больен», — большого особняка семнадцатого века на окраине городка, куда она сейчас направлялась. Мадам Даррас не знала наверняка, сумеет ли разыскать «Отель Больен». Семья Обанель владела им испокон веков — пока не пришлось продать его после смерти ее отца. Вообще-то мадам Даррас никак не могла вспомнить, куда и зачем едет, но ей казалось, что это не важно. В памяти никак не удавалось вызвать образ отцовского дома или хотя бы церкви, расположенной поблизости от него. Так или иначе, время у нее было, и своему решению сесть в автобус она только радовалась. Ведь она не просто едет по делу, но и смотрит по сторонам. Вдобавок она соскучилась по своей сестре Клотильде и с нетерпением ждала, когда снова увидится с ней, чтобы рассказать о соседе — позере с пошлым автомобилем и мелкими грязными секретами. Клотильда решит, как быть дальше.

Подняв голову, мадам Даррас увидела мужчину в форменной одежде, который стоял рядом и смотрел на нее.

— Да? — произнесла она. — В чем дело, молодой человек?

Незнакомец в белой рубашке и синем галстуке кашлянул.

— Да просто автобус дальше не идет, мадам. Это конечная.

Мадам Даррас посмотрела по сторонам. Старшеклассников нигде не было видно, автобус стоял на месте. Чем это она занималась? Ах да, любовалась пейзажами. В наши дни люди уделяют им внимание так редко! Мадам подхватила свою розовую сумочку «Лоншан» с соседнего сиденья и встала.

— Прекрасно! — воскликнула она.

— Может быть, вам нужна помощь? — спросил незнакомец.

Видимо, это водитель автобуса. Нет уж, от того, кто зарабатывает себе на хлеб вождением автобуса, никакая помощь ей сейчас не требуется.

— Нет, молодой человек, благодарю. Я просто не сразу узнала… — В окно она заметила магазин местного винодельческого кооператива. — А, вот и кооператив. Сейчас заскочу за бутылкой вина в подарок моей подруге… Филомене. Замечательно.

— Да, замечательно, — согласился водитель автобуса. — Всего хорошего, мадам.

Мадам Даррас вышла из автобуса и перешла через улицу к магазину кооператива. Зачем она солгала? Но имя Филомены само слетело у нее с языка, и ей сразу вспомнилась подруга детства, вспомнились ее черные как смоль волосы и звонкий, заливистый смех. Филомене она открыла тайну семьи Обанель — однажды поздно ночью, когда им полагалось спать. Им обеим было лет двенадцать или тринадцать. Полин сразу же пожалела о своих словах и некоторое время жила в страхе, что Филомена разболтает ее тайну, но та смолчала.

— Я только что разговаривал по телефону с доктором Буве, — сообщил Верлак Полику, когда Шельфер и Каром ушли. — Он уверен, что остановка сердца у Сюзанны Монмори спровоцирована кем-то из больничного персонала.

— Прискорбно слышать, — отозвался Полик. — Но ведь она могла произойти и сама собой, разве нет?

— Могла, но в тот день ей заметно полегчало, — объяснил Верлак. — Даже тот молодой полицейский из Эльзаса это заметил. Он сказал, что видел, как мадемуазель Монмори открыла глаза и пожала руку своему отцу.

Полик на кратчайший миг опустил веки.

— В таком случае опросим весь персонал. Я обращусь к родным покойной за разрешением на проведение вскрытия.

— Хорошо. А еще нам нужен Эдмон Мартан, и как можно скорее, — продолжал Верлак, — хотя почти невозможным кажется, чтобы он сумел замаскироваться и раздобыть бейдж с именем кого-нибудь из сотрудников больницы.

— Родные Мартана искренне удивились, узнав, что он в Провансе, — сообщил Полик. — Насколько им было известно, он собирался на родину к Рождеству, не раньше. Известие потрясло их.

Верлак поднялся и начал мерить шагами свой кабинет.

— Зачем кому-то могло понадобиться скрывать от родных свой приезд на родину?

— Может, по той причине, что он собирался на родину, чтобы изнасиловать и попытаться убить свою бывшую подружку? — предположил Полик.

— Он считается невиновным, пока не доказано обратное, — сказал Верлак. — Хотя и значится в моем списке подозреваемых под первым номером. А если он и вправду в отпуске, с какой стати ему держать это в секрете от родных?

— Потому, что он вместе с тем, кто не нравится его родным?

Верлак кивнул:

— Вполне возможно. Вы не против, если я выкурю сигару?

— Нет, — заулыбался Полик. — Я никому не скажу.

— Окно я открою, но если мадам Жирар унюхает… — Верлак сел, достал из кожаного футляра «двойную корону»[17] и закурил. — Скажите, какую женщину родные Мартана могли бы счесть «не парой» ему? Вы же виделись с ними прошлым вечером.

— Девушку из рабочего класса они точно не одобрят, — рассудил Полик. — Семья Боннар знакома с Мартанами. Оливье предупредил меня, какие они снобы, что и подтвердилось во время нашей встречи вчера вечером. Вдобавок вино у них никуда не годится.

Верлак засмеялся:

— Знаю, знаю! Однажды я купил его и больше ни за что не куплю. Послевкусие отсутствует как таковое… А женщину старше самого Эдмона? Или замужнюю?

— Возможно, эти тоже не подойдут, — ответил Полик. — Ален опять сидит на телефоне, пытается получить доступ к банковским выпискам Эдмона Мартана, чтобы выяснить, в каких отелях он бронировал номера, где брал машины напрокат и тому подобное.

— А этот список фамилий… — заговорил Верлак, дымя сигарой и кивая на копию списка, составленного Жюлем Шельфером. — Даже если Эдмон Мартан не насиловал свою бывшую подружку и она умерла по естественным причинам, побеседовать со всеми перечисленными в этом списке нам все равно придется. Нельзя ли освободить этого паренька из Эльзаса от дежурств и прикрепить к нашей следственной группе? Пусть в качестве первого задания организует допросы больничного персонала.

— Сейчас все улажу.

В дверь постучали.

— Войдите! — отозвался Верлак, пряча сигару под стол и махая рукой в тщетной попытке выгнать дым в распахнутое окно.

— Пахнет приятно, — отметил Ален Фламан, входя в кабинет. — Не беспокойтесь, мадам Жирар нет на месте.

— Ну и слава богу, — сказал Верлак. — Вам удалось договориться с полицией Квебека?

— На этот раз — да. Один из тамошних офицеров эмигрировал из Парижа несколько лет назад, обзавестись акцентом еще не успел. Но они оказались формалистами и педантами и не пожелали выдать мне информацию. Заявили, что нам придется запросить ее «по официальным каналам».

— Merde! — выпалил Верлак. — А вы что?

— Решил действовать в обход и позвонил прямо в банк Эдмона Мартана.

Верлак уставился на офицера, вскинув брови.

— Откуда вы знаете, в каком банке у него счет?

— А я снова созвонился с его соседом по квартире, и он любезно сообщил мне эти сведения. Мартан задерживает плату за жилье. На этот раз мне удалось понять, что говорит его сосед.

Верлак и Полик рассмеялись.

— Браво, Ален, — кивнул Верлак. — И что же вы сумели узнать в банке?

Фламан шагнул вперед и протянул судье несколько только что отпечатанных листов бумаги.

— Эдмон Мартан сейчас на круизном судне, которое отплыло из Тулона в воскресенье, третьего сентября. Сегодня вечером оно возвращается.

Вцепившись обеими руками в край стола, Верлак встретился взглядом с Поликом.

— Нелегко находиться в Средиземном море и в Эгюийе одновременно, — произнес Полик.

Фламан кашлянул.

— Разве что сесть на корабль во время одной из промежуточных стоянок — к примеру, в Генуе в среду вечером.

Глава 10

«Джуди-круиз»

— Правильно, — кивнул Верлак. — Ален, сможете остаться здесь, связаться с капитаном этого круизного судна и попросить задержать Эдмона Мартана на борту, пока мы не прибудем в Тулон? Независимо от того, виновен он или нет, Мартану необходимо сообщить о смерти Сюзанны Монмори.

— Слушаюсь, шеф.

— Пусть нас отвезет кто-нибудь из офицеров, — продолжал Верлак, обращаясь к Полику. — До Тулона не меньше часа езды, а судно пристанет через полтора часа. — Он взглянул на распечатки, принесенные Фламаном. — А это мы возьмем с собой. Для себя распечатайте другие.

— Без проблем, — отозвался Фламан, уже направляясь к двери.

— «Джуди-круиз»… Странное какое название. — Верлак надел очки для чтения и взял распечатки. — Вроде бы обычно круизные суда называют «Восход» или каким-нибудь оттенком морской воды… разве нет?

В коридоре им встретился Жюль Шельфер. Полик отвел его в сторону и поручил организовать допросы сотрудников больницы в понедельник утром.

— Кто нас повезет? — спросил Верлак и тут же увидел стоящего у кофемашины Роже Карома: судя по жестикуляции и хохоту слушателей, он рассказывал очередной анекдот четырем офицерам, обступившим его.

— А вот еще! — продолжал Роже. — Как блондинки… — Заметив подходящего Верлака, он умолк.

— Офицер Каром, — обратился к нему Верлак, — насколько быстро вы можете вести машину?

Роже Каром втянул живот и расправил плечи.

— Как ветер!

— Тогда едем. К половине третьего нам надо быть в Тулоне.

Как только Роже Каром узнал, куда они направляются, ему не понадобилось опасно превышать скорость. Его бабушка жила в Тулоне, поэтому он не только знал, где находится порт, но и как туда проехать тихими окольными улицами. В порт они прибыли, как раз когда судно входило в гавань, припарковав машину перед офисом береговой охраны. Верлак позвонил со своего мобильника, и навстречу им вышел начальник порта — рослый загорелый мужчина, судя по виду, постоянно находившийся на свежем воздухе.

— Капитан сообщил, что человек, о котором идет речь, сойдет на берег последним, вместе с самим капитаном и его первым помощником, — сказал он.

— Благодарю, — откликнулся Верлак.

Его спутники остановились перед панорамным окном офиса, глядя, как судно приближается к причалу.

— Огромное, — оценил Полик.

— На самом деле для круизного судна «Джуди» невелика, — возразил начальник порта. — На ней могут разместиться всего семьсот пассажиров, а на больших круизных лайнерах — до трех тысяч.

Роже Каром прищурился, указывая на окно.

— Колоритный кораблик, — с улыбкой заметил он. — Хорошо смотрится эта радуга на корме.

Начальник порта заулыбался.

— Над этим вечно подшучивают, когда «Джуди» заходит в порт, — заметил он. — А ее команда — отличные ребята… чуть не забыл: и девчонки! Двадцать первый век на дворе, верно? Когда я впервые увидел, как она идет к причалу… кажется, с тех пор уже четыре года прошло… не знал, что и думать. Но, как я уже сказал, у них отличная команда. Никогда не доставляют никаких проблем.

Верлак озадаченно уставился на начальника порта, потом переглянулся с таким же недоумевающим Поликом и пожал плечами.

Входя в порт, лайнер загудел. Один из сотрудников порта ворвался в офис с криком:

— «Джуди» здесь! Бежим скорее!

Начальник порта повернулся к гостям из Экса:

— Будем надеяться, они до сих пор при параде! Как всегда!

— При параде? — растерянно пробормотал Роже.

Они вышли из офиса, спустились по лестнице, ведущей вдоль стены, и направились к пирсу.

Судно вновь дало гудок, пассажиры подняли громкий крик, столпившись на верхней палубе и размахивая руками. Некоторые из них уже готовились сойти на берег, но небольшая группа по-прежнему весело кричала и пела. Солнце слепило Верлаку глаза, защищая их, он приставил ладонь козырьком ко лбу.

— Здорово, приятель! — крикнул проходящий мимо матрос, отдавая честь.

— Простите, но я не… — начал было Верлак и вдруг осекся. Только теперь он понял, что это вовсе не матрос, а пассажир в матросском костюме. Еще с десяток таких же «матросов» спустились по трапу рука об руку со священниками, епископами, футболистами, пожарными и полицейскими. Заметив полицейских, Роже Каром весело замахал им. Полик и Верлак расхохотались.

— Радуга! — еле выговорил Верлак.

Полик заливался смехом.

— Джуди!

— Гарленд? — уточнил Верлак.

— Ага, она кумир гомосексуалистов, — ответил Полик.

— Впервые слышу!

Большинство пассажиров были мужчинами, но на берег сошло и несколько женщин — они составили несколько пар, держась за руки, некоторые были в маскарадных костюмах, а иные обходились почти без одежды. Верлак толкнул Полика локтем в бок, указывая глазами на Роже Карома: выпучив глаза, он с разинутым ртом разглядывал толпу. Судья и комиссар снова расхохотались.

— Так вот почему Эдмон Мартан ничего не сказал родителям, — утирая слезы, выговорил Верлак. — Это же круиз геев.

И оба закашлялись, напуская на себя серьезность в ожидании разговора с Эдмоном Мартаном. Им показалось, что в толпе мелькнуло молодое лицо, знакомое им по фотографиям. Мартан был одет монахом и шел, сопровождаемый двумя людьми в форменной одежде — видимо, не ряжеными пассажирами, а капитаном и его первым помощником.

— Может быть, вернемся в офис? — предложил начальник порта, появляясь рядом. — Я уже вижу капитана и первого помощника, а человек, одетый монахом, должно быть, и есть ваш месье Мартан. Можете поговорить с ним у меня в кабинете.

— Спасибо, — кивнул Верлак. Мужчина, одетый только в поварской колпак и передник, прошел мимо, подмигнув ему.

Несколько минут спустя они снова были в офисе, перед ними стоял Эдмон Мартан.

— В чем дело? — спросил он, беспокойно сжимая пальцы под длинными широкими рукавами монашеского облачения.

— Боюсь, у меня плохие вести, — начал Верлак. — Садитесь, прошу вас.

— Что-нибудь с моей семьей? — Эдмон Мартан вскочил, не успев сесть на стул.

— Нет-нет, — заверил его Верлак.

Мартан наконец сел и уставился на Верлака с нескрываемым ужасом в глазах.

— Что же тогда?

— Речь идет о Сюзанне Монмори.

— Сюзи?

— Да. К сожалению, вынужден сообщить вам, что мадемуазель Монмори вчера днем скончалась от сердечной недостаточности.

Эдмон Мартан побелел.

— Но этого не может быть, — возразил он. — Она совершенно здорова. — Он медленно покачал головой. — Нет, — повторил он. — Абсолютно немыслимо. Вы, наверное, ее с кем-нибудь спутали. Сюзи в прекрасной форме.

Полик посмотрел на судью и вступил в разговор:

— Все не так просто. — Он наклонился над столом начальника порта, подавшись к Эдмону. — В среду вечером, между четырьмя и половиной восьмого, мадемуазель Монмори изнасиловали в ее квартире, жестоко избили и бросили умирать. В больнице она провела одну ночь, но в четверг днем, к несчастью, умерла.

— Боже мой! — попытался воскликнуть Мартан, но у него вырвался лишь слабый шепот, а потом вдруг хлынули слезы. Верлак взял со стола коробку бумажных платков и протянул Мартану, а затем повернулся к Полику, всем видом показывая: «Это сделал кто угодно, но не Мартан».

— Мне очень жаль, Эдмон, — произнес Верлак. — Постараетесь успокоиться?

— Да, — ответил молодой человек, утирая слезы и сморкаясь. — Спасибо. До марсельского аэропорта меня обещали подвезти друзья, с которыми мы вместе были в круизе, они ждут меня на парковке. Все мы завтра утром вылетаем в Монреаль, а ночь проведем в отеле аэропорта.

— Ваши родители пытались связаться с вами, звонили в Монреаль, чтобы сообщить вам о случившемся. Комиссар Полик побывал у них вчера.

— Правда? — Эдмон явно испугался.

— Нам надо было выяснить, где вы, — объяснил Полик.

— Меня подозревали?

Полик кивнул.

Капитан корабля вышел вперед и подал Верлаку лист бумаги.

— Я готов подтвердить, что месье Мартан поднялся на борт корабля в прошлое воскресенье здесь, в Тулоне, и с тех пор до сегодняшнего дня не покидал его — за исключением краткой стоянки в Канне.

— Спасибо, — кивнул Верлак.

— Вы не скажете моим родителям, что я был в этом круизе?

— Нет, — ответил Верлак. — Но поскольку они уже знают, что вы побывали в Провансе, самое время сообщить им… ваши известия.

— Нет, — отказался Мартан. — От меня отрекутся.

— Возможно, вы ошибаетесь, — предположил Верлак. — Уверен, рано или поздно они свыкнутся с этой мыслью.

— Нет, только не они.

— В любом случае вы будете спокойно спать по ночам, разве нет?

— Может быть, — произнес Мартан. — Но тогда у меня не будет ни родных, ни наследства.

Глава 11

Изменившийся городок

Как странно, думала Полин Даррас, — городок выглядит знакомым, совсем как предыдущие пятьдесят лет, и в то же время совершенно другим. Сами здания остались прежними, сложенными из местного золотистого камня, который добывали в каменоломнях на окраине. Благодаря этой каменоломне и пористому желтоватому камню бывшая деревня и разбогатела. И главная улица не изменилась — она все так же поворачивала на восток возле винных погребов кооператива, а затем полого спускалась на север, уводя из городка, пока не выбегала на занятые виноградниками равнины за окраиной. Конечно, здания с дорогами и не должны меняться, если они не разрушены войной, размышляла мадам Даррас, сидя на скамейке под платаном. Или землетрясением. Дату она вспомнила сразу -1909 год, тогда погибло четырнадцать жителей городка.

Мимо прошла молодая мамочка, одетая, по мнению мадам Даррас, «рискованно» — в юбке, чересчур короткой для ее невысокой плотной фигуры. Женщина раздраженно выговаривала своему сыну, который казался уже слишком большим для коляски, где сидел, и для пустышки, которую сосал. Мальчика звали англосаксонским именем, но и он, и его мать явно были французами. Вот что изменилось, поняла мадам Даррас: люди и магазины. Еще пятьдесят и даже тридцать лет назад она, сидя на этой же скамейке, видела бы вокруг только знакомые лица. И ее все знали: местные жители проходили бы мимо, кланяясь и приветствуя ее: «Добрый день, мадемуазель Обанель». Или даже останавливались бы поболтать о нынешнем жарком сентябре или просили передать привет сестрам Полин. Натали была двумя годами старше ее, Клотильда — двумя годами младше.

— Умница Клотильда, — пробормотала мадам Даррас. Пора было зайти в церковь, расспросить, где сейчас Клотильда, потому что сама она никак не могла вспомнить. В церкви она отдохнет от жары, думала Полин Даррас, вновь радуясь тому, что предприняла эту поездку. Она поднялась со скамьи и направилась по главной улице к церкви. Здание с округлой апсидой в романском стиле было одним из первых, которые путешественник видел, приближаясь к городку с юга, со стороны Экса. К тому времени, как мадам Даррас дошла до церковного придела, на нее накатила усталость, и она уже пожалела о покупке вина в магазине кооператива. В винах она не разбиралась, поэтому их всегда покупал Жиль. Поставив сумку у ног, она осмотрела придел. Здесь не было никаких украшений, и мадам Даррас это нравилось. По сторонам здания росли два высоких кипариса. Ни скульптур, ни орнаментов — только колокол на небольшой звоннице над церковным фронтоном. Деревянная входная дверь не заперта, как и думала мадам Даррас. Она не знала, что большинство провинциальных церквей во Франции с недавних пор днем запирают, опасаясь грабежей и вандализма, но в эту церковь недавно пришла уборщица и оставила дверь открытой.

Скамья Обанелей находилась слева от прохода, в третьем ряду, мадам Даррас нашла ее и села. Уборщица, моющая пол в алтаре, подняла голову, кивнула и продолжала работу. Интерьер придела резко контрастировал с наружными стенами из грубо обтесанного камня: выбеленные стены были гладкими, потолок выкрашен ярко-голубой краской, которую, по-видимому, реставраторы начала двадцатого века предпочитали всем прочим. Мадам Даррас наклонилась вперед и потеребила маленький медный крючок, на который они вешали шляпки, а мама — сумочку. Крючок выскользнул из пальцев и с громким щелчком вернулся в прежнее положение, прилегая к спинке впереди стоящей скамьи. Уборщица снова подняла голову, мадам Даррас поспешно встала, перекрестилась перед алтарем и вышла.

От церкви будет проще простого дойти до дома, где прошло ее детство. Она сунула руку в сумочку, вынула бутылку вина и поставила ее к каменной стене церкви. Или она сама вернется попозже и заберет ее, или это сделает кто-нибудь из местных жителей, или та же уборщица. Пусть забирают, она все равно купила эту бутылку только из-за водителя автобуса.

Дорожка, ведущая от церкви в сторону усадьбы «Отель Больен», была тенистой, по обе стороны разрослась валериана, бабочки кружили над пышными сиреневыми соцветиями. Дойдя до конца дорожки, мадам Даррас нахмурилась и остановилась. По другую сторону улицы должен был стоять дом ее подруги Филомены — построенный в двадцатых годах, после Первой мировой войны, симпатичный коттедж, где Филомена жила с матерью и двумя незамужними тетками. Девушки подружились, когда пели в церковном хоре. Мимо дома пролегала тропинка, по которой Полин с сестрами всегда ходили домой. Она не бывала здесь много лет, последний раз Жиль привозил ее сюда на машине, и, наверное, она не смотрела по сторонам, но, как теперь выяснилось, дом Филомены и тропинка исчезли, их место занял ряд современных бунгало, отделенных друг от друга переулочками — видимо, для парковки. Бедняжка Филомена, подумала мадам Даррас. В каком-то из этих невзрачных домишек во всю мощь орало радио — или телевизор, она так и не поняла, но вздрогнула, проходя мимо. Ей так и не вспомнилось, что Филомена вышла за одного из сыновей Жуберов, что вскоре после свадьбы они переселились в Экс и что Филомена по-прежнему поет в хоре, но уже в церкви Святого Иоанна Мальтийского.

Мадам Даррас еще немного прошла по улице, однако новые дома виднелись повсюду, насколько хватало взгляда. Внезапно она почувствовала себя страшно усталой, было по-прежнему жарко. Она понятия не имела, который теперь час, но понимала, что надо вернуться на ту же скамейку и дождаться автобуса, если она хочет попасть домой к ужину (на самом деле часы уже показывали четверть восьмого). Мадам Даррас повернула обратно, решив, что навестит дом своего детства в другой раз, как вдруг громкая музыка смолкла, передняя дверь одного из бунгало распахнулась. Сокрушенно цокая языком, мадам Даррас отметила, что желтую отделку двери давным-давно пора подновить, и вдруг отпрянула, инстинктивно прижимая к груди сумочку.

— Привет! — поспешно произнес мужчина, закрывая за собой дверь. — Вот так сюрприз!

— Ничего странного, — отозвалась мадам Даррас. — Это же моя родина.

— Вот как? — переспросил он.

— Я здесь выросла, — объяснила она. — А вот здесь жила Филомена.

— Правда? — Он принужденно улыбнулся. — И давно вы здесь стоите?

Мадам Даррас вздохнула.

— Нет, конечно. С какой стати, если Филомена здесь больше не живет?

Она злилась на этого человека, злилась на свой городок, который так сильно изменился (притом без ее ведома и согласия), злилась, что дом Филомены куда-то подевался и что она не может повидаться с давней подругой (на самом деле Полин Даррас была слишком одержима снобизмом, чтобы общаться с Филоменой Жубер — особой, которая гордилась сорокалетним стажем работы в канцелярии одной из школ Экса и своим мужем-печатником).

Ее собеседник сделал шаг вперед, и мадам Даррас в тревоге попятилась.

— Да я просто открываю дверцу машины, — заверил он. — Вы сюда на машине приехали?

— Нет, конечно! Машину я не вожу.

— В таком случае позвольте отвезти вас обратно в Экс. — Он указал на пассажирское сиденье. — Только надо поспешить, а не то попадем в пробку. — Он заметил, что она обмахивается ладонью, и добавил: — В машине кондиционер.

— Ну хорошо, — смирилась мадам Даррас. — Мне еще ужин готовить.

— Разумеется. — Ее собеседник взглянул на часы. — В таком случае поторопимся. — Он предложил ей согнутую в локте руку, обвел вокруг машины к пассажирскому месту и помог сесть, подержав сумочку, пока она размещала ноги в машине. Потом быстро обошел вокруг машины к противоположной дверце, сел, завел двигатель и выехал задним ходом — слишком быстро и даже не глядя на дорогу, по мнению мадам Даррас.

— Мы поедем живописной дорогой через лес, — объявил он. — Route nationale[18] стала слишком оживленной.

Мадам Даррас слишком устала, чтобы спорить. Поскольку у стоп-сигнала он едва сбавил скорость, ей пришлось повернуть голову, чтобы в последний раз взглянуть на церковь с округлой апсидой. Она перевела взгляд на мужчину: уже не улыбаясь, он смотрел прямо перед собой и крепко сжимал руль обеими руками.

Глава 12

Слишком шикарно для меня

— Что скажешь? — спросила Марин. Она стояла, подбоченившись, посреди гостиной, в голубом шелковом платье с запа́хом и зеленых босоножках на шпильках.

— Ты выглядишь настолько бесподобно, что мы, пожалуй, никуда сегодня вечером не пойдем, — заявил Верлак, откладывая книгу, чтобы не рассеивалось внимание. — Ты уверена, что хочешь? — продолжал он. Поднявшись с дивана, он подошел к Марин и поцеловал ее в лоб, для чего ему пришлось почти привстать на цыпочки.

— Конечно, хочу, — ответила она. — Я же сказала.

— И ты не против дюжины курильщиков с сигарами?

Марин рассмеялась:

— Дюжины курильщиков с сигарами под открытым небом, теплым вечером в конце лета? Нет. Это лучше, чем составлять тебе компанию, пока ты куришь в своем «Порше», наглухо закрыв окна.

— Э, так нечестно! — возмутился Верлак. — Окна я всегда открываю.

Марин улыбнулась:

— Правильно. Только один раз не стал, да и то потому, что начался дождь. К тому же ты пообещал мне сегодня вечером вкусную еду и отличные вина, так что пойдем, пока я не передумала. Остальные жены и подружки тоже там будут, да?

— Дважды в год это дозволяется, — ответил Верлак. — Но всего два раза в год. И конечно, Пьер с Жан-Марком тоже будут там.

— Но ведь они же пара! Разве это разрешено правилами?

— Конечно, ведь в клубе состоят оба — и Пьер, и Жан-Марк, — объяснил Верлак, снимая пиджак с вешалки в холле. — И потом, сомневаюсь, что кто-то еще уже успел узнать, какие между ними отношения.

Марин подкрасила губы перед зеркалом в холле, сжала их, выравнивая помаду, потом отозвалась:

— А я уверена, что остальные уже поняли, что к чему. Не такие уж они тугодумы. — Она улыбнулась Верлаку, и он рассмеялся, понимая, что его дразнят. Признание обоих мужчин, что они любят друг друга, для него стало полной неожиданностью.

— Кто сегодня устраивает ужин для клуба любителей сигар? — спросила Марин.

— Жакоб, — ответил Верлак. — Он наполовину египтянин, наполовину француз. А работает в лондонском Сити.

— В лондонском? Почему так далеко?

— Скоро узнаешь.

Пятнадцать минут спустя Верлак въехал на своем «Порше» в высокие черные, гостеприимно распахнутые ворота.

— Какая красота! — воскликнула Марин, высовывая голову в окно. — Глупо звучит, но я просто обожаю эту подъездную дорожку!

Верлак улыбнулся и опустил стекло в окне со своей стороны. Ему был приятен энтузиазм, с которым Марин воспринимала все вокруг, вплоть до подъездной дорожки. Птицы щебетали, перепархивая с платанов на пинии, растущие вдоль обочин.

— Ты права, — сказал Верлак. — Я бывал здесь и раньше, но только поздно вечером. А теперь понимаю, что ты имеешь в виду.

Подъездная дорожка была грунтовой, две узких полосы тротуарных плиток служили направляющими для колес автомобиля. Между плитками и вокруг них росла изумрудная трава, и гость, подъезжая к дому, замечал не бетон или камень, а зелень. Почему-то от пения цикад, вечернего тепла и вида зеленой травы на глаза у Верлака навернулись слезы умиления. Автомобиль медленно прокатился по дорожке и остановился на большой, усыпанной гравием парковке.

Тщательно ухоженный «Ситроен» Пьера выглядел карликом рядом с остальными машинами, главным образом немецкого производства, причем три из четырех были внедорожниками. Пьер и Жан-Марк как раз выбирались из синего автомобильчика и сразу же поспешили к Верлаку с традиционными bise. Внимание мужчин привлек новенький серебристый «Порше Кайен».

— Чей это? — спросил Пьер. — Что-то не узнаю.

— Кристофа Шазо, — ответил Верлак. — Он рассказывал мне об этой машине, когда мы случайно встретились в «Мазарини».

Жан-Марк обошел вокруг «Кайена». Марин с улыбкой наблюдала за мужчинами.

— Вы прямо как подростки, — заметила она.

Пьер пожал плечами:

— Красивые они, что тут еще скажешь?

Верлак сбил комок грязи, прилипший к колпаку левого заднего колеса.

— Кристофу пора помыть свою новую красавицу.

— Эй, что это с Марин? — вдруг воскликнул Пьер.

Обернувшись, Верлак увидел, что Марин не сводит глаз с дома.

— Марин! — окликнул ее Жан-Марк. — Ты что, язык проглотила?

— Тс-с-с! — Марин поспешно вернулась к ним. — Услышат!

— Тебе нравятся дома, а нам — машины, — подытожил Верлак.

— Впечатляет, верно? — кивнул Пьер.

— Да, впечатляет, но не подавляет размахом, — согласилась она. — По-моему, это самый красивый дом, какой я видела в жизни.

Мужчины невольно повернулись и обвели взглядами трехсотлетний mas[19]. Этот дом, несмотря на свои размеры, — Пьер прикинул, что в нем, должно быть, спален двенадцать, — выглядел непритязательно. Казалось, свое существование он начал в виде manoir — усадьбы зажиточного крестьянина, а потом на редкость гармонично достраивался на протяжении десятилетий и веков. Каменные стены были грубыми, неоштукатуренными, ставни выкрашены светло-серой краской. Дом окружала флора Прованса — мириады оттенков зеленого и серого и отдельно стоящие высокие тонкие кипарисы. Они двинулись в обход дома — в ту сторону, откуда доносились музыка, голоса и смех. С десяток пар расположились вокруг вытянутого, плавно закругленного бассейна. Северную оконечность бассейна защищала от ветра каменная стена высотой футов пять, над стеной высились холмы с террасами виноградников. К западу от дома находился еще один, более высокий и крутой холм, где на террасах был разбит сад: небольшие, округло подстриженные живые изгороди из самшита, клумбы розмарина, тимьяна, лаванды, там и сям — средиземноморские цветы, любящие солнце, не слишком требовательные к почве и поливу и способные выдержать местные холодные зимы.

— Все они белые, — заметил Пьер, разглядывавший клумбы в компании Марин. — Я про цветы.

— Верно, — кивнула она. — Именно поэтому сад так радует глаз и выглядит настолько приятно.

— И стильно, — подмигнул Пьер.

— А-а, вот и вы! — Фабрис, президент клуба любителей сигар и владелец сети магазинов сантехники, раскинувшейся по всему Провансу, вышел навстречу Пьеру и Марин. — Рад видеть тебя, Марин. — Он переложил высокий стакан из правой руки в левую, чтобы пожать Марин руку.

Вместо этого она шагнула к нему и поцеловала в щеку.

— А ваша жена здесь? — спросил Пьер.

— Нет, — ответил Фабрис. — Нашей старшей дочери со дня на день рожать. Моя жена сидит дома, ждет звонка. А вы как, Пьер?

— О чем вы?

— Никого не привезли с собой? — допытывался Фабрис, наклонившись к Пьеру и шутливо толкая его локтем в бок. — Какую-нибудь юную красавицу, чтобы представить нам, а?

— Я приехал с Жан-Марком, — невозмутимо ответил Пьер.

Фабрис кивнул с озадаченным видом, потом улыбнулся.

— Так я и знал.

— Привет, Фабрис, — поздоровался, подходя, Верлак и обнял Марин за талию.

Фабрис взволнованно заговорил:

— Вон там, возле купальни, один парень делает мохито — у него они выходят даже лучше, чем те, которые я пробовал на Кубе!

— Звучит заманчиво. Пойдем и мы попробуем, — предложил Верлак Марин.

Громко хлюпнув, Фабрис втянул остатки своего коктейля через соломинку и заявил:

— Я с вами! Было бы неплохо повторить.

По пути к купальне они встретили Жакоба и его жену Ребекку. После знакомства Ребекка предложила:

— Угощайтесь! Аперитив каждый берет сам, а ужинать мы сядем за стол. А теперь прошу простить, мне пора! Кончился тапенад.

— Она сама его готовит, — сияя, пояснил Жакоб.

— Правда? — впечатлилась Марин. Сама она готовила тапенад только однажды: вынимать косточки из оливок оказалось страшно муторным занятием.

— А вот и первая сигара на этот вечер, — объявил Хосе, еще один член клуба, вручая Верлаку деревянную коробочку. — Это «Упманн», лимитированная партия.

Верлак представил ему Марин.

— Моя жена Карме будет рада с вами познакомиться, — сказал Хосе. — Она вон там, в бежевых брюках и белой блузке. Преподает испанский в университете. Я ей рассказывал, что вы преподаватель права.

— Будет очень приятно познакомиться, — ответила Марин. — Передайте Кармен, пожалуйста, что я охотно посплетничаю с ней об университете.

Хосе и Верлак рассмеялись.

— Передам обязательно. Кстати, не Кармен, а Карме, — уточнил Хосе. — Это каталонский вариант того же имени.

Хосе ушел разносить сигары. Верлак обрезал кончик «Упманна» и, похлопав себя по карманам, обнаружил, что забыл зажигалку. Незнакомый мужчина тут же щелкнул зажигалкой и поднес язычок огня к сигаре Верлака.

— Благодарю, — произнес Верлак, закуривая. — Кажется, мы не знакомы. Я Антуан Верлак.

— Приветствую, — незнакомец пожал ему руку. — Филипп Леридон.

— А это Марин Бонне.

— Очень приятно, — улыбнулся Леридон. — Вы тоже любительница сигар?

— О нет! — воскликнула Марин. — Я здесь на правах представительницы клуба жен и подруг.

Леридон засмеялся.

— А вы? — в свою очередь, спросила Марин. Она старалась не слишком глазеть на собеседника, но его лицо показалось ей знакомым. Откуда? Экс — маленький город, возможно, они просто когда-то стояли в одной очереди в «Монопри».

— Меня пригласил Кристоф Шазо, — объяснил Леридон.

— Слушайте, — вмешался Верлак, — вы тут поболтайте, а я схожу за мохито, пока Фабрис их все не выпил.

Марин не выказала раздражения оттого, что ее бросили так внезапно, да еще вынудив поддерживать светскую беседу с человеком, которого они с подругой Сильви классифицировали бы как пижона. Филипп Леридон представлял собой сугубо средиземноморский тип самца: слишком увешанный золотом, слишком загорелый, слишком открыто демонстрирующий кубики пресса под слишком обтягивающей белой рубашкой, расстегнутой на больше пуговиц, чем следовало бы. От неловкости Марин вскоре спасло появление человека, с которым она познакомилась в кафе «Мазарини».

— А, привет, Кристоф! — воскликнула она. — Рада вас видеть!

И тут же, как по сигналу, вспомнила, где видела Филиппа Леридона. И вправду в очереди, но не в «Монопри», а на почте.

— И я вас тоже, — отозвался Кристоф, целуя ее в щеку.

Марин заметила на обоих мужчинах узкие ремни от «Эрмес», которые всегда терпеть не могла, и умолкла, слушая, как они обсуждают новую машину Кристофа.

Вернулся Верлак с двумя мохито, один стакан был наполовину пуст. Марин рассмеялась, он с улыбкой пожал плечами.

— Как дела, Кристоф? — спросил он.

— Так себе, — ответил Шазо. — Семейные неурядицы.

— Не у вас одного, — напомнил Верлак. — Что на этот раз?

— Моя тетушка Полин нас всех переполошила. Отправляется бродить по всему Эксу и окрестностям, а спустя несколько часов ее приводят домой добросердечные, но совершенно незнакомые люди!

— Так это ваша тетушка? — спросил Верлак. — Полин Даррас?

— Она самая.

— Ваш дядя приходил во Дворец правосудия, заявлять о ее пропаже. Но я ему сразу сказал, что она отыщется через несколько часов, живая и невредимая.

Шазо кивнул:

— Да, тем все и кончилось. А сегодня я узнал, что она не дает житья моему приятелю Филиппу.

— Вот как? — удивился Верлак.

— Мы соседи, — объяснил Леридон. — Я сейчас как раз занят масштабным ремонтом в своем доме, а при таких работах шум, к сожалению, неизбежен. Вдобавок от вибрации перфоратора на стенах кухни мадам появилось несколько мелких трещин, которые я сразу предложил заделать.

Марин смотрела на Леридона, с раздражением отметив, что он подчеркнул слова «масштабный» и «мелкий».

— А где ваш дом? — спросила она.

— Это «Отель де Панисс-Пассис» на улице Эмерик-Давид, — ответил Леридон. — Знаете такой?

— О да, — кивнула она. — Я же родом из Экса. — Она старалась не выдать досады: этот отель ей особенно нравился своей поблекшей элегантностью. — Но ведь ваша страховка покроет ее ущерб, верно?

— Да, разумеется. Но мадам Даррас даже разговаривать со мной не желает, а если и удостаивает разговором, то лишь чтобы пригрозить судом.

Вот теперь Марин отчетливо вспомнила пожилую даму на почте: значит, без очереди пыталась пройти не кто-нибудь, а тетушка Кристофа, и она же вступила в яростную перепалку с Филиппом.

— А она может? — уточнил Верлак.

— Еще как! — ответил племянник мадам Даррас. — Моя тетушка — на редкость скандальная особа и вдобавок зануда.

— Странно так отзываться о родной тете, — смело заявила Марин. Верлак громко хлюпнул, допивая мохито, и она недовольно нахмурилась, глядя на него.

— Понимаю, звучит некрасиво, но, честно говоря, все мы от нее уже устали, — продолжал Шазо. — Она названивает моей матери среди ночи и обвиняет ее в каких-то глупостях, да еще многолетней давности. Когда мама отходит от телефона, ее аж трясет. По-моему, единственный, кто способен вынести мою тетю, — это ее муж. Ну и, конечно, Коко, ее собака.

Ужин был накрыт в столовой, которая, по оценкам Марин, размерами превосходила ее гостиную, столовую и кухню, вместе взятые. На стол подавали блюда несколько местных девушек, и, кроме того, между кухней и столовой курсировала немолодая пара, про которую Ребекка сказала Марин, что она работает в доме более тридцати лет.

— Они нам как родные, — объяснил Жакоб, когда после ужина все перебрались на террасу пить кофе. — Они помогли нам вырастить наши «три грации» — так мы зовем своих дочерей. Куда мы, туда и Тони с Маргритт. Без них мы бы пропали.

Марин улыбнулась, растроганная явной привязанностью Жакоба к этой паре.

После ужина Верлак и Фабрис устроились в шезлонгах и закурили сигары. Некоторое время Фабрис возился с откидной спинкой своего шезлонга, пытаясь устроиться поудобнее.

— Вот так, — наконец сказал он, положил ногу на ногу и запрокинул голову, выпуская дым. Потом отпил домашнего лимончелло, приготовленного Тони, причмокнул и повернулся к Верлаку:

— Этот приезжий, Леридон, по-моему, ничего парень.

— Ты думаешь? — с сомнением отозвался Верлак. — По-моему, вид у него слишком вульгарный. Не знаю, стоит ли нам принимать его в клуб.

Фабрис повернулся к нему:

— Ты слишком строг к людям. Дай бедняге шанс.

Верлак промолчал.

— А ты знаешь, что Пьер приехал сюда сегодня с Жан-Марком? — продолжал Фабрис.

Верлак попыхивал сигарой.

— Знаю, мы встретились с ними на стоянке.

Фабрис свесил ноги с шезлонга и, отталкиваясь от пола, начал передвигать его поближе к Верлаку, ухитряясь не пролить лимончелло.

— Может, подержать твой лимончелло, пока ты переезжаешь? — рассмеялся Верлак.

Фабрис протянул ему стакан, продолжая устанавливать свой шезлонг рядом с шезлонгом собеседника. В свою очередь, Верлак пытался удержать разом оба стакана и сигару.

— Знаешь, что мне кажется? — спросил Фабрис, удовлетворившись результатами перестановки. И придвинулся так близко к судье, как только мог, не опрокинув шезлонг.

— Нет. Что?

— Они пара.

Верлак отпил глоток из своего стакана.

— По-моему, ты прав, Фабрис. Какая проницательность!

Он умолк, ожидая, что скажет Фабрис, и не зная, как президент клуба отнесется к тому, что в нем появилась пара геев. Верлак мог бы доверить Фабрису Госсену собственную жизнь, но вместе с тем знал, что Фабрис вырос в семье рабочих из Марселя, а поскольку он работал в окружении сантехников и строителей, то с гомосексуалистами вряд ли когда-нибудь сталкивался. В клубе любителей сигар тоже преобладают мачо, признал Верлак, вспомнив дорогие машины на стоянке. Но вопреки расхожим представлениям пристрастие к сигарам питают не только богатые и консервативные мужчины: наглядные примеры — Пьер и Жан-Марк, а также единственная женщина, состоявшая в клубе, — аптекарь Виржини, отсутствовавшая сегодня на вечеринке.

— И знаешь, что еще? — снова спросил Фабрис.

Верлак утомленно вздохнул:

— Нет. Что, Фабрис?

Его собеседник смотрел в другой угол террасы, где Жан-Марк и Пьер увлеклись разговором с Марин и Карме.

— По-моему, это замечательно, что у нас в клубе есть… геи… пара геев, и по этой же причине мы вполне можем принять неплохого, хотя и вульгарного парня. Всякий сгодится, верно?

— Всякий сгодится — для чего, Фабрис? — со смехом уточнил Верлак.

Фабрис постучал по шезлонгу Верлака ботинком.

— Ну, ты же понимаешь! Всякий… улов сгодится для буйабеса!

Глава 13

Филомена расставляет букеты

Виктор Боннар лежал в постели, закинув руки за голову, и глазел в потолок. Когда ему было девять лет, отец оклеил потолок в комнате звездами, светящимися в темноте. Уставившись на ковш Большой Медведицы, Виктор гадал, не пора ли их ободрать, — ведь ему как-никак уже восемнадцать. В дверь постучали.

— Входите, — отозвался Виктор, не отрывая взгляда от потолка.

— Мне известно, что еще нет десяти часов утра, — заговорил Оливье Боннар, входя и усаживаясь на край кровати. — Но ты вчера не ходил в клуб, значит, должен был выспаться.

Виктор лежал неподвижно и смотрел на звезды.

— Знаешь, в твоем возрасте я тоже ходил в «Ля Фантази». Наверное, внутри все по-прежнему, только музыка другая.

— Ага, битлов уже не крутят.

Оливье шутливо изобразил удар в висок.

— Я не настолько стар!

Он засмотрелся на сына: тонкий орлиный нос, породистые скулы и веснушки, которые парень унаследовал от матери.

— Все еще злишься на меня?

— Угу.

— Я правда очень сожалею о том, что тогда наговорил.

— Правильно делаешь.

— А что я должен был подумать? — продолжал Оливье, обращаясь к сыну. — Кто еще мог взять ключи от этого погреба? Я был в шоке.

Виктор повернул голову и посмотрел на отца.

— Ну ладно. Но имей в виду: я никогда и ни за что не взял бы твое… то есть наше вино.

— Хорошо, — ответил Оливье. — Но если тебе понадобятся деньги, не важно зачем, попроси у нас, ладно?

— Конечно!

Гравий во дворе зашуршал под колесами машины, и Оливье с Виктором привстали, чтобы выглянуть из окна спальни.

— А, это Реми, приехал отвезти отца на boules[20]. -Они проводили глазами Альбера Боннара, который быстро прошел по двору к побитому фургону почтальона, прижимая к себе кожаную спортивную сумку.

— Да уж, любит он эти boules, — со смехом поддержал Виктор, снова падая в постель и накрываясь одеялом до подбородка.

— Зря устраиваешься, — заметил Оливье, снова усаживаясь у него в ногах. — Вчера мне звонил муж Элен, Бруно, — ты ведь помнишь его?

— Ага. Такой громила, похожий на регбиста, да еще коп.

— Полицейский, — поправил Оливье. — Да, он самый. И рассказал, что его босс, Антуан Верлак, сходил в Париже к одному вору, который как раз крал вина, и раздобыл кое-какие сведения, которые нам помогут.

Виктор сел.

— Да? Теперь что, копы… то есть полицейские, ходят в гости к ворам?

— Вообще-то тот вор уже исправился и теперь помогает полиции раскрывать дела о краже дорогих вин.

— Ну и что он сказал? — поторопил Виктор.

— Что наш вор вернется. — Оливье Боннар поднялся и положил руку на дверную ручку. — Так что вставай и одевайся.

— Так мы его караулить будем или что? Я еще не завтракал. С чего вдруг такая спешка?

— Просто я только сейчас из подвала, — сообщил Оливье. — У нас снова пропало вино.

Марин знала, что католичка из нее никудышная. Порой она жалела, что беспрекословной веры, как у ее родителей, она лишена. Ей нравилась таинственная атмосфера церкви и сами церемонии, но не настолько, чтобы регулярно ходить к мессе. Может, это лишь предлог? И она просто чересчур ленива, чтобы по воскресеньям выбираться из постели в самую рань? Нет, вряд ли. Она не могла согласиться с позицией папы римского по вопросу абортов и контрацепции. Но как ни парадоксально, именно в церкви она чувствовала себя превосходно. Ей нравились голые каменные стены и золотистый свет, вливающийся в высокие окна, как этим субботним утром, нравились песнопения и возможность о многом подумать. Марин чуть ли не вздохнула с облегчением, узнав, что этим утром Верлаку надо во Дворец правосудия, и сразу поняла, что сама непременно пойдет в церковь Святого Иоанна Мальтийского.

Лоснящиеся шоколадные каштаны падали с деревьев в сквере, Марин легонько отфутболивала их со своего пути, шагая к церкви. Заметив новую застекленную дверь, она смутно припомнила, как мать рассказывала ей, во сколько обошлась установка и как долго монахам пришлось искать именно такую дверь, как надо. Как всегда, в церкви пахло ладаном, от красоты центрального нефа с высоким потолком у Марин перехватило дыхание. Здесь все как будто купается в золотистом сиянии, думала она, садясь и оглядываясь по сторонам. Золотистыми были каменные стены, свет со стороны южных окон, позолоченная кафедра проповедника, статуи Девы Марии, начищенные медные канделябры, даже плетеные тростниковые сиденья. Она повернулась так, чтобы видеть новый орган, купленный главным образом на доходы от продажи вина, которую организовали ее родители: он тоже был золотистым, вырезанным из светлого дерева — возможно, березы? — с блестящими стальными трубами, взмывающими к потолку. Марин вдруг осознала, что своим триумфом церковь обязана гармоничной красоте. Ни один предмет не выделялся на общем фоне — скажем, известная картина или выдающаяся скульптура. Церковь в целом — совершенство.

Усиливающийся шум заставил ее оглянуться: в церкви вдруг стало людно, пожилые женщины входили, неся большие охапки цветов и взволнованно переговариваясь. Ну конечно, подумала Марин: сегодня же суббота в начале сентября, наверняка здесь намечается свадьба, а то и две. Она встала с места и направилась в придел, чтобы поставить свечу. В южном приделе всегда было слишком влажно и неуютно, и Марин заметила, что стены здесь облупились и потрескались еще сильнее, чем в ее прошлый приход. Бросив два евро в прорезь свечного ящика, она услышала гулкий стук монеты. Наклонив голову и сложив вместе ладони, Марин принялась молиться — всем святым, какие только услышат ее. Потом подняла руку и осторожно ощупала внешнюю сторону левой груди. Опухоль была на месте — совсем как твердая горошина, или, пожалуй, размером побольше, с ядрышко миндаля. Несколько минут Марин стояла неподвижно, глядя на мерцающее пламя свечи и пытаясь абстрагироваться от шума в церкви у себя за спиной. На этот раз ей помогут не святые, а современная медицина, и все-таки хорошо, что она сюда зашла. Обернувшись, она некоторое время наблюдала, как хлопочут женщины, украшая церковь, и почти позавидовала их субботним хлопотам. Как приятно, наверное, твердо знать, что и когда ты должен делать.

— Вот так встреча! — произнес мужской голос у нее за спиной. — Неужели Марин Бонне?

Обернувшись, она увидела перед собой улыбающегося священника, отца Жан-Люка.

— Здравствуйте, святой отец. — Она пожала ему руку и еле удержалась, чтобы не добавить: «Давно не виделись», — хотя улыбающийся священник, по-видимому, ничуть не обижался, что ее нога не переступала порог церкви с самых похорон Этьена де Бремона. Собеседнику Марин хватило такта не спрашивать, что она делает в церкви, — впрочем, он видел, как она ставила свечу.

— Как вам наше приобретение? — спросил он, кивая в сторону органа, который занимал большую часть хоров.

— Изумительно, — откликнулась Марин. — Родители говорили, что он огромный, но я понятия не имела, насколько.

— Вашу матушку пришлось убеждать, что продажа вина, особого купажа «Сен-Жан де Мальт», поможет расплатиться за орган, — сообщил священник. — Но едва она взялась за дело, как оказалось, что в коммерции ей нет равных!

Марин рассмеялась:

— Я купила несколько ящиков, и многие мои друзья тоже.

— Хорошее «розе», верно? — спросил отец Жан-Люк. — Я не большой любитель розового, в жару предпочитаю пиво, но это вино и вправду отменное.

Марин улыбалась и кивала, радуясь тому, что священник поделился с ней мнением о винах.

— Ну, мне пора, — продолжал он. — Как видите, на сегодня у нас большие планы.

— Да, вижу, святой отец. — Она снова пожала ему руку. — Хорошего вам дня.

— Вам тоже, Марин. Рад был повидаться.

Она проводила его взглядом: дойдя до алтаря, священник повернул направо и скрылся в ризнице — вероятно, решил перекусить до того, как в церкви начнется свадебная суматоха.

— Это вы, мадемуазель Бонне? — раздался за спиной женский голос.

Обернувшись, Марин увидела пожилую даму с седыми волосами, здоровым румянцем и ясными голубыми глазами.

— А-а, мадам Жубер! — заулыбалась Марин. — Как поживаете?

— Ох, ни минуты покоя! — обмахиваясь ладонью, ответила Филомена Жубер. — У нас сегодня три свадьбы, так что мы, как видите, ужасно заняты цветами! Да нет же, Констанс, лилии не туда!

Мадам Жубер жила по соседству с Марин, из их окон открывался один и тот же вид на двор, отделяющий улицу, где жила Марин, от улицы Кардиналь.

— Как дела у месье Жубера? — поинтересовалась Марин.

— Семьдесят три года — и все еще работает! — посетовала мадам Жубер. — Из типографии его не выманишь даже всем чаем, какой только найдется в Китае! Подумать только, а кое-кто во Франции собирается уходить на пенсию в шестьдесят!

Марин улыбнулась, зная, что мадам Жубер имеет в виду партию социалистов и их сторонников. Любимая мозоль Антуана Верлака.

— Если месье Жубер все еще работает, это даже хорошо, что у вас много дел в церкви и в хоре, — заметила Марин.

— Ох уж эта мне церковь! Я знаю ее, как будто сама построила!

Марин улыбнулась, отмечая, как интересно мадам Жубер переиначила старинную прованскую поговорку.

— Вас крестили в этой же церкви? — спросила она.

— О господи, нет! Это происходило далеко от Экса.

— На севере? — предположила Марин.

— Да, в Ронь!

Марин стоило немалого труда не рассмеяться. Название Ронь носил городок в тридцати минутах езды на север от Экса. А Марин, упоминая про север, имела в виду Нормандию или Бретань.

— В Экс я переехала, когда вышла замуж, — продолжала мадам Жубер. — Констанс! — Филомена Жубер воинственно подбоченилась, увидев, как ее помощница ставит перед кафедрой не тот букет белых роз. — Мне пора, мадемуазель Бонне, — спохватилась она. — Может, в одну из суббот мы украсим церковь и для вас, а?

Марин отважно улыбнулась, стараясь не думать о горошине в левой груди и об Антуане Верлаке, которому ненавистен институт брака.

— Может быть, — негромко ответила она.

— Пожалуй, на этот раз попробую эфиопский.

— В дополнение к вашему обычному итальянскому, так? — спросила Магали.

— Сегодня я не прочь рискнуть, — пояснил Жюль, любуясь Магали в футболке с глубоким вырезом и облегающих джинсах. Он уже привык к обилию черного цвета, которому она, видимо, отдавала предпочтение: к черной подводке для глаз, черному лаку для ногтей и темно-красной губной помаде, которая казалась почти черной. Разглядев крошечную бриллиантовую пуссету в левой ноздре Магали, Жюль пришел к выводу, что и она удивительно подходит к длинному тонкому носу девушки. Его матери это не понравится, но их отношения пока на такой стадии, что думать об этом слишком рано. Пока что все разговоры Жюля и Магали вращались вокруг погоды и кофе.

— Работаете сегодня? — спросила Магали, придвигая Жюлю сахарницу.

— Ага, — кивнул он. — Зато по воскресеньям свободен. А вы? — Жюль надеялся, что вопрос получился не слишком заинтересованным.

— И мы по воскресеньям закрыты. Тем лучше для меня — в воскресенье я хожу к мессе.

Жюль размешал в кофе пакетик коричневого сахара и уставился на Магали, не зная, что сказать.

Рассмеявшись, Магали отошла к другому столику.

— Какие доверчивые эти эльзасцы! — крикнула она Жюлю через плечо, приняла следующий заказ, по обыкновению подмигнула и ушла в кафе. Жюль допил свой эспрессо, помахал на прощание, оставил деньги на столике и зашагал по улице Шабрье. Хорошо бы пригласить Магали в воскресенье на свидание, думал он: можно было бы сходить на пляж или съездить в Марсель на выставку. Он понятия не имел, что ей могло бы понравиться. До самого Дворца правосудия он обдумывал свидание и к тому моменту, как толкнул дверь, успел убедить себя, что с приглашением ничего не выйдет — они же едва знакомы.

Приближаясь к большой комнате на втором этаже, где размещались шестеро офицеров, комиссар Полик и мадам Жирар, секретарь судьи, Жюль услышал громкие голоса и, кажется, всхлипы. Он ускорил шаг и сквозь застекленную дверь увидел, как Роже склоняется над каким-то пожилым мужчиной, сидевшим на скамье у стены.

— Вот увидите, ваша жена вернется уже сегодня, — убеждал его Роже, потом перевел взгляд на Жюля и закатил глаза. — Как и в прошлый раз, — и он подмигнул Жюлю.

— В прошлый раз она уходила на несколько часов, — всхлипнул мужчина. — А не на всю ночь.

— На всю ночь? — переспросил Жюль.

Роже отмахнулся от него.

— Все в порядке, офицер Шельфер, — заговорил он внушительным тоном, слишком вежливо и профессионально для Роже Карома.

Не слушая Роже, Жюль присел, заглядывая в лицо плачущего мужчины.

— Когда пропала ваша жена? — мягко спросил он.

Тяжело вздохнув, его собеседник ответил:

— Как я понимаю, она ушла вчера сразу после обеда. Я вышел из квартиры в час сорок пять и вернулся на работу, а когда снова пришел домой в половине шестого, грязная посуда, оставшаяся после обеда, по-прежнему стояла в раковине. А Полин обычно моет посуду сразу же!

Жюль перенес вес с ноги на ногу, стараясь не обращать внимание на преувеличенно тяжкий вздох Роже.

— Значит, ваша жена никогда прежде так не делала?

Незнакомец поднял на Жюля взгляд покрасневших, опухших от слез глаз.

— Нет, конечно же, — тихо выговорил он.

Жюль поднялся и положил руку на плечо старику. Потом шепнул Роже:

— Дело серьезное.

Дверь кабинета открылась, Роже метнул в Жюля взгляд, в котором ясно читалось «только не это!». Верлак вышел из кабинета и обратился к офицерам:

— Я говорил по телефону и услышал, что кто-то плачет. Что происходит?

Роже состроил гримасу, кивнув в сторону месье Дарраса.

— Месье Даррас. — Верлак присел, обращаясь к старику. — Я судья Верлак. Что случилось? Ваша жена опять пропала?

В присутствии juge d’instruction[21] месье Даррас немного успокоился и кивнул.

— Да. Насколько я могу судить, она ушла вчера днем. И не вернулась. С собой она взяла сумочку — большую розовую, от «Лоншана», которую я подарил ей на день рождения. Только сумочку, и больше ничего: чемоданы и дорожные сумки остались в стенном шкафу. Соседи говорят, что Коко, наш пудель, лаял чуть ли не весь день.

— Вы ведь приносили комиссару Полику фотографию мадам Даррас?

Месье Даррас кивнул. Верлак выпрямился и сказал Роже:

— Будьте добры, найдите фотографию мадам Даррас. Если понадобится, позвоните комиссару домой. — Он помог месье Даррасу встать, подав ему руку, увел к себе в кабинет и закрыл дверь.

— Juge d’instruction помогает какому-то старику разыскать сбежавшую жену? — шепнул Роже Жюлю. — Глазам не верю!

— У него свои резоны, — ответил Жюль. — Давай искать фотографию.

— Сейчас, только сбегаю покурю, — пообещал Роже.

Дверь кабинета открылась, выглянул Верлак:

— Офицер Шельфер, поручаю это расследование вам. Кстати, вы почему оба до сих пор здесь? Найдите фотографию и начинайте звонить — в больницы, на автобусные и железнодорожные вокзалы… как обычно.

— Есть, шеф! — отозвались оба офицера.

Верлак вернулся в кабинет.

— Мы предпримем поиски мадам Даррас силами всего нашего отдела и начнем сейчас же, — заверил он старика. — Месье Даррас, ваша жена водит машину?

— Нет, и никогда не водила.

— Хорошо, — сказал Верлак и сел напротив месье Дарраса. — Я друг вашего племянника Кристофа.

Месье Даррас вскинул голову.

— А-а, так вот почему мне помогает сам судья!

Пропустив эти слова мимо ушей, Верлак продолжал:

— Я виделся с Кристофом вчера в гостях. Он был обеспокоен состоянием душевного здоровья своей тети. Ведь у нее Альцгеймер, месье Даррас?

Его собеседник кивнул.

— У нее все признаки ранней стадии болезни, насколько я могу судить по тому, что читал о ней. Но обратиться к врачу моя жена отказывается наотрез. По ее мнению, все врачи состоят в сговоре, им бы только вытягивать деньги за ненужные операции. Так она и заявила врачу, который обследовал ее опухоль щитовидной железы.

Верлак тяжело вздохнул.

— Понятно… Как вы думаете, куда она могла пойти?

Месье Даррас покачал головой.

— Совершенно не представляю. Она не водит машину и не любит путешествовать. Но с недавних пор она твердила, что хочет навестить свою сестру Клотильду.

— А где живет Клотильда? — спросил Верлак.

— На юго-западе, в Жонкьере, неподалеку от Нарбона.

— В Жонкьере? — переспросил Верлак. — Это, кажется, средневековое аббатство?

Ему вспомнился рассказ бабушки Эммелин о том, как она побывала там.

— Да, — подтвердил месье Даррас. — Клотильда — монахиня, живет в монастыре.

Глава 14

Les Enfants d’Amour[22]

Ипполит Тебо осторожно выбрался из взятого напрокат «Рено Клио», опасаясь запачкать обувь и брюки. На шум машины из дома вышел Оливье Боннар, вытирая руки посудным полотенцем. (Элиза затеяла инвентаризацию в своей студии дизайна в Эксе, поэтому обед для детей и отца, Альбера, который опять торопился на игру в шары, готовил сегодня Оливье.) Повесив полотенце на плечо, Оливье пожал руку молодому парижанину.

— Здравствуйте! Спасибо вам большое, что согласились приехать.

— Pas de probleme[23], -ответил Тебо. — У меня друзья в Горде, мне все равно надо было их навестить. И к тому же мне нравятся ваши вина.

Боннар улыбнулся:

— Спасибо. Из уст эксперта это определенно комплимент. Конечно, нашим южным винам не сравниться с винами из Кот-де-Нюи, но…

— Кот-де-Нюи? Уж будто бы! — рассмеялся Тебо.

Боннар смотрел на юношу, представляя себе, как позднее, вечером, будет описывать его в разговоре с Элизой. Имен кинозвезд он обычно не запоминал, поэтому не мог сказать, что Тебо похож на кого-то из них. Светло-голубые глаза, правильный овал лица и полные губы эксперта по винам были красивы, но Боннара особенно поразили его густые светлые волнистые волосы и элегантная одежда — бледно-зеленый льняной костюм с розовым в мелкий горошек галстуком-бабочкой и белые лакированные туфли-броги.

— Значит, вор вернулся, — сказал Тебо, с явным восхищением оглядывая дом Боннара и многочисленные надворные постройки.

— Да, причем когда все мы были дома, — подтвердил Боннар. — Я заметил пропажу сегодня рано утром, и мы с сыном попытались выяснить, что именно было украдено. Как и в первый раз, пропали бутылка там, бутылка сям, и необязательно наши самые ценные вина.

— Вот как? — удивился Тебо. — Обычно во второй раз вор проявляет больше избирательности. — Тебо оглянулся на массивные чугунные ворота усадьбы и высокую каменную стену, окружающую двор. — Он пришел и ушел пешком?

— Видимо, да. Мы с женой спим чутко, так что наверняка услышали бы машину. С другой стороны, мы же не слышали, как вор выносил бутылки из погреба!

— Как он перебрался через эту стену? — спросил Тебо.

— Наверное, прошел через виноградник. За домом есть калитка, ведущая в старый огород, а оттуда — на виноградник и к шоссе. Замок на калитке давным-давно сломан. Я как раз сегодня утром вспомнил о ней, и сын запер ее на висячий замок.

— А полиция приезжала искать отпечатки пальцев?

— Да, сегодня. Я и не знал, что существует база отпечатков воров, которые крадут вино.

— Винные кражи — крупный и на удивление распространенный бизнес. Каждый день я читаю отчеты о кражах вин — от сотен бутылок до одной-двух. Поразительно, на что готовы люди ради виноградного сока. — Тебо ироничной улыбкой напомнил, что и сам отсидел пять лет за кражу вина.

Они шагали через усыпанный гравием двор усадьбы, Тебо восхищался изысканными пропорциями и теплым оттенком каменных стен дома и флигелей по обеим сторонам от него.

— Бывает так, что воруют всего по несколько бутылок? — спросил Боннар.

— Увы, бывает, — ответил Тебо. — Один высокопоставленный французский дипломат в прошлом месяце был смещен со своего поста в Гонконге за кражу из закрытого клуба двух бутылок выдержанного бордо стоимостью более пяти тысяч евро. Полагаю, он рассчитывал на свою дипломатическую неприкосновенность. По крайней мере вкус у него неплох. — Тебо засмеялся своей шутке. — Но чаще всего вино крадут профессионалы, преступники высшего уровня, вроде тех, кто на заказ похищает картины старых мастеров и особо ценный антиквариат. Обычно они заранее знают, что им предстоит украсть, и совершают кражу если не с первого, то со второго раза. Но ваш случай на такой не похож. — Тебо нахмурился, словно разочарованный дилетантством неизвестного вора из поместья Боклер. — Покажите мне погреб, хочу осмотреться в нем, но если моя догадка верна, пожалуй, ваш вор — никакой не вор.

Верлак наблюдал, как Марин пишет, склонившись над обеденным столом. Все выходные она была необычно молчалива, а сегодня утром в половине одиннадцатого отправилась вместе с родителями к мессе, чего раньше не делала. Она объяснила, что хочет послушать новый орган, но объяснение звучало неубедительно, а сразу по возвращении домой она позвонила Сильви по мобильнику, закрывшись в спальне Верлака. Но и в этом не было ничего необычного — подумав, Верлак решил, что у Сильви новый мужчина. По крайней мере он надеялся на это.

— Я приготовлю ужин, — сказал он, откладывая книгу.

— Что, прости?

— Я сказал, что сегодня ужин готовлю я. У тебя ведь завтра занятия с самого утра, так?

Марин обернулась к нему:

— Да, по понедельникам я начинаю рано. Спасибо.

— Все хорошо?

Вчера, когда он вернулся из Дворца правосудия, им пришлось быстро собираться на пятидесятилетний юбилей одной из коллег Марин. Вернулись они в два часа ночи, совершенно измочаленные, и шансов поговорить перед сном у них не было никаких. А утром, когда Марин ушла к мессе, Верлак заскочил на рынок на площади Ришельм и купил инжира, свежего шевра и бекона, которые собирался запечь в духовке.

Марин кивнула, снова принимаясь писать.

— Да, все в порядке. А как твои расследования?

— Завтра допрашиваем больничный персонал, — ответил Верлак. — То есть тех сотрудников, кто заходил в палату к мадемуазель Монмори. Да еще мадам Даррас снова пропала.

— Тетушка Кристофа?

— Да. И не возвращалась с самой пятницы.

— Боже мой! Какой ужас! Есть какие-нибудь зацепки? — спросила Марин.

— Пока никаких. Я поручил поиски молодому офицеру из Эльзаса, и он разослал ее фотографию и словесное описание примет по больницам, вокзалам и так далее. — В эту минуту мобильник Верлака зазвонил, на экране появилось имя Жюля Шельфера. — А вот как раз и он — тот офицер из Эльзаса, о котором я говорю. Извини, Марин.

Марин скрестила пальцы на удачу и продолжала читать, но никак не могла сосредоточиться. Спустя несколько минут Верлак вернулся в гостиную.

— Водитель автобуса узнал пропавшую по фотографии, — скороговоркой сообщил он.

— Для начала неплохо.

— Этому офицеру хватило сообразительности указать, как она была одета в день, когда пропала, и упомянуть про большую розовую сумочку. Эту сумочку водитель автобуса и запомнил: несколько месяцев назад он заходил в бутик «Лоншана» на бульваре Мирабо, подыскивая подарок для жены. Правда, передумал, увидев цены, и сразу же вышел, но рассмотреть розовую сумочку успел.

— Слава богу, что и среди пожилых людей встречаются жертвы моды. — Марин налила себе стакан воды. — И куда же уехала мадам Даррас?

— В Ронь.

— Правда?

Марин не сразу, но вспомнила, с кем совсем недавно говорила о Ронь, — с энергичной седовласой мадам Жубер, расставлявшей цветы в церкви.

— Офицер Шельфер сразу же отправил следственную группу опросить жителей городка, но задача оказалась непростой — ведь сегодня воскресенье, все магазины закрыты. Водитель говорит, что видел, как мадам Даррас перешла через улицу и направилась в магазин кооператива виноделов, купить вино для подруги. Он даже вспомнил, что подругу зовут Филомена. Это имя я встречал лишь в романах девятнадцатого века.

— Филомена? Моя соседка, Филомена Жубер, как раз вчера упоминала про Ронь. Она там выросла.

— Сколько ей лет?

— Пожалуй, между шестьюдесятью пятью и семьюдесятью пятью.

— Они вполне могут оказаться подругами. Ты не могла бы поговорить с мадам Жубер? Желательно сегодня же?

Марин поставила стакан на кухонный стол.

— Я схожу прямо сейчас.

Поводу покинуть квартиру она была только рада: от беспокойства ей не сиделось на месте. Почему она не сказала Антуану про опухоль — мысленно она называла ее «горошиной», — Марин не знала. Сильви по телефону предположила, что подруга просто боится проявить слабость, особенно в присутствии Верлака, или что она мученица по натуре и предпочитает страдать в одиночку, или, скрывая правду от Антуана, прячется от собственного страха… Марин считала, что Сильви не права, ну разве что насчет мученицы, но признаться в этом не рискнула. Своей интуиции она привыкла доверять, а интуиция советовала ей пока не раскрывать тайну.

— Спасибо, что согласились встретиться со мной, — начала Марин.

— У вас ко мне какой-то разговор, это же очевидно, — ответила Филомена Жубер. — Я неплохо читаю по лицам. — Она ласково улыбнулась и налила Марин кофе. — Так в чем дело, дорогая?

— Речь о мадам Даррас, — сказала Марин. — О вашей давней подруге Полин.

— А что случилось?

— Ее безуспешно разыскивают с пятницы.

Мадам Жубер перекрестилась.

— Стало известно, что она доехала на автобусе до Ронь…

— Ронь? — встрепенулась мадам Жубер. — Мы там выросли!

— Да, и она объяснила водителю автобуса, что ей надо купить вино для подруги… Филомены.

— Для меня? Но это же нелепость. Мы с ней давным-давно не сидели за одним столом. Может, даже несколько десятилетий. Правда, время от времени я случайно сталкиваюсь с ней в Эксе.

Марин кивнула. Она шагу не могла ступить из дверей своей квартиры, чтобы не наткнуться на знакомых по работе или учебе.

— Значит, в пятницу вы с ней не виделись?

— Конечно, нет! — Мадам Жубер отодвинула свою чашку на середину стола и скрестила перед собой сильные мускулистые руки. — Но где же она может быть? La pauvre![24]

— Вот и полиция хотела бы это знать, как и месье Даррас. У вас нет никаких предположений? У мадам Даррас есть родственники в Ронь?

Мадам Жубер покачала головой:

— Нет. Ее сестра Натали живет здесь, в Эксе, как и сын Натали, Кристоф. Третья дочь Обанелей — знаете, они ведь были красавицами — монахиня из Нарбона. Кармелитка.

— Месье Даррас считает, что у его жены болезнь Альцгеймера, но от обследований она отказывается. Может быть, какие-то события прошлого побудили ее вернуться в Ронь? — предположила Марин.

Мадам Жубер несколько секунд молчала, глядя на Марин, потом подалась к ней и прошептала:

— Пожалуй, вам стоит поговорить с ее сестрой Натали.

— С матерью Кристофа? — уточнила Марин. — Я знакома с Кристофом, мы виделись совсем недавно — в пятницу, в гостях. Он упоминал, что Полин Даррас названивает своей сестре, то есть матери Кристофа, и намеренно расстраивает ее.

Филомена Жубер вздохнула:

— Бедная Натали… Можно подумать, ей легко живется! Полин всегда была невыносима. Теперь, оглядываясь назад, я понимаю, что дружила с Полин потому, что она была богатой и хорошенькой. Мне было лестно иметь такую шикарную подружку. Но в подростковом возрасте я перестала ей доверять. Наши встречи прекратились, когда я познакомилась с мужем, мне было восемнадцать.

— Что же говорит Полин, если Натали так расстраивается? — спросила Марин. — Почему Натали нелегко живется?

Мадам Жубер откинулась на спинку стула.

— Клотильда и Полин Обанель считались красавицами, их лучшим украшением были белокурые волосы и ясные голубые глаза, в точности как у их родителей. Они были миниатюрными и грациозными, и все мы хотели стать такими, как они. Вылитые куколки.

— А Натали? — спросила Марин. — Насколько я понимаю, она была не похожа на сестер.

— Вы обратили внимание на волосы Кристофа?

Марин кивнула:

— Черные как смоль.

— Как и у его матери, и у меня, пока не поседели. — Филомена коснулась своей прически. — У Натали Шазо большие карие глаза, высокий рост и крепкое сложение. Я бы не назвала ее толстой, но она всегда выглядела если не крупной, то уж совсем не миниатюрной.

— Мадам Жубер, вы хотите сказать, что Натали от другого отца? — спросила Марин. — Сводные братья и сестры могут разительно отличаться внешне, несмотря на то, что мать или отец у них общие.

Мадам Жубер снова перекрестилась.

— Но дело даже не во внешности. Натали была явной любимицей их матери. Я всегда думала — это потому, что Натали старшая, но однажды, когда лежала дома с гриппом, случайно услышала, как мама разговаривала с соседкой в кухне. Соседка во время войны жила в Париже и служила горничной, а мадам Обанель — в то время ее звали Франсин Линьон — училась в Сорбонне. Дело было еще до того, как она вернулась в Ронь и вышла за месье Обанеля — они любили друг друга с юности. Они должны были пожениться сразу после лицея, но Франсин пошла на попятный. Она расторгла помолвку и переехала в Париж, чтобы продолжить учебу. Это случилось в тридцать девятом году, а потом началась война…

— И Париж был оккупирован, — закончила Марин.

— Да, и Франсин, если так можно выразиться, застряла там. Но в сорок третьем году она наконец вернулась в Ронь… — Мадам Жубер подалась к Марин. — Enceinte[25].

— Она была беременна Натали? — уточнила Марин.

— Да. — Мадам Жубер выпрямилась и помолчала, ожидая, пока до Марин дойдет известие, которое сама она, несомненно, считала шокирующим.

— Но ведь такое случалось сплошь и рядом, разве нет? — спросила Марин. — Наверное, у Франсин был роман с солдатом, а потом он погиб…

— Да, погиб, и да, он действительно был солдатом. Только не нашим. Sale boche![26]

— Немец? А как же черные волосы?..

Мадам Жубер рассмеялась.

— Видимо, не все немцы в Париже были голубоглазыми блондинами. В прошлом году мы с мужем впервые летали на самолете в Венецию — дети подарили нам поездку, храни их Господь. И знаете что? Итальянцы светловолосые и голубоглазые. Даже рыжие попадаются. Далеко не у всех черные волосы, как у эмигрантов из Италии здесь, в Провансе. Я больше похожа на итальянку, чем они.

— Откуда же вы узнали, что отец Натали был немцем? — спросила Марин. Слова «бош» она избегала. Война давно закончилась, а это грубое выражение коробило ее.

— Наша соседка, та самая, которая в тот день заглянула к моей маме, работала горничной в одном из немецких штабов в особняке неподалеку от парка Монсо. Этот немецкий офицер был важной шишкой, и она видела, что он все время увивается вокруг Франсин… Эти двое неплохо ладили, если вы понимаете, о чем я.

— Вы уверены?

— Сама Полин Обанель подтвердила, когда мы были еще девчонками. Она мне все и рассказала. И даже разыскала у матери в гардеробе письма и фотографию.

— Тогда вы и поняли, что доверять ей нельзя, — предположила Марин.

— Да.

Марин прикрыла глаза.

— Душераздирающая история.

Мадам Жубер лишь фыркнула, пристукнув по столу кулаком.

Спорить с пожилой женщиной Марин даже не пыталась.

— Но зачем Полин досаждает своей сестре Натали тем, что случилось с их матерью?

Мадам Жубер пожала плечами:

— Полин всегда была зловредной. Понятия не имею почему, такой уж она была.

Ни та, ни другая не допили кофе, и он успел остыть. Еще несколько минут они беседовали о погоде и о новом торговом центре, который только что открылся в конце бульвара Мирабо и вызывал неприязнь у обеих. Обратный путь к квартире Верлака Марин проделала как в трансе. В воскресенье людей на улицах было мало, только редкие прохожие глазели на витрины и туристы бродили с путеводителями в руках, рассматривая фонтаны и ораторианские статуи на углах зданий Экса, построенных во времена Средневековья и Ренессанса. Марин думала о Сильви, которая до сих пор находилась на отдыхе, и скучала по ней. Однажды июльским вечером они с Сильви засиделись допоздна, и после того, как Сильви уложила Шарлотту, вдвоем посмотрели передачу и документальный фильм «Дети любви» — о детях, рожденных от матерей-француженок и отцов-немцев во время Второй мировой войны. Весь фильм обе всхлипывали, пока Сильви наконец не поставила между ними коробку бумажных платков и не налила две щедрые порции виски. Ведущий передачи, известный историк, объяснил, что от таких связей во Франции родилось более двухсот тысяч детей, причем узы любви связывали лишь немногих родителей, и теперь у этих детей насчитывается миллион потомков.

— В том числе и Кристоф, — шептала Марин, поднимаясь по улице Гастон Сапорта.

Глава 15

Oh voleur, Oh voleur![27]

Бруно Полик придержал дверь перед Жюлем Шельфером.

— Может, это неписаное правило — что на больничной парковке вечно не хватает мест? — предположил он.

— Я как раз думал о том же самом, шеф, — отозвался Шельфер. — Когда мама рожала мою младшую сестру, отец ездил кругами вокруг парковки и никак не мог найти свободное место. Мама была вне себя от ярости. Эту историю они оба любят рассказывать.

Полик рассмеялся.

— Сколько же детей у вас в семье?

— Я старший из шести.

— И я тоже.

Они подошли к стойке администратора, где кипела работа. Полик обратился к сотруднице больницы:

— Мы к доктору Далмейда. Меня просили подойти сначала к вам, поскольку она не знала, где именно будет утром.

Не поднимая головы, администратор заговорила совсем о другом. Полик переглянулся с Шельфером и пожал плечами: он не сразу заметил, что в ушах у девушки наушники и что она говорит по телефону. Она записала пациента к врачу, приняла еще один звонок, а тем временем двое полицейских ждали. Когда последовал третий звонок, Полик начал оглядываться в поисках еще кого-нибудь. За стойку зашла какая-то женщина, неся папки и громко чавкая жвачкой.

— Простите, я комиссар Бруно Полик, нам сказали обратиться сюда по поводу помещения для допросов, — сказал он ей.

Женщина равнодушно окинула его взглядом, не проронила ни слова, оставила папки возле администратора, которая все так же говорила по телефону, круто повернулась и ушла. Дождавшись, когда администратор закончит разговор, Полик протянул руку и осторожно снял с нее наушники.

— Эй, что вы делаете? — возмутилась она.

— Посетитель, явившийся в больницу лично и находящийся в метре от вас, заслуживает внимания в первую очередь, а уж потом — те, кто звонит по телефону. Я комиссар Полик…

— Тогда я — Карла Бруни.

Полик пропустил дерзость мимо ушей.

— Нам с коллегой, офицером Шельфером, было сказано обратиться сюда. У нас встреча с доктором Далмейда.

— А от меня-то вы чего хотите? — Администратор протянула руку за наушниками.

Полик накрыл их широкой ладонью.

— От вас требуется объяснить, где нам найти доктора. Больница большая.

— Меня ни о чем таком не предупреждали.

— Вы можете хотя бы позвонить и выяснить, где сейчас доктор?

Администратор вздохнула, в этот момент за стойку снова зашла жующая жвачку женщина с новой кипой папок.

— Слушай, Одиль, — обратилась к ней администратор, — ты не объяснишь этим двоим, куда им идти? — Усмехаясь собственной шутке, она принялась отвечать на следующий звонок.

Одиль сделала гримасу, нехотя взяла трубку другого телефона и вышла вместе с ним из-за стойки. Через несколько секунд она вернулась.

— На третий этаж идите, в гериатрию.

Один лифт был на ремонте, возле второго ждал санитар с каталкой, поэтому полицейские направились к лестнице. Следуя указателям, они прошли по запутанным коридорам и через несколько дверей.

В приемной, устроенной почти так же, как на первом этаже, две одинаковые с виду девицы-администраторы болтали за стойкой.

— Извините, — начал Полик, — мы ищем доктора Далмейда.

— Ее здесь нет, — ответила та, что была повыше, повернулась к коллеге и возобновила разговор.

К стойке подошел пожилой мужчина.

— Извините, мы с женой ждем обследования, а там какой-то женщине в коляске нужно в туалет.

Девицы-администраторы молча переглянулись.

— Вы не могли бы ей помочь? — добавил мужчина.

— Мы? Обратитесь к медсестре.

— Ах да, простите. Ну конечно.

Не веря своим глазам, Полик уставился на девиц и уже собирался высказаться, когда к стойке подошла рослая чернокожая женщина в белом.

— Мадам Фурнье хочет писать, она в приемной! — во весь голос выпалила одна из девиц.

— Так вызовите сестру, — отрезала симпатичная негритянка. — И на будущее, Мари-Пьер: будьте любезны говорить, что пациенту надо в туалет, и понижать голос. — Она повернулась к Полику и Шельферу. — Прошу прощения. Вы, наверное, из полиции. Я доктор Далмейда. — Они обменялись рукопожатиями, и врач продолжила: — Сюда, пожалуйста.

— Здешние администраторы не тянут на профессионалов, — заметил Полик, пока они шагали по коридору. — По крайней мере те четверо, с которыми нам пришлось иметь дело.

— Знаю, — кивнула врач, — и как раз сейчас они организуют забастовку, так что будет еще хуже. Боюсь, основная нагрузка, как обычно, ляжет на плечи медсестер, а им и без того недоплачивают. — Она открыла дверь тесного кабинета с письменным столом, четырьмя стульями и небольшим вазоном с каким-то растением в углу. Безликость кабинета компенсировалась видом из окна на исторический центр Экса и шпиль собора.

— Присаживайтесь, пожалуйста, — предложила врач. — Смерть мадемуазель Монмори потрясла нас. Мы сделали все, что могли.

— Не сомневаюсь, — кивнул Полик. — Офицер Шельфер стоял на страже у ее палаты, и он говорит, что врачи старались изо всех сил.

— То-то ваше лицо показалось мне знакомым. — Доктор Далмейда улыбнулась впервые с момента знакомства. — Но вы сегодня в штатском. Извините, что сразу вас не узнала.

— Ничего, — отозвался Шельфер.

— Полагаю, вы обратились ко мне, чтобы выяснить, нет ли здесь состава преступления, — продолжала доктор Далмейда.

Полик кивнул.

— Тот, кто напал на мадемуазель Монмори, все еще скрывается где-то неподалеку. Если бы она выжила, то могла бы его опознать. Мы практически уверены, что она была знакома с этим человеком.

— Как может подтвердить офицер Шельфер, в палату мадемуазель Монмори заходили только сотрудники больницы, которые имели на это право, — сообщила врач. — Мы здесь спасаем людям жизнь, а не убиваем их.

— Понятно. Если хотите, считайте это профессиональной паранойей, но я стараюсь проверять каждую деталь. Присутствовал ли кто-нибудь в палате, когда у пациентки произошла остановка сердца? — спросил Полик.

И врач, и Шельфер покачали головами.

— Но мы все прибежали, — добавила доктор Далмейда, — когда услышали тревожный сигнал реанимационной аппаратуры.

— Кто именно прибежал в палату? — спросил Полик.

— Так… — Доктор Далмейда задумалась. — Я, палатная сестра, интерн… и…

— Доктор Франк Шарнэ, — подсказал Шельфер.

— Да, правильно, — подтвердила врач.

Полик увидел, что Шельфер прочитал фамилию врача, открыв маленький оранжевый блокнот на спирали, и мысленно отметил предусмотрительность молодого офицера.

— Надо сегодня же побеседовать с доктором Шарнэ, — сказал он, надеясь, что Верлак найдет время навестить врача в его приемной в центре Экса.

— Он обязательно постарается помочь вам, чем сможет, — заверила доктор Далмейда.

— Как и весь персонал больницы, — кивнул Полик. — Но если состав преступления все-таки есть…

— Вы хотите знать, как его осуществили? — договорила врач. — В смысле, убийство?

Полик кивнул.

— Самый быстрый и бесшумный способ — задушить пациентку подушкой, но в этом случае реанимационный аппарат немедленно подал бы нам сигнал, в итоге убийца попался бы.

— А отравление? — подсказал Полик.

— Тоже возможно, — согласилась доктор Далмейда. — Для этого достаточно было бы ввести в капельницу один из множества препаратов, таких, как калий. Смерть наступила бы почти мгновенно.

— А есть средство, которое вызвало бы смерть не так быстро? — спросил Полик.

— Воздух.

— Простите?

— Воздух, введенный в вену пустым шприцем. Он препятствует работе сердца. Смерть наступает примерно через десять минут.

— Достаточно, чтобы убийца успел сесть в машину и уехать… — задумался Полик.

— Но мы проверяли… — возразил Шельфер.

— И мы тоже, — подхватила доктор Далмейда.

— А те препараты, о которых вы говорили, можно обнаружить при вскрытии?

— Да, их следы остались бы в крови. Но в некоторых случаях даже вскрытие ничего не показывает — например, если смерть наступила в результате увеличения доз тех препаратов, которые вводили пациенту внутривенно.

— Значит, вскрытие может пролить некоторый свет, но не обязательно?

— И потом, я не уверена, что родители согласятся, — продолжала доктор Далмейда. — Они в шоке, вдобавок они набожные католики. И как я уже сказала, в палату заходили только сотрудники больницы и родители пациентки, а мне так же трудно представить, что это сделал кто-нибудь из них, как вам — заподозрить коллег из Дворца правосудия.

Полик кивнул и бросил мимолетный взгляд на шпиль собора.

— Палатная сестра расплакалась, — продолжала доктор Далмейда. — Все мы горевали, ведь совсем недавно казалось, что мадемуазель Монмори уже вне опасности. Но студентов-медиков учат ничего не принимать на веру.

Элен Полик и Виктор Боннар шагали по винограднику, время от времени останавливаясь, чтобы осмотреть лозу или взвесить на ладони тяжелую гроздь винограда.

— Скоро собирать, да? — спросил Виктор.

— Да, мы с твоим отцом решили подождать еще денек-другой. После неожиданного дождя в конце августа винограду не повредит еще немного солнца.

— Дождь плюс солнце равно сорняки, — проворчал Виктор, наклоняясь, чтобы выдернуть куст сорной травы из сухой каменистой почвы. — Никогда еще столько не видел.

— Я тоже, — согласилась Элен.

— А если через пару дней снова зарядит дождь? — спросил Виктор. — Может, все-таки начнем собирать прямо сейчас?

— Да, такая опасность есть, и раньше мы делали так, как ты говоришь… и всякий раз оказывалось, что слишком спешили. Собирать виноград надо в тот момент, когда сахар и кислота в нем сбалансированы. Если собрать слишком рано, чего-нибудь одного в винограде будет слишком много — или сахара, или кислоты.

Виктор взглянул на ясное небо.

— Но если пойдет дождь…

— От сентябрьских дождей может расплодиться гниль, но с ней можно бороться фунгицидами. Я предпочитаю рискнуть.

Виктор отсалютовал ей:

— Как скажете, босс!

— Сначала проверим содержание сахара в винограде сорта сенсо и будем надеяться, что он даст нам двенадцать-тринадцать процентов спирта, — продолжала Элен. — А почему меня заботит именно сенсо?

— Потому что он растет на северо-восточном склоне вдоль дороги, в итоге ему достается меньше всего солнца.

— Правильно, — заулыбалась Элен. — Шприц у тебя с собой? Хотя, наверное, стоило спросить еще перед выходом.

Виктор похлопал по рюкзаку.

— А потом пойдем проверять виноград сира?

— Ага. За него я почти спокойна — он ведь созревает на юго-западном склоне. Однако слишком высокий процент спирта в нем нам ни к чему. Пятнадцать процентов спирта — на мой вкус, это чересчур.

— Быстрее пьянеешь за те же деньги, — со смехом возразил Виктор.

Элен рассмеялась.

— Хорошо, что ты смог помочь нам сегодня, — сказала она. — Очень кстати эта учительская забастовка.

— Уж поверь, мне лучше здесь, чем в школе, — заявил Виктор. Добавить «здесь, с тобой», он не рискнул. За Элен Полик он вечно слонялся по виноградникам, как щенок за хозяином, но держать дистанцию начал лишь с недавних пор, потому что до потери пульса влюбился в эту миниатюрную брюнетку. И не только за ее внешность — тонкую, но сильную фигуру, большие карие глаза — или за звонкий смех. А за ее знания и за то, что в разговоре она никогда не принижала его. За завтраком сегодня утром отец попросил Виктора помочь Элен на винограднике, и хотя Виктор согласился нехотя, опасаясь выдать свою влюбленность, сейчас он шагал и болтал с ней радостно и легко. Виктор знал, что отец собирается показать винный погреб тому щеголю из Парижа, который опять приехал, и что судья, вечно дымящий сигарами, пойдет с ними.

— Не любишь школу, да? — спросила Элен.

Он покачал головой и пнул камушек.

— Школьные знания могут пригодиться — когда-нибудь потом, — предположила Элен.

— На кой мне сдался Мольер, если я хочу просто делать вино?

— «Oh voleur, oh voleur!» — воскликнула Элен, и оба рассмеялись.

— «À l’assassin!»[28] — подхватил Виктор, делая выпад с воображаемой шпагой. Они спускались с невысокого холма по узкому проходу между лозами, грозди с которых до сих пор собирали вручную. Издалека доносился шум шоссе, соединяющего Экс и Ронь.

— Отсюда и начнем, — решила Элен, останавливаясь. — Вот хорошая гроздь, — она оборвала несколько виноградин, пока Виктор снимал рюкзак. — Уже начинают подсыхать. Неплохо.

— Отличный сенсо, — согласился Виктор, присел на корточки, вынул инструменты и вдруг вскочил. — Что за фигня? — выпалил он. — Ох, извини, Элен.

— В чем дело, Виктор? — удивилась Элен. — Перебор с Мольером?

— Вон там розовая сумочка.

— Что?

Он наклонился, чтобы поднять ее, но тут же отдернул руку.

— Боже! — вскрикнул он, попятился и упал бы, если бы Элен не поддержала его. Высвободившись, он рухнул на четвереньки, и его вырвало.

— Виктор! — воскликнула Элен, опускаясь на колено и приложив ладонь к его спине.

— Не смотри, Элен, — невнятно попросил он. Она вытащила из кармана бумажный платок, дала ему, поднялась и вытянула шею, пытаясь увидеть, что там, рядом с розовой сумочкой, за густыми лозами высотой четыре фута.

— Папа… Надо позвать папу, — бормотал Виктор.

— Да что там такое? — Так ничего и не разглядев, Элен дошла до конца ряда и обошла его с другой стороны. — Господи! — Зажав рот ладонью, она обернулась и уставилась на Виктора широко раскрытыми глазами.

— Что с ней случилось? — дрогнувшим голосом спросил он.

Элен покачала головой:

— Не знаю, не знаю… — У нее пересохло во рту, она мысленно выругала себя за то, что не прихватила бутылку с водой хотя бы для Виктора.

— Я ее одну не оставлю, — сказала она.

— Почему? Она же… мертвая.

— Именно поэтому. — Элен вернулась к Виктору и присела рядом с ним. — Из уважения. Она пожилая женщина. Ты сможешь сходить?

Виктор поднялся и отряхнул с брюк красноватую землю.

— Да.

— Точно?

— Да. Я мигом.

И он убежал.

Верлак тоже спешил на допрос, но не в больницу, страдающую от недостатка финансирования, где находились в эту минуту Полик и Шельфер, а в элегантный бывший hotel particulier[29] в квартале Мазарини. По расчетам Верлака, до поездки в поместье Боклер он должен был еще успеть побеседовать с врачом. Секретарь впустила его, он взбежал по каменным ступеням, поглядывая на настенные росписи, изображающие сад. Массивные деревянные двери в приемную врача были открыты, изящная дама лет пятидесяти придерживала створку, ожидая Верлака.

— Прошу вас, судья. — Она отступила в сторону, пропуская его. — Но доктор Шарнэ, к сожалению, вчера вечером уехал в отпуск. Я могу вам чем-нибудь помочь?

— В прошлый четверг доктор Шарнэ навещал в больнице пациентку…

Секретарь посмотрела на него как на недоумка.

— Доктор Шарнэ регулярно навещает своих пациентов в больнице, судья.

— Да, так я и думал, мадам?..

— Блан.

— Мадам Блан, — продолжал Верлак. — Мы опрашиваем всех сотрудников больницы, которые заходили в палату к этой пациентке, поскольку во время пребывания там она скончалась. Доктор Шарнэ не был ее лечащим врачом, поэтому я хотел бы узнать, почему он навещал ее.

Если секретарь и смутилась, то лишь на долю секунды.

— Доктор Шарнэ — отоларинголог.

— Что, простите?..

— Специалист по болезням ушей, носа и горла. Вполне возможно, эта пациентка обращалась к нему.

Верлак кивнул.

— Можно взглянуть на список его пациентов, мадам Блан?

— Можно.

— Благодарю, — кивнул Верлак, которого не покидало ощущение, что он ступает по минному полю.

— На следующей неделе, — продолжала она. — Когда врач вернется из отпуска.

— А где он?

— Врач? — уточнила секретарь. — Если не ошибаюсь, в… Ардеше.

Верлак многозначительно посмотрел на нее.

— Мадам, я — судебный следователь, — объяснил он. — И я мог бы…

— Cher monsieur, — перебила она, — мне все равно, кто вы. Прошу вас отнестись с уважением к моим обязанностям хранительницы записей доктора Шарнэ, пока он в отъезде. Вы сможете увидеть их с разрешения самого доктора, на следующей неделе.

Верлак хотел было ответить, как вдруг зазвонил его мобильник. Извинившись, он увидел на экране номер Бруно Полика и ответил на звонок:

— Да, Бруно?

— Извините, если помешал, шеф. Но у нас плохие новости.

— Слушаю.

— Мы нашли труп мадам Даррас. Она умерла несколько дней назад.

— Ясно, — ответил он, взглянув на секретаря, которая поливала цветок на своем столе и, похоже, разговаривала с ним. — Сейчас приеду. Где вы?

Повесив трубку, он объяснил мадам Блан:

— Мне надо идти, но я вернусь — не важно, даст доктор Шарнэ разрешение изучить список его пациентов или нет. Благодарю за вашу… за ваше…

— Всего хорошего, судья, — быстро ответила она и прошла через комнату, чтобы открыть перед ним дверь. — Я передам доктору, что вы заходили.

Глава 16

История любви

Боннары сидели за деревянным кухонным столом длиной двенадцать футов. Там же, в кухне, находились Антуан Верлак, Бруно и Элен Полик.

— Если хочется поплакать, сынок, — не стесняйся, — сказал Оливье Боннар Виктору, положив ему руку на плечо.

— Пап, отстань! — буркнул Виктор, вскочил и отошел от стола так поспешно, что чуть не опрокинул свой стул.

— Что такого я сказал? — спросил Оливье.

Элиза Боннар вздохнула и кивнула в сторону Элен Полик:

— А-а…

Оливье однажды уже обсуждал с женой влюбленность Виктора в Элен и теперь почувствовал себя глупо и понял, что ему снова придется извиняться перед сыном. Или просто сделать вид, будто ничего и не было? Притвориться, что они с Элизой понятия не имеют, в кого он влюблен?

— Оливье! — окликнула мужа Элиза. — Бруно задал тебе вопрос.

— Понимаю, на носу сбор винограда, — повторил Полик, — но нам все-таки придется огородить часть виноградника как место преступления. Это ничего?

Оливье Боннар пожал плечами:

— Сенсо дает большой урожай, так что ничего страшного. Конечно, всегда обидно терять виноград, но тут уж ничего не поделаешь.

— Мы постараемся нанести как можно меньше ущерба, — пообещал Полик. — Жаль, что вчерашний дождь смыл все отпечатки ног и следы шин, если они были.

— Что с ней случилось? — спросил Оливье.

Верлак придвинулся к столу.

— Кто-то ударил ее по голове камнем. Мы пока не знаем, произошло ли это на винограднике или ее труп каким-то образом доставили туда. Выяснится при вскрытии.

— Ну надо же! — воскликнула Элиза. — У нас!

— А сумочка? — вспомнила Элен Полик.

Бруно Полик повернулся к жене и похлопал ее по плечу.

— Бумажник пропал, так что есть вероятность, что это было убийство с целью ограбления.

— Вы только подумайте! — ужаснулась Элиза. — Убивать старуху из-за денег!

Полик и Верлак переглянулись. Оба думали об одном и том же человеке — Дидье Руэре, который три года назад напал на пожилую женщину в Эксе, чтобы отнять у нее сумку. Женщина выжила, Руэра посадили, но скоро он должен был освободиться, если еще не освободился.

Дверь кухни открылась, вошел старик в клетчатом шерстяном берете.

— Папа! — воскликнул Оливье Боннар.

Старик обвел взглядом сидящих за столом.

— В чем дело? У вас собрание?

— Вроде того, — ответил Оливье. — Мы встретили Элен и ее мужа — ты его знаешь, Бруно… и как раз обсуждали…

— Проект строительства гипермаркета в Ронь, — нашлась Элиза. — А комиссар Полик и его коллега дали нам дельные советы, как добиться прекращения строительства.

— Хорошо, хорошо, — закивал Альбер Боннар. — Ну а я схожу на виноградник, посмотрю, как там дела.

Оливье вскочил.

— Я с тобой, папа.

Элиза Боннар беззвучно, одними губами произнесла слово «Альцгеймер», повернувшись к Верлаку, и тот слегка кивнул, показывая, что понял ее. И задумался о мадам Даррас, труп которой, найденный среди лоз, уже лежал в морге Экса. Она, вероятно, страдала той же болезнью.

— Как знаешь, — отозвался Альбер Боннар.

Оливье и старик ушли, а Элиза объяснила:

— Слава богу, Альбер подолгу спит днем. Он все проспал. Я боялась, что он услышит, как во двор въезжает «скорая», но он даже не проснулся. Правда, сирену они включать не стали, ведь она уже…

— Наверное, он расстраивается из-за краж вина, — предположил Бруно Полик.

Элиза пожала плечами:

— Как ни странно, потерю вина он пережил легче, чем мы ожидали. Даже как-то сказал нам, что уж лучше французский вор, чем немецкий.

— Немецкий? — удивилась Элена.

— Он постоянно вспоминает войну, — пояснила Элиза. — То и дело говорит о ней. Он был совсем маленьким, когда его дядю Бертрана убили, потому что он был un résistant[30]. А теперь, вместе со старческой деменцией, воспоминания начинают возвращаться.

На обратном пути в Экс Верлак позвонил Марин и предложил поужинать вместе в городке Вантабран, в пятнадцати минутах езды на запад от Экса. Вечер был ясным и теплым, поэтому они устроились на террасе ресторана, откуда открывался вид на юг почти до самого моря. Шеф-повар только что удостоился своей первой звезды Мишлена, и Верлак радовался, что ему удалось зарезервировать последний оставшийся свободным столик.

— Странное дело… — заговорил Верлак, пока они сидели, потягивая шампанское. — Эти истории как будто бы начинают переплетаться. Труп мадам Даррас нашли недалеко от Ронь, на винограднике Боннара. Совпадение?

Марин скрестила руки на груди и внимательно посмотрела на него.

— Нет, вряд ли.

— Думаешь? — В ожидании ответа Верлак попробовал птифур.

— Слишком уж подозрительно выглядит это совпадение, — рассудила Марин. — Что делала Полин Даррас в Ронь, почему ее убили там, так близко от мест, где она выросла и где совсем недавно случились кражи вина? — Марин тоже выбрала себе птифур и попробовала его. — Боже мой! — воскликнула она, вытирая пальцы большой белой льняной салфеткой. — Что они туда добавили?

— Может, вяленые на солнце помидоры? — предположил Верлак. — Органайзер «файлофакс» мадам Даррас нашелся в ее сумке. Завтра мы займемся им: списки телефонных номеров и расписание дел могут нам чем-нибудь помочь.

— Неужели кто-то до сих пор пользуется «файлофаксами»?

— Те, у кого нет мобильников, — ответил Верлак. — Я, пожалуй, съезжу к сестре мадам Даррас, Клотильде, — она живет в монастыре на юго-западе. Хочешь со мной?

Марин покачала головой.

— Заманчиво, но работы слишком много, как и бесполезных совещаний перед началом нового семестра. Вдобавок сдать учебный план я должна была еще две недели назад. Каждый год одно и то же: сначала мне кажется, что у меня еще все лето впереди, и вдруг — учебный год начался.

«И я до сих пор не сказала ему про опухоль. Ту самую горошину».

— Но ты ведь не сидишь без дела. — Верлак отстранился от стола, пока официантка ставила первое заказанное ими блюдо — морского карася, искусно приправленного кервелем и эстрагоном, в окружении нарезанного тонкими кружочками картофеля. — Кстати, как продвигается работа над книгой?

— С энтузиазмом, — ответила Марин, приступая к рыбе. — Благодаря твоей поддержке я решилась взяться за новое для меня дело. И теперь выбрала тему для биографии и уже начала собирать материал. К праву он не имеет никакого отношения, и почему-то от этого я чувствую себя гораздо свободнее.

— А недавно почему-то грустила, — заметил Верлак.

Марин отложила вилку. Пожалуй, пора.

— Да, было дело. Но поход в церковь помог, а сегодня я долго беседовала… со своим врачом.

Верлак обратился в слух.

— С врачом? Марин, что случилось? Ты заболела?

— На прошлой неделе я нашла маленькую опухоль в груди, — ответила она. — И…

— Почему же мне не сказала?

— Потому что она может оказаться доброкачественной — мы пока что не знаем. У меня возьмут пробу завтра утром, в больнице.

— Надо было сказать мне! — заявил Верлак. — Я пойду с тобой.

В этот момент его мобильник, лежащий на столе, запищал.

— Shit! — по-английски воскликнул Верлак. — Извини, Марин, это Бруно. Мне надо ответить. — Он схватил телефон, вышел с террасы и перешел на другую сторону узкой улочки, подальше от ушей посетителей ресторана.

Марин смотрела ему вслед, любуясь густыми черными волосами с проседью и широкими плечами, которые он слегка ссутулил, пока говорил. Она была рада, что наконец сказала ему правду, как советовали отец и врач. Но что-то в реакции Антуана тревожило ее. Правда, она никак не могла определить, что именно.

Сегодня утром врач прощупала опухоль и заговорила уверенным тоном:

— Большинство таких опухолей оказываются доброкачественными, Марин. Нераковые образования в груди очень распространены и не опасны для жизни. Мы возьмем пробу, но беспокоиться незачем. Сейчас назначу вам время. Процедура проходит очень быстро, вы и не заметите, как все будет позади. Вы не боитесь иголок?

Марин покачала головой:

— Нет. Червяков боюсь, морской глубины — тоже. А иголок нет.

Ее гинеколог улыбнулась и объяснила, что радиолог в клинике выполняет эту процедуру с помощью тонкой полой иглы.

— Он возьмет немного жидкости из кисты иглой. Ему, возможно, понадобится УЗИ, чтобы точнее направить иглу. Жидкость потом отправят в лабораторию.

Марин вернулась домой если не счастливая, то по крайней мере успокоенная впервые за несколько дней. Остаток дня она провела, читая нудную, но подробную, написанную в шестидесятых годах прошлого века биографию деятеля, которого она выбрала для своей книги. Зачитавшись, она и не заметила, как прошло время, а потом позвонил Верлак и пригласил ее поужинать. Приглашение пришлось очень кстати, и она, чтобы побаловать себя, сбегала через улицу в «Агнес Би» и купила блузку, на которую давно засматривалась. Можно было дождаться распродажи, но в «Агнес Би» распродажи устраивали редко и только на одежду, которую никто не покупал. Накануне биопсии этот поступок выглядел легкомысленным, но Марин требовалось отвлечься. Собираясь в ресторан, она надела только что купленную блузку в розовых розах, белые джинсы и сандалии из тонких ремешков на плоской подошве.

Она отпила глоток белого вина, но поспешно поставила бокал, едва увидев, с каким лицом Верлак поднимается на террасу, закончив говорить по телефону.

— Неважно выглядишь, — сказала Марин. — Что случилось?

— Интуиция тебя не подвела, — ответил он, садясь. — В Ронь нашли труп женщины.

— Еще один? — Марин затошнило.

— Да. Ее изнасиловали и задушили, как мадемуазель Монмори, ту девушку из Эгюийя. — Верлак откинулся на спинку стула. — Аппетит пропал. — Он вдруг понял, что сопровождать Марин утром к врачу не сможет: придется отправляться прямиком во Дворец правосудия.

— У меня тоже, — кивнула Марин. — Может, отменим остальной заказ?

Верлак кивнул и ушел в зал.

— Все уладилось, мы можем идти, — объявил он, возвращаясь. — Готовить основное блюдо для нас даже и не начинали.

Он оставил сложенные столбиками монеты в один евро на столе в качестве чаевых и направился к машине рука об руку с Марин.

— Так почему ты мне сразу не сказала? — спросил он.

— Думала, что могла ошибиться, — честно ответила Марин.

Верлак кивнул.

— Постараюсь сходить с тобой к врачу завтра утром.

— Это совсем не обязательно, — заверила Марин. — С этим новым убийством твое присутствие потребуется на работе. — Как наяву, она услышала голос Сильви: «Мученица!» — и сменила тему: — А городок и вправду живописный…

Верлак смотрел на Марин, гадая, о чем она думает на самом деле.

— Да, — согласился он. — И совсем рядом с Эксом.

— Шеф не расстроился, что мы ушли? — спросила она.

— Я пообещал, что мы вернемся и приведем друзей. Может, Жан-Марка и Пьера?

Марин остановилась возле «Порше» старой модели, принадлежащего Верлаку.

— Отлично. Или пригласим Хосе и его жену Карме.

— Это мысль. Ты беседовала с ней всю вечеринку, — вспомнил Верлак. Он понимал, что им обоим хочется поговорить о чем-нибудь другом, несерьезном, хотя бы несколько минут.

— Да, она очень веселая и жизнерадостная. А не вкрадчивая, как этот Филипп Леридон. Бр-р!

— Он же сосед мадам Даррас, — нахмурился Верлак. — Надо бы побеседовать с ним.

— Когда умерла эта женщина из Ронь? — спросила Марин, садясь в машину.

— Доктор Буве проведет вскрытие завтра утром, — ответил Верлак. — Но по его мнению, труп пролежал в доме убитой как минимум два дня, а может, и все три.

— Кто ее нашел?

— Ее бывший друг, который приехал, потому что она не отвечала на его звонки. Так что мы имеем убийцу, который уже совершил два изнасилования и одно убийство. Конечно, если это один и тот же человек. — Верлак умолк, ведя машину по извилистой дороге от Вантабрана до ровного национального шоссе, протянувшегося через долину до Экса. — Я бы хотел, чтобы ты ночевала у меня, пока мы его не поймаем, — наконец высказался он.

— Ладно, — кивнула Марин. — Если ты ненадолго припаркуешься во втором ряду возле моего дома, я сбегаю за вещами.

— А Сильви еще не вернулась из Межева? Она сможет пойти с тобой в клинику завтра, если я все-таки не сумею?

— Она могла бы, но завтра у Шарлотты начинаются занятия в школе.

Верлак заметил:

— Воображаю себе приезд из такого сказочного места, как Межев.

— Вот поэтому она превосходная лыжница, — ответила Марин.

— Нисколько не сомневаюсь. Она даже умеет ездить спиной вперед, я сам видел. На лыжах она стоит гораздо увереннее, чем я. Впрочем, лучше меня на лыжах катается даже Шарлотта. — Верлак улыбнулся.

Посмотрев на него, Марин дружески пожала ему колено. Еще год назад Антуан Верлак ни за что не позволил бы себе подобной шутки. Она видела лишь проблески его душевного тепла, а потом створки его раковины быстро захлопывались, словно он боялся слишком далеко выглянуть наружу. Но что-то все-таки менялось к лучшему. Теперь он вел себя более откровенно и естественно, однако Марин заметила, что об опухоли у нее в груди он больше не заговаривал.

Они быстро вернулись в Экс, Верлак подождал в машине, припаркованной во втором ряду перед «Агнес Би», а Марин сбегала домой за вещами. В машину она вернулась через пять минут и пристроила на коленях принесенную кипу книг. Трогаясь с места, Верлак скосил глаза на надписи на корешках.

— Жан-Поль Сартр! Надо было сразу догадаться, что ты выберешь его. Ты ведь его биографию пишешь, да?

Марин улыбнулась:

— Не только его.

Верлак повернул направо, на улицу Фредерик Мистраль.

— Ты пишешь сразу две книги? — Он снова бросил беглый взгляд на книги у нее на коленях. — Симона де Бовуар! Непростая задача. У обоих была долгая жизнь, оба много работали. Две книги — это уже чересчур, тебе не кажется?

— Книга одна, — объяснила Марин. — О философии этих двоих и вообще об их работе я не пишу. Только о взаимоотношениях. Это история любви.

Глава 17

Парень из Малибу

Бруно Полик сложил массивные руки на столе Верлака.

— Жизель Дюран, — зачитал он вслух из папки. — Сорок два года. Родилась и выросла в Ронь. Родители умерли, старший брат эмигрировал в США более двадцати лет назад. Тринадцать лет работала в небольшом магазине одежды в Ронь, но тот недавно закрылся. Пробыла без работы шесть месяцев. Труп обнаружил ее бывший, Андре Продо, тридцать семь лет. По-видимому, он пытался дозвониться до нее, но все время попадал на автоответчик, поэтому вчера вечером после работы отправился к ней домой.

— Где он работает? — спросил Верлак.

Полик заглянул в папку.

— Он автомеханик в Пертюи.

— Разузнайте о нем все, что получится. А кто был хозяином магазина одежды? Если она проработала там тринадцать лет, хозяин должен был хорошо знать ее.

— Верно, — кивнул Полик, перевернул страницу и продолжал читать: — Хозяйка магазина одежды — Лаура Матур. Здесь есть ее адрес в Ронь и номер мобильника. Номер мобильника бывшего парня убитой не указан, зато есть номер стационарного телефона, и я, кажется, знаю, где находится его автомастерская. — Он повернулся к Жюлю Шельферу: — Ваш блокнот при вас?

Жюль похлопал себя по правому нагрудному карману.

— Можно приступать немедленно?

— Да, — ответил Полик. — Фламан будет работать с вами.

— Ищите связь между двумя погибшими, — посоветовал Верлак. — Доктор Буве сказал вчера комиссару Полику, что на мадемуазель Дюран напали так же, как на мадемуазель Монмори, и отметины на шее совпадают. Ее душили голыми руками, на этот раз успешно. Но эти женщины совершенно разные: одна на добрых пятнадцать лет старше другой. Та, что помоложе, — из хорошей семьи, со стабильной работой, другая — безработная и без родственников, живущих поблизости. Поэтому нам надо определить, что между ними общего — в какие магазины они ходили, бывали ли в церкви, может, жили когда-то в одном доме, все, что угодно. Отправляйтесь к ним домой, посмотрите, что у них в столах, обращайте внимание на квитанции, письма, чеки, счета за телефон — словом, на все. — Телефон Верлака зазвонил, он бросил взгляд на определившийся номер. — Это Буве. Да? — сказал Верлак в телефон. — Уже закончили? Но ведь сейчас только четверть десятого.

— Я начал в шесть — так меня разозлило это нападение, — объяснил патологоанатом. — И потом, в моем возрасте спать хочется все меньше и меньше. Скоро сами убедитесь.

— Благодарю за предупреждение.

— Мадемуазель Дюран изнасиловали и задушили в пятницу вечером, насколько могу судить — между шестью и восемью часами вечера. Под ногтями у нее обнаружились частицы кожи, которые я отправлю в лабораторию — возможно, она поцарапала того, кто на нее напал. И я уже приступил к исследованию тела мадам Даррас. Она умерла примерно в то же время, между шестью и восемью часами вечера в пятницу, ее убили там же, где нашли труп, на винограднике. Скажите своим людям, пусть поищут камень размером с бейсбольный мяч, испачканный кровью. Буду на связи, — и он отключился.

Верлак едва успел пересказать его слова Полику и Шельферу, как в дверь постучали.

— Войдите!

Вошел Ален Фламан с красным органайзером «файлофакс» в руке.

— Тут масса полезных вещей.

— Хвала небесам за ручку и бумагу, — отозвался Верлак. — Садитесь.

— Десять дней назад мадам Даррас побывала у своего адвоката, — сообщил Фламан. — Об этом визите ее муж не знал.

— Как это выяснилось?

— Рядом с временем визита она сделала приписку: «Не говори Жилю».

Несмотря на мрачные утренние новости и духоту в кабинете, Верлак усмехнулся. Потом встал и открыл окно.

— Кто ее адвокат?

— Судя по записям — некий мэтр Блэ.

— Эрик Блэ, — уточнил Верлак. — Я сам с ним поговорю. — Он собирался что-то добавить, когда в дверь снова постучали.

— У вас в кабинете толкучка, как в аэропорту Шарль де Голль во время длинных выходных, — заметил Полик.

— Приветствую, господа, — сказал, входя в кабинет, Ив Руссель.

Фламан склонился к Жюлю Шельферу и шепнул:

— Прокурор Руссель.

— Мы в тупике, — объявил Руссель, расхаживая по кабинету.

Бруно Полик поставил локти на колени, повернул голову и искоса взглянул на ступни Русселя.

— А где же ваши бирюзовые ковбойские сапоги? — поинтересовался он.

— На них меняют подошву. — Руссель тоже взглянул на собственные ноги. — Пока вы тут болтаете и попиваете кофе, мне пришлось продираться через целую толпу репортеров у входных дверей. Даже с центральных студий прикатили — и с «TFr», и с «M-шесть»! Сначала напали на девушку в Эгюийе, потом — на женщину в Ронь… Насколько понимаю, преступник один и тот же?

— Да, — кивнул Верлак. — Буве только что подтвердил такую вероятность.

— А что насчет старухи?

— Мадам Даррас, — сухо поправил Верлак. — Думаю, то, что на нее напали в Ронь, — случайное совпадение, однако и ее, и мадемуазель Дюран убили между шестью и восемью часами в пятницу вечером. Мадам Даррас убили совершенно иначе, ее бумажник пропал, хотя его могли забрать намеренно, чтобы сбить нас со следа.

— Ладно, только давайте уже кого-нибудь арестуем, и побыстрее! — заявил Руссель.

Во время короткого перерыва Верлак ел сэндвич за рабочим столом и звонил Марин. Она ответила после второго сигнала.

— Как ты, Марин?

— Все в порядке.

— Отец смог проводить тебя в больницу?

— Да. И даже хотел зайти со мной в кабинет, где делали биопсию, но я ему не разрешила.

— И как ты себя чувствуешь?

— Хорошо, пытаюсь читать, но сосредоточиться трудно. Если можно, дай мне какое-нибудь поручение.

Верлак отложил в сторону недоеденный сэндвич.

— Тебе правда хочется что-нибудь сделать?

— Да, я же сказала.

— В таком случае поручений будет два, но только если ты не против. Твоя знакомая Филомена: ты могла бы навестить ее и спросить, не говорит ли ей о чем-нибудь такой адрес: Ронь, улица Консепсьон, дом шесть?

— Ладно. — Марин записала адрес на обороте попавшегося под руку конверта. — Это дом, где жила мадемуазель Дюран, которую убили в пятницу вечером?

— Да. Я надеялся успеть побеседовать с Эриком Блэ, но у нас с минуты на минуту намечается встреча с бывшим грабителем, который несколько лет назад напал на пожилую женщину, а потом предстоит еще поездка в Ронь. Ты не могла бы сходить в контору Блэ, ведь ты, если не ошибаюсь, давно с ним знакома?

— Да, — с запинкой ответила Марин. — А в чем дело?

— Блэ — адвокат семьи Даррас, на прошлой неделе мадам Даррас встречалась с ним, но мужу об этом визите не сообщила. Его контора на улице Тьер.

— Знаю, — сказала Марин, — схожу.

Она выпрямилась в кресле и на миг прижала телефон к груди. Эрик Блэ дважды за последний год звал ее на свидания, и оба раза она отказывала ему.

— Я позвоню, как только что-нибудь узнаю, — пообещала она.

— Спасибо.

— Только не тяните. — Дидье Руэр уселся поудобнее и скрестил ноги. — Мой инспектор по надзору позвонил, и вот я здесь, вовремя, точно в половине первого.

— В таком случае перейду сразу к делу, чтобы вы успели на обед, — отозвался Верлак. — Где вы были в пятницу вечером, с шести до восьми?

— Минутку! — встрепенулся Руэр. — Новости сегодня утром я смотрел! В Ронь даже духу моего не было!

— Замечательно. И где же вы были?

Руэр задумался.

— Я был… сейчас, в пятницу вечером… О, вспомнил! Здесь я был, в Эксе, в «Барной стойке» на улице Эспарья. Хоть у кого спросите.

— Спросим, — пообещал Полик. — Кто еще был с вами?

— Мой приятель Луи, — ответил Руэр. — Мы смотрели матч марсельцев по ящику. И официант, и бармен знают нас, так что могут подтвердить. Мы ушли оттуда около девяти, потому что захотели есть, а в баре еды нет, только арахис.

Верлак заметил, что лоб у Руэра покрыт испариной.

— Будьте добры, оставьте нам номер телефона Луи, — попросил он.

— А как же.

Верлак подсунул Руэру лист бумаги, и бывший грабитель написал номер. Его рука заметно дрожала.

— Прекрасная игра стала спасением, — заключил Полик.

Руэр слабо улыбнулся.

— Хоть бы разок увидеть, как Марсель выиграет.

Марин дошла до конца своей улицы, свернула на улицу д’Итали, а через квартал опять повернула — направо, на Кардиналь. Шагая по правой стороне, она приблизилась к дому номер восемнадцать и позвонила в дверь с табличкой «Жубер». Никто не ответил; она подождала и снова позвонила. Потом огляделась по сторонам, услышала звуки органа из церкви Святого Иоанна Мальтийского и направилась туда. Может быть, Филомена на репетиции церковного хора. На площади перед церковью собралась целая толпа местных жителей и туристов, выходивших из Музея Гране и входивших в него: в музей привезли грандиозную выставку Сезанна. Марин и Верлака пригласили на закрытый показ перед официальным открытием, выставку они покинули в полном восторге, который у Верлака граничил с фанатизмом. Марин вошла в церковь и несколько минут стояла в глубине зала, слушая музыку. Заметив, что по проходу между скамьями идет монах, брат Бенуа, она направилась к нему и представилась дочерью доктора Бонне.

— Приятно познакомиться, — ответил брат Бенуа. — Вы ищете отца Жан-Люка? Он на выставке Сезанна, уже в третий раз.

Марин рассмеялась.

— Выставка замечательная, — подтвердила она. — Но я ищу Филомену Жубер. Она моя соседка.

— Мадам Жубер, как видите, здесь нет. Она вместе с группой других прихожан отправилась в паломничество в Сантьяго-де-Компостела. Наверное, сейчас они уже где-нибудь на окраине Конка.

У Марин упало сердце.

— Они намерены проделать весь путь пешком? Ведь это может занять несколько месяцев!

— О нет, — ответил брат Бенуа, — всего две недели. Зимой паломники ходят другим путем. Мадам Жубер даже уговорила месье Жубера присоединиться к ней.

— С ней можно связаться? — спросила Марин.

— Это довольно сложно. Мобильных телефонов они не берут и ночуют в приютах для паломников, а обстановку там я назвал бы спартанской. У вас что-то срочное?

— Нет, — ответила Марин, — спасибо.

Она вышла на яркий солнечный свет. Срочное ли у нее дело? Неизвестно. А если Филомене этот адрес знаком? Если связь все-таки есть? Она повернулась, почти вбежала в церковь и у самой ризницы догнала брата Бенуа.

— Пожалуй, дело все-таки срочное, — сказала она.

Брат Бенуа обернулся и кивнул:

— Понимаю.

— Речь идет о… насильственной смерти Полин Даррас. Они с мадам Жубер выросли вместе.

— Ясно. Вы не могли бы позвонить мне после вечерни, примерно в половине девятого? Я постараюсь найти телефонные номера приютов, мимо которых пролегает путь паломников.

— Благодарю вас, — кивнула Марин и направилась в обратный путь по улице Кардиналь, затем на север по улице д’Итали, в конце которой свернула на Тьер. Там ее внимание привлекла витрина «Синдереллы» — обувного магазина, где она бывала с раннего детства и где еще ее мать покупала туфли в ранней юности, в пятидесятых годах. Здесь продавали преимущественно практичную старомодную обувь на невысоком каблуке, из качественной кожи, хотя с недавних пор на витрине появились и яркие балетки «Репетто». Магазин был еще закрыт на обед, и Марин зашагала дальше, понимая, что намеренно тянет время. Может, и Эрик Блэ ушел на обед? Вряд ли, уже почти половина третьего. Она нажала кнопку звонка на двери его офиса, ее впустили. По мраморной лестнице она поднялась на второй этаж, в адвокатскую контору братьев Блэ.

— Здравствуйте, — обратилась Марин к элегантно одетой женщине в приемной. — Я давняя знакомая мэтра Блэ. Он у себя?

— Сейчас выясню, — пообещала секретарь. — Как ваша фамилия?

— Марин Бонне. Доктор Бонне. — Она редко пользовалась своим докторским званием, разве что в тех случаях, когда благодаря ему удавалось добиться более быстрого и качественного обслуживания.

Секретарь позвонила Эрику Блэ и после краткого разговора сообщила, что Марин может пройти к нему — вторая дверь налево.

Осторожно приоткрыв дверь, Марин увидела, что Эрик Блэ уже идет через комнату навстречу ей. Смутившись, они остановились лицом друг к другу, не зная, чем обменяться — рукопожатием или традиционным поцелуем в щеку. Марин нарушила молчание смехом:

— Ну что же, давай поцелуемся, — сказала она. — Для этого мы достаточно давно знакомы.

Блэ рассмеялся:

— Ты права. Я ведь даже в хор записался только потому, что туда ходила ты. — Он дружески обнял ее за талию и расцеловал в обе щеки.

Разрумянившись, Марин отступила.

— Неужели ты и вправду записался в хор только из-за меня?

— Нет, мама настояла. Но ты стала для нас, братьев Блэ, дополнительным бонусом.

Марин засмеялась.

— Ну, как ты? — Блэ отступил, глядя на нее.

— Прекрасно, — ответила она. — Спасибо, что согласился принять меня.

Она вгляделась в породистое лицо Блэ, длинный орлиный нос, тонкие губы и бледно-голубые глаза. Редеющие волосы лишь подчеркнули красоту загорелого лба, глаз и изящно очерченных скул. В подростковые годы Марин с подругами прозвали его «парень из Малибу».

— Не за что, — ответил он. — Но ведь это, как я понимаю, не визит вежливости?

— Нет, — сказала Марин. — У тебя найдется несколько минут?

Блэ кивнул и указал на стул, затем обошел вокруг огромного письменного стола, когда-то принадлежавшего его деду и уже много лет стоявшего в кабинете. Марин села и пристроила сумочку на полу, при этом шелковая блузка соскользнула с левого плеча. Она быстро поправила ее, подняла голову и увидела, что Блэ не сводит с нее глаз. Он заметил маленькую повязку у нее на груди, в том месте, где сделали прокол для биопсии.

— С тобой все хорошо? — спросил Блэ.

Марин выпрямилась.

— Да, отлично.

— Прости, не надо было мне спрашивать.

— Ничего, — ответила Марин. — Просто сегодня утром я ходила на биопсию, потому мне и наложили повязку. Было не больно, но очень некомфортно. Словами не описать.

— Сочувствую, — сказал Блэ. — Когда будут известны результаты?

— Наверное, к концу дня. Папа звонил в лабораторию, просил поторопиться.

Отец Марин был самым востребованным терапевтом в Эксе и на протяжении многих лет — врачом всего семейства Блэ.

Блэ потянулся через стол и взял Марин за руку.

— Я буду держать пальцы скрещенными за тебя.

— Спасибо, Эрик, — улыбнулась Марин.

— Итак… о чем речь?

— О смерти мадам Даррас. Ты ведь ее адвокат.

— Правильно.

— Нам известно, что мадам Даррас встречалась с тобой и хотела сохранить этот визит в тайне от своего мужа.

Блэ кивнул:

— Это конфиденциальная информация, Марин.

— Но ее же убили, — возразила она. — В пятницу вечером.

— Что? — Лицо Блэ стало пепельно-бледным. — Сегодня утром я слышал, что она умерла, но не знал, как именно. Все выходные я провел в Париже и вернулся только сегодня утром… У меня нет слов. Как это случилось?

— Мы пока не знаем. Труп нашли на винограднике, ее ударили в висок камнем, бумажник из сумки пропал.

Блэ сел и запустил пальцы в волосы.

— Что ты хочешь знать? И кстати, почему сюда пришла ты, а не полиция? У преподавателей права теперь новые обязанности?

— Я помогаю Антуану Верлаку.

Несколько секунд Блэ молчал, потом спросил:

— Значит, ты все еще встречаешься с ним?

Марин кивнула.

— Мы хотим понять, почему мадам Даррас держала визит к тебе в тайне. По-моему, это странно: мне говорили, что они с мужем всегда и всюду бывали вместе.

— Бедняга Жиль… — вздохнул Блэ. — Да, они были неразлучны. А ко мне мадам Даррас приходила по поводу своих денег — состояния семьи Обанель.

— Тогда понятно.

— К ее завещанию прилагается особый раздел, содержание которого не зависит от завещания, которое подписали они с Жилем. Я мог бы показать его тебе, будь у тебя ордер, но поскольку ты в полиции не служишь, полагаю, его у тебя нет.

— Правильно, нет. Но судье Верлаку он не понадобится.

— Вот пусть он и приходит. — Голос у Блэ стал резким. — А я, пожалуй, спрошу его, почему он посылает тебя с поручениями.

Марин поняла: ее наказывают за встречи с Антуаном и за то, что она отвергла ухаживания Блэ. Но, как справедливо заметил Эрик, раньше Верлак действительно не давал ей таких поручений. Она поблагодарила Блэ, встала, на этот раз при прощании пожав ему руку, и быстро вышла из кабинета. На лестнице она позвонила Верлаку.

— Привет, это я. Насколько быстро ты сможешь приехать в контору Эрика Блэ?

— Примерно через две минуты, — ответил Верлак. — Я вижу ее из окна.

— Он не сказал мне, зачем к нему приходила мадам Даррас, упомянул только, что в связи с ее завещанием.

— Скоро буду.

— Тебе ведь как судебному следователю не нужен ордер, правильно?

— Да. Только мой жетон.

Она отключилась и села на ступеньку — на удивление холодную, несмотря на теплый сентябрьский день. Вынув тощий томик воспоминаний Симоны де Бовуар, она принялась было читать, но через несколько строк отвлеклась, задумалась о своем и отложила книгу. До нее дошло, что она только что рассказала Эрику Блэ о своем здоровье больше, чем человеку, с которым встречалась, — по крайней мере больше, чем до вчерашнего ужина. Может, ей хотелось, чтобы Антуан Верлак считал ее здоровой и полной сил? И она опасалась, что, заболев, не дождется от него поддержки? Или же все дело в том, что Эрика Блэ она знала с детства и ей, как и всему Эксу — по крайней мере ее друзьям и знакомым, — было известно, что Блэ недавно ухаживал за пожилым отцом, долго и мучительно умиравшим от рака?

Верлак приехал через две минуты, как и обещал, и взбежал по лестнице.

— Проводи меня к нему, — попросил он, поцеловав Марин.

Они вошли в контору, прервав увлеченных разговором секретаря и Блэ.

— Добрый день, мэтр Блэ. — Верлак прошел через приемную, чтобы пожать адвокату руку. — Я Антуан Верлак, судебный следователь Экс-ан-Прованса. У вас найдется минута?

Блэ жестом пригласил Верлака и Марин к себе в кабинет и закрыл за ними дверь. Верлак вынул свой жетон и продемонстрировал адвокату. Как требовали правила, адвокат положил его на стол.

— Вы хотите знать, какие изменения мадам Даррас внесла в свое завещание?

— Да, будьте добры, — кивнул Верлак.

— Изменения мадам Даррас касались ее частного завещания, — пояснила Марин. — У нее было собственное состояние, доставшееся от Обанелей.

Из деревянного картотечного шкафа вековой давности, явно приобретенного вместе со столом, Блэ вынул папку и положил ее на стол, рядом с жетоном Верлака. Потом открыл папку на странице с текстом, отпечатанным на пишущей машинке под логотипом его конторы.

Верлак подался вперед и надел очки для чтения.

— В чем суть изменений? — спросил он, пробегая документ глазами. — Если не ошибаюсь, она завещала свое состояние, то есть восемьсот девяносто тысяч евро… э-э… — Он склонился над столом, чтобы лучше видеть, прочитал написанное, а потом снял очки и перевел взгляд на Блэ. — Обществу борьбы с жестоким обращением с животными?

Блэ кивнул.

— А кто был ее наследником, пока она не изменила завещание? — спросила Марин.

— Ее племянник, — ответил Блэ. — Кристоф Шазо.

Глава 18

Верлак подозревает друга

— Ты болван! — кричал Фабрис в телефон. — Никогда не думал, что скажу тебе такое, Антуан, но ты полный идиот! Кристоф только что звонил мне, сказал, что прокурор задал ему жару.

— Сожалею, Фабрис, — ответил Верлак, — но в пятницу вечером была убита тетя Кристофа, а за несколько дней до этого она лишила его наследства.

— В пятницу вечером он был с нами! Ты что, не помнишь?

— Он мог успеть съездить в Ронь, — возразил Верлак. — Еще до вечеринки.

— Откуда он мог узнать, что его лишили наследства? — не унимался Фабрис. — А? А ну-ка, ответь!

— Мадам Даррас позвонила матери Кристофа, своей сестре Натали, и сама ей сказала. Сегодня это подтвердил месье Даррас.

Несколько секунд Фабрис молчал.

— Это в лучшем случае косвенные свидетельства. И за это ты его арестовал?

— Не арестовал, Фабрис, — объяснил Верлак, — а всего лишь вызвал на допрос. Он уже дома.

— Теперь ему паршиво как никогда. Молодец.

Верлак не стал рассказывать Фабрису, что, пока он допрашивал Кристофа, офицеры Фламан и Шельфер на стоянке брали пробы грязи с шин принадлежавшего Шазо новенького внедорожника «Порше».

— Обиднее всего то, что у него нет алиби на вечер пятницы с того момента, как он уехал с работы в половине шестого, до того, как приехал на ужин клуба любителей сигар в восемь, — сказал Верлак.

— Я тоже не уверен, что у меня есть алиби на эти часы! — закричал Фабрис в трубку. — Значит, и я убийца?

— Не смеши.

— Ты нарушаешь принципы братства! Мы из одного клуба!

— «О нас, о нас, о горсточке счастливцев, братьев…»[31]

— О чем ты вообще говоришь? Кто счастливец — бедняга Кристоф? Слушай, Антуан, я отключаюсь, но советую всерьез задуматься о том, что ты натворил. Пока.

Завершив неприятный разговор, Верлак уронил голову на сложенные руки. В дверь постучали.

— Войдите, — ответил Верлак, не поднимая головы.

— О, извините, шеф, — смутился Жюль Шельфер. — Мне зайти попозже?

— Нет-нет. В чем дело? — Верлак выпрямился.

— В ту ночь шел дождь, так что машина месье Шазо довольно чистая…

— Merde.

— Но изнутри к одному колесу присохло немного грязи, и нам удалось ее соскрести. Она уже в лаборатории.

— Прекрасно, — кивнул Верлак. — Будем надеяться, что она не с виноградника.

— Что, простите?

— Кристоф Шазо — один из моих друзей.

— А-а, ясно. Неловко, наверное.

— Это еще слабо сказано. Вы комиссара поблизости не видели?

— Видел, он у себя за столом.

— Вы не попросите его зайти сюда вместе с Фламаном? Вы тоже возвращайтесь.

— Конечно, шеф.

Через несколько минут все трое были в кабинете Верлака.

— Прошу вас, скажите, что между мадемуазель Дюран и мадемуазель Монмори есть хоть какая-нибудь связь! — взмолился Верлак.

— Никакой, — ответил Полик. — Мы проверили все, что только смогли придумать, — от парикмахеров до дантистов.

— Продолжайте проверять каждую мелочь, — распорядился Верлак. — А я встречусь с бывшей хозяйкой Жизель Дюран, владелицей магазина одежды. Она работает в Эксе, мы встречаемся в кафе через… — он взглянул на часы, — …пять минут. Держите меня в курсе, если найдете что-нибудь, а завтра увидимся здесь, у меня, ровно в девять.

Верлак предложил встретиться в кафе на улице Гастон Сапорта: он изредка бывал там и знал, что не наткнется на знакомых, особенно из клуба любителей сигар. Они были завсегдатаями кафе на бульваре Мирабо, в том числе их излюбленного — «Мазарини». Верлак хотел, чтобы мадемуазель — или мадам? Он не знал, замужем ли она, — Матур не чувствовала никакой скованности. Узнав, что теперь она работает в Эксе и ему не придется тащиться к ней в Ронь, Верлак вздохнул с облегчением. Явившись в кафе с опозданием на несколько минут, он обвел взглядом террасу, высматривая женщину, которая могла бы продавать одежду в Провансе. Поскольку большинство посетителей выглядели как студенты Института изучения политики из состоятельных семей, занятые перед началом семестра поисками квартиры-студии, которые местные жители сдавали им за бешеные деньги, или же как старики, предпочитающие пастис, сделать выбор было проще простого.

— Прошу прощения, — заговорил Верлак, склоняясь над единственной на все кафе женщиной, сидевшей в одиночестве. — Мадемуазель Матур?

— Да, — ответила она, протягивая руку для рукопожатия. — Садитесь… пожалуйста.

Верлак сел и заказал кофе официанту, который тут же ушел выполнять заказ.

— Спасибо, что согласились уделить мне время, — начал Верлак.

— Простите, хорошей компанией меня сейчас не назовешь, — призналась мадемуазель Матур, затягиваясь сигаретой и откладывая ее в пепельницу. — Я до сих пор в шоке из-за… убийства Жизель. Ну вот я и произнесла это слово. Никогда не думала, что поставлю «убийство» рядом с именем знакомого человека.

— Сочувствую… Вы, если не ошибаюсь, долго работали вместе с мадемуазель Дюран?

— Двенадцать лет. Она была хорошей подчиненной и, надеюсь, хорошей подругой.

— Надеетесь? — переспросил Верлак.

Мадемуазель Матур кивнула, вновь затягиваясь.

— Я проработала бок о бок с ней двенадцать лет, но если вдуматься, в том, что мы были подругами, я не уверена. Коллегами — да, но подругами?

— С ней было трудно сблизиться?

— Да. Легко понравиться, а сблизиться трудно. По-моему, у нее было тяжелое детство, вдобавок она всегда выбирала плохих парней. И ничего не складывалось. Хотя их к ней тоже тянуло.

— Вот как?

— Да, она ведь была красавицей. Даже в сорок лет выглядела гораздо моложе, под тридцать или чуть за тридцать: миниатюрная, с густыми блестящими волосами, чистой оливковой кожей. Бедняжка… — Мадемуазель Матур опустила голову, закрыла глаза и тихо заплакала.

Верлак смотрел через улицу на готические статуи, стоявшие на страже дверей собора, и ждал, когда мадемуазель Матур возьмет себя в руки.

— Выпить бы, — наконец выговорила она, вытирая глаза бумажной салфеткой.

— Пастис? — спросил Верлак. Посмотрев на ее мелированные волосы и татуировку на плече, он предположил, что она не откажется от напитка с ароматом аниса.

— Только если вместе с вами, — ответила она и улыбнулась уголками рта.

— Будьте любезны! — обратился Верлак к официанту. — Два пастиса, пожалуйста.

Мадемуазель Матур глубоко вздохнула и спросила:

— Так вы не знаете, кто это сделал?

— Пока нет… — Он помолчал и спросил: — А вы?

Она пожала плечами.

— Это мог быть любой из ее никчемных бывших парней, кроме последнего, Андре. Одного из них, Жоржа, мне пришлось гнать из магазина метлой.

Верлак улыбнулся: ему понравился ее пыл.

— Вы не могли бы составить для меня список имен?

— С удовольствием.

Официант принес два высоких узких стакана, на дно которых слоем высотой в дюйм была налита желтоватая жидкость, графин с водой, миску с кубиками льда и две палочки для размешивания.

— Merci, — поблагодарил его Верлак. — Вы позволите? — спросил он мадемуазель Матур, поднося графин с водой к ее стакану.

Она кивнула.

— Да, пожалуйста. Я скажу вам, когда будет достаточно.

Он подлил в стакан воды, глядя, как пастис становится мутным. Когда мадемуазель Матур сделала знак рукой, что пора остановиться, Верлак добавил воды в собственный стакан и положил туда же два кубика льда.

— Чин-чин! — Мадемуазель Матур поднесла свой стакан к стакану собеседника.

— Ваше здоровье, — ответил Верлак, глотнул пастиса и удивился его приятному освежающему вкусу. Он очень любил лакрицу, но этот напиток заказывал редко. Неужели из чистого снобизма?

— Его или любят, или терпеть не могут, — произнесла мадемуазель Матур.

— Пастис?

— Или лакрицу в целом.

— Вы правы. Как и кориандр, — добавил он, думая о своем пристрастии к этой пряности и неприязни к ней Марин.

— Или… устрицы.

— Обожаю их, — улыбнулся он.

— А я не выношу.

Официант принес две тарелки — с арахисом и попкорном — и поставил их на стол.

— Почему вы закрыли свой магазин? — спросил Верлак, взяв попкорн.

— Слишком трудно стало конкурировать с большими магазинами одежды в Эксе, особенно с тех пор, как построили новый торговый центр на бульваре.

— О чем я очень сожалею, — признался Верлак. — Представить себе не могу, кому он мог понадобиться, кроме застройщиков, больших сетевых магазинов и мэра. Значит, мадемуазель Дюран ушла, когда вы закрыли магазин?

— Да. Я сразу же нашла работу в Эксе и советовала ей сделать то же самое. Даже предложила подвозить ее в Экс, поскольку она не водит машину. Но у нее началось что-то вроде депрессии, она редко выходила из дома.

— В то время она встречалась с Андре Продо?

Мадемуазель Матур пригубила пастис и кивнула:

— Да, но они расстались через месяц или два после того, как закрылся магазин. По-моему, он нормальный парень. Я случайно столкнулась с ним вскоре после их ссоры, и мне показалось, что он грустит. Он объяснил, что никак не мог вывести ее из хандры, поэтому они и перестали встречаться. Но он продолжал время от времени звонить ей. Наверное, на самом деле ее любил.

— Он и нашел ее, — сообщил Верлак. — Вчера вечером.

— Боже мой! Этого я не знала. — Мадемуазель Матур прикурила очередную сигарету. — Бедный Андре. Я смотрела достаточно детективов по телевизору, чтобы знать, — вы наверняка будете допрашивать его. — Она снова затянулась сигаретой и выпустила дым. — Но Андре — не тот, кого вы ищете.

Филипп Леридон вздыхал с облегчением, думая о том, что его жена бегает по парижским магазинам, выбирая мебель и шторы для их нового дома. И удивлялся: как можно часами разглядывать ткани? Его жена не выносила Полин Даррас, и вот теперь, когда старуха мертва… то есть убита… к нему в любой момент может нагрянуть полиция. Он понимал, что попадет в число подозреваемых: мадам Даррас довела его придирками, и он в конце концов поскандалил с ней — и не где-нибудь, а на почте. В присутствии подружки местного судьи — Филипп сразу узнал ее на вечеринке клуба любителей сигар. А кто бы не узнал такую женщину — рослую, стройную и элегантную, с ореховыми глазами, вьющимися рыжеватыми волосами и очаровательными веснушками?

Он прошел через маленькую лужайку за домом — впрочем, для участка в центре города лужайка могла считаться большой, хотя и узкой, и тянулась на пятьдесят метров от дома. В запущенном саду уцелели лишь две высокие пальмы, растущие в глубине по сторонам участка, да пара олеандров. Мокасины Филиппа утопали в траве, неожиданно зеленой и сочной для Прованса благодаря недавним и неожиданным дождям. Он остановился у границы сада, под навесом, который его каменщик наскоро возвел над ямой. Опустившись на четвереньки, Филипп сдернул брезент и посветил фонариком вниз, где когда-нибудь появится винный погреб, оборудованный по последнему слову техники. Он намеренно распорядился перебросить строителей с погреба на еще один крупный фронт работ — итальянскую кухню. И каждый день не мог дождаться шести часов, когда рабочие, которые являлись на стройку, уйдут и он сможет изучить свой трофей. Он практически выгонял их из дома.

Филиппу требовалось время, чтобы решить, как быть дальше и как избежать огласки. Мадам Даррас уже не могла ему помешать, но ее муж, возможно, продолжает наблюдать за ним. А вдруг она рассказала мужу, что скрывает Леридон? Он оглянулся на окна «Отель де Барле», но солнце все еще светило прямо в них, поэтому он так и не понял, следит за ним кто-нибудь из окна или нет. Рискованно было выходить в сад и заглядывать в яму средь бела дня, но Филипп извелся от нетерпения, думая, что находка по-прежнему здесь и ждет его. О ней никто не знал, кроме самого Филиппа и его каменщика, а тот поклялся молчать. Каменщику пришлось приплатить, чтобы он держал язык за зубами. Ничего подобного Филипп Леридон не видел никогда в жизни, у него слезы наворачивались при мысли, что все это принадлежит ему.

По пути домой Верлак остановился посреди площади Архиепархии, подбоченился, оглядел высокие платаны, выстроившиеся вдоль зданий, а потом запрокинул голову и засмотрелся на небо, где летали стрижи.

— Привет, Антуан! — послышался знакомый голос. Верлаку протянули руку для пожатия.

— А, привет, Омар, — ответил Верлак и пожал руку хозяину кафе, расположенного у северо-западного угла площади.

— Задумались? — спросил Омар.

— Да.

— Ладно, не буду вам мешать. — Омар улыбнулся и отошел.

Поворачиваясь вокруг своей оси, Верлак разглядывал площадь со всех сторон. Потом остановился, посмотрел на землю и пнул опавший лист. Что общего могло быть у мадемуазель Монмори и мадемуазель Дюран? Они даже жили в разных городах, вдобавок Жизель Дюран редко выходила из дома. Однако убийца знал обеих женщин, мало того — знал, где они живут и когда остаются одни. Может, это кто-то из Экса? Но Лаура Матур сказала, что машину Жизель не водила, значит, в Эксе скорее всего бывала редко. Правда, она могла ездить туда на автобусе. Он часто видел их на кольцевой дороге, обычно они были битком набиты старшеклассниками, съезжающимися в Экс на уроки со всей округи. И мадам Даррас уехала на автобусе, значит, ходят они часто…

Глава 19

Южный шарм

Верлак взбежал по четырем лестничным маршам на свой этаж и, тяжело отдуваясь, завозился с ключами.

— Привет, Марин! — крикнул он, открывая дверь.

— Привет! Я в спальне, — ответила она, — работаю.

— Сейчас приду! — Он схватил мобильник и позвонил Полику. — Привет, Бруно, извините за беспокойство. Вы не отправите мне в сообщении номер телефона начальника мадемуазель Монмори? Забыл, как его зовут…

— Камиль Иакелья, — подсказал Полик. — Сейчас отправлю.

— Спасибо. Я поговорю с ним, а потом перезвоню вам. Чао.

Как только пришло сообщение с номером мобильника, принадлежавшего директору банка, Верлак набрал его и, сгорая от нетерпения, стал ждать, когда Иакелья ответит.

— Ну давай же… давай… — торопил его Верлак.

Иакелья ответил после четвертого сигнала.

— Алло?

— Здравствуйте, месье Иакелья, — заговорил Верлак. — Это судья Верлак. У меня к вам один вопрос…

— Слушаю вас.

— Мадемуазель Монмори водила машину?

— Да.

Верлак вздохнул.

— Понятно…

— Но в последнее время — нет, — продолжал Иакелья. — Ее машина вышла из строя примерно полгода назад, и она копила деньги на новую.

— Как же она добиралась куда-нибудь?

— Ее подвозил кто-нибудь из коллег. Или на автобусе.

— Огромное вам спасибо, — сказал Верлак. — Извините за беспокойство.

— Ничего страшного. Надеюсь, я хоть чем-нибудь вам помог. Мы так опечалены ее смертью. — Он шмыгнул носом, прокашлялся и добавил: — Мы, наверное, увидим вас на панихиде? Она состоится завтра в одиннадцать, в церкви Мадлен.

Верлак закрыл глаза.

— Постараюсь прийти. Всего хорошего.

Марин вышла из спальни с книгой в руках.

— А, привет! — Она прошла через кухню и поцеловала Верлака. — М-м, пастис.

— Все они — Сюзанна, Полин и Жизель — ездили на автобусе, — объявил он.

Марин отступила на шаг.

— Серьезно? Хочешь сказать, это не просто совпадение? Водитель автобуса?

— Может быть, но как он узнал, где они живут?

— И почему напал на мадам Даррас? — подхватила Марин. — Эта подробность не вписывается. Кстати, ты уже говорил с Филиппом Леридоном?

— Тебе он настолько не понравился, да? — спросил Верлак. — Завтра поговорю. Жиль Даррас сообщил Бруно о скандале, который ты видела на почте, — мадам Даррас пожаловалась на него мужу.

— Мадам Даррас не слышала, что сказал Леридон после того, как она ушла, — заметила Марин. — Что без таких женщин, как она, мир был бы лучше, или что-то в этом роде.

Верлак кивнул, направился к холодильнику и вынул бутылку белого из Макона.

— Судя по тому, что мне рассказывали, я был бы о ней такого же мнения. — Взглянув на бутылку, он увидел, что она уже откупорена. — О, ну и как оно?

— Превосходное, — ответила Марин. — Очень способствует чтению.

— Не сомневаюсь.

— Сегодня я ходила поговорить с мадам Жубер… с Филоменой, — сообщила Марин.

Верлак налил себе белого вина.

— Спасибо. И что она?

— Совершает паломничество.

— Merde! А с ней никак нельзя связаться?

— Брат Бенуа пытался найти для меня номер телефона, я с ним недавно разговаривала. Группа Филомены задержалась в пути из-за дождя, теперь они отстают от графика. Он все еще пытается выяснить, где они сейчас находятся. И намерен также сообщить мадам Жубер о смерти мадам Даррас, ведь когда-то они были близкими подругами. А как в остальном прошел твой день?

Верлак взял свой бокал, поднялся на пять ступенек, ведущих из открытой кухни и столовой в гостиную, и сел в кожаное кресло.

— Дерьмово, — наконец ответил он. — Фабрис отчитал меня за то, что я вызвал Кристофа на допрос. Я чувствую себя нашкодившим подростком.

— Ничего, переживет, — Марин уселась на верхнюю ступеньку, свое любимое место. — Кстати, помнишь грязь, которую ты заметил на шинах роскошного автомобиля Кристофа в тот вечер, когда мы ездили в гости? — спросила она, глядя на Верлака.

— Молодец, подмечаешь детали. — Он заулыбался. — Я помнил, но только благодаря тебе. Наши ребята уже успели отскрести эту грязь и отправить ее в лабораторию.

— Бедняга Кристоф! Надеюсь, это грязь не с виноградника.

— Я своему подчиненному сказал сегодня то же самое. У Кристофа нет алиби на ранний вечер пятницы, до того, как он приехал на встречу клуба любителей сигар.

— И чем, по его словам, он занимался?

— Бруно считает, что Кристоф что-то скрывает. А сам Кристоф утверждает, что в это время был один дома.

— Ты не спрашивал его про грязь?

— Нет, хотел сначала дождаться результатов анализа. Не знаю, правильно ли я поступил. — Верлак расслабился в кресле, смакуя «шардонне» с южной оконечности Бургундии, купленное всего за четверть цены родственных ему, но более знаменитых вин, произведенных к северу от Бона. — Что на ужин?

— Салат с нутом и ветчина. — Марин направилась в кухню. — А на десерт — свежий шевр и инжир.

— Опять инжир? — спросил Верлак, вращая бокал и наблюдая, как золотистое вино медленно стекает по его стенкам.

— У моих родителей в этом году небывалый урожай, как и во всем Провансе.

Верлак рассмеялся.

— Извини, что закапризничал. — Он взял томик стихов Чеслава Милоша и выбрал стихотворение из середины. Немного почитал, потом пристроил книгу на колени и снова открыл наугад. — Послушай вот это, — обратился он к Марин. — «И в глубь извилистых долин, пока вдруг высоко вдали он не возникнет впереди, чтоб странников манить…» Это про Рокамадур, — сказал он. — Он ведь как раз на пути паломников, да? Ты бывала там?

— Пару раз. «Извилистые долины» — превосходное описание тамошней местности, меня всякий раз укачивало на серпантине дороги, ведущей к городку. В церкви, куда приходится подниматься высоко в горы, есть изваяние Мадонны с младенцем, от которой мои родители без ума. А я предпочитаю маленький круглый сыр, который оттуда привозят. Он и был нашей наградой за долгую поездку.

Верлак вздохнул.

— Тебя еще и укачивает, — громко, чтобы услышала Марин в кухне, ответил он. — Бедняжка. Хорошо, что мне не приходилось ездить в отпуск с твоими родителями.

— А какими были твои поездки? — спросила Марин, возвращаясь к лестнице с накинутым на плечо посудным полотенцем. — С мишленовскими трехзвездочными ресторанами и дежурными пассиями твоего отца?

— Touché[32].

Марин направилась было в кухню, но вернулась, поднялась по ступенькам и присела на подлокотник кресла Верлака.

— Меня беспокоит, что, когда я сказала тебе про опухоль, ты воспринял это слишком близко к сердцу.

— В ресторане? А как еще я должен был себя вести? — спросил Верлак, удивленный неожиданной сменой темы.

— Должен был беспокоиться за меня, а не только потому, что я не сразу тебе сказала. Эта реакция выглядела эгоистично.

— Наверное, шок виноват. И все эти убийства… Прошу прощения. Надо было спросить, как ты себя чувствуешь.

Марин поцеловала его в лоб.

— Ты и спросил, но потом.

Она показала ему повязку. Он осторожно провел по ней пальцем, наклонился и поцеловал.

— Когда будут известны результаты?

— Из лаборатории должны были позвонить сегодня вечером, но так и не позвонили. Надеюсь, завтра с утра не забудут. — Она поднялась. — Ужин ждет на столе в столовой. Я сейчас, только переоденусь.

Верлак слегка улыбнулся, ему нравилось, что Марин переодевалась к ужину — меняла то, что она называла «городской одеждой» на «комфортную», причем и та, и другая выглядели одинаково элегантно. Он любил Марин за силу характера: на прошлой неделе она явно беспокоилась из-за опухоли, но каким-то образом сумела преодолеть тревогу. Ее настроение заметно изменилось. Может, благодаря походу в церковь в воскресенье? Или разговору с родителями? Верлак понимал, что ничем не помог ей, и чувствовал себя болваном — так и сказал ему по телефону Фабрис.

Вздохнув, он прочел еще несколько строк стихотворения Милоша о паломничестве. За это он и любил поэзию: можно было выбрать строчку-другую наугад и найти в них то, над чем можно задуматься. «Ни даже девы в башне, хотя улыбкой обольщает и нас с повязкой на глазах уводит за собой в покои…» Точь-в-точь как Моник; она жила в Сен-Жермене, на шестом этаже в доме без лифта. И через несколько лет умерла от рака груди.

Он закрыл книгу и спустился по ступеням в столовую, где Марин, склонясь над столом, зажигала две свечи.

Жюль сразу же пожалел о том, что не заказал столик заранее. Он шагал по улице Фредерик Мистраль рядом с Магали, не прикасаться друг к другу здесь было попросту невозможно — тротуар был узким, Жюль нарочно шел вдоль проезжей части, уступая Магали сторону тротуара, ближнюю к стенам зданий. Его так воспитали, он действовал машинально, не задумываясь. Магали сразу заметила галантность Жюля и была поражена. Много лет спустя она будет рассказывать двум своим дочерям, что в тот же вечер влюбилась в молодого полицейского.

Жюль об их первом свидании рассказывал совсем иначе. Он всегда начинал одинаково: с того, как они случайно встретились на площади Ришельм — он шел с работы, а Магали как раз закрывала кафе после окончания рабочего дня. Ее улыбка придала ему смелости, и он пригласил Магали провести этот вечер вместе. Его предложение выглядело спонтанным — он позвал ее в новомодный «Лотос», однако он и в самом деле уже несколько дней думал, как бы пригласить ее туда. А вот теперь, когда до ресторана оставалось всего несколько метров, он пожалел о своем решении. Не о том, что позвал Магали на ужин, а о том, что выбрал именно «Лотос». Он был явно переполнен, слышалась музыка, целая толпа скопилась у двери, на тротуаре.

— Scheiße… — еле слышно пробормотал Жюль.

— Что, простите? — спросила Магали, останавливаясь перед рестораном.

— Я не заказал столик, — признался Жюль.

Магали пожала плечами:

— Ничего страшного. Пойдем куда-нибудь в другое место.

Жюль слабо улыбнулся.

— Я все-таки загляну и попытаюсь.

— А я подожду здесь, — решила она.

С немалым трудом Жюль наконец пробрался через толпу и заговорил со здоровяком, стоящим у двери. Заведение показалось Жюлю больше похожим на ночной клуб, чем на ресторан. Но едва он бросил взгляд на открытую кухню, в которую можно было заглянуть из зала, как ему захотелось есть.

— Есть ли хоть какая-нибудь надежда на столик для двоих? — спросил Жюль.

— А вы как думаете? — ответил вопросом вышибала-хозяин.

— Думаю, что нет. Даже позднее?

— У нас все столы зарезервированы до конца дня. — Здоровяк вручил Жюлю визитку.

Невнятно поблагодарив его, Жюль вышел и разыскал Магали, стоявшую у стены на узкой улочке.

— Никаких шансов, — сообщил он, подходя к ней. — Может, попробуем в «Ле де гарсон»?

Магали нахмурилась.

— А что там, внутри? — спросила она.

— Там круто. Открытая кухня. Полно народу.

Магали подняла бровь.

— Может, у меня найдутся знакомые среди персонала, — предположила она. — У нас в кафе бывает весь город. Не возражаете, если я попробую?

Как позднее Магали объясняла подругам и родным, она прекрасно понимала, что рискует испортить не только сегодняшнее, но и будущие свидания. Жюль уже показал себя джентльменом, притом немного старомодным, а она вдруг перехватила инициативу.

— Ладно, — ответил он, подумав. — Я буду ждать здесь.

Рассказывая свою историю, Жюль на этом месте всегда напоминал слушателям о том, насколько короткий век у ресторанов в Эксе. Не прошло и полгода, как очереди у дверей «Лотоса» исчезли. Цены взлетели, повара обленились, и «Лотос» стал уже не тот. А через два года вообще закрылся.

Магали перебежала через улицу и начала пробираться сквозь толпу, поминутно с кем-нибудь здороваясь или целуясь. Жюль услышал ее звонкий смех, потом увидел, как она заговорила все с тем же самым вышибалой-хозяином, который теперь улыбался. На виду у Жюля вышибала обвел взглядом зал ресторана и что-то сказал Магали, потом Магали обернулась и помахала рукой, подзывая Жюля. Он перебежал через улицу и снова протиснулся через толпу, рассыпаясь в извинениях на каждом шагу.

Магали притянула его к себе за руку.

— Нас посадят в конце барной стойки, поставят там два табурета.

Жюль попробовал улыбнуться. Нарушать правила — это ненормально, даже для такой очаровательной девушки, как Магали. Либо у вас все занято, либо нет. Или вы принимаете посетителей, или отказываете им. Так, как делается в Эльзасе. Он чувствовал себя виноватым перед людьми, которые остались ждать у двери. Но может быть, они тоже знают тайный пароль, как Магали?

Вышла официантка и позвала их:

— Идите за мной.

Их провели через ресторан и усадили. Магали наклонилась к Жюлю и коснулась его руки.

— Надеюсь, вы не в обиде на меня. Просто здесь так принято.

— Вы про «Лотос»? — уточнил Жюль, с трудом перекрикивая музыку, смех и звон посуды.

— Нет, про Юг в целом, — ответила она и пожала ему предплечье, восхищаясь крепостью мышц.

Вновь появился вышибала-хозяин и хлопнул Жюля по спине.

— Извини, парень, я же не знал, что ты с Магали.

— В следующий раз обязательно скажу, — ответил Жюль, надеясь, что тон получился шутливым.

— Сейчас принесу вам кое-что особенное с Корсики, чтобы промочить горло, — пообещал вышибала, щелкнул пальцами, и с другого конца стойки к нему поспешил бармен.

— Два бокала нашего лучшего игристого моим друзьям! — распорядился вышибала. — «Домэн Мартини»!

Бармен кивнул и через минуту поставил перед Жюлем и Магали два высоких узких бокала с игристым вином. Они чокнулись бокалами, поблагодарили вышибалу, и тот, вернувшись на свой пост у двери, помахал и подмигнул им.

— Здесь сегодня и не поговоришь толком, — напрягая голос, сказала Магали.

— Да уж, — крикнул в ответ Жюль. — Но насколько я слышал, по крайней мере поедим неплохо. Наш комиссар прямо с ума сходит от здешней еды.

Магали расхохоталась.

— Я впервые очутилась в ресторане по рекомендации комиссара полиции!

Жюль тоже рассмеялся, отпил вина и удивился. Он хранил верность эльзасским винам, его родные на семейных сборищах всегда пили игристое эльзасское в качестве аперитива.

— А ведь неплохо! Действительно неплохо.

Магали отпила, как ему показалось, слишком большой глоток, икнула и хихикнула.

— Точно! — Она отставила свой бокал. — Так откуда это у тебя? — Она снова пожала ему руку — сначала выше запястья, потом над локтем.

— Ты о чем? О моих руках?

Магали залилась хохотом.

— Да нет, о твоих мышцах! Качаешься?

Жюль засмеялся своей наивности.

— Нет, занимаюсь греблей.

— Правда? — удивилась Магали. — Где?

— Ну, когда жил в Эльзасе — на реках, — объяснил он. — А здесь недавно вступил в марсельский гребной клуб.

— Я видела его! Когда мимо проходила. Это возле Фаро, да?

Жюль кивнул.

— А ты чем занимаешься, когда не работаешь в кафе?

— Рисую.

— Картины?

— Ага.

— Какие? — крикнул Жюль: шум в ресторане усилился. Появилась официантка с тарелкой тонко нарезанной корсиканской колбасы фигателли, приняла у них заказ и исчезла.

— Только пообещай, что не будешь смеяться, — попросила Магали.

Жюль перекрестился, о чем сразу пожалел.

Магали придвинулась ближе.

— Натюрморты.

— Правда? С фруктами и так далее?

— Ага. Давно уже увлеклась. Люблю походить по рынку, накупить овощей и фруктов, принести их домой и нарисовать. У меня целая коллекция старых кувшинов и старинных скатертей, которые я тоже пишу. Знаешь, как затягивает!

Жюль просиял. Такого интересного свидания у него уже давно не было.

— А можно мне когда-нибудь взглянуть? — спросил он.

Магали подмигнула рослому светловолосому эльзасцу.

— Само собой!

Глава 20

Новый автобусный проездной

— Значит, вместо того чтобы думать, что они делали одинаково, — заговорил Полик в кабинете Верлака в среду утром, — вы сосредоточились на том, чего они не делали… То есть на вождении машины.

Верлак кивнул, обрезая кончик «двойной короны» марки «Партагас».

— Ни Жизель Дюран, ни мадам Даррас машину не водили, — начал он. — Когда бывшая начальница Дюран сказала мне, что Жизель не водила машину, я вспомнил, как месье Даррас сказал то же самое о своей жене.

— Думаете, речь идет об одном и том же автобусном маршруте? — спросил Полик. — От Эгюийя до Ронь, затем до Экса?

Верлак пожал плечами.

— Без понятия. Надо отправить кого-нибудь на автовокзал и опросить сотрудников. Но после обеда у меня назначена встреча с сестрой Полин Даррас, монахиней. Скоро выезжать, если я хочу успеть вовремя, — он бросил взгляд на часы. — Что насчет парня Жизель Дюран?

— Я встречусь с ним сегодня рано вечером, — ответил Полик. — Он живет и работает в Пертюи, неподалеку от нашего дома. Я знаю эту мастерскую, там чинят в основном старые «Ситроены». А после обеда у меня встреча еще с одной из сестер, матерью Кристофа Шазо.

— Вы не могли бы сходить в одиннадцать на панихиду по мадемуазель Монмори? — спросил Верлак. Он опять чувствовал себя паршиво — точнее, болваном, как назвал его Фабрис. Ни Марин в клинику не сводил, ни на панихиду не явился.

— Я как раз собирался, — сказал Полик, и Верлак кивнул, мысленно воскликнув: «Да хранит вас Господь, Бруно Полик!»

— Кстати, алиби Дидье Руэра подтвердилось, — продолжал Полик. — И его собутыльник, и бармен подтвердили, что вечер пятницы он провел в «Барной стойке».

Зазвонил телефон Верлака, он бегом бросился к столу, чтобы ответить.

— Да. — Кивнув, он шепотом объяснил Полику: — Это из лаборатории, насчет грязи с колес.

Некоторое время Верлак только слушал и кивал, потом поблагодарил эксперта и отключился. Пригладив волосы пятерней, он сел за стол.

Уловив намек, Полик уселся напротив.

— Что там?

— Грязь с виноградника, — объявил он. — Даже с виноградом. По-видимому, сорта сира.

— Лучший сорт поместья Боклер. Очень жаль.

Верлак вздохнул и откинулся на спинку кресла.

— Merde, merde, merde.

— Боюсь, Шазо придется снова вызвать на допрос.

— Вы правы. — Верлак уставился в окно. — Беда не приходит одна. Как там Боннары?

— Элен говорит, сникли, как никогда прежде.

Верлак побарабанил пальцами по столу.

— Ну, как бы там ни было с Кристофом, в автобусный парк все равно надо отправить кого-нибудь, и как можно скорее.

Полик поднялся.

— Согласен. Это наша самая подозрительная зацепка, она многое объясняет.

— Пожалуй, стоит поступить так: отправить туда кого-нибудь из наших офицеров в штатском и поручить ему расспросы. Пусть сделает вид, что покупает автобусный проездной. Если понадобится, даже прокатится на автобусе до Эгюийя и Ронь.

— Правильно, — поддержал Полик. — Незачем этому типу знать, что мы идем по следу. А когда соберем информацию, поищем ее в нашей базе.

— Люблю современные технологии.

В дверь постучали, Полик открыл ее. Вошел Жюль Шельфер, доложить, что прибыл к месту службы.

— Вы когда-нибудь ездили на автобусах в Эксе, Шельфер? — спросил Полик.

Марин увидела, как ее мать, доктор Флоранс Бонне, профессор теологии в отставке, остановилась и уставилась на глянцевые витрины. Лишь через несколько секунд доктор Бонне, кажется, вспомнила, что собиралась выпить кофе с дочерью. Пробормотав что-то себе под нос, она направилась к кафе «Верден».

— А куда подевался книжный магазин? — спросила доктор Бонне дочь.

— Привет, мама, — Марин встала, чтобы поцеловать ее.

— «Эрмес»? — ни к кому не обращаясь, продолжала доктор Бонне. — Кому он здесь нужен?

Марин невольно усмехнулась: Антуан Верлак часто бывал в этом бутике.

— В витрине я видела пепельницу за двести пятьдесят евро! — продолжала Флоранс Бонне. — Кофе пьешь?

— Только что заказала, — ответила Марин. — А «Эрмес» здесь уже больше двух лет, мама. — Марин всегда нравилось наблюдать, как большинство их разговоров и этот в частности складываются из двух сюжетных линий.

— А я и не заметила, — ответила доктор Бонне. — Сослепу, наверное. А тот книжный я любила.

Официант принес Марин кофе, ее мать заказала чай.

— Ужас, что случилось с Полин Даррас, — продолжала мать, расстегивая кардиган. — И похолодало так резко, да?

— Ты ее знала? — спросила Марин.

Доктор Бонне пожала плечами:

— Подругами мы не были, но, разумеется, я ее знала. В церкви Святого Иоанна Мальтийского она не бывала — девочки Обанель ходили в собор. И только туда.

— Девочки Обанель? Их здесь знали?

— Конечно! Они были красавицами — то есть кроме Натали, конечно…

Только сейчас Марин осознала, что ее мать — почти ровесница Полин Даррас. Для дочери Флоранс Бонне навсегда осталась пятидесятипятилетней: она повсюду разъезжала на велосипеде, никогда не болела и, хотя вышла на пенсию, продолжала почти ежедневно бывать в университете — участвовала в собраниях преподавателей, консультировала студентов, вела исследования.

— Ты знаешь историю рождения Натали Шазо? — спросила Марин, наклоняясь к матери.

Мадам Бонне засмеялась:

— Ну разумеется! Отец-нацист.

Марин отставила чашку.

— Ну и ну! Оказывается, в Эксе ни у кого нет секретов.

— Раньше не было, — поправила мать. — Но теперь никто никого здесь не знает. Город изменился…

— А ты знаешь что-нибудь про Натали и ее сына Кристофа? — спросила Марин.

— Только то, что Натали затаила обиду на Полин, — ответила доктор Бонне. — Еще с давних пор. Всем было ясно, что они ненавидят друг друга. Это напомнило мне старый фильм с Бетт Дэвис и Джоан Кроуфорд, который раньше часто показывали поздно ночью по телевизору.

— Я знаю фильм, о котором ты говоришь. Джоан Кроуфорд играла инвалидку…

— А этот Кристоф, — прервала ее мать, — если бы не агентство недвижимости, принадлежащее его матери, не имел бы ни работы, ни денег. Он просто ноль. Дешевка.

Марин подавила улыбку, услышав такую резкую оценку из уст матери.

— Ты знакома с ним?

— Нет, конечно! Откуда?

«И все-таки ты знаешь его достаточно хорошо, чтобы утверждать, что без помощи матери он даже работу не нашел бы».

— Например, оттуда же, откуда и девочек Обанель. Кстати, где ты с ними познакомилась?

— В школе, естественно, — ответила Флоранс, допивая чай. — В то время старших классов в Ронь еще не было. Девочки ездили в Сакре-Кёр на автобусе. Полин и Натали меня не интересовали, а Клотильда была милой. Я всегда знала, что она станет монахиней. Она ни на шаг не отходила от святых сестер.

Марин подумала, что надо бы позвонить Антуану и рассказать ему о явной вражде между Полин и Натали Обанель.

— Уже пора? — Мать поспешно встала из-за стола. — Я опаздываю в церковь! — И принялась рыться в сумочке. Марин помнила, как мама купила эту сумку по настоянию отца в Тоскане, когда самой Марин было двенадцать лет.

— Не надо, не ищи, мама, — остановила она Флоранс. — Я угощаю.

— Ты ангел! — Мать наклонилась, чтобы поцеловать ее в лоб, но промахнулась и вместо этого поцеловала в висок. — Отец Жан-Люк так радовался, увидев тебя на мессе! Все, убегаю! До скорого!

Марин помахала матери, увидела, как та быстро отомкнула замок на велосипедной цепи, прикрученной к ближайшему платану, вскочила на велосипед и укатила по улице Тьер. Флоранс даже не подумала спросить, почему Марин приходила в церковь или зачем предложила встретиться и вместе выпить кофе. Неужели ее родители почти не общаются друг с другом? Марин поднялась, оставила деньги на столике и вышла из кафе.

После двух часов за рулем Верлак наконец свернул на заправку — купить какой-нибудь еды в супермаркете. Сначала пришлось блуждать среди стеллажей, набитых дисками с фильмами и музыкой, которые ему и в голову не пришло бы смотреть или слушать, потом пройти мимо полок с типичными прованскими безделушками — керамическими цикадами кричаще-ярких цветов, саше с лавандой, мылом из оливкового масла, вязкой нугой, и только затем он наконец дошел до продуктового отдела. Он долго разглядывал сэндвичи, пока наконец не остановил выбор на одном из них, с ветчиной и сыром, и прихватил к нему креветочный салат. Перекусил он стоя, чтобы не облиться кофе. И поборол искушение купить батончик «Марс»: какими бы вкусными они ни казались во рту, он заранее знал, что потом от них начнет подташнивать. Шагая обратно к своей машине, он радовался, что сезон летних отпусков уже закончился и все парижане уехали домой.

В машине, слушая джаз, он выпрямился и вытянул шею, когда справа промелькнул средневековый город Каркассон. Ему вспомнилось, что где-то на холме есть стоянка рядом с обзорной площадкой, откуда открывается вид на город, и прикинул, хватит ли ему времени заехать туда на обратном пути. У Нарбона Верлак взглянул на часы. Он обещал Марин, что постарается остановиться у нарбонской мэрии и заглянуть на выставку работ лучших фотографов Франции, где экспонировались и несколько снимков Сильви. Запас времени у него был, оставалось лишь разыскать мэрию. Через несколько минут он не только нашел ее, но и припарковал машину в тени почти у самых дверей здания. Значит, судьба, усмехнулся он. Открыв дверь, Верлак торопливо прошел по мраморному вестибюлю, ориентируясь по афишам фотовыставки. Первыми в выставочном зале ему бросились в глаза огромные снимки купальщиков — излюбленный сюжет Сильви, — и он сразу же направился к ним. Это были портреты: люди разного возраста купались в зеленовато-синей речной воде и смотрели прямо в объектив. Вода казалась совершенно неподвижной, напоминая насыщенным цветом лист стекла. Верлак надел очки и подошел поближе, разглядывая первый снимок. Потом отступил, снял очки и перешел к следующему. После шести или семи снимков он остановился. Мальчик лет двенадцати или тринадцати стоял по грудь в воде, спиной к фотографу, оглядываясь на него через плечо, словно услышал, как его зовут. «Антуан, — позвала она, — иди сюда и помоги мне вытереться». Он обернулся и обвел быстрым взглядом зал; вежливое «добрый день» экскурсовода сопровождало его на обратном пути в вестибюль.

В машине он посидел минуту с закрытыми глазами. Потом завел двигатель и, взглянув на часы, увидел, что до назначенной встречи с монахиней остается меньше часа. Он выехал из Нарбона и направился на юг по небольшим департаментским шоссе, обозначенным желтым цветом на его мишленовской карте. Время от времени он сворачивал на обочину, к виноградникам со спелыми гроздьями, и сверялся с картой. Вскоре он свернул на другое шоссе, гораздо у́же прежнего, и наконец увидел первые указатели аббатства, на которых прочел, что экскурсии в нем проводятся каждое утро. Местность вокруг была холмистая, более холмистая, чем в окрестностях Экса, сравнительно малонаселенная, но сами холмы казались ниже и на вид старее, чем вокруг Экса, а растительность на них — суше и скуднее, чем в Провансе. Верлак опустил стекла в окнах машины и вдохнул запах, принесенный ветром. Окружающий ландшафт идеально подходил для монахинь и монахов, средневековых отшельников и виноделов-фанатиков, он отличался, как небо от земли, от зеленой Нормандии и очень нравился Верлаку.

Автостоянка возле аббатства оказалась больше, чем он ожидал, и в это время пустовала, утренние экскурсии уже закончились. Верлак припарковался под небольшим деревом, надеясь, что оно даст хоть немного тени его машине, и направился в приемную аббатства. Путь к стойке администратора лежал через сувенирную лавку, и Верлак улыбнулся, отмечая деловую жилку монахинь. Поскольку прибыл он за десять минут до назначенного времени, то сначала побродил по лавке, разглядывая мыло ручной работы, мед и ликеры в более стильной упаковке, чем у сувениров на заправке. Осмотрев обширную коллекцию книг о церковной литературе и полистав некоторые из них, он выбрал для Марин одну, с великолепными фотографиями и картами, которые показались ему довольно подробными. Пригодится для поездок на выходные — в подарок Марин после того, как убийца будет пойман.

— Это лучшее, что у нас есть, — произнес тихий женский голос.

Обернувшись, Верлак увидел невысокую пожилую монахиню в очках с металлической оправой. Монахиня улыбалась ему.

— Приятно слышать, — ответил он и тоже улыбнулся. — Сестра Клотильда?

— Да, — кивнула она, протягивая худую руку в старческой пигментации и крепко пожимая его ладонь. — Вы выглядите как настоящий судья. Я рада, что не ошиблась.

Верлак засмеялся:

— Боже мой, я даже не знаю, хорошо это или плохо.

— Хорошо. Это хорошо, — твердо ответила она. — Пойдемте со мной, поищем другое место, где можно поговорить.

Верлак заплатил за выбранную книгу и вышел следом за монахиней из лавки на мощенный булыжником двор с растениями в вазонах.

— Какая красота! — невольно воскликнул он, оглядывая строения из золотистого камня — наследие разных исторических эпох.

Сестра Клотильда кивнула.

— Если пожелаете, потом я покажу вам розарий. Одна из моих обязанностей в монастыре — выбирать сорта роз и ухаживать за ними.

— Моя бабушка прекрасно умела выращивать розы, — сказал Верлак, когда они вошли в здание, напоминающее скорее элегантный особняк, чем монастырь.

— Это наш уголок земного рая, — отозвалась монахиня. — Розам в этой глуши не место, но, думаю, Господь нас простит.

Они прошли по коридору, освещенному дорогими с виду итальянскими настенными светильниками. По обе стороны коридора располагались деревянные двери; монахиня открыла одну из них, ближе к концу коридора, и жестом пригласила Верлака войти. Он вошел и остановился в удивлении, оглядывая маленькую комнату с белеными стенами. Наконец он догадался:

— Это же ваша келья!

— Да, — подтвердила монахиня. — Присаживайтесь, пожалуйста. — Она указала на стул с плетенным из тростника сиденьем, а сама устроилась на краю узкой кровати. При этом ее ноги не доставали до пола.

— Очень сожалею о смерти вашей сестры, — начал он. — Мои соболезнования.

— Благодарю.

— Не знаю, слышали ли вы, но в ту же неделю было совершено нападение еще на двух женщин — на одну тоже в Ронь, на другую в Эгюийе.

Сестра Клотильда закрыла глаза и спустя мгновение снова открыла их.

— Нет, об этом я не знала. Они?..

— Да, они погибли.

— И вы приехали сюда потому, что между их смертью и убийством моей сестры может обнаружиться связь?

Верлак кивнул. Монахиня задумалась, а он перевел взгляд поверх ее головы на маленькую книжную полку над кроватью. Потом, не желая показаться не в меру любопытным, снова посмотрел на монахиню, которая опять сидела с закрытыми глазами.

— Чем старше становилась Полин, тем чаще она злилась, — наконец заговорила сестра Клотильда, сложив руки на коленях. — Сама я редко разговаривала с Полин, но по субботам, в мой выходной, сестра Натали обычно звонила мне. С жалобами.

— Полин… то есть мадам Даррас третировала свою сестру, так?

— Да, и это было недопустимо. Натали и так всю жизнь пришлось страдать из-за своего… наследия, а Полин упорно напоминала ей о нем. Вы ведь в курсе истории нашей семьи?

Верлак кивнул.

— Что отец Натали был офицером СС? Да, это я знаю.

Сестра Клотильда заново рассказала ту же историю — почти теми же словами, какие услышала Марин от Филомены Жубер; это заняло минут десять.

— Семейные тайны, — вздохнула монахиня. — С ними приходится считаться, верно?

Помедлив, Верлак согласился с ней.

— Но поскольку историю семьи Обанель вы уже знали, ума не приложу, зачем вы целых три часа ехали сюда из Экса. Разве что у вас есть своя история, которую вы не прочь рассказать.

— Ну, это просто невероятно.

— Вот как? — улыбнулась она. — И все-таки, почему вы сами сюда приехали, вместо того чтобы послать кого-нибудь из подчиненных?

— У меня нашлось время. — Верлак устроился на стуле и закинул ногу на ногу. Потом снова оглядел келью и спросил: — Извините, а можно узнать, чем вы занимаетесь целыми днями?

— Думаю, молюсь, читаю, — ответила она. — И работаю в саду. Я заметила, что вы пытались прочесть названия на корешках моих книг. Я люблю исторические романы — толстые, увесистые, охватывающие жизнь нескольких поколений и даже целые эпохи.

— Вроде романов Леона Юриса? — уточнил Верлак. — Моя бабушка любила их.

— А, опять ваша бабушка. Та самая, которая разводила розы?

Верлак улыбнулся.

— Совпадение.

— А вы что читаете? — спросила она.

— Стихи, — ответил он. — Поэзию двадцатого века.

— О-о, — с усмешкой протянула монахиня. — Какое мрачное чтение!

— Скорее уж… одинокое, — не согласился он.

— А вам хочется быть одиноким?

— Нет, уже надоело.

— Тогда что же дальше? — спросила она. — Избавиться от одиночества и вернуться в мир? В мир любви, роз и… отсутствия одиночества.

— Ну, не знаю, — отозвался Верлак. — Сегодня днем я увидел фотографию, которую сделала одна моя знакомая, — по сути дела, даже цикл фотографий, и он пробудил воспоминания. Не такие уж плохие воспоминания, а я скрывал их или старался забыть. Я устал от этого, только и всего.

— Можете рассказать мне, и тогда вы от них избавитесь, — предложила Клотильда. — Мы выбросим их в окно. — Она привстала и выглянула в зарешеченное окно примерно в фут шириной. — Правда, все в него не пролезут, — добавила она с улыбкой.

Верлак принужденно улыбнулся.

— В таком случае, может быть, выйдем и поговорим в саду?

— Конечно. И тогда рядом будет ваша бабушка, верно?

— Да.

«Город» считался самым крупным и престижным агентством недвижимости в Эксе, а Экс похвалялся тем, что риелторов в нем чуть ли не больше, чем врачей. Расположение агентства на бульваре Мирабо было на редкость выигрышным — не на южной стороне, рядом с банками, а на северной, по соседству с кафе, так что потенциальный клиент мог выпить кофе, затем прогуляться и разглядеть красиво подсвеченные, вставленные в нарядные рамы рекламные объявления о продаже поместий, каменных фермерских домов, «отелей», роскошных апартаментов и даже перестроенных амбаров. Вся эта недвижимость находилась в самых востребованных районах Прованса — в Эксе и его окрестностях, на юге Люберона, на побережье близ Марселя. Цены в большинстве случаев были семизначными, в отдельных случаях их заменяло лаконичное «цена по запросу».

Полик никогда прежде не бывал в этом агентстве: они с Элен терпеть не могли риелторов и свой дом в Пертюи купили у дальнего родственника. Ботинки поскрипывали на мраморном полу, мрамором были отделаны также одна из стен и стойка секретаря. Молодая уроженка Экса приветствовала Полика широкой, безупречной с точки зрения дантиста улыбкой.

— Добро пожаловать в агентство «Город»! Чем могу помочь?

— У меня назначена встреча с мадам Шазо. Я комиссар Полик.

Девушка, еще достаточно юная, чтобы нервничать в присутствии полицейского, вскочила.

— Я сейчас сообщу ей, — пообещала она. Уже покидая приемную, она вспомнила о своих прямых обязанностях, обернулась и спросила, не хочет ли посетитель кофе или воды. Полик отказался.

Не прошло и нескольких секунд, как мадам Шазо вышла из двустворчатых дверей кабинета и крепко пожала комиссару руку.

— Комиссар! Пройдемте ко мне в кабинет.

Полик последовал за хозяйкой агентства недвижимости в просторный кабинет с высоким потолком. Написанные маслом картины в тяжелых рамах изображали красоты Прованса: поля алых маков, красные зубцы скал на мысу Кап-Канай в Кассисе и, конечно, горы Сент-Виктуар под ярко-голубым небом. Мадам Шазо оказалась почти такой же высокой, как Полик, только намного стройнее. У нее были широкие плечи спортсменки — пожалуй, пловчихи — и густые волнистые черные волосы, которые она коротко стригла и зачесывала за маленькие изящные уши. Единственным украшением ей служили сережки-гвоздики с крупными бриллиантами. Обручального кольца Полик не заметил и предположил, что она либо в разводе, либо вдовеет. Он знал, что Натали — старшая из сестер Обанель, но по виду ни за что не дал бы ей семидесяти лет.

— Моя секретарь предложила вам кофе? — спросила она.

— Да, благодарю. Я отказался.

— Итак… начнем, пожалуй. Полагаю, вы пришли, чтобы расспросить о моей сестре Полин. Но я вынуждена начать этот… эту беседу, выразив резкое недовольство тем, что моего сына вызывали на допрос в полицию.

— Понимаю вас, — кивнул Полик. — Но мы вынуждены задавать одни и те же вопросы всем, кто знал мадам Даррас…

— Это не ответ, и вы это прекрасно понимаете, — перебила она. — Зачем его вызвали в полицию?

— Он должен был унаследовать…

— И поэтому его заподозрили в убийстве?

Полик не ответил.

— Он был недоволен тем, что ваша сестра вычеркнула его из списка наследников? — помолчав, спросил он.

— Нет, — ответила Натали быстро и, как показалось Полику, искренне. — Кристоф и не ждал от нее никакого наследства, поэтому воспринял как шутку, что Полин вообще упомянула его в завещании.

— Когда вы в последний раз видели мадам Даррас?

Мадам Шазо помедлила, сложив крупные кисти рук на столе.

— Несколько месяцев назад, — наконец сказала она. — Еще до начала лета. В мае.

Полик старательно изобразил удивление.

— В мае? Значит, четыре месяца назад.

— Именно. Я точно знаю, что это был май, потому что в мае у Кристофа день рождения, и я пригласила Жиля и Полин на ужин. Естественно, и Кристоф на нем присутствовал. Это было двенадцатого мая.

— А ваш муж? — спросил Полик.

— Мой муж скончался больше двадцати лет назад от инфаркта.

— Соболезную. Значит, вы не виделись с сестрой, с которой живете в одном городе, целых четыре месяца?

Мадам Шазо кивнула. Полик уже понял, что так просто из нее ничего не вытянешь.

— Разве это нормально? — продолжал он. — Видеться с сестрой…

— …которая живет в том же городе, не чаще раза в четыре месяца, — прервала мадам Шазо. — Да.

— Почему?

«Ладно, пусть отвечает односложно, а я начну задавать такие же краткие вопросы», — мысленно усмехнулся Полик.

— Мы не ладили.

Это же очевидно.

— А почему?

Мадам Шазо вздохнула и посмотрела на золотые наручные часы.

— Долго рассказывать…

Полик не сказал ни слова, только уселся поудобнее и положил ногу на ногу. «Ничего, я не спешу».

— Мы никогда не были близки, — объяснила она. — С самого детства. У вас есть братья или сестры, комиссар?

Полик кивнул:

— Пятеро.

— И вы в хороших отношениях со всеми?

— Да.

«Вранье».

— Ну что ж, похвально. А вот мы с Полин не ладили. — Мадам Шазо засмотрелась на маковое поле на стене, потом повернулась к Полику. — Но ненависти к ней я не испытываю. Что было раньше, то уже прошло.

— Почему вы ненавидели ее? — спросил он, снова выпрямляясь.

— Мы соперничали буквально во всем, — ответила она. — Не спрашивайте почему. Так было всегда. А потом я перестала состязаться с ней. — И она добавила: — Перестала еще до того, как Полин убили. — Натали заглянула в газету, лежавшую справа от нее, и быстро сложила ее пополам.

— Вы знаете, кто мог убить вашу сестру?

— Нет. Понятия не имею.

— Она легко сходилась с людьми?

— Нет, я же вам уже говорила.

— Я имею в виду посторонних — продавцов в магазине, соседей… — уточнил Полик.

— С ней было… трудно…

Полик снова откинулся на спинку стула.

— В прошлую пятницу вечером… Где были вы?

— Я была здесь, работала. Еще с одним агентом и секретарем. — Натали кивнула в сторону двери. — Она задержалась на работе допоздна, чтобы помочь нам заключить сделку.

Наконец Полик поднялся и пожал мадам Шазо руку. Он уже понял, что больше ничего от нее не узнает. Натали проводила его до двери.

— До свидания, комиссар.

Он кивнул, поблагодарил ее и ушел, по пути к выходу попрощавшись с девушкой-секретарем. На выходе из агентства он остановился, привлеченный красочным объявлением о продаже одного из домов. «Шесть спален, две гостиные, плавательный бассейн и купальня, благоустроенный участок площадью один акр, вид на гору Сент-Виктуар. 6 150 000 евро». Он еще помнил времена, когда ни один дом в Провансе не стоил больше миллиона — в то время еще франков, — разве что у самого моря, на Лазурном Берегу. Кажется, это было совсем недавно.

Мадам Шазо вернулась за стол и развернула лежавшую на нем газету. Интересно, обратил ли на нее внимание комиссар? Она взяла новенький мобильник, надела очки и отправила сообщение сыну: «Видел первую страницу сегодняшней „Ле Монд“? Думаю, тебе стоит посмотреть».

Автовокзал в Эксе был, по сути дела, не вокзалом, а просто улицей, куда приезжали и откуда отправлялись автобусы, с временным павильоном, который служил офисом. Жюль Шельфер поднялся по пандусу и вошел в тесную комнату, где увидел две длинные очереди, по восемь или девять человек в каждой. Неожиданно для себя он выбрал вторую только потому, что ее обслуживала женщина. Жюль надеялся пустить в ход обаяние, как сделала Магали в «Лотосе». Если так принято на Юге…

Удивляясь тому, как много времени требуется некоторым людям, чтобы купить автобусный проездной или спросить дорогу, он постарался скрыть досаду, когда наконец пришла его очередь.

— Здравствуйте, — произнес он, старательно изображая бодрый тон.

Сотрудница автовокзала, женщина средних лет, продолжала что-то печатать на компьютерной клавиатуре, не поднимая головы. Через несколько секунд она устало произнесла: «Слушаю вас».

— Будьте добры, я бы хотел купить автобусный проездной для Экса и окрестностей.

— Ваш студенческий билет.

Шельфер с досадой кашлянул.

— Я уже не студент.

— Лишились водительских прав, значит? — спросила она, и в ее голосе впервые послышался слабый намек на заинтересованность. Шельфер сразу уловил его и решил воспользоваться случаем.

— Как вы догадались? — со смехом спросил он. — Получил последние два из своих двенадцати проколов на этой неделе — говорил по мобильнику, сидя за рулем. Ужасно неудобно, особенно если работаешь садовником.

Сотрудница автовокзала покосилась на загорелые мускулистые руки Шельфера и улыбнулась.

— Вот я и… решил купить проездной, чтобы ездить к клиентам в Эгюий… и в Ронь тоже. — Он помолчал и решил рискнуть. — Ну и к самым привередливым, из шикарных домов.

— О да, — откликнулась женщина. — Из тех больших, в пригородах. Этим людям лишь бы пыль в глаза пускать. Есть проездной, по которому вы сможете ездить из Экса по всем северным окрестностям. Только как же вы будете возить с собой инструменты?

Озадаченный Жюль нашелся не сразу:

— А они разрешили мне пользоваться своими, пока я снова не сдам на права. Щедрые какие, да?

Она засмеялась.

— А есть какой-нибудь автобус, который ходит прямо из Эгюийя в Ронь? — продолжал расспросы Жюль.

Она посмотрела на него так, словно услышала глупейший вопрос в мире.

— Нет, конечно!

— Эх, досадно… — Жюль достал бумажник. — А водители работают на разных маршрутах? Ну, знаете, сегодня на одном, завтра на другом?

— А вам какая разница? — прищурилась она.

— Да никакой, просто спросил. Просто наткнулся вчера на водителя, который был не в настроении. Проездного-то у меня пока нет, вот я и замешкался, пока искал мелочь.

— Между прочим, у них работа такая, что не позавидуешь. И да, они меняются маршрутами. Так что не беспокойтесь.

— Отлично. Значит, покупаю проездной.

— Тридцать шесть евро. Мне понадобятся ваши данные. — И она спросила у Шельфера домашний адрес, номер телефона и даже адрес электронной почты, назвать который он отказался. И мысленно отметил, что любому сотруднику автовокзала не составит труда найти домашний адрес молодой одинокой женщины. Но как этот сотрудник узнал, что и мадемуазель Монмори, и мадемуазель Дюран жили одни?

Он расплатился наличными, и женщина попросила:

— Улыбнитесь в камеру слева от меня.

— Вы меня фотографируете? — спросил Жюль.

— Да, это для проездного. Улыбочку!

Значит, и фотографии обеих женщин у них есть, отметил он.

— А этот автобус до Ронь… — спросил он, пока женщина распечатывала его проездной. — На нем много народу ездит?

— Еще бы! — отозвалась она, доставая из коробки конфету и бросая в рот. — Особенно к началу школьных уроков и после них.

— А, так утром в Экс приезжают школьники?

— Да, старшеклассники. А вечером разъезжаются по домам. — Она взглянула на его адрес, убеждаясь, что он живет в центре Экса. — Но вы-то будете возвращаться в Экс вечером, против общего течения.

— Точно! Ну и слава богу. Полный автобус подростков! — Он скорчил гримасу и хохотнул.

— И все до единого избалованные сорванцы, — подтвердила она, вручая ему проездной. — Никакого уважения к старшим! Но не волнуйтесь, вечерние автобусы возвращаются в Экс почти пустыми. Поедете вдвоем с водителем.

Шельфер кивнул и положил блестящий новенький проездной в бумажник.

— Спасибо, вы не представляете себе, как мне помогли!

Женщина зевнула.

— На здоровье.

Глава 21

Вежливость

Жюль Шельфер вернулся во Дворец правосудия и застал Полика и Фламана склонившимися над компьютером комиссара.

— Как дела на автовокзале? — спросил Полик, подняв голову.

— Превосходно, — ответил Шельфер и выложил проездной на стол комиссара. — Для проездного они записывают адрес и телефон пассажиров, вдобавок еще фотографируют их. Прямого маршрута из Ронь в Эгюий нет, но водители меняются маршрутами. На автовокзале любой сотрудник легко может получить доступ к информации, хранящейся в компьютере. Но на обратном пути я задумался вот о чем: как сотрудник автовокзала мог узнать, что убитые женщины живут одни?

— Никак, — ответил Полик.

— Правильно, — подхватил Шельфер. — А водитель автобуса мог.

— Каким образом? — спросил Фламан.

— Разговорившись с женщинами.

Фламан выпрямился.

— Да, вы правы. Заговорил им зубы и вытянул все, что хотел.

Шельфер кивнул.

— Представьте, что вы одинокая женщина, возвращаетесь в Экс вечером, автобус пустой. Где вы сядете?

— За водителем, — без колебания ответил Полик. Он тоже выбрал бы именно это место — не из соображений безопасности или вежливости, а просто потому, что в автобусах его укачивало. — Хотите сказать, автобус часто возвращается в Экс пустым?

— Да, — подтвердил Шельфер. — И я сразу подумал о мадам Даррас. Ее труп нашли неподалеку от шоссе.

Полик повернулся к Фламану:

— Ален, вы сможете взломать сайт автовокзала?

Фламан изобразил, как закатывает рукава.

— La magie commence[33], -объявил он, взмахнув руками. — Дайте мне две секунды.

— Как прошли похороны? — шепотом спросил Жюль Шельфер комиссара.

— Грустно, очень грустно, — ответил Полик. — После церемонии я представился собравшимся, и старший брат мадемуазель Монмори обвинил меня в том, что мы еще ничего не сделали, чтобы найти убийцу.

— Сочувствую. И вместе с тем могу его понять.

— Я тоже, — кивнул Полик. — У меня две сестры.

— А как встреча с мадам Шазо?

— Почти безрезультатно. Сестру она, похоже, ненавидела, но у нее есть алиби: на момент убийства она находилась в офисе с двумя коллегами. Да, она подтвердила, что с Полин Даррас было трудно ладить, но это мы знали и без нее. И она до сих пор в ярости из-за того, что мы вызвали ее сына на допрос. Я не стал сообщать ей, что на допрос ему придется прийти еще раз.

— Есть! — вскинул голову Фламан.

— Уже? — спросил Полик.

— Ага. Я только ждал, когда вы договорите. Что будем искать?

— Так… — Полик сел поближе. — Водителей автобуса, мужчин…

— Жизель Дюран предпочитала мужчин помоложе, — вмешался Шельфер. — Ее бывшая начальница упоминала об этом в показаниях.

— Значит, не старше сорока лет, — продолжал Полик, поразившись памяти Шельфера. — В первую очередь — имеющих приводы в полицию.

— Таких нет, — сообщил Фламан, вглядевшись в экран. — Все чисты. Видимо, это обязательное условие, чтобы получить права водителя автобуса.

— Тогда тех, кто не работал в те ночи, когда были совершены нападения, — решил Полик. — Может быть, за исключением мадам Даррас.

Фламан вынул карандаш и начал записывать.

— В следующее воскресенье у них пикник для сотрудников, — мимоходом заметил он.

Полик улыбнулся:

— Ищите, ищите.

— Так, вот график работы на прошлую пятницу, — объявил Фламан. — На маршруте Ронь-Экс днем работал Ги Мезери. Он и узнал Полин Даррас по фотографии, верно? И сообщил, что она казалась растерянной?

— Да, — сказал Полик. — А в вечернюю смену?

— Жан-Пьер Бондо, — ответил Фламан.

— В какое время у него закончилась смена?

— В восемь.

— Он мог уехать в Ронь после окончания смены, — указал Шельфер. — А доктор Буве мог на час ошибиться в оценке времени наступления смерти.

Полик кивнул.

— Бондо работал в прошлую среду?

— Уже ищу, уже ищу… — забормотал Фламан и прищурился, глядя на экран. — Да, в дневную смену, по всей видимости, с семи утра до трех часов дня.

Полик хлопнул в ладоши.

— На Сюзанну Монмори напали после работы, в начале вечера. Ален, будьте добры, найдите мне его адрес.

Фламан зачитал из базы данных адрес в жилом комплексе одного из западных районов Экса. Потом взглянул на часы и добавил:

— У Бондо только что закончилась смена.

В дверь постучали, в кабинет заглянул Роже Каром.

— Здесь Кристоф Шазо, шеф, — доложил он. — Я отвел его в комнату для допросов номер два и принес ему кофе. Но, судя по виду, ему не помешало бы что-нибудь покрепче.

— Спасибо, Каром, — отозвался Полик и бросил взгляд на часы. — Пойду допрашивать Шазо, а по пути домой заеду к водителю автобуса. Фламан, вы не составите мне компанию? А вы, Шельфер и Каром, еще раз пересмотрите материалы дел, выясните, нет ли еще какой-нибудь связи между всеми тремя женщинами — на случай, если с водителем автобуса мы ошиблись. Кто еще мог знать, где живут убитые и что они живут одни?

— Водопроводчики, электрики, — предположил Шельфер.

— Отлично. Вот и пересмотрите счета убитых, позвоните коллегам мадемуазель Монмори, узнайте, не было ли у нее в последнее время ремонта в доме, — сказал Полик. — Кто еще?

— Курьеры! — осенило Роже. — Из больших продуктовых магазинов сейчас присылают заказы с курьерами.

— Превосходно, Роже, — похвалил Полик. — Выясните, какие магазины доставляют заказы в Ронь и Эгюий, и не числятся ли погибшие женщины в списке их клиентов. У них наверняка сохранилась история заказов.

Каром отсалютовал комиссару.

— Считайте, что все уже сделано!

Фламан вспомнил, как его невеста однажды до глубокой ночи листала каталог «Ла Редут», выбирая шторы для их новой квартиры. Он надеялся, что после свадьбы ее интерьерно-декораторский зуд немного утихнет.

— Еще сотрудники службы доставки больших каталогов, — внес свою лепту он.

— Верно, — подхватил Полик. — Моя жена обожает заказывать что-нибудь для дома в «Ла Редут». Так что это задание вам, Ален.

— Есть, шеф, — ответил Фламан, размышляя, что, возможно, страсть к каталогам — еще не препятствие для брака.

Полик и Фламан спустились в помещение, где ждал Кристоф Шазо, уронив голову на руки. Услышав шаги полицейских, он поднял голову и спросил:

— А где Антуан?

— Здесь его нет. — Полик отодвинул стул и сел. Фламан остался стоять, прислонившись к стене в глубине комнаты. — У меня для вас плохие новости, — продолжал Полик.

— Какие на этот раз?

— На вашем автомобиле в нише колеса обнаружилась земля с виноградника. И даже остатки виноградин.

— О, нет… — выдохнул Шазо.

— Не желаете объяснить?

— Да, я был на винограднике в пятницу вечером, перед началом вечеринки клуба любителей сигар, — со вздохом сознался Шазо.

— Так почему же нам не сказали?

— Я перепугался, когда узнал, что тетю Полин убили на винограднике. А потом, когда вы позвонили мне и сообщили про завещание… я сразу понял, как скверно все для меня складывается! — выпалил Шазо. — Так и получилось! Но я не думал, что вам придет в голову брать пробы грязи с моих колес!

— Такая у нас работа, — ответил Полик. — Кстати, возле какого именно поместья вы побывали?

— Не возле поместья Боклер, — заверил Шазо. — А на другом конце Экса, в поместье Фреро-э-Фис. Хотел купить у них пару бутылок к вечеринке, один из друзей порекомендовал мне тамошнее красное.

— Почему же вы нам не сказали? — снова спросил Полик. — Ничего не понимаю. Это же ваше алиби.

Шазо покачал головой.

— Хозяев поместья не было дома, на двери висела записка, что все они на винограднике. Я не хотел опоздать на вечеринку, поэтому развернулся и уехал.

— А земля с виноградника?

— У меня новый «Порше Кайен», — ответил Шазо. — А у них не только стоянка возле дома, но и вся дорога к дому — сплошная грязь, да еще после дождя. Но застрять я не боялся, ведь я был на внедорожнике. И даже немного развлекся, пока рулил по лужам.

Полик откинулся на спинку стула и вздохнул.

— Не слишком убедительно, да? — спросил Шазо.

Полик помолчал.

— Значит, оттуда вы поехали сразу на вечеринку клуба любителей сигар?

— Да. То есть нет, сначала я купил вина, потом заехал домой, чтобы переодеться к вечеринке. — Мужчины уставились друг на друга, и вдруг Шазо хлопнул себя по лбу. — Вино! Я заходил за вином в лавочку возле моста Труа-Сотет!

— Знаю такую, — подтвердил Полик. У хозяйки, суетливой миниатюрной дамы, ассортимент был ограничен, но весь товар, который там продавался, она выбирала лично, в том числе в поместье Боклер. — Как думаете, она вас вспомнит?

— Полагаю, да, — сказал Шазо. — Мы немного поболтали о вине, я сказал, что еду в клуб любителей сигар. Она могла меня запомнить.

— В какое время это было?

— Без нескольких минут семь, я как раз успел к закрытию лавки.

— Отправлю кого-нибудь туда с вашей фотографией, — решил Полик. — А вы можете идти, но никуда не уезжайте из Экса, хорошо?

— Я никуда и не собирался, — ответил Шазо. — Похороны моей тети в субботу, и я приду, хотя она и отдала все свои деньги шавкам.

Выходя из Дворца правосудия с адресом водителя автобуса в руке, Полик чуть не столкнулся с месье Даррасом, входящим в здание.

— Месье, я могу вам чем-нибудь помочь? — спросил Полик, открывая перед ним дверь.

— Да, — дрожащим голосом ответил месье Даррас. — Я хотел поговорить о нашем соседе, зловредном Филиппе Леридоне.

Бруно Полик еле сдержался, чтобы не вздохнуть. Пока Антуан Верлак ездил через всю Южную Францию к монахине — Полик заранее был уверен, что зря, — сам он здесь сбивался с ног: отдавал распоряжения, допрашивал Кристофа Шазо, Андре Продо и Натали Шазо, не говоря уже о том, что присутствовал на самых горестных похоронах из всех, на каких ему когда-либо доводилось бывать. А у работодателя его жены из-под самого носа опять украли вина, и Полик ничего не мог с этим поделать. Он отправил криминалистов снять отпечатки пальцев, но выяснилось, что к двери винного погреба прикасались лишь сами хозяева поместья и его наемные работники.

— Сейчас поищем место, где мы сможем поговорить, — пообещал Полик. Они прошли по коридору к комнате для допросов номер два — той самой, которую четверть часа назад покинул Кристоф Шазо. — Слушаю вас, — сказал Полик, закрывая дверь.

— Он постоянно торчит у себя в саду, — начал месье Даррас. — Моя жена считала, что это неспроста, и теперь я тоже убежден в этом. Он что-то скрывает, точно знаю. Я пытался потолковать с ним об этом, а он сказал, чтобы я не лез не в свое дело!

— Я бы сказал то же самое, — признался Полик. — В саду люди работают, месье Даррас.

Его собеседник потрясенно вскинул голову.

— Ночью?

Глаза у него начали наливаться слезами, он вытащил из кармана пожелтевший носовой платок.

Полик наклонился к Жилю Даррасу.

— Прошу меня простить, месье Даррас.

Старик высморкался и шепотом ответил:

— Ничего… я просто не знаю, как быть.

— Выяснить, что случилось с вашей женой, — наш долг, — объяснил Полик. — А вы идите домой и отдохните. Я отправлю кого-нибудь к вашему соседу. — Он взглянул на старика: глаза Жиля покраснели от слез, лицо было бледным. Через два дня ему предстояло хоронить жену. — Обещаю вам, — добавил Полик.

Бруно Полику понадобилось десять минут, чтобы найти место для машины, а потом и нужный дом в обширном жилом комплексе в западной, более бедной части Экса, где жил Жан-Пьер Бондо. Комиссар рисковал не застать его дома, но близилось время ужина, когда большинство людей обычно возвращаются с работы. Позвонив Андре Продо, он предупредил его, что задержится. Продо не возражал: он выбился из графика, поэтому время до приезда Полика ему предстояло провести в мастерской, за работой.

Припарковав свой побитый «Ренджровер», Полик зашагал по тротуару, читая таблички на домах, пока не нашел корпус «Д», а в нем — звонок с табличкой «Бондо».

— Да? — послышался голос из динамика.

— Месье Бондо? — спросил Полик, стараясь говорить вполголоса.

— Да, — последовал ответ. — Продаете что-нибудь?

— Нет, я из полиции. Можно войти?

— О господи… — пробормотал Бондо. — Третий этаж.

Замок на двери щелкнул и открылся.

Когда Полик добрался до площадки третьего этажа, Жан-Пьер Бондо уже стоял в дверях квартиры. Он выглядел старше своего возраста — тридцати семи лет, согласно сайту автовокзала, — и, судя по виду, был не во вкусе Жизель Дюран. Его рост Полик определил приблизительно как пять футов и пять дюймов, вес был явно избыточным. Седеющие волосы он стриг ежиком и носил очки.

— Проходите. — Он посторонился. — В чем дело?

Полик предъявил полицейский жетон и поблагодарил Бондо.

— Извините, что помешал вам ужинать. — Оглядевшись, он увидел в открытую дверь столовой, что там за столом сидит вся семья Бондо — мать и трое детей — и смотрит на него. — Добрый вечер, — поздоровался Полик.

Мадам Бондо кивнула, дети продолжали смотреть на гостя разинув рты.

Жан-Пьер Бондо жестом предложил комиссару сесть на диван, а сам устроился напротив, в кресле-качалке.

— Это насчет той пожилой дамы, которая доехала на автобусе до Ронь? — спросил Бондо.

— Да, — кивнул Полик. — Ваш коллега довез ее до Ронь в пятницу утром и хорошо ее запомнил.

— Да, это был Ги. Он был потрясен, когда услышал новости.

Полик снова кивнул.

— В тот день в вечернюю смену работали вы? И вели автобус из Ронь в Экс, правильно?

— Да, это был я.

— Мадам Даррас не садилась в ваш автобус? — Полик внимательно наблюдал за Бондо.

— Нет, — незамедлительно ответил тот. — Конечно, нет. Иначе я бы уже сообщил об этом, ведь так?

— Да…

— Слушайте, вы что, подозреваете меня? Что вообще происходит?

Кто-то из детей, видимо, уронил на пол вилку или ложку, потому что Полик услышал шепот мадам Бондо: «Оставь, не трогай».

— У вас в автобусе были пассажиры в тот вечер? — спросил Полик.

— Минутку, дайте вспомнить… — Бондо подался вперед, положив руки на колени. — Пятница, пятница… Ну да, конечно же, были. В Экс автобус часто возвращается пустым, но в тот день на нем ехали три подростка, мальчишки, вроде бы в кино. Три-D-фильм или что-то в этом роде. — Он выпрямился и улыбнулся. — Я запомнил их за вежливость. Не то что другие подростки, которых я постоянно вожу. — Он со значением посмотрел на собственных детей и повторил: — Вежливость! — Потом повернулся к Полику и добавил: — После кино ребят должны были встретить родители. Я слышал их разговор об этом — они жалели, что не удастся заодно сходить в какой-нибудь клуб.

Полик кивал. Бондо подтвердил, что автобус часто возвращается в Экс пустым, это звучало правдоподобно. Видел Полик и рекламные афиши 3D-кинотеатра, но их мог видеть и Бондо.

— Вы не заметили ничего необычного на пути в Экс? — спросил Полик.

— Нет, — ответил Бондо. — Если бы заметил, то сообщил бы.

— Вы не запомнили какие-нибудь приметы тех подростков из автобуса?

Бондо оживился.

— А как же! — Он снова выпрямился. — Они называли одного Виктором — вдруг это поможет. Как моего старшего сына. — Он перевел взгляд на сына — мальчишку в очках, судя по виду, лет одиннадцати. — Встань, Виктор, и поздоровайся. Вежливость! — напомнил ему отец.

Виктор Бондо поднялся, ударившись о край обеденного стола.

— Добрый вечер, месье, — сказал он Полику и сразу же сел, снова стукнувшись о стол.

Полик улыбнулся.

— Добрый вечер, — ответил он, повернулся к месье Бондо и спросил: — А как выглядел этот Виктор?

Бондо поднял взгляд к потолку.

— Ростом выше меня, тощий, в таких, знаете, узких приспущенных джинсах, как теперь некоторые носят, — описывал он. — С растрепанными кудрявыми волосами, приятным лицом. Вежливый. Хорошо воспитанный.

Полик старательно записал его слова.

— А что-нибудь о других подростках? Имена? Лица?

— М-м… почти ничего. Один, кажется, младше остальных или по крайней мере ниже ростом. А, еще одного из них звали Жером…

— Как дядю Жерома из Тулузы! — восторженно выкрикнул кто-то из детей.

Бондо смерил их недовольным взглядом.

— Да, как моего брата.

— Больше ничего? — спросил Полик.

— Нет. Хорошо еще, что я вообще хоть что-то запомнил, — Бондо сидел прямо, положив руки на колени.

— В таком случае — большое вам спасибо. — Полик поднялся и пожал Бондо руку. — Мадам Бондо, прошу прощения, что прервал ваш ужин. Я уже ухожу.

Быстро шагая к машине, Полик позвонил в поместье Боклер.

Ответила на звонок Элиза Боннар.

— Элиза, это Бруно Полик. Извини, что помешал ужинать.

— Ничего, — ответила она. — Мы еще не садились, но Элен уехала час назад, если ты хотел поговорить с ней.

— Нет, если можно, не с Элен, а с Виктором.

Он услышал, как Элиза зовет Виктора, сообщая ему, что звонит комиссар Полик.

Виктор Боннар шел к телефону медленно, со взмокшими ладонями. Оливье Боннар встревоженно наблюдал за сыном, а его тринадцатилетняя дочь Клара, отложив книгу, шепнула брату: «Поздравляю».

— Тихо ты, — Виктор мимоходом дал ей легкий подзатыльник.

— Эм-м… слушаю! — произнес Виктор в трубку, стоя на кухне в окружении всей семьи.

— Виктор, привет, — заговорил Полик. — У меня к тебе вопрос: ты ездил на автобусе в Экс в прошлую пятницу вечером?

Виктор озадаченно оглянулся на родных.

— Да, было такое.

Полик улыбнулся.

— Ты, возможно, только что подтвердил невиновность одного человека.

— Правда? Круто.

— А зачем ты ездил в Экс?

— В кино, с друзьями. С Жеромом и Тома́.

Полик снова улыбнулся.

— А на какой фильм ходили?

Виктор рассмеялся.

— Не советую, какое-то тридэшное барахло. Он нам не понравился.

— Тысячу раз спасибо, приятель! — воскликнул Полик.

— Не за что, всегда пожалуйста.

Полик отключился и еще раз попробовал позвонить Верлаку, но у того по-прежнему была включена голосовая почта, поэтому Полик оставил ему сообщение — изложил новые обстоятельства дела и упомянул о недавнем визите месье Дарраса. Обычно Антуан Верлак всегда отвечал на звонки, но, возможно, в этот момент он был за рулем и ехал обратно в Экс. Выводя со стоянки «Ренджровер», Полик уже думал о том, что впереди — полчаса езды до Ронь и каменного деревенского дома, где его ждут жена и дочь, и не сразу вспомнил, что у него назначена еще одна встреча.

Глава 22

Машина, которая спасла президента

Отключенный мобильник Полик положил на пассажирское сиденье рядом с собой. Элен оставила два сообщения, которые ему до сих пор было недосуг прослушать, а дочь Лия — одно. Ведя машину на север от Экса, Полик думал о десятилетней Лии и не мог припомнить, когда в последний раз проводил с ней время, читал, разговаривал или хотя бы смотрел с дочкой кино. Остановившись у светофора, он прослушал ее сообщение: «Привет, папа! Я знаю, нельзя отвлекать тебя от работы, только в самом крайнем случае, но я просто хотела сказать тебе, что получила за контрольную по математике девятнадцать баллов из двадцати. Мама не в духе. До встречи!» Как хорошо было бы отправиться прямиком домой, уже почти восемь часов, а Лия обычно ложится в половине десятого. Но сначала — встреча с Андре Продо. В пути Полик думал о трех убийствах: прошла уже неделя, а ни одно из них не раскрыто. Погибли женщины.

— Прости, Лия, — сказал он вслух и включил диск с оперной музыкой.

Мастерская, где работал Продо, располагалась в нескольких минутах ходьбы от дома Полика. Паркуясь перед мастерской, он видел в окнах свет.

Продо слышал, как Полик затормозил у мастерской, и по звуку понял, что тот ездит на далеко не новом «Ренджровере», на котором давно пора бы поменять ремень вентилятора. Скрежет, который он издавал при работе, было невозможно спутать ни с чем. Продо вышел из мастерской навстречу комиссару, вытирая испачканные машинным маслом руки маленьким голубым полотенцем.

— Bon soir[34], -поздоровался Продо, вместо руки подавая Полику локоть. — Руки-то я вытер, но они все равно жирные от масла. Так что вот вам локоть.

Полик пожал автомеханику локоть.

— Подойдет. Я комиссар Бруно Полик.

— Проходите, комиссар.

Полик последовал за Продо в служебное помещение, какими они обычно бывают при автомастерских: старый железный стол в нем был доверху завален счетами и накладными и заставлен немытыми кружками из-под кофе. Стены были увешаны плакатами и фотографиями в рамках, рядом красовалась коллекция спортивных трофеев. Среди снимков не было ни одного с красавицами или роскошными машинами вроде «Феррари» или «Мазерати»: только «Ситроены», главным образом шестидесятых и семидесятых годов выпуска, и всего двух моделей — DS и ID.

— Садитесь, — предложил Продо, указывая на стул напротив стола.

С этого места просматривалась вся мастерская; двухцветный, черный с белым «Ситроен DS» стоял на подъемнике, на высоте около двух метров, а рядом, на бетонном полу мастерской, Полик увидел «Ситроен ID» цвета бордо.

— Примите соболезнования в связи со смертью Жизель, — начал Полик.

Продо кивнул.

— Спасибо, — тихо ответил он.

Полик разглядывал его исподтишка, стараясь не глазеть открыто: Продо вовсе не был похож на автомеханика или по крайней мере на других автомехаников, с которыми Полику приходилось иметь дело. Рослый и худой, он носил очки в тонкой металлической оправе. Его каштановые волосы начинали редеть, говорил и держался он… изысканно, наконец нашел слово Полик. Да, изысканно.

— Полагаю, вы приехали, чтобы спросить, чем я занимался в те выходные, — продолжал Продо, глядя комиссару в глаза. — Жизель выглядела так… словно умерла некоторое время назад…

— Да, — ответил Полик. — Она была убита в пятницу вечером, между шестью и восемью часами.

Продо прикусил губу и на несколько секунд задумался, прежде чем ответить:

— Я был здесь, в мастерской. Увы, алиби у меня нет.

Полик кивнул.

— Может, в это время кто-нибудь заходил или звонил в мастерскую?

Продо покачал головой:

— Нет, не помню такого. Здесь были только я и машины.

— Когда вы расстались с мадемуазель Дюран?

— Мы перестали встречаться примерно через месяц после того, как она лишилась работы в магазине одежды в Ронь, — объяснил Продо. — Решение принял скорее я, чем она, и расставание очень тяжело далось нам обоим.

— Но вы по-прежнему продолжали поддерживать связь и даже отправились проведать ее в понедельник.

— Да, — подтвердил Продо. — Ни у меня, ни у Жизель нет и никогда не было мобильников. Жизель считала, что они ей не по карману, а я слишком старомоден для передовых технологий, так что мог связаться с ней только по стационарному телефону. Все воскресенье она не брала трубку. Вот я и забеспокоился. В понедельник вечером пораньше закрыл мастерскую и отправился проведать Жизель.

— Сочувствую, — снова сказал Полик. — У нее были друзья?

— Почти не было, — ответил Продо. — Мы оба одиночки.

— В каком настроении она была в последнее время?

— Жизель не на шутку приуныла, в сущности, даже впала в депрессию, и я понял, что больше не в состоянии поддерживать ее. Мне самому требовалась помощь: моя мать страдала депрессией и в конце концов покончила с собой, когда мне было тринадцать. Состояние Жизель настолько живо напомнило мне об этом, что…

Полик пристально наблюдал за автомехаником. Андре Продо перевел взгляд на скрещенные руки, осекся и тяжело вздохнул.

— Извините, — добавил он. — Но как подумаю, сколько лет пришлось лечиться… — Он вымученно улыбнулся.

Полик ответил ему ободряющей улыбкой и попросил:

— Не спешите. Поможет все, что вы можете сообщить мне о привычках и настроениях мадемуазель Дюран.

Мысленно Полик изумлялся: он впервые видел автомеханика, который не только лечился у психотерапевта, но и открыто признавался в этом.

— Словом, — продолжал Продо, — мы с Жизель перестали встречаться, но я по-прежнему любил ее. Поэтому поддерживал с ней связь и старался подбодрить ее, как мог.

— Она встречалась с кем-нибудь?

— Нет, не думаю. Она бы мне сказала.

— Мне говорили, далеко не все ее прежние мужчины были настолько заботливыми, — сказал Полик.

— Ее привлекали крутые парни, — ответил Продо. — До меня. По крайней мере мне самому нравится считать, что у меня добрая душа.

Полик вскинул глаза на собеседника, который вдруг заговорил как поэт, а не как автомеханик.

— Кто-нибудь из этих крутых парней значится в вашем списке подозреваемых?

— Я сразу же подумал об одном из них, Жорже Оке. И даже позвонил ему, готовый наброситься с обвинениями или хотя бы вызвать его на дуэль. Но на звонок ответил его брат. Оказалось, что Оке в Париже.

— Ну, до Парижа не так уж далеко…

— В тюрьме, — закончил Продо. — За вооруженное ограбление. И сидит за решеткой уже больше года.

— Ясно, — кивнул Полик. — Чем обычно занималась мадемуазель Дюран целыми днями? — спросил он, меняя тему. — Какие у нее были привычки?

— По-моему, она выходила из дома, только когда ей надо было в магазин за продуктами, — сказал Продо.

Полик записал в блокноте: «Еще раз проверить магазины в Ронь».

— В Экс она часто ездила?

— Нет, что вы! Даже когда мы встречались и я мог подвезти ее, она не любила ездить в Экс. Считала, что он для снобов. Примерно раз в неделю я езжу в кинотеатр «Мазарини». Я звал ее с собой, а она всякий раз отказывалась, так что мне приходилось смотреть кино одному.

Полик кивнул. В кинотеатре «Мазарини» показывали иностранные фильмы на языке оригинала и авторское кино.

— Для меня это стало серьезным камнем преткновения, — продолжал Продо. — Жизель была замечательной, но слишком уж запуганной. Ей остро недоставало уверенности в себе. Я пытался помочь ей… — Продо снова посмотрел на сложенные руки, потом снял очки и вытер глаза.

Пока Продо пытался справиться с эмоциями, Полик рассматривал через открытую дверь мастерскую и заметил в ней бюст Шарля де Голля.

Продо надел очки и увидел, куда он смотрит.

— Президент де Голль был большим поклонником «Ситроена DS-девятнадцать», — объяснил он, заметив озадаченное выражение на лице комиссара. — Эта модель спасла ему жизнь.

— Правда? — удивился Полик. — Я не знал.

— Да, в шестьдесят втором году. На машину президента было совершено нападение, началась стрельба. Убийцы целились в де Голля, но сумели только прострелить шины. И «Ситроен» укатил от них на двух спущенных колесах. Президент остался в живых.

— У моего деда была такая машина, — сказал Полик. — Вроде той, которая у вас на подъемнике, правда, не такая роскошная. Не двухцветная, а голубая. Бледно-голубая, как говорила мама. Я считал ее самым элегантным автомобилем на свете. — Полик рассмеялся. — А как фары двигались с поворотами руля! Это к слову о передовых технологиях.

Продо заулыбался.

— Хотите, пойдем в мастерскую и посмотрим?

Полик поднялся и прошелся, чтобы размять ноги.

— С удовольствием.

Продо придержал дверь мастерской, распахнутую перед Поликом.

— Тот, что на подъемнике, — «DS-двадцать один» семидесятого года.

— Хорошо помню, как я впервые узнал, что в названиях моделей «Ситроена» зашифрованы слова. — Полик не сводил глаз с автомобиля необычной формы, немного напоминающей лимон. — DS произносится как déesse — богиня. Я сразу побежал делиться новостью с отцом.

— Да, «богиня», — подтвердил Продо. — Эти машины и вправду божественны. Терпеть не могу длинные поездки, если я не за рулем «Ситроена».

— Полностью с вами согласен. Эта гидропневматическая подвеска — благодаря ей машина словно плывет, не надо даже сбрасывать скорость на ямах и ухабах. Но у нее есть и недостатки: меня в такой машине укачивало чаще, чем обычно.

— О да! — Продо положил тонкую руку на капот машины. — Этот плавный, будто по воде, ход имеет негативные побочные эффекты, правда, на себе я их никогда не испытывал. Ее движение я ощущаю, будто скольжение по ровному льду.

— Помню, мой дед с помощью этой подвески даже спустившие шины менял, — подхватил Полик. — Мы часто упрашивали его проехать на машине с максимальным подъемом подвески. Однажды он согласился, но ехал со скоростью всего двадцать километров в час. Мы сидели на высоте метра над дорогой, высовывали головы в окна и вопили, как дикари.

Продо засмеялся.

— Между прочим, в Западной Африке находились умники, которые охотились на крупную дичь, используя всю высоту подвески, в точности как вы сказали, только ездили со скоростью не двадцать, а шестьдесят километров в час.

— Правда? И машина выдерживает такую скорость, находясь на высоте метра над землей?

— Нет, конечно, — объяснил Продо. — Само собой, подвески ломались. В мастерских «Ситроена» долго не могли понять, в чем дело, пока не догадались, что на этих машинах, да еще на максимальной высоте подвески, гонялись за стадами антилоп. Но на скорости десять или двадцать километров в час, пусть даже по пересеченной местности, это не проблема. Как в тот день, еще до дождей…

— Вы их продаете? — Полик обошел бордовый «Ситроен ID».

— Постоянно. Есть даже список ожидания. И фан-клубы по всему миру.

— Наверное, гордитесь, что вы француз? — спросил Полик.

— Я всегда горжусь тем, что я француз, — ответил Продо. — Кроме одного момента: когда Помпиду выбрал президентской машиной «Ситроен SM».

Полик застонал.

— Верно! На него было больно смотреть — по сравнению с прежними «Ситроенами». И даже двигатель от «Мазерати» не спасал положения!

— Я тут подумал: а не продать ли нам «Ренджровер»? — сказал Полик, входя в кухню. Элен Полик взглянула на мужа и отставила бокал с красным вином.

— Ты сегодня поздно, Бруно, — заметила она.

— Извини. Пришлось провести рекордное количество допросов. И у всех подозреваемых обнаружилось алиби. Или полное отсутствие мотивов.

— Ты прослушал мои сообщения? — спросила жена. — Даже Лия оставила тебе одно. Кстати, она уже спит.

Полик бросил взгляд на кухонные часы: одиннадцатый час.

— Я прослушал сообщение от Лии. Напишу ей записку и положу возле постели.

— Записку?

Полик собирался налить и себе бокал красного, но отставил бутылку.

— Элен, я прошу прощения. Понимаю, что Лия по мне скучает, что у тебя сплошной стресс на работе…

— Стресс? Значит, вот как ты это называешь, Бруно?

Полик пожал плечами:

— Да, стресс. Элен, я делаю все возможное, чтобы…

— Это не просто стресс! Теперь Оливье обвиняет своих работников в краже вина! Он уже извел подозрениями членов семьи и так отчаялся, что напустился на нас… Сирил сегодня уволился!

— Уволился? Ну что ж, очень жаль, но пропажа вина у Боннаров — ничто по сравнению с нападением и убийством женщин!

— А я и не пытаюсь сравнивать! — парировала Элен. — Думаешь, я ничего не понимаю? Я и не собиралась сравнивать кражу вин с изнасилованием и убийством, к тому же знаю, что вина из Боклера ценятся не так высоко, как знаменитые бордо и калифорнийские, но сентиментальная ценность…

— Сентиментальная ценность? Сегодня я побывал на похоронах двадцативосьмилетней женщины!

Элен обхватила голову руками и взглянула на мужа.

— Прости, пожалуйста! Я не знала.

Полик сел за стол напротив жены.

— На этой неделе похоронят еще двоих: мадам Даррас, причем в церкви будет полно людей, которые терпеть ее не могли, только притворялись, и еще одну женщину из Ронь, проводить которую придут от силы человек десять, в том числе тот, кто любил ее всем сердцем.

— Это ужасно, дорогой.

— Значит, Сирил уволился… — продолжал Полик. — И теперь ты наверняка будешь сбиваться с ног.

Элен кивнула.

— Лучшего помощника, чем он, у меня еще никогда не было. У него талант. — Она отпила вина и съела пригоршню соленых кешью. — Ем их, ем и остановиться не могу.

Полик тоже взял горстку орехов.

— М-м, вкусно… вот и ужин. — Он встал и указал на бутылку. — Ты не против, если и я выпью?

Элен рассмеялась:

— Пей, конечно. Я же вижу, тебе необходимо выпить, а я тебя отвлекла.

— Я как раз сегодня думал о том, что недостаточно настойчиво занимался этим фортелем с винами Боннаров. — Он налил в бокал сира из особого резерва Элен.

— Фортелем? Послушать тебя, так это настольная игра.

— Извини, — спохватился Полик. — Господи, ты себе не представляешь, сколько раз я извинялся за сегодняшний день!

— Извини, — смутилась Элен, и оба расхохотались. — По-моему, мы оба вымотались, — заключила она.

— Это верно. Я постоянно ломаю голову и над делами об убийствах, и над кражей вина у Боннаров. — Он снова сел и отпил вина, потом повращал его в бокале и принюхался. — Лесная малина. Ты делаешь прекрасные вина, дорогая.

— Благодарю.

— Думаешь, Сирил и вправду уйдет? — спросил Полик. — Может, просто блефует?

— Уйдет. Он уже подыскал другую работу, в Бургундии, на каких-то китайцев, которые только что выкупили шато «Барон Дюбрей». Там ему предложили вдвое больше.

— Значит, иностранцы по-прежнему скупают наши винодельческие поместья?

— Почти все уже раскупили! Скоро нам придется покупать у них наши вина! — Супруги Полик дружно засмеялись. — К счастью, Виктор прекрасно ориентируется и в погребе, и на виноградниках. А это умение встречается нечасто.

— Вот и хорошо, ведь он наследник поместья. — Полик смотрел на жену.

Элен вздохнула:

— Как жаль, что я не родилась в семье виноделов.

Глава 23

Секрет в саду

Верлак поставил машину в гараж и направился пешком по центру Экса, на ходу прослушивая сообщения на своем телефоне. Беседуя с сестрой Клотильдой, он отключил мобильник, а потом забыл включить его снова. Разговор с монахиней словно заворожил его, он забыл обо всем — не только включить мобильник, чего обычно не забывал никогда, но и полюбоваться на обратном пути панорамой Каркассона. В сообщении от Марин говорилось: «Все еще никаких вестей из лаборатории. Сильви и Шарлотта вернулись, я у них, праздную возвращение. К ужину не жди. У С. выдалось отличное лето, нам надо о многом поговорить».

Следующим Верлак прослушал сообщение Полика насчет Филиппа Леридона и решил сразу же зайти к нему. Похоже, день у Полика прошел насыщенно и плодотворно, — пока сам Верлак гулял по розарию, а монахиня устраивала ему сеанс психоанализа. Впервые за день он засмеялся, и это было приятно.

По лабиринту средневековых улиц Экса он дошел до Дворца правосудия, поднял голову, оглядывая верхние этажи, и впервые заметил на окнах вместо прочных ставней хлипкие жалюзи. Большинство были сломаны и хлопали на ветру. «Стыд какой», — пробормотал Верлак и повернул на улицу Эмерик-Давид. Он понимал, что деревянные прованские ставни смотрелись бы неуместно на здании в неоклассическом стиле, но должно же быть хоть какое-то решение получше, чем вешать на окна металлические жалюзи, предназначенные для интерьера!

На улице Эмерик-Давид он заметил, как много фасадов и витрин изменилось в последнее время, и обрадовался, увидев, что антикварная лавка на углу еще не закрылась. С противоположной улицы он заглянул в неярко освещенные окна антиквара, в комнату со стенами, выкрашенными в темно-бордовый цвет, и вспомнил, как его бабушка Эммелин говорила, что антикварным лавкам присуща способность манить и в то же время внушать робость. Он зашагал дальше, приметив напротив дома супругов Даррас салон тату и пирсинга. Верлак сразу понял, какого мнения была об этом заведении мадам Даррас.

Он позвонил в дверь дома номер шестнадцать, «Отель де Панисс-Пассис», и пока ждал, любовался замысловатой резьбой на двери. В центре была вырезана большая рельефная корона, ее окружало всевозможное оружие: мечи, топоры, луки со стрелами, кинжалы. Искусно вырезанные ленты и листва оттеняли воинственность оружия. Почти весь фасад здания был в строительных лесах, край брезента развевался на ветру, хлопал по металлическим стойкам лесов. Вытянув шею, Верлак заглянул в зазор между стеной и синим брезентом: большую часть каменной кладки сплошь покрывали резные бюсты и растительный орнамент, балкон на втором этаже изобиловал чугунными завитушками. В целом здание очень напоминало свадебный торт. Значит, и в семнадцатом веке встречались те, кто любил пустить пыль в глаза соседям.

Верлак уже собирался позвонить снова, когда мужской голос спросил: «Кто?» На входной двери успели установить и видеокамеру, и домофон, хотя реставрация дома продолжалась.

— Филипп? Это Антуан Верлак. Мы познакомились в доме Жакоба Леви в прошлую пятницу.

— Да-да! Входите. — Дверь щелкнула, Верлак толкнул ее и вошел в дом, но очутился не в вестибюле, как ожидал, а в мощеном внутреннем дворике, под открытым небом. Леридон вышел навстречу ему, протягивая руку.

— Добрый вечер, — с улыбкой приветствовал он гостя.

— Добрый вечер, — отозвался Верлак. — Увы, это не визит вежливости.

Улыбка Леридона померкла.

— В таком случае пройдемте в дом. — Он указал на дверь в дальнем конце внутреннего дворика. Они шагали по булыжникам двора, когда Леридон вдруг остановился и спросил: — Это из-за мадам Даррас? Теперь меня достает ее муж.

Верлак кивнул.

— Сюда, пожалуйста. — Леридон провел гостя через вторые двери — не деревянные, какими они были прежде, а из прозрачного стекла в рамах из матово-черного алюминия. Контраст между стариной и современностью поражал воображение. В холле полы были выложены шахматными квадратами из черно-белого мрамора — обычное явление для «отелей» Экса. Хозяин и гость повернули налево и вошли в гостиную, центральным элементом которой был громадный плоский телевизор.

— В этой комнате ремонт уже закончен. — Леридон поставил руки на пояс. — Позволите предложить вам чего-нибудь? Кофе? Виски?

Верлак сел спиной к телевизору. Ему хотелось ответить: «Если можно, виски. У меня был адски трудный день». Но вместо этого произнес:

— Кофе, если вас не затруднит.

— У меня эспрессо-машина, это не займет и двух секунд, — объяснил Леридон. — Я сейчас вернусь: машина во временной кухне. С сахаром?

— Один кусочек. Спасибо.

Леридон ушел, Верлак задумался о минувшем дне, ему хотелось назвать его «адски трудным», вот только адским он вовсе не был. Да, заново переживая свое прошлое, Верлак испытывал адовы муки, но их смягчало присутствие монахини и в особенности — окружающая обстановка. Он сел поудобнее и обвел взглядом гостиную. Абстрактные картины на стенах стоили, вероятно, целое состояние, но были не во вкусе Верлака: цвета показались ему слишком кричащими. Белые кожаные диваны, скорее всего итальянские, тоже выглядели дорого, но были холодными и неуютными и на вид, и на ощупь. Основным цветом хозяин выбрал белый, в качестве акцента — красные лампы, вазы и ковры, а красный в интерьере Верлак недолюбливал. Темный, почти коричневый оттенок бургундского вина — еще куда ни шло, но не этот ярко-алый.

Леридон внес две чашки эспрессо на маленьком подносе и поставил его на стол перед Верлаком.

— В синей чашке — с сахаром, — сообщил он. — А я с сахаром никогда не пью.

— Спасибо. — Верлак помешал кофе крошечной серебряной ложечкой.

Леридон сел и поднес чашку к губам.

— Так на что теперь жалуется Даррас? — спросил он. — На шум? Но я уже распорядился, чтобы рабочие заканчивали шумные работы пораньше, около шести. — Я же знаю, что супругов Даррас раздражает любой громкий звук.

— Теперь уже только одного месье Дарраса, — поправил Верлак. Он взял чашку, но от запаха кофе его вдруг замутило. Только из вежливости он заставил себя сделать глоток.

Леридон допил свой кофе двумя глотками и поставил чашку на стеклянный журнальный столик.

— Признаться, его жену я недолюбливал, но сожалею о том, что она умерла.

— Ее убили. — Верлак выпрямился. — И, к сожалению, люди слышали, как вы угрожали ей. Много раз.

Леридон неловко усмехнулся.

— Да, характер у меня вспыльчивый, — подтвердил он. — Спросите любого, кто когда-либо работал на меня.

— Непременно. — Верлак заставил себя допить кофе и поставил чашку рядом с чашкой хозяина. — Я должен спросить, есть ли у вас алиби на вечер пятницы…

Леридон перебил:

— Я был на той самой вечеринке клуба любителей сигар.

— Между шестью и восемью часами вечера, — уточнил Верлак. — До вечеринки.

— Я находился здесь.

— А рабочие здесь в это время еще были? Или кто-нибудь из членов семьи?

Верлак увидел, как Леридон отвел глаза и устало потер их.

— Моя жена в Париже… — пробормотал он. — Но электрик все еще был здесь. Сейчас найду номер его телефона. — Леридон вышел в другую комнату и вернулся с визиткой. — Но я бы вам его не рекомендовал, — добавил он. — Каждый раз, когда я включаю микроволновку, внизу отключается электричество. А его номер — вот он. В пятницу вечером я задержал его после работы и заставил убрать за собой.

— Спасибо, — кивнул Верлак. — Извините, что побеспокоил. — Он попытался встать, но снова рухнул на белый диван.

— Что с вами? — спросил Леридон, склоняясь над ним.

Верлак перевел на него взгляд и увидел сразу двух Леридонов. Он потер глаза и попросил:

— А можно мне большой стакан воды?

— Сейчас. — Леридон быстро вышел из гостиной. Верлак закрыл глаза, а когда открыл, Леридон снова стоял перед ним и протягивал стакан с водой.

— Спасибо, — сказал Верлак. — Во рту страшно пересохло. — Он отпил половину и пристроил стакан на колено. — Месье и мадам Даррас жаловались, что вы что-то прячете у себя в саду. Комиссар напомнил мне об этом сегодня вечером. — Верлак понял, что мог уйти, забыв задать этот вопрос Леридону. Как-то не так он чувствовал себя сегодня вечером и теперь старался не слушать подозрительное урчание в животе.

Леридон неискренне засмеялся.

— Они боялись, что я без разрешения строю плавательный бассейн?

— Нет, они, похоже, подозревали более зловещие тайны, — ответил Верлак.

Леридон усмехнулся.

— А это их не касается. Так я обоим и сказал.

Верлак допил воду и отставил стакан.

— Теперь это касается меня, поскольку мадам Даррас убита. Так что там у вас, Филипп?

Леридон молчал. Он прошел по гостиной и надолго остановился у высокого окна, глядя во двор.

— Можете показать мне прямо сегодня, — предложил Верлак, машинально поглаживая живот, — или завтра я приеду к вам с четырьмя подчиненными и полицейским фургоном с самого утра, к восьми часам.

Леридон по-прежнему молча смотрел в окно.

— А еще я могу прослушивать ваш телефон, установить за вами слежку, запросить данные о состоянии вашего делового и частного банковских счетов и проверить их вместе с аудиторами из Парижа, специальность которых — всевозможные лазейки в отчетности…

Леридон обернулся к нему и вскинул руку ладонью к судье.

— Ладно, ладно, — сказал он, — я понял. Но вы сами увидите, я ничего не натворил.

— Так пойдемте и посмотрим, — предложил Верлак.

Леридон вздохнул.

— Я знал, что вечно хранить эту тайну не получится. — Он посмотрел на Верлака, обмякшего на диване. — Хорошо, пойдемте в сад, — Леридон направился к двери, и Верлак поднялся, стараясь не застонать. Они прошли через помещение, которое Леридон назвал временной кухней — Верлаку она показалась вполне приличной, — затем через застекленную дверь вышли в сад, погруженный в кромешную темноту. Леридон прокладывал путь с фонариком в руке, он подвел гостя к навесу у задней каменной ограды. Там он жестом предложил Верлаку присесть на корточки у края навеса. Верлак чуть не рухнул в густую траву.

— Вам придется наклониться над ямой, чтобы увидеть, — объяснил Леридон, направляя луч фонарика на синий брезент. — Еще дальше.

Верлак так и сделал, неловко склонясь над брезентом, который хлопал на ветру, издавая те же жутковатые звуки, что и брезент на фасаде. На лбу у Верлака выступила испарина, он почувствовал, как струйки пота стекают по спине. Леридон стоял за ним, освещая синий брезент.

— Готовы? — спросил он. — Наклонитесь еще ниже.

Верлак буквально лег ноющим животом на траву и вытянул шею. Его мутило — наверное, после долгой поездки… или Леридон что-то подсыпал ему в кофе? Сухость во рту… Если Леридон убил мадам Даррас, неужели он настолько глуп, что способен убить и судебного следователя? Закопанный здесь, в этой яме, его труп никогда не найдут. В голове зазвучал голос сестры Клотильды: «Это не ваша вина, вы не сделали ничего плохого».

Он пытался встать на колени, когда ему на плечо легла рука. Поначалу она показалась ему знаком прощения от сестры Клотильды. Леридон сказал: «Наклонитесь еще ниже, а то не увидите», и Верлак подчинился, как в трансе. Леридон сам нагнулся над краем ямы и быстрым, натренированным жестом приподнял край брезента, а потом посветил фонариком вниз, на глубину двенадцати футов.

— Теперь видите?

Верлак моргал, ожидая, когда глаза привыкнут к свету. И вдруг ахнул. Леридон уже лежал на траве рядом с ним и заглядывал в яму, придерживая подбородком фонарик.

— Изумительно, правда? — спросил он.

Внизу расстилался обширный мозаичный пол, выложенный мелкими белыми и черными камушками.

— Римских времен, да? — спросил Верлак, не в силах отвести глаза от мозаики. Поморгав, он снова принялся разглядывать квадраты, ромбы и круги, которые складывались в удивительный геометрический узор. Выпавших деталей он не заметил: мозаика была в превосходном состоянии.

— Конечно, — ответил Леридон. — Во времена Древнего Рима в Эксе располагались термы.

Верлак вздохнул.

— Спасибо, Филипп. Этого я не знал.

— Ох, извините, если это прозвучало высокомерно. Раньше я никогда не интересовался… таким искусством. Но я собрал материалы в библиотеке и навел справки. Думаю, эту мозаику можно датировать первым-вторым веком нашей эры.

— Кто еще знает о ней?

— Один из моих рабочих — тот, кто нашел ее, пока копал винный погреб, — ответил Леридон. — Пришлось приплатить ему за молчание, но кто знает, долго ли он продержится. Вдобавок глава отдела исследований муниципальной библиотеки наверняка что-то заподозрила.

Верлак засмеялся.

— Так много вопросов вы ей задавали?

— Ага. Замучил ее, расспрашивая о статьях по римскому периоду в истории Экса.

Верлак оглядел Леридона, снова обратив внимание на дорогие мокасины, рубашку с расстегнутым воротником и загорелые руки. Леридон прав: принять его за историка было невозможно.

— А сообщать о мозаике вы, конечно, не хотели, — подытожил Верлак.

Леридон рассмеялся.

— Само собой! Библиотекарь показала мне кучу статей о том, как люди при перестройке домов находили следы пребывания на этой земле древних греков и римлян. И тогда все ремонтные работы приходилось приостанавливать, порой на годы и десятилетия. А я нашел целый мозаичный пол — не просто какие-то осколки кувшинов или пригоршню монет. И кто знает, что еще там, внизу? — Он повел фонариком, рисуя лучом на полу зигзагообразный узор. — Выглядит так, словно его выложили в шестидесятых годах, да? Прямо психоделика.

Верлак усмехнулся.

— Вы правы… — К горлу подкатил комочек желчи. — Филипп, покажите мне, где здесь туалет, и побыстрее.

Леридон вскочил и помог Верлаку встать. Оба промчались через сад к дому. А через десять минут Верлак очнулся на кафельном полу в ванной, с полотенцем под головой. Леридон сидел рядом с ним, привалившись спиной к стене и обхватив руками колени.

— Полегчало? — спросил он. — Вы отключились.

Верлак сел и вытер рот ладонью.

— Да. Меня вырвало?

— Примерно тысячу раз, — сообщил Леридон. — Вообще-то всего дважды. Дружище, что вы такое ели сегодня?

— Ничего, кроме сэндвича и салата с креветками.

— Где-нибудь в Эксе?

Верлак вытер лоб льняным носовым платком.

— Нет, в супермаркете на заправке, у шоссе.

— Кошмар! — воскликнул Леридон, хлопнув себя по лбу. — В таких местах вообще есть нельзя!

— А я уж думал, это вы меня отравили, — не удержавшись, сознался Верлак.

Леридон звонко расхохотался.

— Вот умора, ничего смешнее не слышал!

Отсмеявшись, Верлак предложил:

— Может, перейдем в гостиную?

Леридон уже во второй раз помог Верлаку встать и повел его в гостиную, где его гость рухнул на диван.

— Сейчас принесу одеяло, — со смехом пообещал Леридон. — И еще стакан воды.

— Лучше немного виски, который обещали в тот раз, — попросил Верлак, разуваясь.

— А это мысль. Я пожалел, что вы поначалу отказались. У меня выдался адски трудный день.

— У вас? — Верлак вытянулся на диване. — Ну уж вряд ли он был хуже моего!

Леридон вернулся с двумя хрустальными стаканами, в каждом плескалась щедрая порция золотистого виски. Верлак поблагодарил его и принюхался.

— С острова Айлей?

Леридон кивнул:

— Да, «Ардбег»… с нотками мышьяка. — Он рассмеялся и поднял тост, глядя на Верлака. — Так почему ваш день был адским?

Верлак поднял голову.

— Меня подвергла допросу старая монахиня.

Леридон усмехнулся.

— Превосходно! И вытянула из вас признание?

— Можно сказать и так. А что стряслось у вас?

— Моя жена наконец объявила, что уходит от меня.

Верлак отставил свой стакан на стол, уже сомневаясь, что стоило просить у хозяина виски.

— Печально. Сочувствую.

Леридон вздохнул.

— Я ждал от нее этого шага, так что для меня он не стал громом среди ясного неба. Хуже всего то, что она поставила меня в известность об этом, прислав сообщение.

— Боже мой… — Верлак дотянулся до стакана и сделал еще глоток. Виски был хорош и, как ни странно, успокоил желудок. — Смс! Вот так, да?

— Ага. — Оба помолчали. — Сегодня, — продолжал Леридон, — пока я наблюдал, как вы хвалились харчами…

Верлак хохотнул.

— Благодарю.

— …я решил, как поступлю. Я продам этот дом. Сначала сообщу о мозаике, а потом выставлю дом на продажу. Может, город его и купит.

— Возможно, — кивнул Верлак, хотя и знал, что муниципалитет Экса предпочитает сделки с недвижимостью, только если они сулят огромную выгоду.

— А потом уеду обратно в Марокко. — Леридон глотнул виски. — Мне там нравилось. Желающих поработать хоть отбавляй.

— Только вот этого там нет. — Верлак указал на свой стакан с виски.

— Нет, — согласился Леридон. — Приходится возить с собой.

Глава 24

Мед и тост с маслом

— Кофе в постель? — спросил приятно удивленный Полик, взбивая подушку и усаживаясь.

— Сегодня утром можно никуда не спешить, — ответила Элен. — Лию подвезут до школы Вийярды — они у меня в долгу. А Оливье я уже позвонила и предупредила, что задержусь.

Полик потер заспанные глаза.

— Тогда и мне надо позвонить Верлаку. — Он дотянулся до мобильника и после краткого разговора отключился. — Бедняга тоже проспал, — сообщил он Элен. — Да еще вчера съел что-то не то и отравился. Мы договорились встретиться в поместье Боклер после обеда. Ничего?

Элен уселась на постель и отхлебнула кофе.

— Отлично! Хочешь сказать, ты все-таки решил разобраться с этим «фортелем»?

Полик скривился.

— Можешь мне поверить, я с самого начала собирался, как и судья Верлак. А еще мы договорились вернуться на место убийства мадам Даррас и еще раз осмотреть его.

— Когда допьешь кофе, спускайся, будем завтракать, — сказала Элен.

— Когда я допью кофе, то лягу поудобнее и снова засну, — известил ее Полик. — Разбуди меня к обеду.

К приезду Бруно и Элен Полик «Порше» Верлака уже стоял во дворе Боннаров.

— Кофе? — спросила Элиза, едва они вошли в кухню.

— Да, спасибо, — отозвался Бруно Полик и вопросительно посмотрел на Элен, которая сказала:

— А я, пожалуй, откажусь. Видеть больше не могу эспрессо. Только им и питаюсь с тех пор, как вина… украли.

Оливье Боннар поднялся.

— Вот и я тоже, — подтвердил он. — Так что никакого кофе, попробуем лучше твое новое белое, Элен. — Он бросил взгляд на Виктора и поспешил добавить: — Твое и Виктора.

Парень просиял и изобразил поклон, повернувшись к Элен.

— Склоняюсь перед мастером, — объявил он.

Элиза Боннар перевела озабоченный взгляд на Антуана Верлака.

— Лично я — за дегустацию вина, — высказался он. — Оно всегда помогает мне думать.

— Отец то же самое говорит, — откликнулся Виктор. — Пойду нацежу вина из бочки.

— А что это за белое? — полюбопытствовал Верлак.

— Из винограда сорта роль, — объяснила Элен. — Это лучший белый сорт в Провансе, а его или вообще не ценят, или ценят недостаточно высоко. Итальянцы и корсиканцы стараются поднять качество вин из него. И мы с Виктором заняты тем же самым.

— Каким образом? Выдерживая вино в бочках по несколько месяцев? — уточнил у жены Полик. — Не нравится мне этот отчетливый дубовый привкус, на котором все помешались несколько лет назад.

— Не волнуйся, — успокоила Элен. — Мы разлили его не в новые бочки, а в старые, купленные в одном поместье в Бургундии, так что дубовый привкус не забьет фруктовый.

— Разве в Италии есть виноград сорта роль? — удивился Верлак. — Никогда его там не встречал.

Элен кивнула.

— Наверняка встречали, только там его называют «верментино».

Вернулся Виктор с двумя графинами на подносе.

— Вот оно! — объявил он.

Подавив вздох, Элиза встала и достала бокалы для вина из посудного шкафа. Распитие спиртного средь бела дня она не одобряла.

Виктор плеснул в каждый бокал на дюйм золотистого вина, и Оливье, едва сдерживая нетерпение, передал бокалы остальным.

— Момент истины! Пусть этот золотистый нектар поможет раскрыть похищение наших вин! — провозгласил Оливье, высоко подняв свой бокал.

— Верно, верно! — хором подхватили остальные, и все, даже Элиза, принялись вращать вино в бокалах, принюхиваться и снова покачивать бокалы в руках.

Верлак сунул нос с горбинкой в бокал и сделал вдох.

— Пахнет медом, — сказал он.

— И тостом с маслом, — добавил Бруно Полик.

Покачивая бокал с вином, Верлак отпил.

— Если бы меня не предупредили, — заговорил он, — я решил бы, что это благородное шардонне из Бона.

Виктор с Элен переглянулись и торжествующе хлопнули высоко поднятыми ладонями.

— Наш роль никогда раньше не имел такого вкуса. — Оливье Боннар даже зажмурился от удовольствия и сделал еще глоток. — Только деду не говори, что я так сказал, — добавил он, взглянув на Виктора.

— Кстати, а дед-то где? — спросил тот.

— Уезжает играть в шары, — ответила Элиза. — Реми должен заехать за ним с минуты на минуту.

Как по сигналу, во дворе послышался шум двигателя машины, затормозившей в нескольких шагах от окна кухни.

— Что-то он сегодня спешит, — заметила Элиза, открывая дверь. — Заходи, Реми!

— Реми служит здесь почтальоном уже много лет, — объяснил Оливье Боннар Верлаку.

— Сколько себя помню, здесь всегда был почтальоном только он, — добавил Виктор. — Реми — один из близких друзей деда.

Все присутствующие в кухне вдруг обернулись: вошел не Реми, а рослый блондин в мериносовом костюме цвета лайма и соломенной шляпе, как из фильма о начале прошлого века.

— Прошу прощения, дамы и господа, — с поклоном произнес он.

— Месье Тебо! — Оливье вскочил, чтобы пожать руку эксперту по винам. — Проходите, пожалуйста!

Ипполит Тебо пожал руки всем собравшимся за столом, и Верлаку показалось, что он подмигнул ему.

— Мой дорогой судья, — с легким поклоном добавил Тебо.

Элиза Боннар жестом предложила эксперту сесть, но он отклонил приглашение.

— Прекрасный костюм, — отметила Элиза.

Виктор фыркнул.

— Мы не ожидали, что вы вернетесь, — сказал Оливье Боннар, метнув в сына предостерегающий взгляд.

— Я сам от себя не ожидал, — ответил Тебо, — но обнаружил, что меня заинтриговали шары.

Оливье удивленно вскинул глаза на Тебо: от знатока вин интереса к игре в шары он ожидал в последнюю очередь.

— Шары? — переспросил он, огляделся и увидел, что собравшиеся озадачены так же, как и он.

— Это ваше новое белое? — спросил Тебо, меняя тему.

Оливье Боннар поспешно наполнил бокал для Тебо и подал ему. Тебо поднял бокал к потолку, покачал в руке и одним глотком плеснул его содержимое в рот, снова удивив Оливье. Потом с громким бульканьем сполоснул вином рот, шагнул через порог во двор и сплюнул на землю.

Все молча смотрели на него, наконец Верлак не выдержал:

— Итак… как вам?

— Лучший роль, какой я пробовал за свою жизнь, — объявил Тебо. Виктор издал ликующий вопль, Элиза взглянула на сына многозначительно, словно говоря: «Видишь? Никогда не суди о книге по обложке». -У него сильный характер, — продолжал Тебо, отпивая глоток, оставшийся в бокале, и на этот раз проглатывая вино. — Немного напоминает верментино, который я пробовал много лет назад на Лигурийском побережье, на летней вилле моей близкой подруги, дорогой графини де…

Воспоминания Тебо прервал шум еще одного автомобиля, который въехал во двор и тоже остановился под окнами кухни.

— А вот это наверняка Реми! — объявил Виктор. — Едет играть в шары.

— Шары! — спохватился Верлак и блестящими от нетерпения глазами уставился на Тебо. — Вы хотели рассказать нам про шары…

Элиза Боннар представила собравшимся Реми, который поспешно вошел в кухню и застыл при виде многолюдного сборища. Он робко отошел к стене, комкая кепку в руках.

— Проходите, Реми! — позвал его Оливье. — У вас сегодня выходной?

— Д-да, мес-сье, — с запинкой ответил Реми. — Вот я и приехал, чтобы подвезти Альбера. Мне надо еще…

— С этим можно подождать, — вмешался Тебо, выходя из тени. — Попробуйте сначала вино.

— Месье Тебо! — воскликнул Реми. — А я думал, вы уже в Париже.

— Минутку! — встрепенулся Оливье Боннар. — А разве вы знакомы?

Тебо улыбнулся.

— Познакомились в ближайшем городке, играя в шары.

— Здорово играете, — сказал Реми, покачиваясь с пяток на носки и обратно. — Прямо талант.

— Садитесь, Реми, — позвал Оливье. — И попробуйте наше новое белое.

Реми поспешно сел, стукнувшись об стол.

— Эм-м, да, глоток вина сейчас будет в самый раз.

Виктор наполнил бокал для Реми, тот понюхал вино, попробовал, поболтал во рту, как заправский эксперт. Элен подавила улыбку и подмигнула Виктору.

— Великолепно! — оценил Реми. — Вот таким и должен быть роль!

Остальные смотрели на него, ожидая продолжения, тем временем Элиза, которая выходила на минуту, вернулась в кухню и сообщила:

— Альбер сейчас спустится, Реми. Он совсем забыл про время и еще не успел собраться.

— И нам пора: хотим еще раз осмотреть место преступления. — Полик поднялся. Верлак кивнул и залпом допил свое вино.

Реми вскочил.

— А? Какого преступления? — спросил он. — Кражи вина?

Ипполит Тебо усмехнулся.

— Нет, Реми, — ответил Оливье. — Это насчет той женщины — ну, помните, труп которой нашли у нас на винограднике.

— Пожалуй, вам стоит уйти пораньше, не дожидаясь, когда спустится ваш отец, — посоветовал Тебо, обращаясь к Оливье.

— Нам надо кое-что вам показать! — добавил Реми, и у него мелко затряслась голова.

— Реми, что случилось? — Оливье отставил свой бокал и поднялся.

— С вами все хорошо? — спросила Элиза. — Может, дать вам воды?

Она бросила встревоженный взгляд на мужа.

— Нет-нет, воды не надо. Только пойдемте скорее к моему фургону, месье Боннар. Я должен кое-что вам показать.

— Уже иду. — Оливье и все остальные последовали за Реми во двор, к фургону, — бывшему ярко-желтому почтовому, перекрашенному в белый цвет. Все столпились у задних дверей фургона, Реми завозился с ключами и уронил их на гравий.

Виктор наклонился и поднял ключи.

— Хотите, я сам открою, Реми? — спросил он.

Реми быстро оглянулся на дверь кухни и кивнул. Виктор вставил ключ в замок, повернул и распахнул дверцы фургона, а потом попятился и перевел взгляд с отца на Реми.

— Реми, — выговорил Виктор, — да здесь же полно вина.

— Д-да.

Оливье Боннар протянул руку и наугад вытащил бутылку. Посмотрел на этикетку, вздохнул и показал ее Элизе.

— Реми, — сказала она, передавая бутылку Виктору, — оно ведь наше.

— Так вы догадались? — спросил Оливье Ипполита Тебо.

Тот ответил поклоном.

— Глазам не верю. — Виктор уставился на почтальона. — Как вам это удалось?

— Да, каверзная была… задача, — ответил Реми. — Несколько дней понадобилось, чтобы собрать остатки.

— Остатки? — переспросила Элен.

— Как же вы попали в наш погреб? — подхватил Оливье. — Сняли копию с ключа, который висит у нас на кухне?

Реми потрясенно уставился на Оливье Боннара, разинув рот.

— А? То есть как?.. Я же знаком с вами всю свою жизнь! — воскликнул он. — И вы обвиняете меня в том, что я украл у вас вино? Ничего себе!

— Послушайте, Реми, — мягко заговорила Элиза. — А что мы должны были подумать? Откуда у вас все это?

— Винтаж, шестьдесят четвертый год, — сказал Виктор, передавая пыльную бутылку отцу.

— Со всей округи, — ответил Реми, снова беспокойно оглянувшись на дверь кухни. — Никто не хотел сознаваться, что у них есть ваше вино. Это он во всем разобрался! — Почтальон указал на Тебо. — Он играл с нами в шары и расспрашивал, нет ли у кого из нас ваших бутылок. И тут Роже сознался, что Альбер отдал ему магнум семьдесят восьмого года, а Жан-Филипп — что получил от Альбера несколько бутылок семидесятых годов, и мы поняли, в чем дело.

— Отец раздавал наше вино? — спросил Оливье.

Тебо кивнул.

— В тот день, когда я приезжал к вам осматривать погреб, — объяснил он, — я видел, как ваш отец уезжает играть в шары, прижимая к себе кожаную сумку так бережно, словно там у него собственная жизнь, а не шары. Я сразу же уехал, последовал за ним в городок и увидел, как он остановился у мясной лавки и вручил мяснику бутылку, потом перешел через улицу, заглянул в аптеку и там сделал то же самое. Раскрыть это дело было до обидного легко.

— Вино досталось даже вашей уборщице и Патрису, у которого обычно стрижется Альбер! — взволнованно добавил Реми.

— Я хотел убедиться, что вашего отца никто не вынуждал похищать вина, вот и сыграл в шары с… ребятами, — добавил Тебо. Все переглянулись, и каждый подумал: интересно, как он вырядился для игры в шары?

— Как будто Альбера можно хоть к чему-нибудь принудить! — воскликнул Реми. — Нет, он сам так решил!

— Правильно, — подтвердил незаметно подошедший к ним Альбер. Боннар-старший прижимал к себе сумку с шарами. — Уж лучше друзья, чем враги.

— Папа, какие враги? — шагнул к нему Оливье.

— Боши.

— Папа, война закончилась больше шестидесяти лет назад, — напомнил Оливье. — Теперь у нас в Германии есть и друзья, и клиенты.

Альбер Боннар вцепился в кожаную сумку.

— Дедушка, — вмешался Виктор, — давай я подержу твою сумку. Тяжелая же. — Он медленно подошел к деду и осторожно вынул у него из рук сумку, сделав бровями знак отцу.

— Никому не давай, кроме наших друзей, — предупредил Альбер. — Ну, мы с Реми поехали, а то опоздаем на игру.

Реми посмотрел на Оливье Боннара и пожал плечами.

— Едем, Реми, — распорядился Альбер, обходя фургон и направляясь к дверце с пассажирской стороны.

Виктор поставил сумку на землю и вынул из нее две бутылки вина.

— Дед! — окликнул он Альбера. — А шары?

Реми сел за руль и опустил стекло в окне.

— Мы собрали все, что смогли, — шепотом обратился он к Оливье, высунувшись в окно. — Но кое-кто вино уже выпил. А я — нет, не беспокойтесь. Все, что было у меня, я вам возвращаю.

Оливье положил руку ему на плечо.

— Спасибо вам, Реми. Оставьте себе несколько бутылок.

— Что?.. Нет-нет, что вы! Рад был помочь.

Оливье обошел фургон сзади и увидел, что Верлак, Элен, Бруно и Виктор быстро выгружают вино, а Тебо наблюдает за ними, скрестив руки. Когда разгрузка закончилась, Оливье постучал по кузову фургона и пожелал: «Удачной вам игры!» Реми помахал им в окно, и Оливье услышал, как его отец громко жалуется на Жан-Филиппа, который якобы жульничал во время предыдущей партии.

— К ужину привезу его обратно! — пообещал Реми, выезжая в ворота поместья Боклер.

— Месье Тебо, — Оливье Боннар пожал руку эксперту. — Не знаю, как вас благодарить!

— Пустяки.

— Может быть, останетесь на ужин? — взволнованно спросила Элиза.

— Благодарю, но нет, хочу успеть на экспресс до Парижа. — Тебо улыбнулся и добавил: — Сегодня у меня поздний ужин с моим редактором.

— Вы пишете книгу о винах? — спросил Оливье.

— Издаю свои мемуары.

Верлак с улыбкой посмотрел на Тебо.

— Ого! Обязательно купим вашу книгу, когда она выйдет, — пообещала Элиза. — Как она называется?

Эксперт по винам поправил галстук-бабочку.

— «Исповедь винного вора».

Верлак усмехнулся.

Тебо сделал вид, что не заметил.

— Права на экранизацию уже проданы, — добавил он. — По книге будут снимать сериал для «Канал плюс».

Элиза захлопала в ладоши.

— Вот здорово! А кто сыграет вас? Ой, я прямо вижу в этой роли Ромена Дюриса! Или даже Гийома Кане…

Глава 25

Транжира

— Странно… — сказал Верлак, когда они возвращались с виноградника к дому. — У нас в работе два дела, и в обоих фигурируют пожилые люди с деменцией.

— И оба помнят войну, — добавил Полик. — Прямо как мой дед. Чем дальше прогрессировала болезнь, тем больше он жил давним прошлым.

— Но какое отношение старческая деменция и Вторая мировая война имеют к смерти мадемуазель Монмори и мадемуазель Дюран, я не понимаю, — заключил Верлак.

— А может, эти дела никак не связаны между собой, вот и все.

С лоз свисали тяжелые грозди винограда, прячась под плотными зелеными листьями. Глядя на них, Полик вспоминал, как собирал урожай на винограднике своего отца и постоянно боялся, что отрежет себе палец, срезая грозди с веток.

Небо было ярко-голубым, вновь началась жара. Верлак пнул комок ржаво-красной почвы — сухой, будто и не было недавних дождей.

— Скоро начнут убирать, — заметил он.

— Да, теперь уже со дня на день, — кивнул Полик. — Странно, что Оливье настолько спокоен. Обычно перед сбором урожая он весь на нервах.

— А Элен не раздражает то, что она вынуждена работать на чужом винограднике? — спросил Верлак.

Полик кивнул.

— Раздражает с недавних пор. Раньше все было в порядке, а теперь, похоже, до Элен дошло, что собственного виноградника у нее не будет никогда. Рано или поздно Виктор станет новым виноделом в Боклере, он увлечен этой работой, у него талант. Когда Элен только начинала, она подумывала купить небольшой участок в Лангедоке, но даже там уровень цен теперь недоступен простым смертным.

Верлак остановился и обвел взглядом ряды лоз.

— Кажется, я не знаю другого ремесла, в котором приходилось бы принимать во внимание столько внешних факторов, чтобы произвести продукт, который стоит попробовать. Виноделы должны столько всего учесть — географическое положение, геологические особенности, состав почвы, рельеф, историю, традиции…

— И тенденции, — добавил Полик.

— Да, вы правы, еще моду и тенденции. Не говоря уже о более сложных науках — химии, биологии, энологии… Я всегда поражаюсь этому, слушая, как виноделы говорят о своей работе.

— И вина зачастую отражают характер винодела, — заметил Полик. — Вина Элен живо напоминают мне ее саму — мягкую и вместе с тем непредсказуемую и упорную.

Верлак кивнул.

— Однажды я видел документальный фильм о виноделии, где брали интервью у отца и дочери — оба они производят вина в Бургундии. Там был один душещипательный момент с откровенным разговором, в котором дочь обвиняет отца в холодности и равнодушии, но не говорит об этом напрямую, а словно дает оценку его винам — мол, они холодные, их вкус трудно прочувствовать. И плачет при этом навзрыд.

Некоторое время они шли молча. Антуан Верлак думал о том, как и когда вызвать на откровенный разговор своих родных — так, как сделала девушка-винодел из Бургундии в винных погребах своего отца. А Бруно Полик думал об Элен и ее винах и вспоминал день, когда влюбился в нее.

— Одна тайна раскрыта, осталось еще три, — снова заговорил Верлак, когда они вошли в калитку, ведущую во двор Боннаров. И рассказал Полику о мозаичных полах, которые прятал у себя в саду Леридон.

— Римские полы? — переспросил Полик. — Неудивительно, что он скрывал находку. Весь его ремонт теперь пойдет псу под хвост.

— Именно, — подтвердил Верлак. — Вот как бывает: находишь произведение искусства, которому нет равных, а оно не радует, а превращается в обузу. Кстати, я как раз подумал о вашем отце… Он по-прежнему увлечен историей Древнего Рима?

— Еще как! — ответил Полик. — Нашел недавно очередную римскую монету у друга. Так вы думаете?..

— Он не мог бы взглянуть на мозаику Леридона?

— Конечно, пока муниципалитет не огородил ее.

— Я уже спрашивал у Леридона, и он согласился, так что привозите отца, когда вам будет удобно, только не тяните.

— Как хорошо, что кража вина у Боннаров оказалась, в сущности, даже не кражей, — со смехом продолжал Полик. — И теперь мы знаем, что между убийством мадам Даррас и пропажей вин нет никакой связи.

— Осталось только убедиться, что смерть мадам Даррас никак не связана с убийством мадемуазель Монмори и мадемуазель Дюран, — кивнул Верлак. Он вдруг вспомнил, что Марин так и не смогла связаться с ее пожилой соседкой, Филоменой Жубер. — Как прошла встреча с бывшим парнем Жизель Дюран?

— Прекрасно, — ответил Полик. — Он страстный поклонник «Ситроенов DS» и немного поэт.

Верлак улыбнулся.

— А его алиби подтвердилось?

— Алиби у него нет. — Полик подошел к своей машине и остановился.

Верлак повернулся к нему.

— Нет алиби? — повторил он. — Может, нам стоит насторожиться?

— Ни к чему. Он невиновен.

— А что у него в прошлом? — спросил Верлак, не понимая, почему Полик настолько убежден в невиновности автомеханика.

— Говорю же, он фанат «Ситроена». Особенно модели DS.

— Это такая длинная и обтекаемая, с гидропневматической подвеской?

— Она самая. У моего деда была такая. Однажды он прокатил нас на максимальной высоте подвески. Мы сидели в метре от… — Полик вдруг замолчал и кинулся к своей машине.

— Что-то забыли? — спросил вслед Верлак.

— Продо точно так же ездил на машине на прошлой неделе, — бросил Полик через плечо, плюхнулся на сиденье, высунул голову в окно и крикнул Верлаку: — Я обратно в мастерскую. Какой же я кретин!

Верлак сел в машину и обрезал кончик кубинской сигары, вручную сделанной молодым кубинцем и купленной Фабрисом из-под полы во время последней поездки в Гавану. Улыбаясь, Верлак вспоминал рассказ Фабриса, как он разыскивал легендарного сигарного мастера, и после нескольких неудачных попыток его ломаного испанского наконец хватило, чтобы выяснить, где тот живет. «Я буду звать его Мигелем, — шепнул Фабрис Верлаку, вручая ему сигару, — но само собой, это имя ненастоящее».

Мобильник Верлака зазвонил, он ответил на звонок, одновременно опуская спинку сиденья и глядя на платаны вдоль дорожки к поместью Боклер.

— Слушаю?

— Антуан, это Марин.

Он рывком выпрямился.

— Да. Ну что, узнала?

— Положительно.

— То есть?..

— Я хотела сказать — да, все узнала, все в порядке!

Он откинулся на спинку и закрыл глаза.

— Значит, результаты анализов отрицательные.

— Да, извини, что запутала тебя, — ответила она. — Все в полном порядке.

— Как я рад! Сегодня пьем шампанское.

— Прекрасно! До встречи.

— Чао.

Он перешел на первую передачу и повел машину по шоссе, слушая кубинскую сальсу и выпуская сигарный дым в открытое окно. Верлак понимал, что следовало бы позвонить Кристофу и Фабрису и извиниться перед обоими. Но какие бы дружеские чувства он ни питал к Кристофу Шазо, его объяснение, каким образом на шины попала грязь с виноградника, выглядело надуманным. Однако хозяйка винной лавки вспомнила, что Кристоф действительно заезжал к ней в пятницу вечером, и даже назвала вина, которые он купил, — и красное, и белое были одной и той же марки, «Шато Симон». «Транжира», — проворчал Верлак. Эти вина считались самыми дорогими в Эксе, а сам Верлак любил их меньше прочих.

Полик затормозил перед воротами автомастерской, почти так же близко, как Реми, когда ставил свой фургон возле кухни Боннаров. Бросившись к двери офиса при мастерской, он дернул за ручку — дверь была заперта.

— Merde! — выпалил он вслух, потом заколотил в дверь и закричал: — Андре, мне надо поговорить с вами!

Он снова подергал дверь, но безуспешно. Приставив ладони козырьками к глазам, Бруно заглянул в окно: стол был по-прежнему завален бумагами и заставлен кофейными чашками. Торопливо пройдя к воротам мастерской, он осмотрел ремонтную зону: оба «Ситроена» исчезли.

— Merde, merde, merde! — выкрикнул комиссар. — Какой же я осел!

На стоянку въехала машина, и Полик обернулся, надеясь увидеть Продо, но машина была патрульная. Полик направился навстречу вышедшим из нее полицейским.

— Ищете что-то? — спросил тот, что повыше.

— Искал, — поправил Полик, — но опоздал. Я комиссар Полик из Экс-ан-Прованса, но живу здесь. — Полик достал жетон и предъявил его обоим полицейским.

— Вам нужен Андре Продо? — спросил один. — За последние полгода его мастерскую взламывали дважды, вот мы и пообещали присматривать за ней.

— Да, Андре, — подтвердил Полик. — А вы его знаете?

— Конечно, — подтвердил полицейский. — С этими странными древними тачками. Мой зять с ним знаком, он не так давно купил у Андре «Ситроен DS-двадцать один». Бензин жрет, как не в себя. А с Андре проблемы?

Полик не успел ответить: из диспетчерской поступил вызов по поводу бытового насилия, и полицейские уехали в Лурмаран.

Вернувшись к окну, Полик снова заглянул в офис. В памяти всплыли обрывки разговора с Продо: «Мы оба одиночки… Мне самому требовалась помощь… Как в тот день, еще до дождей…». Полик протер грязное стекло рукавом и всмотрелся так внимательно, словно проводил инвентаризацию. Ему показалось, что в офисе стало просторнее, чем в момент его визита; инструментов на стенах теперь висело гораздо меньше — по сути дела, почти не висело. Обводя взглядом помещение, он заметил дешевый постамент, на котором стоял бюст Шарля де Голля — в углу, возле кофемашины. Но сам бюст прославленного президента исчез.

— Merde! — рявкнул Полик и ударил по стене кулаком. — Merde! Merde! Merde!

Глава 26

Два стакана «Лагавулина»

— Ты сегодня раньше, чем обычно, — сказала Марин, целуя Верлака. Потом отступила и ласково оглядела его растрепанные черные с проседью волосы, нос с горбинкой, темно-карие глаза и полные губы.

— Ты себе представить не можешь, как меня обрадовал сегодня твой звонок. — Он поцеловал ее в ответ.

— А я так обрадовалась, что чуть не расплакалась, — призналась Марин. — Вообще-то поплакала немного.

— Ты уже сообщила родным?

— Да, отцу позвонила сразу же, а он обещал передать маме.

Марин обняла Верлака, взъерошила ему волосы и крепко прижала к себе.

— А ведь было время, когда я боялась обнять тебя, — призналась она, отстраняясь, чтобы взглянуть на него. — То есть обнять по-настоящему, как близкого друга или родственника.

— Будем надеяться, что родства между нами нет, — улыбнулся он. — У меня и без того странная семья, а женитьба кузенов никогда не доводила до добра.

Марин уставилась на него, удивленная упоминанием женитьбы, пусть даже отвлеченным.

— Давай-ка еще раз обнимемся, — предложил он и обнял ее обеими руками. — Я знаю, что слишком долго держался отчужденно, и прошу за это прощения.

— Ничего, — ответила она, запуская пальцы в волосы у него на затылке. — А как прошел день?

Верлак засмеялся.

— Меняешь тему? Вообще-то я бы лучше рассказал тебе про мой вчерашний день.

Марин посмотрела ему в лицо: улыбка исчезла.

— Хорошо, — согласилась она. — А вино к рассказу понадобится? Ой, совсем забыла купить шампанское!

— Ничего, я выпью чего-нибудь покрепче. Составишь мне компанию?

— Ладно, — согласилась она. — Только разбавлю водой.

Верлак достал бутылку «Лагавулина» из шкафчика, висевшего над холодильником, разлил виски по двум стаканам, затем перенес их в гостиную, где Марин сидела на диване, листая каталог ИКЕА.

— Спасибо. — Она отложила каталог и потянулась за своим стаканом. Верлак улыбнулся, заметив, что из каталога торчат разноцветные стикеры-закладки.

— А я чуть было не позвонил тебе и не назначил встречу возле наших излюбленных каменных столов для пикника у Сент-Виктуара, — сказал Верлак.

Марин как-то неловко переменила позу, держа в руке стакан и глядя на Верлака.

— С чего вдруг, Антуан? Мы ведь обычно резервируем эти столы по большим праздникам — вроде наших дней рождения или выхода моей статьи…

— Вчера я познакомился с одной монахиней, — объявил он. — В аббатстве Жонкьер.

— Знаю его! — откликнулась она. — Мама обожает тамошний розарий. Эта монахиня — сестра мадам Даррас? Мне рассказывала о ней мадам Жубер.

— Да, — подтвердил Верлак. — Мы проговорили больше трех часов.

— Ну и ну! Должно быть, она рассказала тебе всю историю семейства Обанель.

— Вообще-то нет. Только то, что я уже знал от тебя: что отцом Натали Обанель был офицер СС. Но, боюсь, пролить свет на убийство мадам Даррас мне так и не удалось. Однако на меня самого он пролился целым потоком. Благодаря фотографии Сильви.

— Антуан… извини, но ты меня совсем запутал. Ты нашел время побывать на выставке Сильви?

— Да, и должен заметить, что твоя подруга на редкость талантлива. Так ей и передай.

— Она была бы рада услышать это от тебя лично.

— Она же меня терпеть не может. — Верлак пригубил «Лагавулин».

— Неправда! — возразила Марин. — Ну, вообще-то да, она тебя долго недолюбливала…

Оба рассмеялись, Марин накрыла ладонью руку Верлака.

— И что же тебе сказала фотография?

— Что пора жить дальше, — ответил Верлак. — А монахиня — что пора простить.

Марин придвинулась поближе к нему.

— Продолжай, — попросила она. — Простить кого?

— Моник, мою мать, моего отца за бездействие и даже по какой-то непонятной причине мою бабушку Эммелин.

— Эммелин? — удивилась Марин. — Но ведь ты обожал ее.

— Вот именно. Но она знала, что произошло, так что я должен простить ее за то, что она знала. Во всяком случае, так сказала монахиня. — Он поднял стакан. — Твое здоровье.

— И что же знала Эммелин? — продолжала расспрашивать Марин, немного раздражаясь при виде попыток Верлака свести разговор к шутке.

— Ну, про меня и Моник.

— Антуан, а кто такая Моник? Ты пару раз повторял это имя во сне.

— Пожалуй, можно сказать, что она была моей девушкой.

— И мысли о ней до сих пор преследуют тебя?

— Она была лучшей подругой моей матери, — продолжал Верлак. — Мама познакомила нас, знала, что мы… спим вместе… но ничего не предприняла. Как и отец.

— А сколько лет было Моник? Все это выглядит как-то странно.

Верлак рассмеялся.

— Да уж, очень странно, можешь мне поверить, но до меня это дошло, только когда Эммелин увезла меня с собой в Нормандию. Моник было тридцать шесть.

Марин поставила нетронутый стакан на журнальный стол.

— Ты ведь жил с бабушкой и дедом в Нормандии, когда был совсем молодым? Лет в двадцать с небольшим? И уехал туда после романа с Моник?

— Нет, в двадцать лет я жил в другом месте. А уехал в Нормандию, когда мне было пятнадцать.

Марин снова взялась за свой стакан.

— Мне надо выпить, — объявила она, пригубливая виски.

— Ты просто держишься за стакан, — уточнил Верлак.

Марин пропустила его слова мимо ушей.

— Значит… хочешь сказать, что у тебя, пятнадцатилетнего подростка, совсем еще ребенка, была связь с тридцатишестилетней подругой твоей матери?

— Она началась, когда мне было тринадцать, — поправил он. — А Моник, видимо, тридцать четыре.

— Боже мой! — прошептала Марин, снова отставляя стакан и хватаясь за голову.

— Да ладно тебе, — отозвался Верлак. — Вот такой реакции я и опасался. — Он в притворном удивлении развел руками.

— Антуан! — воскликнула Марин. — Не надо так шутить! — Она вскочила, зашагала по комнате и снова села. — Это же ужасно! Ты был ребенком! Я бы ей шею свернула!

— Ее уже нет в живых, — сообщил Верлак. — Умерла от рака много лет назад.

— Тогда я приду плюнуть на ее могилу!

— И я с тобой.

Марин снова вскочила.

— Ты скачешь, как кролик, — заметил Верлак, наблюдая за ней. — Но виновата не только она.

— Как это не только? — возмутилась Марин. — Она знала, что делает, а ты…

— Тоже знал.

— Нет, Антуан! Ты был еще не настолько взрослым!

— Достаточно, чтобы знать, что я делаю, — не то чтобы всецело понимать, но все-таки сознавать, что происходит между нами. Мне жилось неплохо. Правда, понять это нелегко даже мне, и, наверное, тебе тоже. Я любил ее на свой странный лад.

— Думаешь, в том возрасте ты понимал, что значит любовь? — Марин взяла его за руку. — Наверное, ты совсем запутался.

Мобильник Верлака зазвонил, он не стал отвечать.

— А по-моему, тринадцатилетний подросток уже понимает, что такое любовь. Да, ты сейчас расстроена, но я хочу, чтобы ты знала: я наконец перестал открещиваться от своего прошлого. К этому меня подтолкнуло фото Сильви, а потом — сестра Клотильда.

— И что сказала монахиня? — спросила Марин. — Можно узнать?

— Она просто ухитрилась вызвать меня на откровенность, — объяснил он. — В конце концов я выложил ей всю правду и даже всплакнул. — Он поспешно вскинул руку. — Ничего не говори!

Марин улыбнулась.

— Я только хотела глотнуть виски. Твое здоровье! — Она отпила глоток. — Итак… сестра Клотильда дала тебе совет или, пожалуй, наметила для тебя план действий — вместо того чтобы помолиться за тебя?

Верлак засмеялся.

— Знаешь, она ни разу не упомянула ни Бога, ни молитву. И сказала, что всю работу должен сделать я сам. — Он отпил еще виски и повернулся к Марин: — Марин, тебя волнуют мои деньги?

— Нет, но твоя машина мне очень нравится, — смеясь, ответила она. — Нет, Антуан, твои деньги меня не волнуют. Да, я в восторге от наших шикарных поездок в отпуск, признаюсь честно, и от венецианских фресок у тебя в столовой тоже…

— И я, — улыбнулся Верлак.

— Но я была бы не менее счастлива, если бы у нас на стенах висели постеры в рамках из ИКЕА, а в отпуске нам пришлось бы спать в палатке.

Верлак нахмурился.

— Нет уж, не будем увлекаться. Терпеть не могу походы.

Марин невольно засмеялась.

— А почему ты спрашиваешь?

— Да просто так, без причины, — ответил он. — Задумался о своем разговоре с сестрой Клотильдой. — Он потянулся к каталогу ИКЕА. -Ну, давай выбирать постеры, — сказал он.

— Не дразнись!

Глава 27

Французские — и английские — новшества

— Я вчера вечером оставил два сообщения, — сказал Полик и добавил: — …Шеф.

— Прошу прощения, — ответил Верлак. — Я… меня еще немного мутило после пищевого отравления. Это было что-то важное?

Полик со вздохом кивнул и сел напротив Верлака.

— Кажется, в тот вечер я битых два часа болтал о старых автомобилях с убийцей.

Верлак изумленно уставился на комиссара. Полик рассказал, как снова побывал в мастерской у Продо и обнаружил, что часть вещей оттуда пропала.

— Говорите, даже бюст де Голля? — спросил Верлак.

— Угу. А зачем, если не для того, чтобы перебраться в другой город или даже страну? Сейчас через границы европейских стран можно кататься туда-сюда на машине, так что он мог скрыться и в итальянских Альпах, и в какой-нибудь глухой деревушке в Андалусии.

— Но вы же говорили, что поверили ему. И Лаура Матур, бывшая начальница мадемуазель Дюран, ему доверяла.

— Я тоже могу ошибаться, и такое уже случалось, — объяснил Полик.

Верлак взялся за телефон.

— В таком случае объявим его в национальный розыск. Полагаю, он водит «Ситроен DS»? На дороге такая редкость любому бросится в глаза. Мне известно, что он одиночка, а вы знаете кого-нибудь, с кем он общается?

— Да, — ответил Полик. — Полицейский из Пертюи, который подъезжал к мастерской вчера вечером, говорил, что его зять купил у Продо машину. Я узнал номер этого зятя и вчера вечером оставил ему сообщение. — Полик вытащил из кармана куртки мобильник и выложил на стол. — И просил его перезвонить. — Он встал и начал беспокойно вышагивать по кабинету. Телефон зазвонил, Бруно бросился к столу. — Есть! — Он схватил телефон. — Слушаю!

— Комиссар? Это Бенджамен Тальмар. Вы мне оставили сообщение.

— Да, я вчера виделся с вашим родственником, полицейским, и он сказал, что вы знакомы с Андре Продо.

— Верно, знаком, — ответил Тальмар. — У Андре неприятности?

— Нет, — соврал Полик. — Мне просто надо поговорить с ним по делу, которое мы расследуем, но вчера я заехал к нему в мастерскую и увидел, что там вроде бы закрыто. Вы не знаете, куда он мог уехать? Я в курсе, что мобильника у него нет.

— Ха! Трудно представить себе Андре с мобильником, — подтвердил Тальмар. — Ну а мастерскую он обычно закрывает по одной причине — когда уезжает на ралли.

— Автомобильные ралли?

— Гонки на «Ситроенах».

— Значит, он и сейчас там? — уточнил Полик, сомневаясь, что Продо на ралли, — скорее всего скрывается где-нибудь.

— Помню, о каком-то ралли в сентябре я читал в недавнем выпуске новостей клуба любителей «Ситроена DS», — ответил Тальмар. — Попробую найти его.

— Не помните, где должно было пройти это ралли?

— Помню только, что далеко отсюда. Иначе я бы поехал. Кажется, где-то в Центральной Франции.

— Месье Тальмар, было бы замечательно, если бы вы узнали, где и когда проводится это ралли. Тысячу раз спасибо.

Полик закончил разговор как раз к приходу Жюля Шельфера и Роже Карома. Те постучались и вошли.

— Ну, что у вас? — спросил Верлак. — Нашлась какая-нибудь связь между тремя женщинами? Курьеры? Ремонтники?

— Ничего, судья, — ответил Шельфер. — Продуктовые магазины доставляют покупки только в пределах Экса. Мадемуазель Монмори доставляли заказ из «Ла Редута» в июле, но мадемуазель Дюран и мадам Даррас никогда и ничего не заказывали по этому каталогу. К мадам Даррас в апреле приходил водопроводчик, чинить подтекающий кран, а у мадемуазель Дюран в доме водопроводчики никогда не бывали. Мадемуазель Монмори случалось вызывать водопроводчика, но не того же самого, а другого, однако при этом ее самой не было дома — ей вырезали гланды…

— А из почтовой службы ЮПС к ним не приходили? — спросил Полик.

— Нет, — живо ответил Роже Каром. — Мы проверили и ее, и «Федэкс».

Взглянув на Карома, Верлак с недовольством отметил, что тот жует резинку, да еще на службе. Бабушка Эммелин считала эту привычку отвратительной, и Верлак был с ней согласен.

Зазвонил телефон Полика, он метнулся к столу и ответил на звонок:

— Слушаю. Месье Тальмар?

— Да, я, — отозвался Тальмар. — Вам повезло: жена еще не успела выбросить тот номер новостей. Ралли проходит в эти выходные в Обраке, — он сообщил Полику точное место и время проведения. — Официальное открытие ралли — сегодня вечером, но Андре, вероятно, уехал пораньше, чтобы установить свой стенд.

— Большое вам спасибо, — сказал Полик, отключился и сообщил Верлаку: — Эти гонки на «Ситроенах» начинаются сегодня в Обраке, неподалеку от Лайоля.

Верлак кивнул, стараясь думать о Лайоле не как о месте расположения трехзвездочного ресторана Мишеля Бра, а как о районе, где, вероятно, потребуется арестовать подозреваемого.

— Ну что ж, будем надеяться, что он там.

Офицеры Шельфер и Каром озадаченно переглянулись, и Полик поделился с ними подозрениями насчет Андре Продо.

— Вы оставайтесь здесь, а мы позвоним вам из Обрака, как только что-нибудь узнаем.

— А если Продо и вправду на ралли? — спросил Шельфер, — это будет означать, что он невиновен?

— Умных вопросов лучше задавайте поменьше, — с улыбкой посоветовал Верлак. — Разве не ясно, что так далеко вперед мы не заглядывали?

— Едем, — сказал Полик. — Туда шесть часов езды, если не ошибаюсь. Жуть.

— Хорошо еще, что не в Бретани, — ответил Верлак, взяв пиджак. — Туда тащиться все двенадцать часов.

Поездка по шоссе дю Солейль получилась приятной: отпускники уже разъехались по домам, транспорт попадался редко, попутчики смогли полюбоваться оливковыми рощами на фоне ярко-голубого неба. В Монпелье они свернули на север, к Мийо и его знаменитому виадуку через реку Тарн.

— Вы уже видели этот мост? — спросил Полик своего босса, сидевшего за рулем.

— К своему стыду, нет, — ответил Верлак, приглушая громкость проигрывателя, в котором стоял диск с джазом. — Но мы собирались съездить к нему. — Верлак улыбнулся, заметив, как привычное ему «я» сменилось на «мы». Хорошо бы так было и дальше — он и Марин. «Мы».

— Мы тоже, — ответил Полик. — Лии очень хочется его посмотреть — об этом мосте кто-то из ее одноклассников готовил в школе доклад. Его вроде бы спроектировал англичанин. — Он с притворным отвращением поморщился. О семье Верлака он знал только, что его бабушка была англичанкой, а своим состоянием Верлак обязан семейным мельницам, проданным много лет назад транснациональной продовольственной компании.

— Норман Фостер, — кивнул Верлак.

— Смешно: поручать англичанину строить мост во Франции.

— Не смешнее, чем отправлять французских математиков на работу в лондонские банки, — возразил Верлак. — Но если вас это утешит, кажется, инженером был француз. Так или иначе, теперь мы одна большая планета.

Полик вздохнул.

— Мы с Элен как раз недавно говорили об этом. О глобализации виноградников. Богатые виноделы из Бордо скупают виноградники в Аргентине, в итоге цены там растут, а китайцы и американцы покупают наши винодельческие поместья.

Верлак сбавил скорость, проезжая через пункт приема платежей на дороге, и оба умолкли: впереди показался виадук.

— Господи… — наконец произнес Полик. — Боже, храни королеву.

Верлак притормозил у смотровой площадки, оба вышли из машины. Над ними завывал ветер, гоняя по голубому небу клочья облаков. Белый мост был великолепен.

— Похож на парусную флотилию, плывущую через долину, — заметил Верлак. Он сделал несколько снимков на мобильник, а Полик стоял рядом, подбоченившись, и смотрел на мост во все глаза.

Пересчитав высокие тонкие опоры, на которых держался мост, Полик сказал:

— Их семь. Обратите внимание: в опорах сделаны узкие прорези, разделяющие их надвое, а над дорожным полотном они снова смыкаются.

— Понятия не имел, что это настолько захватывающее зрелище, — признался Верлак. — И элегантное: идеальный союз инженерного дела и дизайна.

— Французского и английского, — с улыбкой поддержал его Полик.

На смотровой площадке они простояли еще минут десять, но уже молча. Оба не замечали, как на стоянке появляются и снова уезжают другие машины, не слышали ни болтовни туристов, ни щелканья фотоаппаратов. Верлак смотрел на мост, ажурный шедевр строительной мысли, соединяющий одно известняковое плато с другим, тоже заросшим зеленым кустарником. Далеко внизу текла река Тарн, через которую был переброшен на небольшой высоте построенный гораздо раньше маленький мост. По сравнению с виадуком он казался игрушечным.

— Когда вижу такую красоту, сотворенную человеком, — признался Верлак, — мне кажется, что в мире все устроено правильно.

Полик кивнул.

— Понимаю, о чем вы. — Он смотрел, как облака проносятся над самой высокой опорой моста. — Особенно если вспомнить про нашу работу.

Верлак бросил взгляд на комиссара и вспомнил слова сестры Клотильды: «Все мы должны делать хоть что-нибудь, чтобы мир стал еще прекраснее».

— Я мог бы целый день здесь простоять, — сказал он. — Но давайте лучше поедем.

— Ага, уже пора, — согласился Полик. — Обязательно привезу сюда своих девчонок.

Верлак улыбнулся, услышав, как Полик назвал жену и дочь «девчонками».

— Счастливец вы, Бруно.

Полик сделал вид, что не расслышал или что в суете возвращения к миниатюрному «Порше» Верлака позабыл ответить. А что он мог сказать?

Верлак выехал на шоссе, Полик сверился с мишленовской картой.

— С этого шоссе нам надо съехать на выезде номер сорок два, — сообщил он. — Потом — на восток по шоссе N-восемьдесят восемь еще примерно двадцать четыре километра, а потом — на север по D-двадцать восемь к Лайолю. Тальмар сказал, что перед ралли на дорогах наверняка расставят указатели, а если мы их не найдем, посоветовал просто ехать следом за каким-нибудь «Ситроеном». -Он положил карту на колени, готовясь любоваться видом с моста. — Невероятно! — воскликнул он, высунув голову и разглядывая долину внизу.

— Вы сюда посмотрите. — Верлак указал вперед. — Через две машины от нас — старый «Ситроен».

Полик присмотрелся, потом оглянулся через плечо.

— А за нами — целая вереница.

— Значит, искать указатели не придется.

Чем ближе они подъезжали к Лайолю, тем больше «Ситроенов» попадалось на дороге. По номерам можно было определить, где живут владельцы машин, и поскольку дорога вела со стороны юга, французские «Ситроены» встречались особенно часто, но, как ни странно, здесь были также номера итальянских, испанских и даже португальских фанатов, спешащих на ралли. У самого Лайоля «Ситроены» начали поворачивать налево, на небольшое шоссе, ведущее к Монперу, и Верлак последовал их примеру.

— Судя по количеству машин, они, наверное, арендовали целое поле, — заметил он. Подросток в красной ситроеновской куртке замахал им, заводя на стоянку, и Верлак припарковал машину среди тысяч «Ситроенов» всех мыслимых цветов, моделей и годов выпуска. Когда они вышли из машины, какой-то седой поклонник ралли, тоже в красной ситроеновской куртке и такой же бейсболке, выбрался из своего кабриолета «DS-19» и заявил по-английски:

— Ошибся адресом, приятель.

Верлак запер машину и ответил ему натянутой улыбкой.

— А разве это не ралли на старинных «Порше»? — спросил он по-английски. — Вот досада!

— Да шучу я, — продолжал седой. — Ничего, скоро зафанатеешь, точно тебе говорю. Всего хорошего!

Верлак вяло помахал ему.

— Он что, дразнил нас? — спросил Полик.

— Да. — Верлак обошел вокруг длинного обтекаемого кабриолета. — И вправду странно выглядят эти машины. — Гладкие и красивые.

— В детстве они казались мне автомобилями космической эры, — сказал Полик. Обернувшись, он попытался увидеть, что находится за стоянкой. — Предлагаю идти туда же, куда и все. Вот там, кажется, главный павильон, там и посмотрим список стендов.

— Может, заодно и перекусим. — Верлак взглянул на часы. — Уже почти три. — От запаха жаренного на гриле мяса у него заурчало в животе.

Покинув стоянку, они зашагали по проселочной дороге, вдоль которой выстроились «Ситроены». Оба шли медленно, приноравливаясь к темпу толпы, состоящей в основном из мужчин старше пятидесяти, которые останавливались чуть ли не у каждой машины, перебрасывались парой слов с хозяином, фотографировались, заглядывали в салон или под капот.

— Постараемся не увлекаться, глазея по сторонам, — решил Верлак, вытягивая шею, чтобы рассмотреть «Ситроен» сороковых годов — судя по номерам, прибывший из Бельгии.

Они шли, останавливались и снова трогались с места в толпе, и это продолжалось минут двадцать, а главного павильона по-прежнему не было видно.

— Прямо как в дурном сне, — оценил Полик, — как будто мы никогда до него не дойдем.

— И не поедим. — Верлак ждал реакции комиссара, но тот молчал. — Ладно, перекусить можно и попозже, — добавил он. — А сначала — найти Андре Продо.

— Если он вообще здесь.

Еще через пять минут они все-таки вышли к главному павильону — длинному ангару с плоской крышей. Внутри были выставлены «Ситроены» более давних и редких моделей — фургоны с жестяными кузовами, гоночные автомобили, трейлеры и даже красный двухэтажный автобус из довоенного Лондона. Акустика в павильоне не годилась для толпы возбужденных автофанатов и игры аккордеониста, и Верлак с трудом подавлял желание зажать уши. Через динамик оглашали порядок мероприятий: торжественную церемонию открытия предполагалось начать в шесть вечера, после официальной части гостей ждал аперитив.

— Хорошо бы выбраться отсюда, пока церемония не началась, — поделился соображениями Верлак. Полик кивнул, зная, что речи на церемониях такого рода могут затянуться на несколько часов.

Следуя красным указателям, они вышли к справочной, где, к счастью, в очереди перед ними оказался всего один человек.

— Могу посоветовать вам только поискать отель подальше, — объяснял сотрудник справочной службы. — Может, в Мийо. Все крупные и мелкие отели в Лайоле обычно бронируются участниками ралли за несколько месяцев.

Верлак переглянулся с Поликом и поднял брови.

— Видимо, придется возвращаться домой среди ночи, — заключил Полик.

Фанат, которому не досталось места в отеле, с досадой отошел, Верлак шагнул к столу.

— У вас есть схема расположения стендов? — спросил он. — Мы ищем стенд Андре Продо, у него автомастерская в Провансе.

Сотрудник справочной уставился на него осоловелым взглядом.

— Никогда не слышал о таком, — заявил он, но протянул какие-то бумаги. — Вот схема. Стендов тут больше сотни. Удачных поисков.

Верлак заглянул в схему.

— Но на них нет никаких обозначений!

— Правильно, — кивнул его собеседник. — Мы не успели вовремя отвезти в типографию список арендаторов стендов. C’est la vie!

— Vive la France! — пробормотал Верлак, отходя к Полику, который разглядывал «скорую помощь» марки «Ситроен» времен Второй мировой войны. — Ну вот, у меня есть схема без каких-либо пометок. Нам придется обойти все стенды до единого. Одни находятся здесь, — сверяясь со схемой, продолжал он, — другие снаружи.

— Разделимся, — предложил Полик. — А если найдем его, будем держать связь по мобильнику. Мастерская Андре называется «Ситроен Продо», сам он похож на школьного учителя — рослый, тощий, в круглых очках и с залысинами.

— Я начну снаружи, — решил Верлак. — Надеюсь, скоро увидимся.

Они разделились, и Верлак направился прямиком на запах гриля. Возле киоска уже скопилась толпа, в воздухе витал аромат поджаривающихся острых сосисок «мергез». Очередь Верлака уже подходила, когда его мобильник вдруг ожил и зазвонил.

— Слушаю, Бруно, — сказал он, одновременно продвигаясь к прилавку.

— Я его нашел, — известил Полик.

— Сейчас вернусь, — пообещал Верлак продавцу сосисок.

— На сегодня это последняя партия, — сообщил продавец.

— Ну вот… Тем хуже для меня.

Верлак быстрым шагом вернулся в ангар, на ходу читая сообщение от Полика: «Третий стенд к северу от стола справочной». Полик уже стоял позади толпы, обступившей стенд Продо.

— Мы находились практически возле его стенда, пока ждали у стола справочной, — шепотом сказал Полик. — Он тут устраивает настоящее шоу, — оба стали смотреть и слушать, как Продо демонстрирует свой черно-белый «Ситроен DS» — тот самый, который Полик видел на подъемнике в его мастерской. Застенчивый интроверт, как определил его Полик, оказался прирожденным оратором и нисколько не смущался перед толпой слушателей.

— Скажем прямо, — обращался к толпе Продо, — все мы здесь потому, что за свою почти девяностолетнюю историю «Ситроен» выпустил множество потрясающих автомобилей. Перед чарами такой модели, как эта, мы бессильны. По крайней мере я. — Продо шагнул к слушателям. — Вот вы, месье, — обратился он к пожилому фанату, — каким единственным словом могли бы передать всю сущность «Ситроенов»?

— «Новшество», — ответил фанат.

— А вы, месье? — спросил Андре у другого.

— Эм-м… пожалуй, «клево».

Продо указал на еще одного слушателя, и тот не затруднился с ответом:

— «Комфорт».

Какая-то женщина внесла свою лепту:

— «Индивидуальность»!

Верлак вздохнул и потер живот.

— Пора его прервать.

Полик вышел вперед.

— Здравствуйте, месье Продо.

— А, комиссар! — обрадовался Продо так, словно Полик приехал на ралли не по долгу службы, а как фанат. — Помните его? — Он усмехнулся, указывая на свой автомобиль.

Полик подошел к нему и вполголоса объяснил:

— Надо поговорить.

— Итак, господа, на этом пока закончим, — объявил Продо, поглядывая на Полика. — Увидимся вечером, на церемонии открытия! — Он отключил микрофон и положил его на столик. — В чем дело? У вас недовольный вид.

— Это судебный следователь из Экса, — представил Полик своего спутника.

— Я же все вам рассказал, — повысил голос Продо.

— А зачем понадобилось сбегать из города? — спросил Полик.

— Сбегать? Я всегда езжу на такие ралли. Таким способом я зарабатываю на жизнь — здесь я всегда продаю какую-нибудь машину.

— И вам не пришло в голову сообщить мне о ралли?

— Я вообще не знал, что поеду. Это выяснилось только после разговора с вами. Я созвонился с моей подругой Лаурой — раньше она была начальницей Жизель, — и она сказала, что мне в эти выходные было бы полезно развеяться. В понедельник днем похороны Жизель, поэтому я успел бы вернуться вовремя. Правда, собираться пришлось второпях.

Полик огляделся и увидел возле машин бюст Шарля де Голля.

— Вы и его привезли? — спросил он.

Продо просиял.

— Это же гвоздь моего шоу! Когда вы появились, я как раз собирался рассказать историю с простреленными шинами.

— И даже инструменты из мастерской вы забрали, — продолжал Полик.

Продо кивнул.

— Я всегда беру с собой на ралли инструменты, — подтвердил он. — Как и все мы. Надо быть готовым помочь товарищу, другому хозяину «Ситроена DS». Машины порой бывают… капризными.

Полик вздохнул и повернулся к Верлаку.

— У вас есть алиби на среду, седьмое сентября? — спросил тот, подумав о Сюзанне Монмори.

— На какое время?

— Между четырьмя и половиной восьмого вечера.

— В среду вечером у меня сеансы терапии, — ответил Продо. — С половины седьмого до половины восьмого.

— А что вы делали до сеанса?

— Находился у себя в мастерской.

— И болтал со мной, — послышался незнакомый голос. Верлак и Полик обернулись. Перед ними стоял Франсуа Гро — бывший судебный следователь из Экса, место которого теперь занимал Верлак. Гро вышел в отставку в шестьдесят два года, чтобы всецело отдаться своей единственной страсти — «Ситроену DS-19».

— Франсуа! — Верлак пожал ему руку.

— Шеф! — Полик встал навытяжку.

— Я в ту среду днем звонил вам, Андре, и все уши вам прожужжал, — продолжал Гро. — А что была среда, я хорошо помню, потому что по средам моя жена уезжает к нашей дочери, сидеть с внуками, и я весь день предоставлен самому себе.

Продо хлопнул себя по лбу.

— Только теперь вспомнил! И говорили мы о…

— Но в чем дело, Верлак? — не дал ему докончить Гро.

— Мы расследуем три убийства, Франсуа, — если вы не видели местные новости.

— В курс дела введете меня потом, — решил Гро. — А пока официально заявляю: этому человеку я доверил бы собственную жизнь. Ясно вам?

Глава 28

«Гаргуйу»

Машины на стоянке перед рестораном Мишеля Бра заметно отличались от тех, на которые недавно насмотрелись судья с комиссаром: ни винтажных, ни современных «Ситроенов» здесь не было. Большинство автомобилей оказались немецкого производства, за исключением ярко-желтого «Феррари» с парижскими номерами. Верлак быстро направился по мощенной плитами дорожке к ресторану, Полик остался снаружи, изучать вид на поросшую кустарником долину близ Обрака с высоты холма, на котором стоял ресторан.

— У вас найдется столик на двоих сегодня вечером? — спросил Верлак холеного юношу. — И номер или два?

— В ресторане все столики заняты, месье.

Вздохнув, Верлак вынул из кармана пиджака полицейский жетон, предъявил его юноше, наклонился над стойкой и произнес:

— Мы здесь официально, по срочному делу.

— Попробую чем-нибудь помочь, — ответил юноша.

— Буду признателен.

Его собеседник куда-то позвонил и после краткого разговора положил трубку.

— Мы поставим для вас небольшой столик в зале, — пообещал он. — Остался только один номер, с двуспальной кроватью.

Верлак поморщился.

— Потрясающе. Там, случайно, не сдвинутые вместе кровати?

— Нет, месье.

— Ладно, берем. Ужин в половине восьмого?

Верлак понимал, что ужинать в такой ранний час почти неприлично, но не надеялся продержаться без еды еще дольше.

— Отлично, месье, — отозвался администратор. — Если хотите перед ужином отдохнуть в баре, мы принесем вам меню туда.

— Прекрасно, благодарю, — сказал Верлак.

— Сейчас попрошу показать вам номер и доставить ваши вещи.

— Мы без вещей, — сообщил Верлак и добавил шепотом: — Мы же здесь официально, по срочному делу. — Он быстро вышел из ресторана и нашел Полика на прежнем месте, любующегося равниной. — Насчет ужина и номера договорился. Есть небольшая проблема с ночевкой, но, думаю, мы как-нибудь ее уладим.

— Потрясающе, — восхитился Полик. — Но честно говоря, шеф, судя по машинам на стоянке и зданию космической эпохи, мы не уложимся в служебный бюджет.

— Об этом не беспокойтесь. — Верлак знал, что за ужин и номер ему не придется рассчитываться деньгами налогоплательщиков: он вполне мог заплатить из своих. — А поскольку спать нам сегодня придется в одной постели, пора бы вам уже называть меня Антуаном.

Полик разразился хохотом.

— Думаю, если как следует попросить, нам принесут раскладушку.

— Вы храпите?

— Угу. А вы?

— Мне говорили, что да. — Верлак окинул взглядом обширную долину перед ними, ярко освещенную заходящим солнцем и в то же время темную от нависших над головой туч. — Центральный массив особенный, такого уголка больше не найдешь нигде во Франции, верно? — спросил он.

— Да, — согласился Полик. — Но, честно говоря, во Франции нет мест, которые я бы не любил, — за исключением, может быть, нескольких районов Парижа.

Верлак усмехнулся, не зная, что имеет в виду Полик, — то ли чванливые шестой и седьмой аррондисманы, то ли многолюдные и грязные девятый и двенадцатый.

— Бабушка однажды рассказывала, что об этом регионе в ее английском путеводителе по Франции не упоминалось ни единым словом, — сказал он. — Мой любимый художник родом из этих мест. У меня в спальне висит его картина.

— Случайно, не Пьер Сулаж?

— Он самый, — кивнул Верлак. — А вы знаете его работы? Много черного — я имею в виду цвет, а не настроение.

— Элен его большая поклонница, — объяснил Полик. — Она и рассказала мне, что родина Сулажа — Центральный массив. Я даже видел указатель деревни с его именем на карте, когда мы подъезжали к Лайолю. — Он не стал говорить, что однажды Элен отправилась экспрессом в Париж только для того, чтобы побывать на ретроспективной выставке Сулажа в Центре Помпиду. О том, сколько стоят его картины, он мог лишь догадываться. Наверное, картина, принадлежащая Верлаку, совсем крошечная.

Верлак положил руку на массивное плечо Полика.

— А если нам сейчас сходить в душ, а потом сделать вид, что мы переоделись в свежие рубашки к ужину?

— К трехзвездочным ресторанам я мог бы с легкостью привыкнуть, — заметил Полик, сидя в белом кожаном кресле перед панорамными окнами от пола до потолка с видом на холмы и долину. — Я в таком впервые.

— Вы, наверное, предпочли бы впервые побывать здесь в обществе дамы, — отозвался Верлак.

Полик засмеялся:

— Да, вместе с женой.

— Если Элен когда-нибудь начнет сама продавать вина, которые делает, она разбогатеет и наверняка прославится, — предсказал Верлак.

— Насчет богатства не знаю, — ответил Полик, — а если и прославится, то лишь в мире виноделов — как Лалу Биз-Леруа в Бургундии или семья Мондави в Калифорнии.

Верлак положил ногу на ногу и закурил сигару, удостоившись сердитого взгляда пары, сидевшей неподалеку.

— Франция будет последней страной в Европе, где примут акт о запрете курения, помяни мое слово! Подумать только, две тысячи шестой год на дворе! — сказал мужчина по-английски своей жене. — Идем, Маргарет! — Они быстро поднялись и направились в зал ресторана.

— Он недоволен из-за вашей сигары? — спросил Полик. — Но вы же не собирались курить прямо в ресторане.

— Само собой, — соврал Верлак.

Появился официант с двумя бокалами шампанского, представленного в меню под именем ресторана.

— Вы уже определились с выбором? Или будете заказывать по меню?

— Я бы предпочел полное дегустационное меню, — сказал Верлак, подмигнул Полику и добавил: — И вам советую.

Полик закрыл меню.

— Ладно, мне то же самое.

— Не желаете докурить свою сигару до ужина, месье? — спросил официант. — Обычно к шампанскому мы подаем tartelette aux cèpes, но поскольку вы курите…

Верлак отложил сигару в пепельницу.

— Тарталетки с белыми грибами, говорите? Мы начнем ужинать прямо сейчас, благодарю вас. И я бы посмотрел карту вин, если можно.

Полик откинулся на спинку кресла, наслаждаясь видом, а Верлак углубился в карту вин, услужливо поданную официантом.

— Не хотите взглянуть, Бруно? — спросил он коллегу.

— Нет, предоставляю право выбора вам. А я лучше посижу, посмотрю, как плывут облака.

Появился сомелье, и Верлак для начала заказал рислинг.

— Превосходный выбор, месье, — одобрил сомелье с сильным акцентом, происхождение которого так и не смогли определить его слушатели. — Рислинги отлично сочетаются с овощными блюдами месье Бра.

— Вот и хорошо, — кивнул Верлак. — С мясными и сырными блюдами мы будем пить красное. Только никак не могу решить какое — «Мас Жюльен» или «Амалая».

— Как вам известно, «Мас Жюльен» — можно сказать, местное вино, из Лангедока, — объяснил сомелье. — А «Амалая» — совершенно особенное, с моей родины.

Полик вскинул бровь. Ему и в голову не приходило, что Верлак закажет вино не из Франции.

— Вы из Аргентины? — спросил Верлак.

— Да, и я счастлив сообщить, что оно не только прекрасно сочетается со второй половиной вашего ужина, но и в целом… божественное.

Верлак улыбнулся и вернул ему меню.

— Значит, пьем аргентинское.

— Вы только посмотрите на них, — продолжал он, когда принесли mise en bouche[35]. -Прямо как «тарт татен» в миниатюре. — Судья и комиссар старались есть не слишком быстро, наслаждаясь тонкой масляной корочкой и сочными ломтиками белых грибов, выложенными слоями, — как яблоки на знаменитом французском пироге.

Через десять минут они уже сидели в зале ресторана лицом к окнам и заходящему солнцу. Рислинг откупорили, Верлак предоставил Полику право первой пробы. Одну за другой им приносили большие белые тарелки, в основном с овощными блюдами. Оба едока молчали, пока не попробовали сладкий лук, поджаренный на медленном огне и поданный, по выражению официанта, с «лакричным порошком», который на самом деле был сладковато-острой смесью оливок, сахара и молотого миндаля. После этого блюда мужчины снова разговорились.

— Как думаете, здесь подают «Гаргуйу», хотя сейчас и осень? — спросил Полик, вращая золотистое вино в бокале.

— Надеюсь, да, — ответил Верлак. — Кстати, а что это такое?

— Местное выражение. Так называется крестьянское рагу из картофеля, воды и окорока.

— А теперь — и фирменное блюдо ресторана Бра. — Верлак увидел, что к их столу снова приближается официант. — Я видел его разновидности почти в каждом дорогом ресторане, где ел за последние десять лет.

— «Гаргуйу», — объявил официант, осторожно ставя две белые тарелки, содержимое которых поражало буйством красок. Оба едока склонили головы набок, словно чтобы было проще сосчитать количество овощей, полевых цветов и пряных трав, которые им подали.

— Лепестки белых роз, — отметил Верлак, думая о Клотильде и розарии аббатства.

— И маки… — Полик подхватил на вилку тонкий лепесток. — А еще — темно-лиловые анютины глазки, из тех, которые кажутся почти черными.

— А еще — репа и редис, — Верлак разглядывал бритвенно-тонкие ломтики овощей. — Плоды осени.

— Половину этой растительности я даже назвать не могу, — признался Полик. — А я ведь родом из этих мест.

— Я где-то читал, что Бра начинает день, завтракая съедобными цветами и дикими травами.

— Вот это называется высокая кухня! Кому она нужна, эта белужья икра?

После шестого блюда — ослепительно-белого мяса морского ангела, политого, как было сказано в меню, «маслом черных оливок», — в зал вышел Мишель Бра. Посетители, которые до тех пор негромко беседовали друг с другом, разразились восторженными аплодисментами.

— Я слышал, скоро он передаст управление кухней сыну, — сказал Полик, откладывая вилку. — Похож на Андре Продо, верно?

— Да, и на моего школьного учителя химии, вплоть до круглых очков. Он идет сюда!

Верлак и Полик поспешно отодвинули стулья от стола и начали вставать. Шеф-повар подошел к их столу.

— Прошу вас, сидите, судья Верлак и комиссар Полик, — попросил Бра. — Как вам ужин?

— Великолепно!

— Изумительно!

— Мне больше всего понравился «Гаргуйу», — признался Полик, — хоть я и не особо люблю овощи.

— А мне — морской ангел, — добавил Верлак.

Бра улыбался, приятно удивленный их воодушевлением.

— Он такой… белый и черный, — продолжал Верлак, чувствуя себя глупо, но не в силах точнее передать свои ощущения от блюда.

— Именно это я и пытался выразить, — объяснил Бра. — Я назвал свое блюдо «Тьма и свет». Оно как плато Обрак: плотные черные тучи и темные холмы, и вместе с тем — яркий свет, которым мы обязаны большой высоте над уровнем моря.

Верлак улыбнулся.

— Вы когда-нибудь бывали на вересковых пустошах Йоркшира? — спросил он. — Они похожи на Обрак.

— Охотно побывал бы, — ответил Бра. — Может, доведется когда-нибудь.

— А масло из черных оливок? — спросил Полик. — Чем оно примечательно?

— Из черных оливок для него мы вынимаем косточки, после чего томим мякоть в печи всю ночь, — рассказал Бра. — На следующий день смешиваем ее с оливковым маслом и поливаем этой смесью морского ангела все время, пока он тушится.

— На медленном огне?

— Да, иначе он начинает горчить.

— А снаружи уже тьма кромешная, — заметил Верлак, которому нравилось говорить о ландшафтах, а не о рецептах, которые, как он знал, забудутся уже на следующий день.

— А с ноября по апрель здесь повсюду будет слепящая белизна, — поддержал тему Бра. — Туман и снег. Тьма и свет. Хорошего вам вечера, господа.

— И вам хорошего вечера, и спасибо, — чуть ли не хором ответили Верлак и Полик.

— Вот и вся прошлая неделя была такой, — добавил Верлак. — Тьма и свет.

Полик кивнул, глядя, как официант ставит на стол очередное блюдо.

— Согласен. Нераскрытые убийства — тьма. А Альбер Боннар, раздающий винтажные магнумы парикмахерам и аптекарям, — свет.

Раскладную койку поставили в углу большой комнаты, белые покрывала на обеих кроватях были приветливо откинуты. Присев на край кровати, Полик по мобильнику отправил фотографии своего ужина Элен и Лии.

— Никогда не видел блюда красивее, чем салат «Гаргуйу», — снова восхитился он, нажимая кнопки телефона. — Оно походило на картину какого-нибудь импрессиониста, скорее всего Моне. И аргентинское вино никогда еще не казалось мне таким вкусным — впрочем, виноград мальбек родом из Каора…

Тихо улыбаясь, Верлак направился в ванную, где принял душ уже в третий раз за день, надеясь, что горячая вода каким-то образом избавит его организм от только что съеденных лишних калорий. Когда он вытерся и вернулся в спальню, Бруно Полик уже храпел в постели. Верлак погасил свет, на цыпочках дошел до кровати и уже собирался лечь, когда заметил, что его мобильник подмигивает красным глазом. Перед ужином Верлак отключил звук и забыл снова включить. Увидев, что звонила Марин, он унес телефон в ванную и перезвонил.

— Антуан? — послышался сонный голос Марин. — А ты разве не получил мое сообщение?

— Извини, телефон был отключен.

— Как там Мишель Бра?

— Божественно, — ответил он. — Он вдохновляет, как и полагается хорошему ресторану. Завтра я расскажу тебе подробно, а потом когда-нибудь привезу сюда на ужин.

— Замечательно, — ответила Марин. — Послушай, у меня есть для тебя важная информация. Я наконец-то поговорила с Филоменой Жубер.

Верлак присел на край ванны.

— Да? Ее паломничество еще продолжается?

— Нет, она вернулась домой пораньше — сопровождала подругу, которая подвернула ногу, — объяснила Марин. — Священники из церкви Святого Иоанна Мальтийского рассказали ей о смерти мадам Даррас и о том, что я хотела с ней поговорить. Так вот, насчет адреса той женщины, которую убили в Ронь…

— Улица Консепсьон, дом шесть?

— Да. Это адрес мадам Жубер. На этом месте раньше стоял дом, где она жила в детстве. Его снесли в шестидесятых.

— Вероятно, туда и ездила мадам Даррас, — предположил Верлак.

— Именно, — согласилась Марин. — У нее была деменция, вот она и искала потерянных друзей, знакомые с детства дома и улицы, которые помнила. Отец говорил мне, что это обычное явление. Значит, между убийствами все-таки есть связь.

— Возможно, — ответил Верлак. — Но убийца не обязательно один и тот же.

— А по-моему, тот же самый. Вдруг мадам Даррас что-то видела или слышала? Она же побывала там в пятницу вечером, как раз когда эту женщину… Господи!

— А вдруг это был кто-то, кого она знала? — задумался Верлак.

— Если это был кто-то из ее знакомых, она могла сесть к нему в машину, — продолжала рассуждать Марин. — Был уже вечер, она наверняка устала…

— Да, — Верлак подумал о том же. — Послушай, давай как следует выспимся, а завтра вечером увидимся. — И добавил: — Я люблю тебя.

Марин отвела телефон от уха, посмотрела на него и сказала в динамик:

— Я тоже тебя люблю.

Глава 29

Бруно Полик ломает дверь

Верлак высадил комиссара у Дворца правосудия в четыре часа вечера и позвонил Марин из машины:

— У тебя дома не осталось моих чистых рубашек?

Марин направилась с телефоном в спальню и открыла шкаф.

— Да, есть: две белые и одна светло-голубая.

— Тогда сейчас приеду, — пообещал он.

Тридцать минут спустя, переодевшись, почистив зубы и побрившись, Верлак сидел на кухне у Марин, радуясь, что у него еще осталось время просто посмотреть на нее.

— Мне еще сегодня надо во Дворец правосудия, — предупредил он.

— Помню, — ответила Марин, размешивая сахар в эспрессо.

— Но как только мы найдем этого типа, я возьму несколько дней отдыха, и мы поедем к Мишелю Бра.

— Подойдет любой другой ресторан, Антуан. Вчерашний ужин там наверняка влетел тебе в целое состояние.

— Хватит причитать, не копируй свою маму, — попросил он. — Мне нет дела до денег. — Потянувшись через стол, он поцеловал ее. — Я так рад, что опухоль доброкачественная.

Марин вздохнула.

— Я тоже. Гинеколог советовал не беспокоиться, но я все-таки ждала, как на иголках. И до сих пор считаю, что мне просто очень повезло.

— Гинеколог? — удивился Верлак. — А я думал, ты ходила к вашему семейному врачу. Извини, я должен был спросить.

Марин рассмеялась.

— Я и не ждала, что ты будешь заучивать наизусть имена моих врачей-специалистов, — ответила она. — Их у меня много.

Верлак встал и поставил чашку в посудомойку.

— Правда? И что, у всех женщин так?

— А как же! Вам, мужчинам, легко. А у женщин есть свои терапевты, гинекологи, у некоторых — дерматологи, у других — ортопеды и прочие специалисты, занимающиеся ногами…

Верлак вдруг обнял ее и поцеловал в лоб.

— Ты прелесть! — воскликнул он. — Мне пора бежать!

— Рада оказать услугу, — пробормотала Марин, провожая взглядом выбегающего за дверь Верлака. Кофе она допила на террасе с видом на шпиль церкви Святого Иоанна Мальтийского, гаргульи на котором не сводили бдительных глаз с города. Церковные колокола зазвонили медленно и скорбно, и Марин догадалась, что начинается панихида по мадам Даррас. Она взглянула на окна квартиры Филомены Жубер: ставни были открыты, ветер развевал свежевыстиранные простыни с рисунком в цветочек. Неизменно деятельная мадам Жубер, вероятно, отправилась на похороны давней подруги, но перед уходом не забыла развесить свежую порцию стирки. Марин вздохнула и вернулась в кухню. Научится ли она когда-нибудь вот так же все успевать? Она поставила чашку в посудомойку, рядом с чашкой Верлака. Как он изменился! Думая об этом, она улыбнулась. «Оставайся с ним, если считаешь, что он того стоит», — посоветовал ей отец. Она осталась и не пожалела. Забавно было смотреть, как он сбежал при упоминании о женском здоровье. Марин присела к кухонному столу, подперев ладонью подбородок, и вдруг ее осенило.

По улице Тьер Антуан Верлак прошел так быстро, как только мог, чтобы не привлекать к себе внимание: он все еще чувствовал тяжесть после вчерашнего ужина. Вытащив мобильник, он позвонил Полику.

— Бруно, — заговорил он, дождавшись, когда комиссар ответит, — я уже почти на месте. Офицер Шельфер там?

— Сидит напротив меня, — сказал Полик.

— Отлично. Пусть достанет свой блокнотик — тот самый, со списком людей, которые побывали в больничной палате мадемуазель Монмори.

Полик что-то сказал Шельферу, потом произнес в трубку:

— Готово. Блокнот при нем.

— Буду через две минуты!

Проходя через площадь Верден, он столкнулся с Венсаном — давним другом Марин и хозяином магазина мужской одежды.

— Антуан! — воскликнул он, целуя Верлака в щеку. — Обязательно заходите ко мне в магазин повидаться!

— Непременно, — пообещал Верлак. — Скоро зайду!

— У меня новые твидовые пиджаки на зиму! — продолжал Венсан. — Оригинальные расцветки!

— Выберите свой самый любимый цвет и приберегите для меня, — попросил Верлак, уже убегая в сторону Дворца правосудия. — Мой размер вы знаете… Чао!

— Договорились! — крикнул в ответ Венсан, радуясь, что сбыл товар, пока выбегал перехватить кофе. — И Марин приводите!

Верлак помахал ему рукой, вбежал в двери и бросился вверх по лестнице в кабинет Полика. Пробегая мимо деловито печатавшей что-то мадам Жирар, он на ходу бросил: «Приветствую, мадам Жирар! Вы сегодня прелестно выглядите!» — и влетел в кабинет.

— Мадам Даррас обращалась к врачу по поводу щитовидной железы, — без предисловий начал он. — А мадемуазель Монмори вырезали гланды…

— Как раз когда приходил водопроводчик! — подсказал Каром.

— Это ведь один и тот же врач? — продолжал Верлак, не обращаясь ни к кому в отдельности. — Отоларинголог, правильно?

— С мадам Даррас ее лечащему врачу приходилось нелегко, — сообщил Полик и встал.

— То есть? — спросил Верлак.

— По словам месье Дарраса, его жена считала операцию излишней. Говорила, что это мошенничество.

— Может быть, — заметил Верлак. — Вы говорили мне, что в палате мадемуазель Монмори побывал некий врач-специалист… Я пытался поговорить с одним из врачей, который к ней заходил, но тот уехал в отпуск. По крайней мере так сказала его секретарь. Не помню, как его фамилия…

— А мадемуазель Дюран тоже обращалась к специалисту? — спросил Полик. — Сейчас позвоню ее врачу общей практики. У меня есть его номер.

— А какой сегодня день? — спохватился Верлак. — Господи, теперь и у меня Альцгеймер.

— Суббота, судья, — ответил Жюль Шельфер. Завтра воскресенье, выходной у Магали, и они собирались в Кассис.

— В первую очередь узнайте, обращалась ли она к отоларингологу! — крикнул Верлак вслед Полику, который вышел из кабинета, чтобы поговорить в тишине, и уже набирал номер.

— Офицер Шельфер, доставайте ваш блокнот, — распорядился Верлак. — Месье Даррас называл вам имя своего врача общей практики? Звонить придется ему, а не месье Даррасу, чтобы узнать номер специалиста по щитовидке, — месье Даррас сейчас на похоронах. Кстати, и врач тоже может быть там. Merde.

— Номер врача общей практики должен быть в деле, — предположил Шельфер. Он встал, подошел к картотечному ящику Полика и перебирал папки, пока не нашел одну, с делом мадам Даррас. — Доктор Эрве Тальи, — прочитал он. — А вот и мобильник. Сейчас перепишу. Позвонить ему?

— Будьте добры, — попросил Верлак.

Полик вернулся в кабинет.

— Есть! — объявил он. — Врач мадемуазель Дюран, к счастью, был дома. Жизель обращалась к отоларингологу, тоже по поводу щитовидной железы. Ездила к нему в Экс. Доктор Франк…

— Шарнэ! — выпалил Верлак.

— Ага!

Жюль прикрыл телефон ладонью.

— Это тот самый врач, который заходил в палату мадемуазель Монмори. — Он бросил свой блокнот Карому. — Покажи им… — Еще немного послушав свой телефон, он отключился. — Автоответчик, — сообщил он остальным.

— Наверное, врач на похоронах, — предположил Верлак.

Постучавшись, в кабинет вошел Ален Фламан.

— Фламан, — обратился к нему Полик, откладывая телефонный справочник, — вы не посмотрите в моем компьютере послужной список доктора Франка Шарнэ? И адрес, поскольку в телефонном справочнике его нет.

— Без проблем, — откликнулся Фламан, садясь за компьютер Полика. Пробежав по клавишам, он объявил: — Вот его адрес. — Он записал адрес на бумаге. — Это в Пюирикаре.

— Хорошее место, вдобавок близко и к Эгюийю, и к Ронь, — сказал Верлак. — Послужной список еще не нашли?

— Сейчас будет, — не поднимая головы, ответил Фламан. Придвинувшись к экрану компьютера, он присвистнул. — Он работает в Эксе уже четыре года. А до этого жил в Лилле.

— Наверное, переехал сюда из-за климата, — пошутил Роже Каром.

— Нет, — возразил Фламан. — Сюда он переехал потому, что в Лилле его отстранили от работы на восемнадцать месяцев. За то, что спал с пациенткой.

— Едем к Франку Шарнэ домой, — решил Верлак. — Его секретарь сказала мне, что он в отъезде. Шарнэ — связующее звено между двумя убитыми женщинами, и я уверен, что мадам Даррас тоже была его пациенткой. — Верлак вдруг вспомнил, как пообещал секретарю врача вернуться, но так и не смог — из-за возникшей в последнюю минуту поездки в Центральный массив.

— Предлагаю взять три машины, — сказал Полик. — На одной мы с судьей подъедем к дому и позвоним в дверь. Офицеры Каром и Шельфер на другой машине припаркуются поодаль, но не очень далеко, а потом обойдут дом с обратной стороны и в случае чего послужат нам подкреплением. А вы, Фламан, возьмите кого-нибудь в напарники и ждите возле передней двери, по возможности незаметно.

— Возьму с собой Жавалье, — решил Фламан. — Он сидит внизу и как раз жаловался на скуку.

Верлак наблюдал, как его коллеги поправляют кобуры с оружием.

— Дать вам? — спросил Полик.

— Нет, спасибо, — отказался Верлак. — Надеюсь, вы меня защитите.

Через пятнадцать минут они остановились у похожего на бастиду дома Франка Шарнэ, построенного в девяностых годах скорее двадцатого, чем восемнадцатого века. Под навесом стояли два автомобиля французского производства. Верлак и Полик вышли из машины, подошли к двери и позвонили. Никто не ответил, но когда Полик позвонил во второй раз, изнутри послышался громкий стук и крик. Верлак заколотил в дверь и попытался открыть ее, но она была заперта.

— Отойдите-ка, — велел Полик.

— Вы что, серьезно? — удивился Верлак.

— Я же играл в регби, помните?

Полик ударил в дверь плечом, и со второго удара дверь поддалась, из нее полетели щепки. Наконец дверь распахнулась.

— Дешевка, строили в девяностые, — бросил Полик.

— Шарнэ! — закричал Верлак, вбегая в дом. Из гостиной донесся стон. Ворвавшись туда, они увидели секретаря Шарнэ: женщина лежала на полу, хватая ртом воздух. Раздвижные двери в патио были открыты.

— Я за ним, — бросил Полик.

— Лежите тихо, — сказал Верлак женщине. — Сейчас вызову «скорую».

Сглотнув, она хрипло прошептала:

— У него пистолет.

Вбежали Фламан и Жавалье.

— Мы слышали крики, — сказал Фламан.

— Шарнэ сбежал через заднюю дверь, он вооружен, — быстро объяснил Верлак. — Жавалье, останьтесь с женщиной и вызовите «скорую». Фламан, мы — на улицу, если он вдруг решит обойти дом спереди!

И он выбежал через выбитую дверь, направляясь к навесу и машинам, как вдруг услышал выстрел. Поспешно вернувшись обратно в гостиную, он успел заметить выражение ужаса на лице секретаря и с трудом удержался от слов: «Будете знать, как выгораживать своего босса».

На лужайке за домом он увидел, что Полик склонился над простертым телом. Подбежав, Верлак обнаружил, что Полик вызывает по мобильнику «скорую», а Жюль Шельфер лежит на земле, тяжело дыша. Прогремел еще один выстрел, судя по звуку — со стороны фасада.

— Merde! — вскричал Верлак, бросаясь к входной двери. На подъездной дорожке Фламан держал под прицелом Франка Шарнэ, прижавшегося спиной к платану. Роже Каром надевал на доктора наручники.

К дому подкатили сразу две «скорые». Верлак махнул рукой, дождался, когда они свернут на дорожку к крыльцу, и объяснил, что за домом находится раненый полицейский. Ален Фламан не двигался с места и продолжал целиться в Шарнэ.

— Офицер Каром напал на него сзади, — объяснил Фламан подошедшему Верлаку. — От неожиданности Шарнэ выронил пистолет.

— Молодцы! — Верлак подошел к Шарнэ, показал свой жетон и зачитал арестованному права.

Глава 30

Подарок Антуана Верлака

Верлак вошел в больничную палату Жюля Шельфера, как раз когда Магали взбивала подушки.

— Ручаюсь, вам и в голову не приходило, что вы сами окажетесь здесь в роли пациента, — сказал Верлак, вручая офицеру тщательно завернутый пакет.

— Мне повезло: я уже знаком со всеми здешними врачами и медсестрами, — сообщил Шельфер.

— Они его балуют, — с улыбкой добавила Магали. — И правильно делают. Привет, я Магали. — Она протянула руку.

— Извините, это я должен был вас познакомить, — смутился Шельфер.

Верлак засмеялся.

— Ничего. — Он пожал руку Магали и представился: — Антуан Верлак. — Потом взглянул на нее повнимательнее и наконец спросил: — Где я мог вас видеть?

— В кафе на площади Ришельм, возле статуи кабана.

— Точно! Вы сами обжариваете кофе, — вспомнил Верлак. — Ну, как ваша нога, Жюль?

— Гораздо лучше, спасибо, — ответил Шельфер. — Говорят, пуля вошла неглубоко. А с той женщиной все в порядке?

— Да, в больнице на ночь ее оставили на всякий случай, — объяснил Верлак. — У нее легкие телесные повреждения и шок, но в остальном она дешево отделалась.

— Но почему она прикрывала этого человека?

— Из любви. Она его любила и понятия не имела, что он сделал с теми женщинами.

— А зачем ему понадобилось убивать пожилую даму? — продолжал удивляться Шельфер. — Я постоянно думаю об этом и никак не могу понять. — Магали незаметно отошла к окну и принялась расставлять цветы в вазах и складывать подарки, которыми буквально завалили палату.

— Либо мадам Даррас видела или слышала что-то, — сказал Верлак, — либо ему только показалось.

— Месье Даррас рассказывал, что она обвиняла врача в том, что он настаивает на удалении щитовидной железы, хотя в этом нет необходимости. Возможно, она встретила доктора Шарнэ в Ронь, снова принялась обвинять, а он решил, что речь идет об убийстве мадемуазель Дюран.

— Или подумал, что мадам Даррас, услышав об убийстве Жизель и узнав, где нашли ее труп, сообщит полиции, кого она встретила вблизи этого дома, — предположил Верлак.

— А он признался в убийстве?

Верлак кивнул.

— Во всех трех. Он считал, что именно женщины виноваты в том, что в Лилле его на восемнадцать месяцев отстранили от врачебной практики… Не хотите открыть свой подарок?

Шельфер принялся разворачивать бумагу, Магали подошла поближе, чтобы посмотреть. Наконец упаковка была сорвана, и в руку Жюля высыпались пять маленьких блокнотов в черных обложках.

— Блокноты? — удивился Шельфер.

— Для ваших скрупулезных записей, — объяснил Верлак.

Магали взяла блокнот.

— Да это же «Молескин»!

— Спасибо, судья, — кивнул Шельфер. — Я найду им достойное применение.

В палату вошла медсестра с подносом.

— Пора принимать лекарства и отдыхать, месье Шельфер, — объявила она. — А вашим друзьям, боюсь, придется уйти. Ваша мама меня убьет, если к концу месяца мы не поставим вас на ноги.

Шельфер поморщился.

— Надеюсь, она не слишком часто вам названивает.

— За этот день всего лишь несколько раз, — с улыбкой сообщила медсестра.

Подписание бумаг в конторе нотариуса заняло меньше времени, чем ожидал Верлак. Жан-Марк, который тоже подписался в качестве свидетеля, объяснил Верлаку, что оплата наличными значительно ускорит процесс. И постарался сохранить невозмутимый вид, когда узнал, о какой сумме идет речь.

Верлак уже принял решение продать особняк Эммелин в Нормандии, благодаря чему возместить часть расходов. Его брат Себастьян пожелал купить агентство недвижимости — а заодно и здание, в котором оно размещалось, в дорогом парижском районе Пасси, — и потому он сразу согласился на предложенную цену.

Верлак пригласил Жан-Марка отпраздновать сделку бокалом шампанского в кафе «Мазарини». Они выбрали столик на террасе и сели, закинув ногу на ногу и наблюдая, как по бульвару Мирабо прогуливаются жители Экса и туристы.

— Это, конечно, не мое дело, — начал Жан-Марк, глядя на друга, — но Марин в курсе?

Верлак отпил шампанского и кивнул.

— Я сказал ей вчера вечером. Она одобрила мое решение.

— Она удивительно бескорыстный человек, верно?

— Да, это одно из множества ее достоинств, — согласился Верлак. — Но лично я рассматриваю свое решение как выгодное вложение средств. Оно сработает и принесет не только деньги, но и, возможно, славу. Так что, как видите, я не настолько бескорыстен, как Марин.

— Приятно знать, что ты ничуть не изменился. — Жан-Марк поднес свой бокал к бокалу Верлака. — А я уж боялся, что ты совсем раскис и размяк.

Элен Полик сидела за рулем, Лия — рядом с ней впереди, а Полик — сзади, посередине, чтобы видеть дорогу и беседовать сразу с обеими «девчонками». Поскольку всех троих в машине обычно укачивало, на заднем сиденье они устраивались по очереди.

— А теперь мне уже десять, я всегда буду сидеть впереди, — заявила Лия. — По закону уже можно.

— Ты и так всю дорогу сидела впереди, — напомнил Полик, стараясь смотреть на белые линии разметки. — Тебя еще не укачало?

— Нисколько, папа, — ответила Лия. — Здесь круто.

— Замечательно, — пробормотал Полик.

— Бруно, ты не почитаешь мне описание дороги после круговой развязки? — попросила Элен.

— «Повернуть на первой круговой развязке в сторону Руссе, — прочитал Полик вслух, стараясь не слишком долго смотреть на мельтешащие буквы. — Затем по шоссе N-семь в сторону Пюилубье и Пенье, после свернуть влево на шоссе D-двенадцать к Пюилубье». Когда вдалеке появится шпиль деревенской церкви, нам надо высматривать узкую дорогу справа и почтовый ящик с надписью «Ж. Эрблан». Нам туда.

Лия пела всю дорогу и замолчала лишь, когда увидела почтовый ящик.

— Вот он! — воскликнула она. — Сворачивай сюда, мама!

— Сейчас, дорогая.

Они свернули на узкую проселочную дорогу, обсаженную оливами, серебристые листья которых трепетали на ветру. За деревьями виднелись целые акры виноградников с сухими и сморщенными ягодами на ветках.

— Вон там старые лозы, — сказала Элен, указывая влево. — И урожай не собран. Какая жалость!

— Сколько им лет, мама? — спросила Лия. — Сто?

— Почти, детка, — ответила она. — Удивительно, правда?

— Да уж! Здесь кто-то живет?

— Уже нет, — ответил Полик. — Виноградник принадлежал одному старику, который недавно умер. Родных у него не было. — По крайней мере так рассказывали самому Полику.

— Ж. Эрблан? — уточнила Лия. — Он мог быть и Жоржем, и Жилем, и Жюлем…

— Правильно, — кивнул Полик и нащупал в кармане куртки письмо, которое предстояло зачитать вслух на крыльце дома. Вдалеке показался сам дом — старинный мас, много лет назад покрытый ржаво-красной краской под цвет местной почвы.

— Красивый! — обрадовалась Лия. — Есть здесь кто-нибудь? Нет ни одной машины, и ставни все закрыты. Хорошо, что они покрашены в синий цвет. Ставни всегда надо красить в синий. Это мой любимый цвет…

— Лия, прошу, остановись, — попросил Полик. — Я понятия не имею, что происходит. Знаю только, что мы должны выйти из машины и прочитать письмо, которое лежит у меня в кармане.

— Ладно, — согласилась Элен. — Рота, за мной!

Они вышли из машины, Лия бросилась вперед и взбежала на верхнюю ступеньку крыльца.

— Вон там, впереди, видны горы!

— Монт-Орельян, — сказал Полик.

Лия обежала дом и посмотрела, что за ним.

— Сент-Виктуар!

Родители последовали за ней и остановились, засмотревшись на горы.

— Все вино со здешних виноградников относится к апелласьону Сент-Виктуар, — сказала Элен. — Местные виноделы добились этого статуса не так давно. После многолетних попыток.

— А это важно? — спросил Полик.

— Разумеется. Официальный статус обеспечивает защиту не только винам, но и методам виноделия, — объяснила Элен. — Так что нельзя просто явиться сюда и начать делать вино из винограда мерло.

— Ну, делать-то можно…

— Правильно, — сказала Элен. — Только относиться к тому же апелласьону оно уже не будет. Статус официального наименования дается…

— Эй, вы! — крикнула Лия. — Пойдемте обратно на крыльцо, читать письмо! Мы же собирались! Скорее!

Элен и Бруно засмеялись.

— Уже идем!

Дорогие Бруно, Элен и Лия!

Сейчас, когда вы читаете эти строки, я вместе с Марин ужинаю многочисленными кулинарными шедеврами Мишеля Бра в Лайоле. Наверное, вы недоумеваете, зачем приехали сюда. Ручаюсь, Лия, что у тебя вопросов больше, чем у всех.

Начну с извинений за то, что удивил вас. Просто я не знал, как еще сообщить вам свое известие. И потом, все случилось гораздо быстрее, чем я предвидел. Идея уже некоторое время зрела у меня в голове, но когда я узнал об этом месте, действовать пришлось без промедления.

Чего я совсем не хотел, так это обидеть вас. Видимо, поэтому и улизнул на все выходные. Но мне хотелось дать вам время, чтобы вы все вместе, всей семьей, обдумали мое предложение. Как вы сами видите, эта земля — девяносто пять акров виноградников. Все сорта пригодны для изготовления вин официального наименования «Сент-Виктуар»: сира, сенсо, мурведр и роль. Виноградники несколько запущены, это вижу даже я. Месье Эрблану было девяносто шесть лет, когда он скончался в конце августа, не оставив потомства, кроме внучатого племянника, который и занимался продажей этой недвижимости. Мой добрый друг Жан-Марк, юрист из Экса, рассказал мне, что она продается, и я воспользовался случаем, чтобы купить ее. Спешу обрадовать Вас, Бруно, что при этом я опередил две иностранные пары и одну французскую компанию, которая производит газированные безалкогольные напитки и собирается расширить дело.

Наверное, к этому времени я уже буду доедать «Гаргуйу», а вы — гадать, что же я собираюсь предложить. Элен, я восхищался Вашими винами еще до того, как перебрался на Юг. До сих пор помню свой первый бокал сиры из поместья Боклер, произведенной Вами, — я выпил его в ресторане «Ларпеж» в Париже, где обедал с бабушкой и дедом. Мой дед, преданный поклонник бургундских вин, прочел Ваше имя на этикетке и сказал: «На нее стоит обратить внимание». Я хотел бы, чтобы Вы взяли на себя руководство изготовлением вин в этом поместье — предоставляю Вам придумать ему новое название, поскольку прежнему, «Ж. Эрблан», недостает шика. Вам дана полная свобода действий, я позаботился о том, чтобы Вы с Бруно были внесены в документы как совладельцы поместья (подробнее об этом поговорим в понедельник). Единственное, о чем я прошу взамен, — не ограничивать меня в произведенном вине (Марин считает это решение весьма неразумным) и назвать первый купаж «Эммелин». Остальное — на Ваше усмотрение.

Кстати, снаружи дом очарователен, а внутри требует капитального ремонта.

Искренне ваш,

Антуан Верлак.

Эпилог

Натали Шазо была уверена, что пожилая дама, сидящая через один ряд за ней в салоне первого класса, внимательно посмотрела на ее брошку, кивнула и улыбнулась. Невольным жестом подняв руку к лацкану жакета, мадам Шазо дотронулась до своей серебряной броши в виде двух скрещенных флагов, французского и немецкого.

— Женщина за нами знает мою историю, — шепнула она сыну. — Возможно, она одна из нас. Замечательно, правда?

Кристоф Шазо улыбнулся и взял мать за руку.

— Может быть, мама. Или ей просто понравилась твоя брошка.

Мадам Шазо покачала головой:

— О нет, вряд ли. Нас больше двухсот тысяч. А в твоем поколении уже больше миллиона таких, как ты. Наша история широко освещалась в прессе, как ты знаешь. Статьи о ней публиковались в «Ле Монд», «Фигаро» и даже в «Пари матч». А в июле по телевизору показали документальный фильм…

— Давно пора, — сказал Кристоф, разминая ноги.

— Нужно время, чтобы заживить раны.

Кристоф удивленно взглянул на мать: ничего подобного она раньше не говорила. Он был уверен, что за всю жизнь его мать ни разу не сказала даже, что «время лечит».

Мадам Шазо вынула из кармана жакета газетную вырезку, потрепанную от того, что ее разворачивали и снова складывали десятки раз, и зачитала вслух сыну:

— Послушай, chéri, что этот журналист пишет о нас: «Во многих случаях я понимал, что об этих детях надо писать не просто статью, а целую книгу».

Кристоф увидел, как на глаза у матери навернулись слезы. И улыбнулся: он еще никогда не видел мать такой спокойной и умиротворенной.

Она продолжала читать:

— «После всех перенесенных страданий они, безусловно, заслуживают особого отношения. И это будет последняя черта, подведенная под двадцатым веком, „эпохой железа и крови“». Он прав, верно? Я — дочь француженки и немца, которые любили друг друга. Но жили они во времена ненависти, да?

Кристоф кивнул и заказал стюардессе «Кровавую Мэри», радуясь возможности выпить.

— Мне просто минеральной воды, милая, — попросила стюардессу Натали. Кристоф еле заметно поморщился, он надеялся, что мать все-таки не ударится во всепрощение или миссионерство. Он предпочитал прежнюю, несгибаемую мать.

— Обязательно поблагодари своих друзей-юристов за то, что помогли найти моих сводных брата и сестру, — напомнила ему Натали. — Я уже отправила мэтру Саувату бутылку шампанского, и судье тоже.

— Жан-Марк и Антуан будут растроганы, — отозвался Кристоф. — Они с удовольствием согласились нам помочь.

— Как думаешь, мы узнаем друг друга? — спросила мадам Шазо сына.

— Думаю, да, — ответил он, сообразив, что она имеет в виду своих новообретенных родственников из Германии. — Ты же видела их на фотографиях.

— Да. Оба они рослые и черноволосые, как я, хотя Франц уже почти седой. — Натали Шазо улыбнулась, села поудобнее и закрыла глаза, представляя себе, какой будет встреча. — Сhéri, — сказала она и наклонилась к сыну.

— Да, мама?

— Скажи, мы сходим на могилу отца?

— Наверное, — кивнул он. — Она же в Бамберге, да?

— Да. Подумать только, он погиб всего за несколько дней до капитуляции Германии в мае 1945 года…

Кристоф промолчал. Даже если бы отец Натали выжил, ее детство все равно прошло бы без него. Вольфганг Шмидт вел двойную жизнь: в мирное время был бухгалтером, играл на контрабасе в любительском оркестре, жил в Бамберге с женой и двумя детьми, Францем и Эллен, а во время войны служил в немецкой армии в чине полковника, и его возлюбленной была Франсин Линьон, изучавшая историю в Сорбонне.

— Мама не была коллаборационисткой, — продолжала мадам Шазо. — Так их называли, а потом брили им наголо головы и гнали через весь город — les collaboratrices horizontales[36]…

— Мама, прошу тебя… — зашептал Кристоф, опасаясь, что услышат другие пассажиры.

— Я больше не желаю молчать! — прошипела она тем самым непреклонным голосом, к которому привык Кристоф.

— По крайней мере Франсин… то есть бабушку… не гоняли по улицам Ронь, — шепнул Кристоф. — Когда она вернулась из Парижа.

Мадам Шазо перекрестилась.

— Да, слава богу за это! Ее отец быстро заставил всех замолчать, он был влиятельным человеком. Только спустя несколько лет в округе стало известно, и мы понятия не имеем откуда.

Кристоф мысленно поблагодарил своего деда, Фредерика Обанеля, который в 1943 году скоропалительно женился на Франсин, потому что всегда любил ее, и воспитал Натали как родную дочь.

— А ты знаешь, что в школе и на детской площадке меня дразнили «грязный бош»? — продолжала мать. — Смешно, но в то время я даже не знала, что это такое. Я думала, это что-то вроде «дура», ведь я всегда успевала хуже всех по математике.

Кристоф улыбнулся, гордясь матерью, которая, несмотря на отсутствие математических способностей, в одиночку создала самое крупное и процветающее агентство недвижимости в Эксе.

— Но одно я знала точно: я — изгой, — продолжала она. — И Полин бдительно следила, чтобы я всегда чувствовала себя изгоем…

— Мама, просто забудь об этом, — умолял Кристоф. Ему не терпелось полистать новый журнал для автолюбителей, купленный перед полетом. — По крайней мере до посадки.

Дорога от мюнхенского аэропорта до Бамберга заняла всего два часа и была приятной. Они проехали мимо Нюрнберга, и Натали прошептала:

— Нюрнберг. Здесь их судили. Теперь это и моя история.

Мадам Шазо взяла на себя обязанности штурмана в их взятой напрокат машине. Она умело ориентировалась на дорогах и гордилась этим, но с тех пор, как умер ее муж, за рулем всегда сидел ее сын.

— Вот верхний город, а вот нижний, — показывала она по карте. — Их разделяет река Регниц. — Взглянув на Кристофа, она улыбнулась, втайне мечтая, чтобы он поскорее женился. — Сбавь скорость, вон там указатели отеля. — Она кивнула в сторону коричневых уличных указателей. — Вижу! Поверни направо, к отелю «Мессершмидт». На Лангештрассе.

Они припарковались на небольшой стоянке для гостей и зарегистрировались в отеле. Им еще хватило времени, чтобы принять душ и привести себя в порядок перед встречей с Францем и Эллен. Выходя из своего номера, Кристоф увидел, что взволнованная мать уже стоит на пороге своего.

— Мою брошку видно? — спросила она.

— Да, мама. Тебя и ее заметят сразу же. — Он подал матери руку. Они вышли на улицу и по мосту дивной красоты направились в верхний город. Повсюду на улицах попадались студенты университета, местные жители всех возрастов ехали на велосипедах, туристы останавливались у ресторанов, читая меню на уличных стендах.

— Как в Эксе, — заметил Кристоф.

— Да, — согласилась Натали Шазо. — Самый настоящий город, с компаниями и ресторанами, а не диснеевский макет. Будем надеяться, что и Экс останется таким.

— Вон указатель площади Домплатц. Мы ведь там с ними встречаемся? В Историческом музее?

— Да. — Мадам Шазо ускорила шаг. — Его здание называется «Ратштубе». В письме Франц назвал его «жемчужиной эпохи Ренессанса». Он преподает историю в университете здесь, в Бамберге.

Кристоф ободряюще похлопал мать по руке.

— Да, ты уже говорила мне. — И мысленно добавил: «И не раз». -Он ведь говорит по-французски?

— Да, прекрасно, а вот Эллен — только по-немецки. Что же мне делать?

— Ты что-нибудь придумаешь.

— Тебе не будет скучно, если мы куда-нибудь сходим… поговорить?

— Обо мне не беспокойся, — попросил Кристоф. — Я пойду поищу, где здесь подают «копченое пиво». «Раухбир» — так, кажется, оно называется.

Они вышли на Домплатц — большую, слегка покатую площадь, окруженную прекрасно сохранившимися живописными зданиями. Она разворачивалась перед ними, как книга с объемными иллюстрациями, посвященная европейской архитектуре Ренессанса. Здание Ратштубе находилось в юго-восточном углу и выделялось элегантными заостренными фронтонами и узорными эркерными окнами, обращенными к площади. Рослый пожилой мужчина и такая же рослая женщина стояли под указателем у музея, слегка соприкасаясь плечами. Мужчина щурился на вечернем солнце. Эллен Хоффманн, урожденная Шмидт, указала на Шазо, мать и сына, и что-то сказала брату. Восьмидесятилетний Франц Шмидт, все еще стройный и подтянутый благодаря ежедневным поездкам на велосипеде по холмам, сорвал шляпу и бегом бросился навстречу Шазо через всю площадь.

Примечания

1

Количество алкогольного напитка, испарившегося за время выдерживания в бочках. — Здесь и далее примеч. пер.

2

Сбор винограда (фр.).

3

Моя любовь? (фр.)

4

Старый погреб (фр.).

5

Дорогой (фр.).

6

Виноделы (фр.).

7

Потофё (букв. «котелок на огне», фр.) — два блюда в одном: говядина с овощами и густой бульон, в котором тушились эти ингредиенты.

8

Здесь (фр.).

9

Американка (фр.).

10

Придется подождать, мадам (фр.).

11

Поцелуй (фр.).

12

«Золотая молодежь» (фр.).

13

Premier cru — согласно французской классификации, лучшие вина, виноград для которых выращен на виноградниках первой категории.

14

Дружище, приятель (фр.).

15

Молодец, юноша (фр.).

16

Дерьмо! Вот несносная! (фр.).

17

Сигара длиной 19 см и диаметром 19 мм.

18

Национальная трасса (фр.).

19

Мас — название традиционного сельского дома на юге Франции.

20

Игра в шары, петанк (фр.).

21

Судья, судебный следователь (фр.).

22

Дети любви (фр.).

23

Без проблем (фр.).

24

Бедняжка (фр.).

25

Беременная (фр.).

26

Грязный бош, немец (фр.).

27

Воры, воры! (фр.)

28

«Воры, воры! Убийцы!» (фр.) — цитата из пьесы Ж.-Б. Мольера «Скупой».

29

Частный особняк (фр.).

30

Борец Сопротивления (фр.).

31

Цитата из пьесы У. Шекспира «Генрих V». Перевод Е. Н. Бируковой.

32

Здесь: мы квиты (фр.).

33

Фокус начинается (фр.).

34

Добрый вечер (фр.).

35

Закуски к аперитиву (фр.).

36

«Лежачие коллаборационистки» (фр.).

Content

Мэри Лу Лонгворт
Смерть на винограднике
Роман

Глава 1 Доля ангелов

Глава 2 Последний базарный день

Глава 3 Обеспокоенный муж

Глава 4 Исповедь винного вора

Глава 5 Нападение в Эгюийе

Глава 6 Попытка эльзасца постичь Прованс

Глава 7 Лимонный кекс

Глава 8 Я есть, она есть

Глава 9 Блокнотик Жюля

Глава 10 «Джуди-круиз»

Глава 11 Изменившийся городок

Глава 12 Слишком шикарно для меня

Глава 13 Филомена расставляет букеты

Глава 14 Les Enfants d’Amour

Глава 15 Oh voleur, Oh voleur!

Глава 16 История любви

Глава 17 Парень из Малибу

Глава 18 Верлак подозревает друга

Глава 19 Южный шарм

Глава 20 Новый автобусный проездной

Глава 21 Вежливость

Глава 22 Машина, которая спасла президента

Глава 23 Секрет в саду

Глава 24 Мед и тост с маслом

Глава 25 Транжира

Глава 26 Два стакана «Лагавулина»

Глава 27 Французские — и английские — новшества

Глава 28 «Гаргуйу»

Глава 29 Бруно Полик ломает дверь

Глава 30 Подарок Антуана Верлака

Эпилог

Примечания