Тор Юдолл

Тысяча бумажных птиц

Tor Udall

A THOUSAND PAPER BIRDS

© Покидаева Т., перевод на русский язык, 2018

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Э», 2018

* * *

Посвящается Тому

Памяти Хироми Кавабаты 1965–2015

Разве мы постоянно не думаем о былом в саду, где мужчины и женщины лежат под деревьями? Разве это не наше прошлое, не все, что от него осталось, эти мужчины и женщины, эти призраки под деревьями… наше счастье, наша явь?

Вирджиния Вулф, «Сады Кью»

Часть первая. Противодействие силе тяжести

Написанные через трепет и боль

Озадаченным человеком, которого мучит вопрос:

Для чего мы пришли в этот мир?

Дэвид Боуи [1] , «О, прекрасные твари»

Улыбка Одри

Джона стоит на пороге. Вся квартира пропитана запахом его жены, ее любимых духов, которыми она пользовалась много лет. Он остается в дверном проеме, смотрит на белые стены, покрытый лаком паркет, красное вышитое покрывало. Полки забиты книгами и воспоминаниями о том, как их читали: о долгих часах, проведенных бок о бок и все-таки поодиночке, когда их разделяли разные персонажи и континенты. Его взгляд падает на букет в вазе. Он купил эти цветы три дня назад. Желтые лепестки уже поникли.

Солнечный свет льется в большие окна, превращая пылинки в призрачные мерцающие видения. Комната словно законсервирована. Тюльпаны залиты густым солнечным маринадом. Когда Джона заходит в комнату, он лишается всяких ориентиров, совершенно потерянный в этом месте, где должен чувствовать себя как дома. Все, что есть настоящего, – только память.

Желчь поднимается к горлу. Он бредет сквозь солнечный свет в поисках утешения. Вот книжка в мягкой обложке. Лежит распластанная на диване, открытая на том месте, где Одри прервала чтение. Вязаная кофта на спинке стула, тюбик помады на столе рядом с чайником, листок со списком покупок на холодильнике; ее почерк – размашистый, нетерпеливый, ее мысли – стройные, четкие. Вот корзина с грязным бельем. Ее джинсы с карманами в чернильных пятнах. Вещи, к которым она прикасалась. Ее пальцы…

Все, что осталось после нее. Такое хрупкое, нежное. Джона чувствует себя скованным, неуклюжим, его руки – огромные, ни к чему не пригодные. На фотографии Одри уходит прочь, обернувшись к камере через плечо. Ее глаза, ее рыжие волосы. Он помнит их разметавшимися по подушке, помнит их просоленными в Тунисском проливе. В тот день у нее обгорел нос.

Это складка во времени. Перекосившийся час. Все так тихо, так неподвижно, что даже неловко дышать. Тишина простирается по всей квартире. Джона стоит, собирает пыль. Ждет, когда Одри войдет с чашкой чая и улыбнется ему. Щербинка между ее передними зубами – запредельная красота.

Головка тюльпана не выдерживает собственной увядающей тяжести. Джона стоит среди осыпавшихся лепестков, среди мертвого света. Но его жена не кипятит воду для чая, не входит в комнату с ломкой, лучистой улыбкой.

Кью-роуд за окном утопает в весеннем цветении и толпах людей. Небо – на своем месте, как и верхушки деревьев над оградой ботанического сада. Здесь, в квартире, холодильник по-прежнему забит молоком, глиняные тарелки по-прежнему рыжие. Мебель не переставляли, фонари за окном не сдвигали, урны на тротуаре никто не трогал, но Джона больше не узнает это место. Как будто мир переделали в одночасье.

Книга поцелуев

Гарри Барклай видит свое отражение в витрине. Растерянное. Изможденное. Лицо знакомое, он его носит всю жизнь. Прищуренные голубые глаза. Но сейчас он похож на человека потерявшегося и не способного найти выход. Возьми себя в руки, Хал. Он сует руку в карман, где лежит рулон крепкого скотча, шуршащий мусор (обертка от леденца, фольга из сигаретной пачки) и в самом низу – несколько забытых семян. Записная книжка находится в другом кармане.

Она в тонкой картонной обложке. Закладка внутри – черно-белая фотография. Давным-давно Гарри вырвал ее из журнала. Сложенная вчетверо страница стерта на сгибах. Закладка отмечает то место, где записано расписание поездов от Паддингтонского вокзала.

Г.Б. 07.06.04.

Линия Дистрикт. Поезда до станции «Эрлс-Корт»

16.07

16.27

Каждые 10 минут

Он не знает, когда Джона выйдет с работы, и решает спуститься на станцию пораньше. Прошло всего двенадцать дней, но Джона ведет уроки. Наверняка упирал на ответственность: он нужен детям, скоро экзамены. Какая-то женщина натыкается на Гарри. Не извинившись, она мчится дальше, пытаясь удержать в руках бумажный стаканчик с кофе, сумочку, телефон и билет. Гарри чувствует на себе чей-то взгляд: мальчик, сидящий в коляске. Что видит ребенок: еще не старого мужчину, чуть за пятьдесят, в добротном костюме, явно знававшем лучшие дни? Гарри надеется, что ржаво-оранжевый шарф придает ему некую богемную артистичность, но малыш смотрит на заштопанный локоть его пиджака.

Гарри убирает записную книжку в нагрудный карман. Кивнув на прощание безмятежному, тихому детству, он погружается в хаос: дребезжащие турникеты, наплыв толпы в самый час пик. Эскалатор везет его вниз, в мутные вены большого города, в лондонскую кровеносную систему. Гарри стаскивает с головы кепку и беспокойно трет пальцем по краешку твидового козырька.

Рекламные щиты на платформе настойчиво предлагают разнообразные товары и план побега в «рай под названием “Флорида”». Пока пассажиры обмахиваются газетами в ожидании нужного поезда, Гарри высматривает мужчину под сорок, с бежевой сумкой в разводах красных чернил. Сумка, наверное, набита бумагами: школьные табели, ноты с менуэтами Моцарта, рондо. Вот и он, Джона. Его голова возвышается над толпой. Сам он крепкий, внушительный, широкоплечий. Такого нельзя не заметить. Подходит поезд, и Гарри бежит по платформе, пихаясь локтями. Успевает зайти в тот же вагон. Толпа прижимает его лицом к подмышке какого-то мужика.

Джона Уилсон, одетый в старомодный коричневый костюм, стоит, склонив голову, как будто пытается сравняться ростом с окружающими. Сквозь заслон рук и сумок Гарри видит его лишь мельком: борода, мятый манжет рубашки. Джона совсем не такой, каким Гарри его представлял. Он пытается оценить разницу между тем человеком, которого видит, и тем, кого знал по рассказам Одри. Он не думал, что Джона такой большой. Не ожидал такой мощной надежной спины, таких широченных плеч. Не человек, а могучий дуб. Кажется, что такого ничто не свалит.

В вагоне душно. Пахнет потом, прокуренной одеждой, едой, взятой навынос. И еще чем-то сладким, не очень понятным. Может быть, жвачкой. В давке прижатый к соседям, Гарри замечает знаки дружеской близости, улыбку через чье-то чужое плечо. Он скучает по Одри. По этим крошечным откровенным мгновениям. Как Одри брала в руки чашку, как убирала волосы за ухо. Как она прикасалась к губам костяшками согнутых пальцев… и растерянно моргала перед тем, как зевнуть, словно потребность тела в кислороде всегда заставала ее врасплох.

На «Эрлс-Корт» они делают пересадку. Джона садится, и его скорбь проливается на сиденья; заполняет собой весь вагон. Гарри держится в отдалении. Во рту у него пересохло, язык онемел. В нашу первую встречу с Одри я спас ей жизнь. Они проезжают Хаммерсмит, толпа начинает редеть. На пустых сиденьях валяются брошенные газеты. Вот наконец и мост Кью. Вагон почти опустел. Ощущение простора. Можно вздохнуть с облегчением. Гарри листает свою записную книжку.

…Устрашающее истребление мировой фауны. Исчезают редкие виды пальм. Наш питомник исчезающих видов розового катарантуса – один из двух, оставшихся в мире. Пять лет назад мы спасли от вымирания венерин башмачок[2]. Это наша работа: мы спасаем от смерти.

Хотя какой из меня спасатель?

Эту запись он сделал три дня назад. Гарри ведет дневник много лет, методично расписывая прогресс роста растений, отмечая деревья, начавшие чахнуть. Запись на следующей странице:

Они приходят в сады Кью миллионами – чтобы ощутить время и свое место в нем. Кто-то беседует с Богом, кто-то – с бутоном или опавшим листом. Это сад благодати…

Слова расплываются, катаракта печали туманит взгляд Гарри.

Станция «Сады Кью». Гарри поднимает глаза и опять замечает неоспоримую притягательность человека, которому Одри сказала «да». Они оба выходят на улицу, где светит солнце. Тяжесть на душе Гарри давит сильнее, чем все дожди мира. Как человеку, сотканному из тумана, выдержать этот груз? Невозможно. Немыслимо.

* * *

Полускрытая в прохладной зелени камышей, цапля стоит на одной ноге, наблюдает за солнечной рябью на воде. Ее крылья по цвету напоминают синяк. Она молча ждет, как старик в клочковатом пальто из перьев. На озере – четыре деревянных островка, нетронутых человеком: места отдыха и кормежки для лысух, камышниц и канадских гусей. Воздух звенит птичьими трелями, стрекозы мечутся туда-сюда между смолевкой на берегу и спирогирой в воде. Вокруг озера стоят скамейки: на солнышке или в тени, для уединения или для встреч большими компаниями, – но у всех есть кое-что общее. Имя кого-то, кто умер.

Под европейским каштаном – Элиза Уэйнрайт, «которая так любила эти сады». Вокруг большого английского дуба – круг скамеек, смотрящих наружу. На них – имена экипажа рейса 103, погибшего при взрыве над Локерби[3]. Бетонная платформа на западной оконечности озера вдается в воду на десять футов. На деревянной скамейке сидит одинокий мужчина. Его коричневый костюм категорически не подходит ко всклокоченной гриве волос. Он похож на прирученного Самсона из Книги Судей. Он все такой же внушительный, огромный и бородатый, но без жены он утратил энергию, потерял свой талант.

За час до закрытия Джона не в состоянии находиться нигде, кроме как здесь, вдалеке от Паддингтонской общеобразовательной школы. Сегодня утром он верил, что справится – Софи билась с аккордовыми пассажами, Бен попросил написать записку для мамы, – но чуть не расплакался, заполняя классный журнал. Присутствует. Присутствует. Отсутствует.

Когда он наклоняется к сумке, пиджак на широкой спине трещит по швам. Джона берет пачку ученических рефератов, честно пытается разобрать нечитаемый подростковый почерк. Трет зудящие глаза, пробует еще раз, но ощущения странные. Как будто его хватил солнечный удар. У него нет защиты от капель света, сочащихся сквозь листву. Теплый погожий денек – как издевательство. Простейшие вещи ранят в самое сердце: стрекоза, севшая на стебель камыша, канцелярская кнопка, застрявшая в подошве ботинка, – Одри о ней говорила еще в прошлом месяце. Даже выпить воды из бутылки – настоящая мука. Без нее у Джоны нет точки опоры, чтобы наделить смыслом повседневное существование. Мир так прекрасен сегодня. Да как он смеет?!

Кряква выходит на берег, лебедь задирает двух гусей. Оставшаяся после нее пустота разрастается, затвердевает, сжимает легкие, не давая дышать. Без нее воздух разрежен, почти непригоден для жизни. Похороны через два дня. Он так и не выбрал музыку. Дома по полу разложены компакт-диски: кучка «нет», кучка «возможно». Кто-то из друзей предложил взять композицию с альбома самого Джоны.

– Двенадцать песен. Бери любую…

– Нет.

– Двенадцать разных Одри…

– И как я, по-твоему, смогу выбрать?

Сидя у озера, Джона тихонечко напевает себе под нос. Все те же первые четыре ноты элегии. Дальше мелодия не сочиняется, хоть убейся.

– Я совершенно не знаю Шуберта, – призналась она на их первом свидании.

– Сказала женщина, говорящая на пяти языках.

– На шести.

Они стояли в этом самом саду, отсветы фейерверка плясали на ее лице, раскрасневшемся от вина. Воздух еще звенел эхом «Аве Марии», и теперь это эхо звучит в голове Джоны и рождает идею. Вдохновленный цитатой из Шуберта, он знает, какой будет надпись. Как здесь заказывают скамейки в память об усопших? Как лучше сделать: обратиться в справочное бюро или позвонить по телефону? И станут ли здесь, как в похоронной конторе, предлагать ему выбор между дубом и красным деревом?

Джона чихает. У него аллергия на пыльцу. Весна – все цветет. Он рассеянно смотрит себе под ноги. К ножке скамейки прилип окурок. Джона сбрасывает его на землю, поддев каблуком, и вспоминает, как Одри курила, обнимая сигарету губами. Он всегда говорил, что ненавидит ее привычку, но, возможно, он просто ревновал, что ее губы не всегда принадлежали ему одному. Сколько раз они целовались за девять лет вместе? Тысячу раз, миллион? Он составляет мысленный список всех поцелуев, которые так любил: поцелуи при встрече, заключавшие в себе рассказ, как прошел ее день, сонное удовлетворение после секса… соблазнительное послевкусие. Соль на ее щеках после ссоры. Долгие поцелуи при расставании, когда пора уходить, но очень хочется остаться. Ее губы, прижатые к его шее, как обещание будущих бессчетных возможностей. И был еще поцелуй, о котором Джона тогда не знал, что он станет последним.

Точно ли это был несчастный случай? Свидетели говорили, у нее не было никаких внешних причин, чтобы резко сворачивать в стену. Джона помнит, как друзья неловко пожимали плечами. «Ты ни в чем не виноват. Депрессия – это болезнь». Ее подруги сокрушались: зачем же так?! Ей было всего тридцать шесть, еще жить и жить. Но у Джоны не укладывается в голове, что его жена решила уйти. Он пытается представить Одри в восемьдесят лет, ее постаревшие губы, прижатые к его губам. Он поднимает глаза к небу. Видишь, от скольких поцелуев ты отказалась.

* * *

Утром в день похорон Гарри чистит ботинки до блеска, словно надеясь избыть чувство вины. Даже сейчас, в пять утра, уже ясно, что день будет жарким и влажным. Кончик шнурка растрепался, Гарри обматывает его скотчем. Вставляет в петлицу гвоздику. От него не ускользает ирония ситуации: гвоздика – dianthus – цветок Бога. Он размышляет об этом в поезде, всю дорогу до Корнуолла.

Церковь – у самого моря. В детстве Одри проводила здесь каждое лето, и Гарри пытается представить, как она бежит босиком по маковому лугу, на коленке краснеет царапина. Но сегодня здесь только родственники и друзья, все, распаренные, в своих лучших парадных нарядах. День пропах жимолостью и потом. Мужчины, закупоренные в костюмы, напряжены до предела. Расслаблены только надгробные камни, развалившиеся на солнышке, точно благостные пьянчуги.

Ритм ожидания меняется поминутно. Гул голосов то громче, то тише: собравшиеся говорят о погоде, потом умолкают, вглядываются в дорогу за лугом, ждут неизбежного прибытия Одри. Ее мать, Тилли, переходит от группы к группе, словно на вечеринке. Непрестанно теребит нитку жемчуга у себя на шее. Громогласно вещает о «болезни» Одри, как будто пытается отменить слово «самоубийство». Ее застывшая улыбка в смазанной помаде почему-то наводит Гарри на мысли об индюке. Наверное, из-за складок на ее сморщенной шее. Из-за того, как она двигает головой, как бы клюет воздух ртом, не переставая растягивать губы в улыбке. Она машет своему молодому любовнику, но тот занят поиском места, где можно счистить с подошвы собачье дерьмо. Его нога неуверенно замирает у края могильной плиты.

Остальные собравшиеся продолжают свой несимметричный, однообразный танец. Почесать руку, посмотреть на часы, улыбнуться кому-то в толпе. Попытаться хотя бы на миг отрешиться от жаркого солнца, от неверия в произошедшее. «Одри всегда была здравомыслящим человеком, не склонным к внезапным порывам». Ее отец, Чарлз Хартман, поднимается на крыльцо церкви, галантный джентльмен, когда-то отчаянный дамский угодник. Сейчас он похож на потертый башмак, который нуждается в полировке.

Женщина, которую они ждут, прибывает на место. Следом за катафалком подъезжает вторая машина, из которой выходит Джона, прикрывая глаза от солнца. Его волосы стянуты в хвост.

Родственники усопшей идут за гробом. Когда процессия входит в церковь, Гарри пробирается внутрь вместе с толпой остальных скорбящих. Усаживаясь на скамью, он вдруг ловит себя на том, что оборачивается ко входу и высматривает Одри. Он представляет, как она войдет и на миг остановится на пороге, давая глазам привыкнуть к полумраку после яркого солнца снаружи. Но она уже у алтаря, лежит в гробу, и никто не стоит в арке света на входе.

Викарий занимает свое место за кафедрой и говорит о блестящем уме Одри, ее академических достижениях, безупречном вкусе и желании быть похороненной в Корнуолле. Избегая всяческих упоминаний о подозрениях в самоубийстве, он говорит о трагической автомобильной аварии, и две женщины в первых рядах начинают рыдать. Но это какой-то уже совсем не человеческий плач. Некая странная скорбная песнь, что разносится эхом по церкви, порождая бурю эмоций. Вступает орган, и собравшиеся рыдают в арпеджио, их решимость не плакать разбивается вдребезги о щемящие аккорды. «Тот, кто доблестно превозмогает все скорби и бедствия». Листок с гимном дрожит в руке Гарри, слова расплываются в трясущиеся кляксы. Гарри сдается и украдкой рассматривает отца Джоны. Крепкий, суровый старик, тоже потерявший жену, кладет костлявую руку на руку сына, передавая ему всю свою силу. Их обоих шатает от горя, и Гарри ловит себя на мысли, как это прекрасно. Прекрасно, когда по тебе скорбят. Тебе нравится, Одри? Ты видишь? Ты чувствуешь?

Поминки больше напоминают пикник с банкетом в шатре. Слышен гул тихих вежливых разговоров. Красные, разгоряченные солнцем лица вгрызаются в сэндвичи, заскучавшие дети ноют, что здесь нет мороженого. На отдельном столике лежит альбом с фотографиями Одри, люди листают его, вспоминают.

– Боже, какая она здесь молоденькая.

– Я не знала, что она была в Израиле.

– Ты помнишь, когда…

– Это точно снимал Джона.

– Как он справляется?

Отец Джоны хотя бы знает, что ничего говорить не надо. Он сидит в шезлонге, с бутылкой пива. Потом к нему на колени забирается маленький мальчик.

– Деда, давай поиграем в лошадку!

На другом конце шатра родители Одри вымучивают вежливую беседу. Гарри замечает, что их новые спутники жизни флиртуют друг с другом, и вдруг понимает, что Джоны нигде нет.

Он выходит из шатра и видит, что на улице уже начинает смеркаться. На траве собирается роса. Гарри идет сквозь ряды надгробий с именами, стертыми морской солью и ветром. Над могилой Одри застыл сгорбленный силуэт. Как будто груз неба давит Джоне на плечи. А потом он поднимает глаза и смотрит прямо на Гарри.

Гарри стоит, открыв рот. Он чужой человек, посторонний на похоронах, незваный гость. Однако Джона приподнимает руку и неуверенно машет ему. Гарри чувствует его затянувшуюся бессонницу, его выпадение из реальности. Они оба щурятся в тускнеющем свете уходящего дня, вечер окутывает их обоих сумеречной пеленой. Гарри хочется провалиться сквозь землю или нырнуть за ближайший надгробный камень. Вместо этого он пытается улыбнуться, как будто он здесь по праву. Может быть, он какой-нибудь троюродный дядюшка: кто-то, кто помнит малышку, которую Джона не знал. Воздух сгущается, словно взгляды двоих мужчин строят невидимый мост… приглашение к переходу отсюда туда. Наверное, Джона тоже что-то почувствовал. Осознавая опасность, Гарри снимает кепку. Его движение разрушает хрупкое равновесие, и Джона отводит взгляд. Связь оборвалась.

Вернувшись в шатер, Гарри пытается успокоиться, комкая в руках бумажную салфетку. Он то и дело поглядывает в сторону кладбища, где силуэт Джоны все еще сгорблен под тяжестью неба. Как же я дал ему себя увидеть? Но когда вдовец возвращается к обществу, у Гарри мелькает догадка, что, наверное, с его точки зрения, все лица размыты, все грани стерты. Люди устали, но пытаются улыбаться; только это не настоящие улыбки. Просто тонкие трещинки в уголках рта. Гарри это напоминает о невидимой боли от пореза бумагой. Сегодня все носят улыбки-порезы.

Как практикуются боги

Хлоя Адамс сидит у озера, рисует цаплю с натуры. Кажется, цапля, застывшая в камышах, – единственное безмятежное существо этим беспокойно жарким июльским утром. Хлое надо бы радоваться свободным денькам и гордиться собой – она окончила Голдсмитский колледж с отличием и получила диплом, – но теперь совершенно не представляет, как платить за квартиру. Вернее, за комнату, которую она присмотрела в Долстоне. Ее ноги потеют в «мартинсах».

Прошлой осенью, в сентябре, она побрилась налысо. Но недавно начала отращивать волосы, и теперь у нее на голове миллиметровая темная шерстка, мягкая и бархатистая, как шкурка крота. Тяжелые ботинки и стрижка под ноль – это ее заявление миру, мол, шли бы все… Но ее хрупкие плечи решительно женственны. Ее легкое летнее платье задирается до самых бедер, когда она тянется к сумке за пачкой бумаги.

Каждый лист – квадрат двадцать на двадцать сантиметров – украшен японским орнаментом. Она выбирает листок с обведенными золотым контуром цветами на изумрудном и персиковом фоне. Снова смотрит на цаплю. Мысленно рассчитывает пропорции, чтобы птица, сложенная из бумаги, не падала под тяжестью крыльев.

Она начинает с простой основы для птицы, настолько простой, что разбуди ее ночью, и она сложит ее, даже не открывая глаз. Но со стороны это смотрится как волшебство: ловкий фокус. Объемная форма за три секунды буквально из ничего. Складывание бумаги сродни медитации, на повторных движениях ум отдыхает. Ёсидзава, мастер современного оригами, требовал, чтобы ученики складывали фигурки на весу. Складывание без опорной поверхности требует терпения, сосредоточенности и аккуратности. Хлоя называет это японским жонглерством.

Все началось с бумажных самолетиков, которые она научилась складывать в группе продленного дня для детей, чьи родители работали допоздна. Отец Хлои бесследно исчез еще до ее рождения, и в детстве ее волновал вопрос, не была ли она результатом непорочного зачатия. В начальной школе при англиканской церкви ее отдушиной стало чудо девственного рождения и не менее чудесное превращение плоского листа бумаги в рыбку или кораблик. Но после шести вечера все прекрасные иллюзии разбивались о мамину горькую улыбку, об унылые складки жира на ее расплывшейся талии.

Они жили в Хаунслоу[4], над их домом постоянно летали грохочущие самолеты. Все детство Хлоя пыталась расшевелить маму, зажечь огонь в ее глазах, наполнить песней ее молчание. Но мама оживилась только тогда, когда к ним переехал мистер Харрис. Этот крупный мужчина с вечно красным лицом заставил Хлою почувствовать себя лишней, будто она влезла в кадр и испортила идеальный портрет. Жуя кончики тонких косичек, она превратилась в бледного, почти незаметного ребенка, который целыми днями складывал бумажные самолетики. Она запускала их по всему дому, пытаясь добиться внимания мамы, потом клала локти на стол и сердито хмурилась из-под челки. Она сложила птичку с несимметричными крыльями.

Хлоя ушла из дома в шестнадцать лет, променяв сгибы бумаги на мятые простыни в постели парня, который был старше на несколько лет. Она надеялась, что когда-нибудь сможет принять себя такой, как есть: плоская, будто доска, девочка-призрак, которой хочется исчезнуть сразу после секса, растаять в воздухе облачком дыма. У того угрюмого юного поэта оказались отличные родители, они разрешили ей жить у них в доме, но она очень скоро сбежала к Гари, автомеханику, который подсказал ей мысль поступить в техникум на художественное отделение. К девятнадцати годам Хлоя писала картины на огромных холстах в учебной мастерской, ее краски буквально горели яростью.

Пять лет она копила деньги, чтобы оплатить обучение в институте, и когда поступила на первый курс, то уже официально считалась возрастной студенткой. Она продолжала существовать за счет мужиков, которые с радостью предоставляли ей свои ванные, свои постели. Она жила в сквоте в Пэкхеме, в квартире в Арчуэе, пару недель так и вовсе на улице. Что гнало ее с места на место? Они же и гнали, ее мужчины. Как только они заикались о «навсегда», она бежала от них без оглядки.

Учась в институте, Хлоя бралась за любую временную подработку. Складывая буклеты, она сгибала листы пополам с безупречной точностью. Вот тогда-то она и вспомнила, как сложить из бумаги кораблик и рыбку. В тот же день, ближе к вечеру, Хлоя вернулась к торчку по имени Дейв. Пока он смотрел по телику порнуху, она заперлась в ванной, достала из сумки пачку офисной бумаги, украденную с работы, и обрезала несколько листов, чтобы получились квадраты. Сложила голубя, потом еще одного, и еще… и остановилась только тогда, когда белые бумажные птицы рассеялись по всему полу вперемежку с лобковыми волосами Дейва.

В институте Хлоя изучала не только искусство, но и точные науки. Она узнала, что складки бумаги используются для решения геометрических задач, которые невозможно решить с помощью циркуля и линейки. Но больше всего ее увлекало изучение закономерностей. В оригами тысячи разных фигурок складываются из простого квадрата – задача в том, чтобы каждый раз перегибать лист по-новому. Правильное выявление закономерностей и выполнение четкой последовательности точно определенных действий, ведущих к желанному результату, содержат в себе симметрию, которую исследовал Леонардо да Винчи. Изучая работы великих мастеров, Хлоя влюбилась в точную, выверенную геометрию. В трудах Фибоначчи[5] и Фудзимото[6] она надеялась найти доказательство упорядоченной закономерности бытия – в противовес хаотичной, в принципе непостижимой Вселенной. Как оказалось, японское слово ками означает не только бумагу, но еще и Бога.

В детстве Хлоя любила историю о Сотворении мира. Ее детское воображение поразила безудержная фантазия Господа Бога, который придумал моря, фрукты и звезды – а в пятницу еще и кита. Если она действительно создана по Его образу и подобию, чего еще ей желать, кроме того, чтобы творить по примеру Великого Творца, играя с созданными из бумаги мирами и вдыхая в них жизнь? Но сегодняшним летним утром предполагаемая богиня только испортила лист. Бумажная цапля ни в какую не хотела стоять.

– Да что ж такое…

Хлоя разворачивает свое неудавшееся творение и пробует снова. Бумага, уже согнутая один раз, стала более податливой. Но вскоре Хлою отвлекает какая-то суета на другой стороне озера. Бородатый мужчина дает указания двум садовникам, притащившим скамейку на небольшую бетонную платформу, что вдается в воду наподобие короткого пирса. Мужчина весьма педантичен в вопросе о том, куда именно ставить скамейку, и не отпускает садовников до тех пор, пока не добивается желаемого результата. Когда они наконец уходят, он протирает рукавом табличку на спинке скамейки. Потом садится, разглаживает брюки на коленях. Его крупному телу явно не очень уютно в твидовом костюме.

Надеясь запечатлеть на бумаге его печаль, Хлоя тянется за карандашом и опрокидывает бумажный стаканчик с кофе. Он выливается прямо на стопку эскизов. Хлоя пытается спасти рисунки, вся – острые локти и промокшие колени. Какой-то мужчина подходит помочь.

– Очень мило. – Он берет в руки карандашный портрет маленькой девочки. Руки холеные, нежные, в жизни не знавшие тяжелого физического труда. – Ваша дочка?

– Нет.

Он чисто выбрит. Лицо гладкое, будто отполированное. Человек, несомненно, пользуется увлажняющим кремом.

– Меня зовут Марк. Погода сегодня прекрасная, да?

– Да, наверное.

Хлоя все еще пытается разобраться с последствиями от пролитого кофе. У нее ощущение, что она сейчас расплавится на жаре. Струйка пота стекает по животу под платьем.

Марк чешет шею.

– Вы тоже член клуба?

– Что?

– Я просто интересуюсь, часто ли вы здесь бываете.

Хлоя не собирается рассказывать этому человеку, как хорошо она знает все настроения озера, его обманчивую безмятежность. Она отбирает у него рисунок.

– Ничего более оригинального вы не придумали?

Марк улыбается себе в пупок; вероятно, считает, что это видимое проявление застенчивости придает ему обаяния.

– Ладно, прошу прощения. Но, может быть, все же есть шанс, что вы составите мне компанию в оранжерее? Я угостил бы вас кофе взамен пролитого.

– Извините. Мне надо работать.

Он нисколько не обескуражен. Лицо довольное и внимательное, как будто он вышел играть в крокет и примеривается к воротцам, готовясь провести шар.

– Десять минут ничего не решают.

Она проводит рукой по короткому ежику у себя на голове, пытаясь сообразить, как выиграть битву с наполовину сложенной цаплей.

– Сейчас не время.

– Что ж, приятно было познакомиться.

– Да.

Когда он уходит, она допивает остатки кофе и глядит ему вслед, невольно залюбовавшись его крепкой, подтянутой задницей. Потом окликает его и выкрикивает последовательность из цифр.

* * *

Гарри сидит на скамейке, держа на коленях свою записную книжку. Книжка открыта на странице с наблюдениями за гигантской кувшинкой Виктория Круса. Лист уже семь футов в диаметре; скоро она зацветет. Гарри вертит в руке огрызок карандаша, смотрит на Разрушенную арку. Искусственные руины, одно из парковых украшений. По обеим сторонам от центрального сводчатого прохода есть еще два поменьше, получается как бы три входа в три разных тоннеля. Может быть, если закрыть глаза, к нему выбежит Одри.

– Извини, я опоздала. У меня для тебя подарок.

У нее в руках – ржаво-оранжевый шарф, тончайший муслин. Но не слышно ни звука. Нет никаких торопливых шагов. Каблучки не стучат по бетону. Только большая поддельная трещина рассекает фасад псевдоримских руин.

– Одри? – шепчет он. – Од?

Он искал ее все утро: возле пагоды, в Пальмовом доме. Он знает, что время не повернешь вспять, не отменишь те страшные, убийственные секунды, но отчаявшийся человек цепляется за магическое мышление. Чудо имело бы больше смысла, чем эта зияющая пустота, это отсутствие.

Гарри достает из кармана пачку «Монтекристо», закуривает сигару. Смотрит сквозь пелену дыма на плющ, что увивает кирпичную кладку, якобы раскрошившуюся от времени. К стене прислонен кусок каменной плиты: римский барельеф, изображающий бородатого мужчину и двух женщин. Одна из них – с крыльями, ее поза наводит на мысли, что она либо чего-то ждет, либо уже собралась уходить. Гарри возвращается к своим записям.

Виктория всегда голодна. Ее надо подкармливать глиной, смешанной с кровью, рыбным фаршем и костной мукой. Скатать в шарики. Высушить на солнце.

– Хал! Эй! Ты что, оглох?

Кеды шлепают по бетонной дорожке. Малышка мчится к нему со всех ног, роняет цветок за цветком, не замечая, что за ней тянется длинный след из трепещущих лепестков. Ее светло-русые волосы собраны в два смешных хвостика, бежевые брючки подвернуты выше колен. Пятна грязи видны даже на расстоянии. Когда она переходит на шаг, в ней все равно нет девчачьей манерности. Никакого намека на пробуждение женственности. Восьмилетняя девочка, она еще не осознала всех сложностей красоты. У нее угловатая мальчишеская фигура, пружинистая походка – вприпрыжку, словно она выходит на поле с крикетной битой в руке.

Она встает перед Гарри. Ее лицо раскраснелось от бега и радости: у нее есть что ему подарить!

– Милли! Я тебе тысячу раз говорил, что нельзя рвать цветы. Я…

– Я подумала, они поднимут тебе настроение. Смотри, какие красивые! – Она пытается поймать его взгляд, потом опускает глаза, смотрит себе под ноги. – Они сами опали. Честное слово.

Гарри не любит рододендроны: слишком кричащие, слишком вульгарные. В них нет достоинства роз, нет загадочности орхидей. Но Милли смотрит на него с такой светлой надеждой, какую способны испытывать только дети. Все последние пять недель она приставала к нему с расспросами о похоронах Одри, но он сумел рассказать только о выборе гимнов, о красивых салфетках «Из окон церкви видно море». Милли по-прежнему тычет букетом в грудь Гарри, словно цветы могут что-то исправить. Это невыносимо. Чтобы Милли не видела его глаз, он приседает на одно колено, тушит сигару о край бетонной дорожки, убирает окурок в карман – на потом. Не разгибаясь, берет у Милли цветы.

– Что ж, делать нечего, солнышко. Пойдем поставим их в воду.

Они идут прочь от Разрушенной арки, кеды Милли шаркают по дорожке.

– Я тебя обыскалась. Где ты был?

– Проверял, как цветет чубушник.

У нее загораются глаза.

– Который пахнет жасмином и апельсином?

– Все верно.

Она подпрыгивает на месте, радуясь своему маленькому успеху.

– Что мы сегодня будем читать?

– Может быть, «Ласточек и амазонок»?[7]

Через пару часов Гарри надевает кепку и идет в город. Вечер теплый, приятный. Гарри шагает по улицам, сквозь раскиданный мусор и пыль, мимо распахнутых окон, привычек и быта: мерцающий телеэкран, семейный ужин. Синева неба сгущается, какой-то мужчина заводит песню на чужом языке – мусульманская молитва или заклинание. Вдалеке – гудок поезда, громыхание грузовика, взрыв рассерженных криков. Семейная ссора выплескивается из открытого окна.

Чуть дальше: мальчик играет гаммы, звонит телефон, рыжий кот идет по кирпичной стене и спрыгивает во двор дома Одри. Ее квартира располагается в большом эдвардианском доме, выходящем окнами на сады Кью. Протерев кулаком заслезившиеся глаза, Гарри смотрит на узкую гравийную дорожку между оградой и зданием – сюда выходит окно ванной Одри.

Он считал себя хорошим человеком; разве не каждый так думает о себе? Какие мы все дураки, думает он, мы так заняты поддержанием своих установок, что забываем задуматься о собственных импульсах и порывах.

– Как мы любим себя обманывать, – бормочет он.

* * *

За деревянными планками жалюзи Джона борется с простынями. В комнате душно, воздух сгустился от его бессонницы, от его остервенелых попыток взбить эту чертову подушку. Ноги свешиваются с кровати, он переворачивается на бок, на живот, потом встает и выходит из спальни. Бродит из комнаты в комнату, включает свет. На нем только футболка. Ниже пояса он голый, по-детски беззащитный.

Спустя пару часов квартира выглядит так, словно здесь побывали грабители. Одри наверняка возмутилась бы, что Джона все сваливает в одну кучу, не отделяет ее туфли от сумочек, зимние вещи от летних, но вот наконец он распихивает ее вещи по большим пластиковым мешкам: лежавшую на батарее ночную рубашку, шелковые платья, бюстгальтеры, туфли из змеиной кожи – подарок от матери, – которые Одри не надела ни разу. Друзья не раз вызывались помочь, терзая его своей добротой и заботой, но он должен был сделать все сам. Каждая вещь хранит воспоминания: концерт, крестины, пикник. Даже этот джемпер на спинке кресла… он еще помнит Одри.

К трем часам ночи скорбь Джоны превращается в медленный подводный танец. Такое ощущение, что воздух стал жидким. На диване в гостиной – красное покрывало, расшитое крошечными круглыми зеркальцами. Джона моргает, и на диване лежит Одри, разбиваясь на тысячу мелких осколков и повторяясь в зеркальном стекле. Повсюду он видит ее. В каждом кресле, на каждом стуле она сидит голая. Вон там, в белом кресле… но когда он оборачивается в ту сторону, там только пятно от красного вина, пролитого ее отцом в 1999 году. Они пригласили его на ужин, и он привел свою новую пассию; кажется, ее звали Мишель. Табурет у пианино пуст. Листок с нотами «Случая в космосе» Боуи лежит на верхней крышке, проседающей под тяжестью газет и нераспечатанной почты. Пианино ему подарила Одри на пятую годовщину их свадьбы; тогда никому даже в голову не приходило, что оно превратится в захламленную полку для бумаг. Маленький коридорчик ведет из гостиной в кабинет Одри, где стол еще обклеен памятками на листочках, полки ломятся от бумаг. Джона уже просмотрел все ее личные записи, искал предсмертную записку или хоть что-то похожее на прощание: рекомендацию фильма, которого он еще не смотрел, фрагмент их разговора, показавшегося ей важным. Образцы краски, исполосовавшие стену, – все оттенки розового и сиреневого. Выбирая цвета, они не закрашивали кусочки стены, а писали пробниками слова. Всегда только имена: Белла, Эми, Вайолет.

В ванной Джона неловко и торопливо сгребает с полок заколки, косметику, маленькое декоративное деревце, увешанное ее кольцами. Потом замечает ее халат, висящий на двери. В кармане так и осталась использованная салфетка. Он относит все в коридор и запихивает в пакет. Каждый звук воспринимается громче, чем должен быть: капающая из крана вода, шлепки его босых ног по паркету, визг «молний» на высоких сапогах его жены.

– Палимпсест.

Ради этого Одри разбудила его посреди ночи.

– Что?

– Четырнадцать по горизонтали. «Рукопись на пергаменте поверх смытого или соскобленного текста». – Она взбила подушку. – Я знаю… Я гений.

– Сейчас три часа ночи…

– Я вдруг проснулась, и слово пришло само. Подсознание – странная штука.

Она потянулась к коробке салфеток на тумбочке, шумно высморкалась.

– Напомни мне завтра, что нам надо купить открытку твоему папе. У него день рождения во вторник…

Как потерянный, Джона бродит среди набитых мешков для мусора. Икры пульсируют болью. Ему был поставлен диагноз: СБН, синдром беспокойных ног. Мышцы сводит судорогой, но Джона больше не хочет принимать снотворное, от которого чувствует себя чужим в собственном теле. Он нередко сидит до пяти утра, составляя планы уроков, и бьется коленями в стол, словно взбрыкнувший конь.

Джона начинает понимать, что вдовство предполагает болезненное физическое разъединение. Сеть, что сплеталась годами, теперь рвется на части. Одри отделяется от него слой за слоем: от его груди, его чресел, его пальцев. Когда Джона наконец ложится, он представляет, что она лежит рядом. Свернулась калачиком, прижимается теплой спиной к его животу.

Одри переворачивается на спину и открывает один глаз.

– Ты меня любишь?

– Да.

Она закрывает глаз.

– Тогда сделай мне чаю.

На тумбочке у кровати – фотография в рамке. Его жена в оливковой замшевой куртке. Она знает, как наклонить голову – да, вот так. Ее взгляд совершенно не соответствует образу, создаваемому дизайнерским нарядом, и сразу хочется подойти ближе, понять, в чем дело. Но больше всего Джоне хочется поговорить. Хочется, чтобы зазвонил телефон, чтобы они с Одри болтали о пустяках. Хочется просто услышать ее тихий голос. Джона жалеет, что не записал на диктофон ее дыхание. Он мог бы слушать его в темноте. Как она дышит во сне.

Джона снова встает и включает радио. Сейчас шесть утра. Он надеется отвлечься на новости, но в итоге слушает госпелы. «О, счастливый день». Краем сознания он слышит шум воды в душе, прямо за стеной. Он ковыряется в памяти, словно сковыривает болячку, зная, что так только хуже. Одри надеялась, что шум воды заглушит ее слезы, но Джона все слышит. Он представляет, как дрожат ее губы. Как она стоит, прижавшись лбом к кафельной стене.

Когда вода в душе умолкла, Джона тихонечко постучал в дверь, но Одри включила радио. Это был госпел, на полной громкости: бравурная надежда против ее слез. Вся эта муть о счастливых деньках. Похоже, Одри курила – земля за окном усыпана окурками. От запаха дыма, сочившегося из-под двери, Джону чуть не стошнило.

Каждый раз было по-разному. Первый выкидыш оказался замершей беременностью: мертвый плод, выявленный на УЗИ, десять минут потрясенного неверия. Вы, наверное, ошиблись. Как же нет сердцебиения? Должно быть. Первым же рейсом Джона примчался домой из Копенгагена, где был на гастролях в поддержку своего второго альбома. Одри не вышла в прихожую, когда он вошел. Но она не спала. Сидела на полу в своем кабинете.

– Надо было попросить, чтобы проверили еще раз… Может быть, аппарат был неисправен.

Джона присел на корточки перед ней.

– Господи, Од. Мне так жаль.

– Мне назначили чистку на понедельник.

– Но это только на той неделе…

– Я раз двадцать спросила, слышно ли сердце. Но они не отвечали. Возились со своим аппаратом…

Он целовал ее мокрые щеки, ее дрожащие ресницы. Когда взошло солнце, она попросила его заняться с ней любовью в комнате, где они собирались устроить детскую. Ей хотелось, чтобы он заполнил собой тишину, поселившуюся у нее внутри. Он знал, что плод мертв, но все равно страстно желал ощутить сопричастность к этой непостижимой связи между матерью и ребенком.

Она впустила его в себя – достаточно, чтобы понять хоть чуть-чуть. Одри была такой хрупкой, что он побоялся кончать. Они лежали, прижавшись друг к другу в поисках утешения, и он думал о том, что хотел бы остаться в ней навсегда, вновь и вновь познавая любовь.

Через несколько месяцев они поехали отдыхать на Сицилию. Джона помнит, как они плавали в море, помнит их ноги, облепленные песком, на белых гостиничных простынях. Обещание долгих лет вместе. Он поражался запасу прочности в ее теле. Они избывали свою потерю, погружаясь друг в друга, – и сблизились еще теснее. Там, на Сицилии, они решили пожениться.

Второй выкидыш случился в ванной. Джона встал на колени и выудил из унитаза крошечный эмбрион. Он держал его на ладони – запечатанный зародышевый пузырек длиной около дюйма.

– Хорошо, что ты смог подержать ее в руках, – сказала Одри. – Представь, я носила ее в себе девять недель. Смотри, – прошептала она в его раскрытую ладонь, – это твой папа.

Джона боялся пошевелиться. Боялся раздавить последний кусочек, оставшийся от их ребенка. Надо ли что-то сказать этому неродившемуся комочку или лучше промолчать? Ему было стыдно за свой интерес, что там внутри: клубок ДНК и нераскрывшийся потенциал, невоплощенная греза о будущем, или не успевший сформироваться уродец с хвостом?

Прошло больше года, прежде чем Одри опять забеременела. К тому времени деньги от студии звукозаписи успели закончиться. Джона устроился на работу: учителем музыки в лицей.

– По-моему, это не для тебя, – беспокоилась Одри. – С твоим талантом…

– Мне надо содержать семью. Когда родится ребенок…

– Сегодня утром у меня начались месячные.

Она стояла у раковины, с локтями в мыльной пене. Он отложил полотенце и принялся массировать ей плечи.

– Все равно нам нужны деньги, а там предлагают неплохую зарплату. И я все равно напишу третий альбом, обещаю.

В сентябре 2002-го он получил свидетельство о последипломном педагогическом образовании. Одри бросила курить. В следующем марте она забеременела. На сроке три месяца УЗИ показало, что все хорошо. Одри строила планы, как они переделают ее кабинет в детскую, но через пару недель у нее снова случился выкидыш. Тогда-то и началась настоящая беда. Джона делал, что мог. Водил ее в модные рестораны, покупал новые книги ее любимых авторов – дорогие издания в твердых переплетах. Но она только ворчала и придиралась к нему по любому поводу. Почему он не починил выключатель, почему не поменял лампочку в коридоре… и что делает на кухонном столе стопка ученических рефератов? Ее подруги заверяли его, что дело не в нем. У нее гормональная депрессия. Но она категорически не желала идти к врачу.

Это разные вещи, думает Джона, потерять жену и потерять неродившегося ребенка. Но большая утрата, она как порча, которая разъедает сердца, и близкие люди постепенно становятся чужими друг другу. Именно так с ними и произошло. В последние три месяца Одри больше не плакала в ванной, а слушала пышную барочную музыку: Баха или Вивальди. Возможно, она пыталась наполнить дом музыкой взамен той, которую перестал играть Джона.

Джона мысленно перебирает воспоминания, как будто прошлое можно переписать. Но он не в силах изменить ни единого слова из тех, что, возможно, расстроили Одри. Включаются новости, шум воды умолкает. Джона оборачивается и видит, как Одри выходит из ванной. Она голая, мокрая. Тень жены подступает к нему и обнимает его за шею. Она трется носом о его щеку, и вот наконец ее губы прижимаются к его губам. Что это за поцелуй? Придуманный Джоной в ее отсутствие. Воображаемый поцелуй с привкусом дыма и слез. Я здесь один? – спрашивает он безмолвно. Она исчезает.

Приют для потерянных вещей

Джона идет по коридору, пропахшему жиром для жарки и мастикой для пола. В классе он объясняет ученикам, что такое уменьшенная квинта в минорном аккорде, но из-за бессонницы все кажется смутным, далеким и блеклым, как фотокопия с фотокопии копии оригинала. Время как будто покрылось коркой. Но сквозь нее проникают звуки: его нога, нажимающая на педаль пианино, его мел, рисующий на доске ключевые знаки.

До летних каникул остается всего неделя. Джона сделал все от него зависящее, чтобы выполнить свои обязательства: он каждый день ездит сюда, в Паддингтонскую школу, и учит музыке старшеклассников. Его бежевая, заляпанная чернилами «учительская» сумка больше похожа на сумку нерадивого ученика. Он купил ее в прошлом сентябре, понадеявшись, что неформальный аксессуар дает основания предположить, будто его обладатель – человек творческий, свободомыслящий, в чем-то даже бунтарь. Теперь ему самому смешно, что когда-то его волновало, что о нем думают люди. Звенит звонок.

В учительской математик читает газету и слюнявит палец, листая страницы. Джона спасается в туалете и четверть часа сидит, запершись в кабинке. Возьми себя в руки, мысленно твердит он. Соберись. После обеда он заменяет заболевшего учителя физкультуры, присматривает за детьми в обветшавшем открытом бассейне. Свистки и вопли рвут его барабанные перепонки. Он орет во весь голос на расшалившихся мальчишек. В горле клокочет ярость.

– Я злюсь на себя, – говорит он своему психологу в тот же вечер. Он посещает психотерапевта по настоянию лечащего врача. – Я думал, она это переживет. Думал, мы с ней попробуем еще раз. Как я мог быть таким дураком? Надо было настаивать, чтобы она обратилась к врачу.

Пол Ридли внимательно слушает.

– Я говорил, что скамейка Одри уже готова? Кейт, ее лучшая подруга… – Джона на миг умолкает и начинает заново: – У нее масса полезных знакомств.

Он отводит глаза, чтобы не встретиться взглядом с психологом.

Тот подается вперед:

– Возможно, вы злитесь не только на себя, но еще на кого-то?

– Вы имели в виду, на нее?

Тишина.

Пол Ридли шумно втягивает носом воздух.

– Будь то авария или самоубийство, вы наверняка чувствуете себя брошенным.

– Она потеряла троих детей.

– И вы тоже.

Джона размышляет обо всех тех словах, которые он не сказал, и теперь очень об этом жалеет. Он не дотянул. Никогда не дотягивал. С его хрупкой любовью, с его скудным умением. Он размышляет о собственном бессилии, о своей неспособности уберечь жену от смерти. Сделать ее счастливой.

* * *

Милли бродит по саду. Если где-то валяется мусор, она поднимает его и относит в ближайшую урну, как ее научил Гарри. Она знает здесь каждую дорожку, даже некоторых людей: маму с коляской – она всегда приходит после обеда, в своей легкой шубке из искусственного меха; пожилую пару на лавочке в Пальмовом доме. Они приносят с собой обед и подолгу сидят в оранжерее, надеясь, что жаркая влажность облегчит боль в их скрученных артритом суставах. Есть еще женщина, которая вечно садится на одну и ту же скамейку и решает кроссворды в «Таймс». Чуть дальше, у храма короля Вильгельма – еще один постоянный посетитель. Фотограф с камерой на трехногом штативе. Закатав рукава рубашки, он наводит объектив на скрюченный ствол старой тосканской маслины. Фотограф делает снимок, Милли наклоняется, чтобы поднять пустую бутылку из-под воды, сигаретный окурок.

Вишни на Вишневой тропе давно отцвели. Милли пытается удержать в руках все собранные бумажки и палочки от леденцов. На скамейке у Прохладной оранжереи сидит женщина, что-то рисует в альбоме. Милли разглядывает ее бритую голову. Волосы очень короткие, выкрашены в черный цвет. Черный как вороново крыло. Есть в ней что-то знакомое: в ее хрупкой фигуре, в ее тонких руках.

Ей, наверное, лет двадцать пять. Из ее холщовой сумки торчит огромная книга с буквами Модильяни. Сумка вдруг начинает звонить.

Женщина достает телефон.

– Нет, Марк. Сегодня вечером я не могу. Мне надо работать.

Тишина.

– Нет.

Женщина поводит плечом, словно пытается оттолкнуть невидимого собеседника. Убирает телефон в сумку. Смотрит на свой рисунок и беззвучно шевелит губами, как будто молится. Милли подходит поближе, ей хочется посмотреть. Но женщина уже вырвала лист и смяла его в плотный шарик. Милли становится не по себе. У нее вдруг возникает странное чувство, что она превратилась в бумажную куклу.

Женщина берет сумку и идет прочь. Бросает смятый рисунок в урну. Милли тоже ссыпает в ближайшую урну весь собранный мусор и мчится следом за женщиной. На ней тяжелые высокие ботинки и ярко-красное платье, слишком яркое для ее бледной кожи. У нее твердая, решительная походка. Сумка болтается на плече. Женщина сходит с дорожки и углубляется в рощу. Сразу ясно, что она знает дорогу: ей известны все заболоченные участки и все места, где гусиный помет особенно густо покрывает землю. Милли думала, что только они вдвоем с Гарри так хорошо знают эти сады. Сколько раз Милли была самураем, побеждавшим драконов под цветущими вишнями, или играла в пиратов у озера… вот у этого самого озера, к которому сейчас подходит женщина. Она приседает на корточки и вынимает из сумки коробку. В коробке – три белых предмета, каждый размером с ее ладонь. Милли, спрятавшейся за тсугой, удается их рассмотреть. Три птицы, сложенные из бумаги. У них гордые шеи. Кончики крыльев изящно изогнуты.

Женщина встает на колени у самой кромки воды, в рифленые подошвы ее ботинок набились раздавленные одуванчики. Она сажает бумажных птиц на воду, словно возлагает цветы. Птицы тонут почти мгновенно. Милли моргает. У нее снова болит голова. Знакомая пульсация под правым виском. Женщина так и стоит на коленях в мокрой грязи. Бумажных птиц больше нет – только мутная от водорослей вода.

Милли сует руку в карман, трогает деревянные дощечки. Ее всегда успокаивают прикосновения к прессу для гербария – резной орнамент на верхней дощечке, прохладные металлические болты, – но сейчас ее захватило желание бежать. Она срывается с места и бежит прочь от озера, кеды гулко стучат по земле, колени гудят. Вернувшись на Вишневую тропу, она роется в урне. Разгребает пустые обертки и корочки хлеба от сэндвичей, вынимает сегодняшнюю газету. И вот он, плотный бумажный шарик. Милли разворачивает смятый рисунок и видит, что это портрет. Портрет маленькой девочки. Ее волосы собраны в два смешных хвостика, на щеках – ямочки от улыбки, но что-то странное с ее глазами… как будто они слишком взрослые. Или взгляд слишком тяжелый. Поразительно, но одним только карандашом женщине удалось передать невысказанный вопрос девочки. Так и оставшийся без ответа, он завис между бумагой и зрителем.

– Что ты делаешь, солнышко?

– Собираю мусор.

Рука, пропахшая дымом, ложится ей на плечо.

– У тебя такой вид, словно ты сейчас упадешь. Только не говори мне, что ты разговаривала с незнакомцами.

Взгляд Гарри – единственная вещь на свете, за которую можно держаться. Он садится на корточки, и Милли гладит его по колючей небритой щеке. Ей нравится его жесткая седая щетина, похожая на шершавое полотенце, которое у нее было когда-то.

Ей всегда хорошо и спокойно, когда он ее обнимает. Вчера он рассказал ей о трехсотлетнем каштане съедобном, или благородном, или посевном. По-научному – Castanea sativa. Как обычно, он разговаривал с ней как со взрослой. Научившись писать название каштана по-латыни, она прижалась ухом к коре, надеясь услышать древнее сердцебиение дерева.

– Это древесные соки текут от корней к листьям. Слышишь? Представь себе тысячи разговоров, которым он был свидетелем… Представь, как он помогал нам дышать. Не одну сотню лет…

Гарри разжимает объятия и кладет руки на плечи Милли.

– На сегодня я все закончил. Пойдем почитаем? Тебе же наверняка интересно, что стало с Ласточками и капитаном Флинтом?

– Да! Давай почитаем!

Он достает из нагрудного кармана большой желтый цветок.

– Allamanda cathartica. Нашел на полу в Пальмовом доме. Его еще называют золотым рожком…

– Какой красивый.

Милли берет цветок. Гарри снимает кепку. Это солидная кепка из твида, джентльменский головной убор. Как всегда, Гарри носит кирпичного цвета шарф, подаренный Одри. Милли расправляет тонкую ткань, целует Гарри в щеку.

– Может быть, это рожок королевы фей.

Ей нравится, как смеются его глаза – словно отблески солнца на воде.

– Пойдем, – говорит он. – Чего стоишь?

Она достает из кармана пресс для гербария. Резные дощечки четыре на четыре дюйма. Милли раскручивает болты, снимает верхнюю дощечку. Промокательная бумага – голубая, пепельно-розовая, светло-зеленая – обтрепалась по краям. К одному листу прилип раздавленный жучок.

Секунду подумав, она выбирает сиреневый фон. Кладет цветок на бумагу, расправляет лепестки. Она чувствует, что Гарри смотрит на шрам на ее правом виске. В этот шрам он целует ее каждый вечер, когда она ложится спать, – сморщенный участок кожи, как лепесток на едва раскрывшемся бутоне розы, чуть розовее всей остальной кожи. Хал всегда думает, что она уже спит, но Милли специально не засыпает ради этого поцелуя. Она лежит с закрытыми глазами и всем своим существом тянется к этой ежевечерней ласке, как росток – к свету.

* * *

Летние каникулы начались, и теперь Джона бывает в садах ежедневно. Он всегда ходит одним и тем же маршрутом: мимо храма Беллоны к озеру. Неизменно обходит озеро по кругу и только потом садится на скамейку Одри. Может быть, если являться сюда каждый день в одно и то же время, его жена будет знать, когда присесть рядом с ним. Он в это не верит, но все равно выполняет свой каждодневный ритуал – несчастный, как пес, потерявший хозяина. Привычка становится рутиной, которую он избывает день за днем.

В садах Кью есть свои собственные устои. Сейчас лето, много туристов. Джоне больше приятны те люди, которые вежливо спрашивают, можно ли сесть рядом с ним, чем те, которые нагло вторгаются в его пространство и отпускают дурацкие замечания о раскраске красноносых нырков. Прямо сейчас в его направлении движется юная парочка. Выходя на платформу, они пытаются произвести впечатление друг на друга своими познаниями о водоплавающих птицах. Джона смотрит на них исподлобья, защищая своим хмурым взглядом шестьдесят квадратных футов бетона вокруг памяти о жене.

Скамейка приметная, как совсем свежая могила. Красное дерево, еще не тронутое непогодой и не изгвазданное птичьим пометом, выделяется из ряда других, уже посеревших скамеек вокруг озера. Табличка сияет на солнце.

Одри Уилсон

1968–2004

Ее следы в моем сердце и в этих садах – навсегда.

Обескураженная пристальным, немигающим взглядом Джоны, парочка умолкает и быстро уходит.

Джона несет свою вахту. В определенный час птицы снимаются с места: плеск воды, шелест крыльев – время кормежки. Гусенок из выводка, следующего за мамой-гусыней, запинается и, наверное, подворачивает лапку; прихрамывая, он ковыляет следом за остальными, стараясь не отставать. Джона вспоминает все то, чего не ценил раньше. Все, чем он недостаточно дорожил.

– Джона? Я была права. Это голубиное дерево. У него белые предцветники, как голубиные крылья. Его еще называют деревом носовых платков или призрачным деревом. Я спросила садовника, он мне все рассказал.

Вернувшись из своей исследовательской экспедиции, Одри взяла его под руку. Он держал руки в карманах, ощущая на пальце вес обручального кольца. Он носил это кольцо уже год, но оно до сих пор было ему в новинку. Ему нравилась его тяжесть, нравилось ощущение основательности, которое оно создавало.

– Его латинское название Davidia involucrata.

Одри сделала паузу, наслаждаясь звучанием древних слов, потом рассказала Джоне, что изначально давидия произрастала в горах в китайской провинции Сычуань. Он поразился тому, сколько подробностей Одри удалось разузнать за ее двухминутное отсутствие.

Они познакомились здесь, в садах Кью, в 1995 году. Обоим было под тридцать, оба наслаждались жарким, словно подернутым белесой дымкой деньком на лужайке рядом с Прохладной оранжереей, викторианской постройкой из стекла и белого металла. В этой восьмиугольной оранжерее содержится удивительная коллекция фуксий, шалфея и бругмансий; но в тот душистый летний день вокруг нее возвели строительные леса, тяжелые ботинки рабочих рвали в клочья красиво подстриженный газон. Пока рабочие устанавливали прожекторы для вечернего концерта, в динамиках звучало «Сочувствие к дьяволу» группы «Роллинг стоунз». Одри подошла к Джоне, загоравшему на траве, и попросила у него зажигалку. В грохоте музыки он не сумел угадать ее имя. Ее улыбка была словно солнечный луч.

Прикрывая глаза от солнца, Джона смотрел на женщину с книжкой Aimez-vous Brahms…[8] в одной руке и незажженной сигаретой в другой. На ее кремовую юбку-брюки, ослепительно белую блузку, рыжую косу, перекинутую через плечо. Их первый разговор длился не больше пяти минут. Пока Одри не выкурила сигарету. За это время Джона узнал, что она переводчик. Переводит техническую документацию с русского и польского, хотя мечтает переводить художественную литературу. Их оплетали ликующие аккорды, самонадеянный Джаггер[9] вовсю синкопировал воздух, и между ними возникло ритмическое напряжение. Но Джону сразила именно ее улыбка. Ему хотелось раскрыть эту хрупкую элегантность, исследовать ищущим языком эту трогательную щербинку между ее передними зубами.

В порыве разгульного любопытства Джона пригласил ее на вечерний концерт и вызвался купить билеты, которые были ему явно не по карману. Они встретились через несколько часов на той же лужайке. Там уже собиралась толпа с пледами для пикников и большими плетеными корзинами, набитыми пластиковыми бокалами для шампанского. Вечер был бархатным, благоуханным, и все понимали, как им повезло – британское лето не балует теплыми вечерами. Все пронизывала атмосфера общего удовольствия.

Джона всегда любил Шуберта. Они с Одри стояли, как завороженные, слушая «Третью песню Эллен», и небо над ботаническими садами наливалось ночной синевой. В антракте они обсудили преимущества и недостатки незнания иностранного языка. Когда они перешли ко второй бутылке вина, Одри вызвалась переводить с немецкого для Джоны, но тот предпочел слушать эмоциональную составляющую звука. Он не хотел понимать слова. Ему было достаточно переживаний, рожденных музыкой.

– Я знаю, что ты лингвист. Просто есть чувства, которые невозможно выразить словами.

Кажется, она собралась возразить, даже открыла рот, но лишь рассмеялась. Они посмотрели друг другу в глаза, и ночной сад вдруг замялся, застыл в нерешительности, вглядываясь в слово «любовь», проступившее в воздухе тонкими карандашными линиями. Оно так и осталось несказанным, это слово – набросок еще смутных чувств, – слишком легкое, слишком неопределенное. Оно было настолько непостижимым, что они и потом еще долго не решались произнести его вслух. Они просто держались за руки, когда ночь взорвалась искрами фейерверка.

Когда запах кордита рассеялся в воздухе, они вышли на Кью-роуд вместе с толпой других зрителей. На автобусной остановке они попрощались. Джона робел, переминался с ноги на ногу. Потом все же решился и поцеловал Одри. Вопрос на его губах – ненавязчивый, робкий. Ее ответ был вдохновенный, горячий. Лежа в своей одинокой постели в ту ночь, Джона думал об автомобильных огнях, полыхающих уличных фонарях и тихом счастье их с Одри губ.

На втором свидании они пошли в итальянский ресторанчик. За тускло освещенной едой их охватило желание – неодолимый порыв – рассказать друг другу о себе. Одри вспомнила свое детство, сплошь экзотические поездки и ухоженные сады. Она была единственным ребенком в семье. Отец учил ее ставить честолюбивые цели. Мать, эффектная светская львица, начинала свой день со стакана спиртного.

– Проблема была только в том, что они изменяли друг другу направо и налево.

В памяти Одри жили секреты и напряженное молчание, светская болтовня, незнакомые гости, звон бокалов на вечеринках. Когда родители наконец развелись, она с головой погрузилась в учебу. Девственность она потеряла за день до получения университетского диплома. Из той ночи она запомнила только пятна влаги на потолке и свое удивление, насколько нелепым может быть человеческое тело.

Джона подозревал, что это был ее великий бунт: встречаться с нечесаным музыкантом в потертых джинсах. Он попытался идеализировать свое детство в Девоне – обычное детство ребенка из среднего класса. Он рисовал романтические картины, как он ребенком бродил по пляжу, рылся палкой в приливных лужах, скакал по прибрежным камням, ловил крабов по воскресеньям. Он рассказывал Одри о семейных вечерах в пабе, когда кто-нибудь обязательно приносил с собой скрипку или аккордеон и весь зал наполнялся песней. О запахе крепкого сидра, открытого огня, влажных шерстяных свитеров и псины.

Его семья переехала в Сербитон[10], когда Джоне было тринадцать. Он быстро избавился от провинциального акцента, но все равно оставался здесь чужаком и при всем желании не сошел бы за своего. Однако никто не решался над ним измываться. На голову выше ровесников, он был единственным, кто выглядел достаточно взросло, чтобы сойти за совершеннолетнего и купить пива. В новой школе его приняли в компанию чисто из меркантильных соображений, и вечера он по-прежнему проводил в одиночестве, наигрывая на гитаре и вызывая в воображении прибрежные скалы, вкус соли на коже, гулкое ощущение в ногах, как бывает, когда ты долго гонялся за чайками. Пытаясь поймать звук заката над морем, он чувствовал музыку, словно волны прилива. Когда сестра стала учиться играть на фортепиано, именно в Джоне открылись природные способности. Бывало, он даже не доедал ужин или обед, чтобы скорее бежать к себе в комнату и сочинять песни.

Благодаря своему музыкальному таланту он поступил в Бристольский университет, где наконец-то избавился от налета провинциальности и затусовался с крутыми ребятами, которые слушали Патти Смит и Боуи. Темой дипломной работы он взял кельтский фолк – сравнил его с музыкой Коэна и Дилана. После выпуска он рассылал свои демозаписи по звукозаписывающим студиям, играл каверы на свадьбах, исполнял собственные композиции в крошечных, липких от пива барах. Он взял себе имидж «человека семидесятых», популярный в те годы: коричневая косуха, джинсы клеш, длинные, вечно взъерошенные волосы, косматая бородища. Но он не вписался в бристольскую атмосферу трип-хопа, чей звездный час пришелся на середину девяностых. В Джоне не было ни грана пижонства, обязательного для брит-попа тех лет, у него была только самая обыкновенная акустическая гитара, иногда в сопровождении виолончели. Но в конце концов, в возрасте двадцати восьми лет, он подписал контракт со студией звукозаписи.

На их третьем свидании Одри спросила, каким ему видится его будущее. Кем ему хочется стать. В ответ он спел ей одну из своих песен. Песню о маме, которая умерла двумя годами ранее. Песню, исполненную тоски и признательности. И пока Джона пел для Одри, он вдруг понял, что очень вовремя встретил эту женщину. В самый что ни на есть подходящий момент. Но он чувствовал, что не дотягивает до нее: до ее класса, ее ума.

Потом он застеснялся. Глядя на струны, ни на миг не поднимая глаз, он попытался произвести впечатление на Одри рассуждениями о пентатонных звукорядах и прерванных каденциях. Одри спросила, как бы дразнясь:

– Музыка? Если под нее нельзя танцевать, заниматься любовью и плакать навзрыд, то зачем она вообще нужна?

Когда он осмелился поднять взгляд, ее глаза блестели. Он так и не понял, от слез или нет. Она опустила глаза, стала сосредоточенно застегивать пуговицу на манжете.

– Ты совершенно права, – сказал он.

– Как всегда, – улыбнулась она.

Когда они занялись любовью, ее безупречный фасад начал крошиться, и под ним обнаружилась такая пронзительная беззащитность и нежность, каких Джона в жизни не знал. Она оказалась неопытной, но каждое из ее неловких прикосновений было предельно искренним, каждый поцелуй – честным и непритворным. Это трепетное наслаждение стало для Джоны откровением и бесценным подарком. Он понял, что Одри может многому его научить. От нее он узнает, как смеяться негромко, как любить с пылом и упоением.

Летом 1996-го они встретились на лужайке перед коттеджем королевы Шарлотты, живописной пасторальной постройкой на территории заповедника в садах Кью. Одри ждала Джону, сидя в теньке под березой. Он опоздал на десять минут и притащил два больших чемодана. Он сел на траву рядом с Одри, открыл один чемодан и достал «Белый альбом» «Битлз».

– Это тебе.

Отдав Одри пластинку, Джона вынул из чемодана следующий подарок: игрушечный световой меч.

– Это тоже тебе.

Потом был сборник стихов Йейтса[11] и несколько альбомов Дэвида Боуи. Фотография всей семьи Джоны на пляже в ветреный день, галька с маленьким камешком внутри, мамино кольцо с рубином. Его первый медиатор, значок с эмблемой «Синего Питера»[12], диск с концертами Моцарта. Спустя полчаса весь расстеленный на траве плед был завален подарками: шаткие башни из удочек, книжки с подчеркнутыми абзацами, кассеты с первыми песнями Джоны.

– Это что?

Он улыбнулся, как будто пожал плечами.

– Все, что хоть что-то для меня значит.

Они оба смотрели на его кособокое предложение руки и сердца.

– Наверное, и целой жизни не хватит, чтобы поделиться всем этим. Как ты к этому отнесешься?

Она склонила голову набок, как будто хотела о чем-то спросить. А потом случилось счастье: ее улыбка с трогательной щербинкой между передними зубами.

– Я бы не отказалась.

Солнечный свет, ее слезы, дрожащие руки Джоны, когда он надевал ей на палец мамино кольцо.

Он взял ее за руку.

– Пообещай, что мы всегда будем вместе.

Тихий щелчок. Затвор объектива открылся, закрылся. Джона поднимает глаза и видит бледную, очень худую женщину, которая фотографирует озеро. Она убирает фотоаппарат и ощупывает взглядом воду. Ее острые плечи кажутся такими же хрупкими и беззащитными, как ее бритая голова и воздушное легкое платье. Джона не знает, успеет ли она найти то, что ищет, пока ее не сдует ветром. В двух шагах от нее мама с маленьким сыном – годика полтора-два, не больше, – кормят уток, бросают им кусочки хлеба. Мимо проходят две женщины, обсуждают какие-то неприятности на работе.

– Я ему и сказала: «Шел бы ты лесом».

Уже потом Джона видит, что одна из них обронила легкую летнюю шаль с бахромой. Интересно, думает он, где здесь бюро находок. Оно точно есть. Должно быть. Потом ему вдруг приходит в голову, что в каждом городе непременно должно быть такое специальное место, куда люди приносят спасенные или найденные вещи. Это будут не только предметы, но и фрагменты забытых языков, и минуты потерянного времени – безвозвратно ушедшие часы, которые не проживешь заново. Это будет приют для утраченной веры, оброненных ключей и перчаток, любовных писем, так и оставшихся неотправленными. Здесь вы найдете вымерших животных и всеми забытые старые сказки; целую полку незаконченных песен, недописанных книг, стертых текстов. Это будет пристанище для мимолетных переживаний и чувств: острых приступов первой любви, особого запаха, которым повеяло в один-единственный летний день, и больше он не повторялся уже никогда. Среди поводков для собак, шляп и сотовых телефонов там будут дети, которых хотели и ждали, но так и не дождались. Здесь о них будут помнить: обо всех упущенных возможностях, несостоявшихся дружбах, об улыбке жены. Это будет приют для потерянных вещей.

Настольная книга садовника

Еще до открытия – Гарри всегда в садах Кью. Наедине с природой, пока жители города не проснулись и не обрели, во что верить. Сам Гарри не признает традиционных богов; если они существуют, то они все мерзавцы. И все же здесь, в садах Кью, ему ежедневно является чудо раскрывающихся лепестков, птиц, встречающих солнце песней. Он видит это все время: порыв к созиданию в сердцевине вселенной. Каждый побег, каждое деревце одержимы только одним устремлением: давать плоды. Гарри истово верит во внутреннее побуждение к росту, что содержится в каждом живом существе. Кроме того, если стоять тихо-тихо, он замечает, что у каждого зверя, у каждой птицы есть свои определенные ритуалы – как у той белки, застывшей на ветке и наблюдающей за рассветом. Как будто она осознает себя частью великого целого. Как будто она знает что-то, неизвестное Гарри. Что бы это ни было, оно отзывается в нем смирением и благоговейным восторгом, который он видит в людях, приходящих в сады. В людях, которые помнят о чуде.

На этих трех сотнях акров царят законы природы. Но ровно год назад Гарри нарушил все непреложные законы. В Секвойной роще он заходит в маленький сарайчик, где хранится садовый инвентарь. В заплесневелой полутьме Гарри снимает пиджак, вешает его на крючок вместе со своим любимым шарфом. На соседнем крючке висит его старый зеленый свитер, истершиеся шерстяные нитки исчезают в размножающихся дырах. В этот сентябрьский день Гарри не покидает чувство, что если его самого потянуть за ниточку, он весь распустится, как неумелое вязание.

Когда-то этот зеленый свитер выглядел элегантно, профессионально – словно Гарри знал, что он делает. Как человек, понимавший свое ботаническое ремесло. Когда он был моложе, женщины-сотрудницы спорили, кого им напоминают его голубые глаза: Пола Ньюмана или Лоуренса Аравийского[13]. Они наблюдали, как он ухаживал за новой партией саженцев: его пальцы сочились прилежной, бережной любовью. Иной раз казалось, что он сливается цветом с деревьями, покрывается пятнышками орхидей. Молодые девчонки-стажерки шептались о том, как он вызвался работать в вечернюю смену, когда должна была зацвести гигантская кувшинка. Некоторые из них тоже пришли в оранжерею под предлогом учебного интереса. Они прождали два часа, и в четверть десятого самая нетерпеливая спросила:

– Разве она еще не зацвела? Кажется, она вполне раскрылась.

– Ее нельзя торопить, – сказал Гарри. – Надо понаблюдать за последними лепестками.

Без четырех минут одиннадцать девушки затаили дыхание, когда Гарри вошел в неглубокий пруд с чернильно-черной водой. В кепке, лихо сдвинутой на затылок, он был похож на актера – любимца женщин, но его руки были нежны и чувствительны, как у мастера каллиграфии. Бережно обмахнув пыльники тонкой кисточкой, он набрал на нее пыльцу и аккуратно опустил в пестик, завершая самоопыление цветка. Это было садоводство, возведенное в ранг искусства.

Ежегодно выращиваемая из семян, Виктория стала манией Гарри, его наваждением. В его сердце не было места для романтических устремлений, потому что он уже отдал свою любовь этим садам. Девочки-стажерки мечтали о том, чтобы раскрыться бутоном в его объятиях, потянуться гибким побегом к солнцу, но Гарри не замечал тонких оттенков краски на женских губах, не видел изгибы их скул. Он был полностью поглощен набирающим плодородную силу ростком или первыми признаками сердцевинной гнили.

Вскоре сотрудницы вызнали, что Гарри был на войне, но его личная жизнь по-прежнему оставалась предметом предположений и домыслов. Никто не знал о его девушке в школе, о корявых записочках на уроках, об опасливых прикосновениях. Никто не знал, что, когда он проходил подготовку в учебном лагере для новобранцев, у него было несколько одноразовых случайных связей. Но вернувшись с фронта, Гарри стал избегать женского пола, потрясенный тем, что делали и к чему прикасались его собственные руки.

Время шло, он неизменно отказывался от всех предложений о повышении, даже от должности старшего смотрителя Пальмового дома. Он не хотел перекладывать бумажки и давать указания; он питал недоверие к людям в костюмах. Что не мешало руководителям всех мастей обращаться к нему за советом – из тропических теплиц, дендрария, отдела травянистых растений, – и с годами Гарри сменил несколько специализаций. Он был вежлив с коллегами, с удовольствием перешучивался с ребятами из лесного питомника, но по окончании рабочего дня он испытывал одно-единственное желание: вернуться домой и смыть земляную грязь с рук. Сидя на обнесенной высокой стеной террасе, он читал книги, рекомендованные друзьями, которые погибли в пустыне. Шелест страниц успокаивал. Бумага была словно старый хороший знакомый – этот запах древесной пульпы, – и доверять книгам было значительно проще, чем людям; книги не исчезали.

В ненастные ночи он не спал до рассвета, считая часы. С первыми лучами солнца он спешил в сады Кью, проверить, как себя чувствуют его друзья: каштанолистный дуб, китайский лириодендрон, дзельква граболистная. Сохранять жизнь живому – это была его главная страсть. Каждое утро он приходил в сады Кью, чтобы влиться в армию тех, кто сажает и подрезает растения, и иногда выполнял самую важную в мире работу: спасал редкие виды от вымирания.

Неумолимое время изрезало морщинами его лицо, посеребрило волосы сединой, но Милли говорит, что ему это идет. В ней он обрел ученицу. Вместе они ходят в гости к его любимым деревьям. Он познакомил ее с древесными семьями – с молодыми праправнуками, с двухсотлетними старейшинами, – и рассказал ей об урагане 1987 года.

– Семьсот взрослых деревьев, солнышко. Казалось, что никакой ураган их не свалит, а вот оно как получилось. Мы начали расчищать бурелом с северной стороны, прочесали весь сад, а в 1990-м опять была буря. На этот раз смерч. Вырвал хвойные с корнем.

– Ты готов?

Милли заглянула в сарайчик, просунув голову в щель между дверью и косяком. Ее лицо покрывает тонкая маска из паутины. Гарри надевает синий синтетический свитер с эмблемой садов Кью.

– Где ты сегодня работаешь?

– В дендрарии. Ты взяла учебник по математике?

– Опять ты ворчишь!

Гарри сует за ремень записную книжку, и они с Милли идут, держась за руки, к воротам Виктории.

Сейчас середина сентября, но раннее утро по-летнему солнечное и теплое. В это время года здесь много туристов, все континенты Земли сходятся в одной точке. Ворота открываются. Гарри помнит, как была одета Одри, когда вошла в эти самые ворота ровно год назад. Звучит какофония языков: посетители пытаются разобраться, куда идти, или стараются рассказать спутникам о своих ощущениях в это практически летнее утро. Но как только люди проходят через ворота, гул разговоров смолкает. Все погружается в тишину.

После смены Гарри идет в библиотеку в Кью-Грин. Он по-прежнему проводит свободное время за чтением. Прежде чем подойти к полкам с поэзией, он садится за столик в читальном зале и достает свою записную книжку. В последние несколько лет он начал баловаться сочинительством, поражаясь тому, что можно создать с помощью обыкновенного карандаша и бумаги. Ему немного неловко за то, сколько радости ему доставляет прополка слов, подрезка многоточий. В теле садовника поселился поэт. Посади слово и наблюдай, как оно растет – но сначала подготовь почву, начни с азов.

Г.Б. 13.09.04. Ричмондская библиотека

Цветут цикламены.

В Прохладной оранжерее плодоносит стручковый перец.

Гарри смотрит на свою закладку. В первый раз он увидел эту фотографию, когда стоял в уголке за белой колонной, листая архивы журнала «Лайф» сороковых годов. Наткнувшись на этот черно-белый снимок, он рассматривал его больше часа. Пытался запомнить каждую деталь. И в конце концов понял, что просто не сможет выпустить его из рук. Единственный библиотекарь как раз отлучился в уборную, и Гарри по-быстрому вырвал страницу. Он до сих пор не забыл резкий звук рвущейся бумаги: отчаянный вопль возмущения. Даже теперь Гарри подумывает о том, чтобы вклеить страницу обратно, может быть, даже оставить анонимную записку с извинениями… Обычно я себе не позволяю ничего такого… Но снимок, сделанный в далеком 1942 году, по-прежнему завораживает его. Не отпускает.

Глядя на украденную фотографию, он проклинает Господа Бога, в которого не верит. Говорит себе, что не верит. Мимо проходит библиотекарь, но у Гарри нет причин для беспокойства: когда-то глянцевая страница давно поблекла, обтрепалась по краям. На сложенном вчетверо листке виден только фрагмент голых женских ног, пара черных туфель-лодочек. Читатель за соседним столом сможет, наверное, разглядеть светящиеся, расположенные вертикально буквы: ОТЕЛЬ. Но только Гарри ощущает подлинную высоту здания. Дом 530 на главной улице города Буффало, штат Нью-Йорк.

Гарри убирает снимок в нагрудный карман и возвращается к своим записям. Милли радуется массовым посадкам цветочных луковиц, которые происходят каждую осень. Гарри нарисовал ей подробную карту, где будут сажать Crocus tommasinianus, где – Fritillaria meleagris[14]. Но разделить ее детский энтузиазм он не может. После смерти Одри он не может смотреть в глаза Милли. Проблема в том, что у нее нет никого, кроме Гарри. Ей больше некому верить. Когда кончик карандаша прикасается к странице, Гарри думает о том, как отчаянно Одри хотела детей. Может быть, эта боль и свела их вместе? Он хорошо помнит то сонное утро у Разрушенной арки.

Ее поцелуй был идеальным вторжением.

Жизнь птиц

В дождливые дни жизнь на улицах замирает. Флористы убирают цветы с тротуаров, сотрудники кафе заносят столики внутрь. Джона стоит у входа на станцию «Сады Кью». Мокрый воротничок липнет к коже. Джона скучает по теплой близости, когда тебя нежно целуют в шею, когда за тихой беседой вы склоняетесь так близко друг к другу, что ты чувствуешь ее дыхание у себя на лице. Ему не хватает этого комплекса взаимосвязанных ощущений.

Его одинокие шаги стучат по мокрому тротуару. Он приходит домой, заказывает пиццу по телефону и вспоминает вечера, когда он готовил итальянские блюда. Что делают люди, когда ужинают в одиночестве? Для компании включают телевизор? Морозилка забита приготовленным Одри домашним рагу, аккуратно разложенным по пластиковым контейнерам, но Джона не в состоянии проглотить ни кусочка: это мясо и овощи резали ее руки, он не может принять ее потустороннюю заботу. Он даже не может открыть морозилку. Джона смотрит на гору грязной посуды в раковине, на волосок зубной нити, белеющий на диване, и садится проверять сочинения. Двадцать семь рефератов о романтизме Брамса и Листа. Как и он сам, многие ученики безуспешно пытаются сосредоточиться. Джона отрывается от листов, в который раз задаваясь вопросом, как зажечь этих детей интересом к предмету, но тут его отвлекает разноцветье на книжных полках. Книги выстроились радугой.

Вот желтый ряд на третьей полке. Под ним – голубая волна, постепенно темнеющая и разбивающаяся о черный корешок «Истории О»[15]. Одри легко находила книги, ее пальцы помнили ощущения от обложек, от выступающих на корешках букв. Габриэль Гарсиа Маркес в оранжевых «пингвиновских» переплетах, Мураками и Уинтерсон – в белых. Книга о современных танцах. Джона с Одри ходили на выступление Нидерландского театра танца в Сэдлерс-Уэллсе. В антракте, когда они пили вино на Роузбери-авеню, кто-то сказал: «У него потрясающая растяжка». Одри с Джоной переглянулись и захихикали.

Часы тикают, упрекают. Джона отбивает ритм, хлопая ладонью по бедру, потом идет к пианино. Кленовая древесина выцвела от солнца, местами лак облупился, верхняя крышка завалена невскрытой почтой. Джона садится на табурет, нажимает клавишу. «До» первой октавы. Он помнит, как его пальцы часами выписывали узоры из звуков: лирическая пьеса, арпеджио. Теперь ничего не осталось. Лишь одна пожелтевшая клавиша, которую он нажимает опять и опять.

Время течет сквозь него тонкой струйкой: все эти невинные с виду решения, как решение пригласить виолончелиста на запись его второго альбома. «Между твоей улыбкой» стал настоящим хитом, получил кучу восторженных отзывов в солидных музыкальных изданиях; но «пираты» не дремали. Так что гастроли стали единственным способом заработать нормальные деньги. Одри не любила, когда он уезжал. Все эти толпы поклонниц… Он объяснял, что они не идут ни в какое сравнение с ней – что он никогда не позволит себе того, что позволял ее собственный отец, – но когда Одри забеременела во второй раз, он отменил все гастроли. Решил, что должен быть с ней.

Его приглашали в Америку для продвижения альбома, переговоры уже шли вовсю. Он успокоил дирекцию студии звукозаписи, заверив их, что у него творческий зуд и он уже пишет новые песни. Но каждый раз, когда Джона садился за пианино, его пальцы без дела лежали на клавишах. Он попробовал снова писать об Одри, но в мыслях была пустота. Пока сама Одри прислушивалась к ощущениям в ее менявшемся теле, он бесцельно бродил по квартире, путался под ногами, пытался помогать.

Джона сам точно не знает, когда именно сдулись его амбиции, но постепенно он смирился с мыслью, что из него не получится второго Джеффа Бакли. Готовясь к экзаменам, чтобы получить свидетельство о последипломном педагогическом образовании, он набрал вес, утратил собственный стиль и веру в себя; а потом, когда он начал работать в школе, его поразили объемы совершенно не нужных бумаг и безнадежно скудный бюджет. Одри винила себя.

– Ты стольким пожертвовал. Ради чего? Ради несуществующего ребенка?

– Скажем честно: шоумен из меня никакой.

– Раньше ты был другим. Может быть, если бы ты поехал в Америку или смог написать новый альбом…

– Од, это было мое решение.

Уже три часа ночи. Джона так и сидит за пианино. Пристально вглядывается в темноту, в рой светящихся точек, вихрящихся в воздухе; он видит их с детства. Он щурится, пытается мысленно управлять движением разноцветных пятнышек. Интересно, думает он, другие тоже их видят? Или это такие специальные точки только для тех, кто не спит почти сутки? Его ноги непроизвольно дергаются, бьются о пианино.

В четыре утра он смотрит порнуху. Из святилища своей фотографии Одри наблюдает за тем, как ее муж дрочит в надежде хоть ненадолго забыться сном. Когда Джона все-таки засыпает – с брюками, спущенными до лодыжек, – он похож на древнегреческого бога, которому было даровано вечное блаженство.

Мастурбация становится способом скрасить однообразное одиночество; но она дает только временное облегчение – настолько короткие периоды сна, что их как бы нет вовсе. Из-за бессонницы, накопившейся за пять месяцев, под ногами у Джоны качается тротуар. Небо кренится, здания плещутся в лужах, Джона испуганно вздрагивает от лязга металлического контейнера: это мусор ссыпают в мусоровоз. Он честно пытается составлять планы уроков. В школе нет денег на инструменты, и Джоне приходится рассылать электронные письма друзьям, спрашивать, не завалялась ли у кого-нибудь на чердаке старая ненужная гитара или скрипка.

Иногда его приглашают в гости, где он особенно остро осознает, что на столе приготовлено нечетное число приборов. Окунаясь в шумную атмосферу товарищества, Джона испытывает странное чувство, как будто его столкнули в аэродинамическую трубу. Вынимая кости из морского окуня, друзья интересуются, как у него настроение. Выслушав его сбивчивый, высокопарный ответ, они соглашаются, что жизнь больше не будет прежней.

– Но со временем все наладится.

– Ты так думаешь, Кейт?

Он смотрит на подругу Одри. Беременная третьим ребенком, она выглядит совершенно измученной. Кейт уже тысячу раз сообщила всем, что не пьет. Каждый раз, подливая вино в чужие бокалы, она являет собой воплощение пассивной агрессии.

– У меня есть приятельница на работе, – говорит она. – Ее зовут Ники. Она только что развелась. Я понимаю, что ты еще не готов. Но может быть…

– Ты права, Кейт. Еще слишком рано.

В ноябре листья нисс на островках среди озера становятся алыми и красновато-коричневыми. Джона сидит на скамейке, то и дело впадая в сонное оцепенение. Краем глаза он видит, как падают листья. Волосы Одри задевают его по лицу – но она всегда неуловима, ускользает из рук, не дает прикоснуться к себе.

За неделю до Рождества Джона топит свою печаль в виски в баре у дома. Третий стакан, чуть позже – четвертый. Слова расплываются кляксами на картонных подставках под кружки. Какая-то женщина спрашивает зажигалку. Одри? Он фокусирует взгляд на блондинке с губами цвета фуксии. Часом позже он признается ей, что вдовец. У нее странный взгляд, который он смутно припоминает. Она смотрит очень внимательно, словно он – человек, чьи волосы так и просятся, чтобы их взъерошили. Человек, приглашающий ее домой одним взглядом, без слов. Может быть, он и вправду обольщал толпы на концертных площадках одной только песней о любви, и теперь эта женщина кладет руку ему на плечо и спрашивает, где он живет.

Дома Джона не может понять, какая поза ей больше нравится. Ее духи – слишком сладкие, от них кружится голова, и все-таки он получает свой приз: потом он спит несколько часов подряд, успокоенный ее объятиями и дыханием, пропахшим вином.

Он просыпается и обнаруживает незнакомку в своей постели. Он перебирается в плетеное кресло у окна и сидит, неуклюже подтянув колени к груди.

– Доброе утро. – Женщина прикрывает свою незнакомую грудь краешком зеленого одеяла. Одеяла Одри. – Джим? С тобой все в порядке?

– Извини, я не… я…

Она откидывает одеяло, встает с постели. Он щурится на треугольник мягких волос у нее между ног.

– Твоя жена?

– Да.

– Наверное, мне надо идти. Может быть, я оставлю тебе мой номер? Если тебе что-то понадобится, если будет нужна компания…

– Спасибо.

Женщина одевается. Медлит у двери.

– Позвони мне.

– Да.

* * *

Выстрадав свое первое Рождество в одиночестве, Джона соглашается пойти на свидание. Кто же знал, что японский лапшичный бар в Ричмонде окажется настолько негостеприимным местом? Джона не знает правил, не знает здешнего этикета.

– Мама звонит мне каждую неделю, – говорит Ники, щелкая палочками для еды. – Рассказывает о внуках своих подруг и каждый раз интересуется: «Когда же ты заведешь себе парня, Ник?»

Давай, Джона. Ты сможешь. Сделай вид, что все нормально, – но он помнит ту зиму, когда они с Одри устроили тур по всем лондонским барам в поисках идеального пирога баноффи. Одри очаровала старшего официанта по имени Пьер, и хотя Джона не понимал ни слова из их беседы, ему нравилось наблюдать за их шутливым заигрыванием. Джона вспоминает их первую встречу, книгу, которую читала Одри.

– Aimez-vous Brahms?

Ники всасывает длинную нитку лапши.

– Что?

– Я спросила, любишь ли ты Брамса.

– Он пишет детективы?

– Не важно. Что будешь брать на десерт?

В начале февраля знакомый барабанщик ведет Джону в паб на берегу Темзы. Он рассудил, что Джоне не нужны серьезные отношения; ему нужно тупо потрахаться. Они шагают в темноте по мокрой булыжной мостовой, потом заходят в тепло, стряхивая с себя дождь. Сразу видно, что в баре собрались люди, тоже ищущие полог из кожи, под которым можно уснуть. Убежище бывает не только из камня и кирпича. Приятель Джоны обращает его внимание на роскошную женщину-вамп, потом – на хорошенькую, пусть и слегка простоватую молодую девчонку. Но Джона качает головой и предлагает сыграть в снукер.

Пока он вынимает бумажник, его приятель уже подсел к трем девушкам и собирается угостить их пивом.

– Это Джона, – говорит он. – Джона – певец.

– Охотно верю. Придумай что-нибудь поинтереснее.

– Он вправду певец.

– И что ты поешь?

Тремя пинтами позже девушка с самыми добрыми глазами замечает его обручальное кольцо. Разговор расплывается, теряет четкость и смысл.

– Надеюсь, я тебя не утомляю. Со мной, наверное, скучно.

– Вовсе нет. – Она прикасается к его руке.

– Понимаешь, в чем дело. Моя жена… она умерла.

– Очень жаль.

– В связи с чем я вспомнил…

– Ничего, если я закурю?

Джона отхлебывает пиво; она достает сигарету.

– Да… погода сегодня противная.

– Я тут подумал…

– Что?

– Может быть, мы…

– Возьмем по капельке друг от друга? – Она накручивает на палец прядку волос. У нее длинные ногти, покрытые лаком. – Скажи мне что-нибудь интересное.

– Она сломала шею.

– А ты веришь в…

– Нет. – Он смущенно откашливается. – Извини, я тебя перебил.

– Тебе, наверное, одиноко.

– Да.

Под бдительным оком фотографий жены Джона приводит девушку домой. Каждому необходима компания, каждый нуждается в утешении. Вот оно, утешение двух совершенно чужих людей, сочувствие безмолвных прикосновений.

* * *

– Всякое невротическое поведение есть замещение скорби.

Джона смеется и надсадно кряхтит, как будто его ударили под дых.

Пол Ридли трет глаза.

– У вас был секс с четырьмя или пятью разными женщинами, но после первого раза вы больше ни с кем из них не встречались?

– Они спасают меня от бессонницы. А потом у меня в голове что-то переключается, я понимаю, что меня обнимает не Одри, а кто-то другой, и я…

– Вы просыпаетесь?

– Да.

Они оба кладут ногу на ногу, ненароком зеркаля друг друга.

– Что еще вам дают эти встречи?

Жалость и страсть. Облегчение. Джона пытается думать о разных женщинах, но перед мысленным взором стоит только вид со скамьи Одри: павлины, лебеди, гуси.

– Я просто хочу, чтобы можно было хотя бы немного поспать. Пусть всего три часа, но это уже как подарок. Да, может быть, это не очень красиво, но…

Он ломает зеркальное отражение. Он уже девять месяцев ходит к этому психологу, к этому лысеющему человеку, который не знает, что значит потерять жену или перенести три выкидыша. Но в их продолжающемся знакомстве Джона находит некоторое утешение; этот крошечный кабинет стал для него своего рода убежищем с красивыми пейзажами на стенах и диванными подушками пастельных цветов. Пожалуй, это единственное место в мире, где он может купаться в своем уродстве – прямо-таки утопать.

– Может быть, после девяти лет моногамии я наслаждаюсь свободой. Все женщины разные… – Он расправляет плечи, стараясь принять бравый вид. – Я развлекаюсь.

– Развлекаетесь? Да, наверное, так и есть.

Разговор заходит в тупик. Они смотрят друг другу в глаза, и каждый ждет, что другой первым отведет взгляд. Потом оба моргают одновременно.

* * *

Деревья все еще голые. В конце февраля Джона испытывает искушение скрашивать долгие зимние вечера зажигательным сексом, но ему самому уже стало противно от собственного беспробудного блядства. Его мучает чувство вины за то, что он не звонит, за пустые слова, за растраченные зря женские поцелуи. Но в одиночестве тоже невыносимо. В три часа ночи он бродит по дому, зверея от недосыпа. Мышцы ног сводит судорогой. Он стоит, бьет ногой по двери в ванную, пока дерево не ломается – а потом до утра ползает по полу, собирает щепки.

Покончив с уборкой, он идет сполоснуть лицо холодной водой. Долго смотрит на свое отражение в зеркале над раковиной. Где тот музыкант-идеалист, сделавший предложение Одри? Его больше нет. Вместо него – тридцативосьмилетний мужик с жестким лицом. Взрослый дядька, ведущий себя как подросток. Еще нет сорока, а уже вдовец, думает Джона; уже почти сорок, и ничего не добился в жизни. Беспорядочный секс – его единственное снотворное. В качестве альтернативы можно принять сразу весь пузырек таблеток и уже никогда не проснуться. Он открывает аптечку, смотрит на зловещие пузырьки и размышляет о пропасти между замыслом и его воплощением. Что должно произойти, чтобы человек преодолел эту пропасть одним прыжком?

Соло на гитаре

В воздухе пахнет весной. Близится время закрытия, люди стекаются к воротам Виктории с разных сторон. Кто-то шагает медленно, нехотя – еще не готовый покинуть этот цветущий мир; но констебль стоит у ворот, просит граждан поторопиться. Кью-роуд за воротами забита машинами, стоящими в пробке перед въездом на мост. Посетители сада, вмиг ошалевшие от бензиновых выхлопов, неохотно расходятся по домам.

В вечерних сумерках в садах Кью поселяется тишина. Окна в Прохладной оранжерее слегка приоткрыты. Внутри – тихий город, растения усваивают солнечный свет, впитанный за день. Неслышно дышат. Гарри идет к оранжерее принцессы Уэльской. Внутри цветут кактусы, распространяя диковинные, экзотические ароматы.

Под ногой хрустит таракан. Гарри тихо чертыхается себе под нос. Вредители – непреходящая напасть: нашествие трипсов, скопление белокрылок. Гарри проходит мимо баобабов, проверяет хищные растения – росянки, венерины мухоловки, – потом заходит в другую зону и открывает стеклянный шкафчик.

Внутри – орхидеи Angraecum sesquipedale, ангрекум полуторафутовый. Гарри вытирает руки о штаны и растопыривает пальцы. Кажется, будто он приготовился дирижировать оркестром; но он достает из кармана тоненькую зубочистку. Бережно и осторожно трогает пыльник одного цветка, набирает на кончик зубочистки белую массу поллиния и переносит это сокровище в пестик другого цветка. Вкладывает прямо внутрь. Если цветок примет пыльцу, он даст плод.

Гарри уже потерял счет, сколько раз он проделывал это действо. Здесь, в садах Кью, люди выполняют работу, которую в дикой природе обычно берут на себя колибри, ночные мотыльки и жуки. Когда созреют эти семена, Гарри их высеет и подарит новую орхидею Милли. Пусть у нее будет свой собственный питомец. Конечно, цветок – не котенок и не щенок, с ним особенно не поиграешь, но все равно у нее будет что-то, за чем можно ухаживать. О чем можно заботиться.

Что это было? Там что-то движется, в темноте снаружи. Какое-то белое пятно, лицо Одри – Гарри мчится в ту сторону, забыв обо всем. Но там, за стеклом, никого нет. Может быть, чайка пролетела мимо, или цветущее дерево сбросило белые лепестки. Гарри – мастер в искусстве терпения. Прижимая к груди цветочный горшок, он бьется лбом о стеклянную стену оранжереи. Снова и снова, пока на лбу не расцветает синяк.

Джона выходит из своего укрытия за кустами кизила, густо разросшегося на берегу озера, и садится на скамейку Одри.

Ночь принесла ветерок и шепоты на языке сумеречных секретов. Джона потирает ладони, чтобы согреться, слушает, как потрескивают деревья, как шуршат в темноте какие-то неизвестные существа. В небе встает луна. Джона испуганно вздрагивает от резкого шелеста листьев, потом говорит себе, что в этом нет ничего сверхъестественного. Это просто другие люди делают то, чего делать нельзя: парочки, занимающиеся любовью в закрытом на ночь саду, дети, оставшиеся здесь на спор. Тут есть где спрятаться и дождаться закрытия. Но с наступлением темноты в опустевших садах так легко заблудиться: здесь нет фонарей, которые указывали бы дорогу, – только снующие туда-сюда кролики и вечное устремление человека к самообману.

Пытаясь не замечать холода, он вспоминает вчерашний сеанс с Полом Ридли. Они в энный раз обсуждали смерть Одри.

– Она любила меня. Человек не кончает с собой, если…

У Одри не было никаких оснований, чтобы на полной скорости направить машину в кирпичную стену. Полиция проверила ее сотовый телефон – возможно, кто-то ей позвонил и отвлек от дороги, – но непосредственно перед аварией никаких звонков не было. Два свидетеля видели, как она выехала с Хай-Парк-роуд и собиралась свернуть направо, на А205. Первый свидетель: женщина в «Ниссане Микра», ехавшая в направлении моста Кью. Она сообщила, что Одри не остановилась у знака «Уступи дорогу». Вместо того чтобы затормозить, она добавила газу. Второй свидетель: мальчик на скейтборде. Он тоже видел, что у Одри был включен правый поворотник, но она поехала прямо, пролетела Т-образный перекресток насквозь и ударилась в стену. Коронер говорил, что, если судить по тому, как именно у нее была сломана шея, за секунду до гибели она смотрела влево. Джона вспоминает, как он ходил на опознание тела. Помнит ее искалеченное лицо. Он размышляет о том страшном мгновении, когда машина врубилась в кирпичную стену, о белой пыли, о моменте удара.

– Черт!

Деревянные планки скамейки вдруг прогибаются под чьим-то чужим весом. Столкновение двух тел, незнакомое теплое бедро, на секунду прижатое к его бедру. Миг потрясения.

– Какого черта? – Ноги отпрянувшей женщины резко шаркают по бетону. – Что вы здесь делаете?

Кажется, она уронила сумку.

– Ничего, – говорит он, заикаясь.

* * *

Судя по голосу, она молода и нуждается в том, чтобы ее успокоили. Джоне и самому надо бы успокоиться. Он вытягивает ноги, чтобы снять напряжение от пережитого пару секунд назад.

– Меня зовут Джона.

Она уже собралась уходить.

– Я тут сидел, никого не трогал, – добавляет он. – А потом вдруг…

– Вы меня напугали! Я вас не видела.

Наверное, луна осветила ей путь к озеру, но скамейка, где сидел Джона, была скрыта кустами кизила.

Он пытается представить себе эту женщину по ее голосу – высокому, звонкому, готовому к драке. Но она не собирается драться, она собирается убежать. Собственно, уже убегает. Он видит только ее удаляющийся силуэт. Слышит, как скрипит гравий у нее под ногами. И ему вдруг не хочется быть одному.

– Здесь всегда столько людей, – кричит он ей в спину. – Все натыкаются друг на друга.

Почему он не может придумать хорошую шутку? Что-нибудь остроумное, смешное и дружелюбное. Что-то такое, что сразу ее убедит: он не Джек-потрошитель. Ее шаги замирают. Он видит, как она оборачивается к нему, но не видит ее лица. Есть в этом что-то волнующее: не видеть друг друга, домысливать, грезить. Воздух заряжен предположениями и фантазиями. В крови бурлит адреналин. Он по-прежнему чувствует, как колотится его сердце; он почти чувствует, как колотится ее сердце.

– На самом деле я здесь работаю. – Он слышит, как она подходит ближе, роется в сумке. – А вы нарушаете. Я должна сообщить о вас администрации.

Черт. У него в голове вихрем проносятся мысли о штрафе или еще того хуже.

– Вау! – Он никогда не употребляет это дурацкое словечко. Но сейчас он – сама невинность, как будто их только что представили друг другу на вечеринке у общих друзей. Может быть, она забудет, что сейчас ночь и ему не положено здесь находиться. – И кем вы работаете?

– Не ваше дело.

Внезапно он ослеплен. Ее фонарик обжигает ему глаза. Жестокость крошечной электрической лампочки.

Кажется, она довольна своим преимуществом. Луч света шарит по его телу, ощупывает, оценивает, как будто это она – мужчина, а он – объект интереса. Джона моргает, пытается разглядеть женщину, нацелившую на него световое оружие: юбка длиной до колен, тонкие руки, угловатая мальчишеская фигура.

– На садовницу вы не похожи, – бормочет он.

Она еще крепче сжимает фонарик, вся напряженная, тонкая, дерзкая. Джона безотчетно поднимает руки, словно в него целятся из пистолета, а потом громко смеется.

– Не смешно, – говорит она резко.

– Да.

Темнота словно утыкана колючками.

– Я изучаю растения.

– Не уверен, что вы вообще здесь работаете…

Короткая неуютная пауза.

– Слушайте, – говорит он, – скажите честно. Если вам хочется побыть в одиночестве и именно здесь, я уйду.

– Я не вру. Я изучаю деревья… тени при лунном свете. – Она шарит в сумке и вынимает какой-то мятый шарик. Светит на него фонариком, и Джона видит, что это крошечная бумажная птичка.

– Это что?

– Оригами. А какое оправдание у вас?

Джона смеется:

– Вы сумасшедшая.

Она пожимает плечами.

– Возможно. А вы?

Она снова светит в него фонариком. Он представляет, что она видит: косматая, неухоженная борода, землистое лицо, потухший взгляд человека, утратившего надежду. Он похож на бомжа, а не на учителя музыки.

– Я иду домой.

– Дорогу знаете?

– Разумеется. – Он встает и внимательно смотрит на нее. – Как-то вы легко одеты.

– Я не подумала, что ночью будет так холодно.

Он шагает прочь.

– Вы идете?

Она секунду стоит в нерешительности, потом идет следом за ним. Он собирается избегать мощеных дорожек – он знает, как выбраться из садов, минуя ворота, – и просит ее выключить фонарик. Смелая девушка, думает он, так спокойно идет с незнакомцем. Но она, кажется, упивается собственным безрассудством, как будто затеяла приключение, о котором потом можно будет рассказывать друзьям. Может быть, она скажет им правду: Там на скамейке сидел мужик, весь какой-то унылый. Как в воду опущенный. Он бы ничего мне не сделал. Он был слабым, как лопнувший воздушный шарик.

Они пробираются сквозь Барбарисовую лощину. Джона вдруг понимает, что ему начинают нравиться их совместное преступление и бесшумный, уверенный шаг сообщницы. Они не видят, куда ступают, но она совершенно спокойно идет вперед, словно доверяет земле у себя под ногами. Джона откуда-то знает, что она слушает ночной сад: сок, текущий в древесных стволах, затихающий шелест птичьих крыльев. Над головой раскинулось звездное небо. Джона и его безымянная спутница действуют на удивление слаженно, хотя видят друг друга впервые. Собственно, даже не видят, но каждый чувствует, где сейчас другой, когда надо пригнуться или свернуть, чтобы не влезть в крапиву, – оба на миг замирают, когда в воздух взмывает большая птица, возможно, сова, потревоженная их шагами. Он улыбается своей сообщнице, и, возможно, она улыбается в ответ – в темноте не понять.

Они пересекают дорожку, идущую параллельно главной аллее, и ныряют в подлесок. Джона просит ему посветить. Девушка включает фонарик, луч ощупывает кирпичную стену, находит старую дверь, которой давно перестали пользоваться. Над дверью – статуя единорога. Джона ведет свою спутницу дальше, сквозь густой кустарник, туда, где земля поднимается пологим склоном. Он предлагает ей встать ему на руки. Потом поднимает ее, придерживая за костлявые лодыжки. И вот она наверху, уже перекинула ногу через стену. Джона перелезает следом и спрыгивает на тротуар Кью-роуд.

При свете уличных фонарей становится видно, что она старше, чем ему представлялось. Лет двадцать пять – двадцать семь. Ее короткие черные волосы наводят на мысли об озорных эльфах. Челка неровная, как будто она подстригла ее сама.

Она отмечает их благополучный побег кривоватой улыбкой.

– Спасибо. Наверное, еще увидимся.

– Далеко вам до дома?

– До Долстона далековато. – Ее взгляд протягивается по улице. Она чешет ногу. Наверное, все-таки обожглась крапивой. Потом нехотя спрашивает: – Здесь поблизости есть какое-нибудь кафе?

– Уже почти час ночи. – Джона дует себе на руки. – Все кафе закрыты.

Она опускает глаза, внезапно заинтересовавшись складками на своих шерстяных колготках, сморщившихся на щиколотках. Джона пользуется возможностью получше ее рассмотреть. У нее плоская мальчишеская фигура. Совершенно не соблазнительная.

– Наверное, я подожду автобус. – Она озирается по сторонам, ищет место, где можно присесть.

– До утра будешь ждать.

Джона и сам не заметил, как перешел с ней на ты.

– Слушай. – Он не может уйти и оставить ее на улице, бросив на милость ночного холода или чего-то похуже. – Я тут живу в трех минутах ходьбы. Могу напоить тебя чаем. Просто чаю попьем, никаких безобразий.

– Нет.

– Ты уже вся замерзла. У меня дома тепло. Есть удобный гостевой диван. В ванной горячая вода.

Последнее ее явно интересует. Она долго рассматривает его руки, потом вызывающе вздергивает подбородок.

– А жены что, нет дома?

– Что? Да, ее нет. – Джона смотрит на свое обручальное кольцо. – И не будет. Я вдовец.

– Ох…

Вот она, снова: неловкая, смущенная тишина.

Женщина прячет руки в карманы, безотчетно копируя Джону.

– Меня зовут Хлоя.

В свете уличных фонарей ее глаза дерзко блестят. Она как будто его подзадоривает. Он старается соответствовать.

– Ты будешь чай или кофе?

* * *

В квартире разгром и мерзость запустения. Гора грязной посуды в раковине, сморщенные, когда-то зеленые горошины в щелях между паркетинами, стопки недочитанных книг, обломки бессонных ночей. Хлоя с порога бежит в ванную. Джона переживает, что она подумает о сломанной двери, потом слышит шум воды, спускаемой в унитазе. Через минуту Хлоя выходит в гостиную.

– Ты играешь? – Она указывает подбородком на пианино.

– Немножко. На самом деле в последнее время почти не играю.

Хлоя разглядывает многочисленные фотографии Одри: на прогулке в лесу, за столом у кого-то в гостях.

– Давно она?..

– В прошлом мае.

Джона идет ставить чайник. Хлоя изучает книги на полке, проводя пальцем по разноцветным корешкам. Джона смотрит на нее и вдруг вспоминает, что у него закончилось снотворное. От постоянного недосыпа его мутит. Все расплывается перед глазами. Он наблюдает за своей гостьей словно через мутное стекло. Ее хрупкое, щуплое тельце несет на себе печать опыта и накопленных впечатлений, как будто к ней много чего прикасалось – или много кто прикасался. Но он пытается не думать о ней как о последнем снотворном средстве, человеке-таблетке. Она сняла ботинки. Ее платье, явно купленное в секонд-хенде, ей совсем не идет. И только когда она подходит ближе к свету, он понимает, какая бледная у нее кожа. Как у привидения. Эта потусторонняя бледность резко контрастирует с ее васильково-синими глазами… и что в этом страшного? У него никогда не было женщин с такими короткими волосами, с таким широким подвижным ртом… может быть, даже слишком широким и дерзким.

– Кажется, я тебя уже видела раньше.

– Что?

Она пристально смотрит на него.

– Да, это ты. Я тебя видела у озера – на том месте, где мы сегодня столкнулись. Ты сидишь там постоянно. – Она смешно морщит нос. – Обычно ты ходишь в коричневом костюме.

– А что с ним не так?

– Ничего. – Она прыскает со смеху.

Джона думал, что он там невидимый, неприметный. Думал, его костюм – стильное ретро… Он откашливается, прочищая горло.

– Стало быть, ты занимаешься оригами?

– Я художник. Давно работаю с конструкциями из бумаги. – Она грызет ногти; они все обкусаны почти до мяса, лишь на одном пальце отрос длинный ноготь. – Надеюсь, меня пригласят в сады Кью. На будущий год у них намечается большой художественный проект. Несколько больших инсталляций от разных художников.

– Значит, ты зарабатываешь своим творчеством?

– Нет. Приходится брать подработку, чтобы хватало на жизнь. Обычная офисная скучища… делопроизводство. Но иногда я провожу мастер-классы. Гончарное дело. «Искусство для людей с болезнью Альцгеймера». А ты чем занимаешься?

– Я учитель. Преподаю музыку в школе. Большинству моих учеников абсолютно плевать на Бетховена.

Она садится на диван. Соблазнять остальных было просто, как играть гаммы; но теперь все вдруг стало сложнее. Теперь осталась только суровая реальность в ярко освещенной кухне.

– У тебя в доме полный раздрай.

– Я сам в полном раздрае. Извини. Тебе сколько сахара?

– Две ложки.

Он размешивает сахар в кофе, ложка тихонько звенит.

– У меня затяжная бессонница. – Джона все-таки предпринимает попытку. – И синдром беспокойных ног. Почти ничего не помогает. Иногда – прикосновения. Массаж…

– Тебе, наверное, одиноко.

– Да.

У нее слишком пристальный, слишком откровенный взгляд. Джона привык к тому, что он всегда сам контролирует ситуацию, но она смотрит так, словно оглаживает его взглядом… Джона судорожно сглатывает комок, вставший в горле.

– Знаешь, – смеется она, – у тебя не особенно хорошо получается.

– Что?

– Соблазнять женщин.

Он вдруг ловит себя на том, что его губы кривятся в ироничной улыбке. Лицу от нее неуютно и странно.

– Женщинам вроде бы нравится, – говорит он. – Когда в них нуждаются.

– Тебе не идет эта роль. Получается неестественно.

Он хочет спросить, с чего бы она вдруг заделалась знатоком человеческих душ, эта худющая, совершенно непривлекательная девчонка, которой явно не хватает любви. Это видно в каждом ее движении, в каждой позе: как она горбится, как сидит, косолапо вывернув ноги носками внутрь. И все же в ее неуклюжести есть что-то искреннее и сокровенное, словно ее хрупкое тело пытается удержать в себе некий крах или триумф.

– А что будет естественно? Может, музыка? – Она берет в руки гитару. – Сыграй что-нибудь.

Лады до неприличия пыльные. Кедровая дека потерта после стольких поездок в автобусах и исполнений на бис.

Джона чешет ключицу. Его футболка задирается вверх, выставляя напоказ рыхлый живот.

– Она не настроена.

В последний раз он прикасался к гитаре еще до похорон. Хлоя не оставляет попыток вручить ему инструмент; возможно, его билет к ночи секса.

Он неохотно берет гитару и садится на диван. Хлое приходится подвинуться, чтобы освободить ему место. Настраивая гитару, он с удивлением понимает, что в этом есть некое утешение: такой знакомый, такой родной вес, давящий на колено, струны, которые подчиняются его пальцам – или не подчиняются, если не в настроении, – изгиб деки, как будто специально заточенный под сгиб его локтя. Нерешительно, словно с опаской Джона начинает перебирать струны. Пальцы как деревянные, но звук отдается вибрацией в животе, аккорды возникают из пустоты, словно призраки старых друзей. Они складываются в мелодию одной из его песен, но он просто играет, без слов. В песне рассказывается о том, как Одри рыщет по букинистическим лавкам в Саут-Бэнке. Для припева Джона позаимствовал строки из Эмили Дикинсон[16]: Надежда – крылатая птаха… Поет свою песню без слов… и петь не устает. И петь не устает. Его пальцы скользят по ладам. Он потерялся в мелодических контрапунктах, разнородных ритмах, небрежных долях.

Джона прекращает играть. В его глазах стоят слезы.

Она смотрит на него в упор. В ее глазах – синева и печаль.

– Да, хотя бы играть ты умеешь.

Она наклоняется к нему, вытирает слезы с его щек, потом замирает, как будто пробуя на вкус расстояние между его и своими губами. Первый поцелуй получается странным, неловким; их губы только слегка задевают друг друга. Все так зыбко, что Джона даже не уверен, что ему не почудилось.

Второй поцелуй не дает усомниться в своей реальности. Непреодолимое расстояние между двумя незнакомцами вдруг сокращается, его язык исследует изнанку ее щеки. Утешительное прикосновение. Он раздевает ее, открывая для себя ее белый прохладный живот, ее плоскую грудь, в которой есть некая трогательная наивность.

В спальне Хлоя сама выбирает позицию и садится на него верхом. Садится к нему спиной, и ему видна ее татуировка – через всю спину, от копчика до плеча. Джона водит пальцами по черным линиям, словно читает шрифт Брайля на ее ритмично качающейся спине. Три листа бумаги взмывают вверх, один над другим, у четвертого листа есть крылья, у пятого – крылья и клюв, два верхних – уже не листы, а две птицы, летящие прочь.

Она меняет позицию, ее пятки вонзаются ему в почки. Она задает ритм, ее мышцы – жадные, выразительные. Непосредственная и естественная, как ребенок, сосущий палец, она сливается с ним всем своим существом, как будто стремится почувствовать себя цельной в единении с чужим телом. Ему кажется, он тонет в ней, в ее ненасытном напоре. Она кончает первой. Ее пронзительный животный крик ошеломляет его, потрясает до самых глубин естества, он содрогается всем телом, освобождается от напряжения, и теперь, после сомнения и неистовства, есть только двое – он и она, – и их дыхание в темноте.

Когда он просыпается, ее уже нет. Так всегда и бывает в последнее время. Перед тем как уйти, женщина явно рассматривала фотографии Одри; снимок в рамке стоит на полке не так, как надо. На подушке – листок бумаги с номером телефона и словами: ПОЗВОНИ МНЕ. Как гитарное соло, что повторяется вновь и вновь, закольцованная комедия нравов, но сегодня в привычном шаблоне присутствует одна аномалия. Сейчас одиннадцать утра. Джона спал девять часов.

Прекрасные встречи

Пока Джона был здесь, Гарри держался поодаль. Теперь он проводит рукой по скамейке Одри, в который раз размышляя о выборе древесины. Красное дерево хорошо сопротивляется гниению и непогоде, устойчиво против насекомых, но оно относительно мягкое, а значит, на нем обязательно появятся вмятины и царапины. Дело не в экологических соображениях, хотя – да – секвойи растут медленно. Гарри больше всего беспокоит, что скамья сделана из его любимого дерева. В этом есть что-то пугающе правильное.

Скамейка уже не сияет, как только что с фабрики. За девять месяцев деревянные рейки поизносились под солнцем, дождем и весом задницы Джоны. На спинке – засохшие кляксы птичьего помета. И все же скамья стоит в очень хорошем месте, с прекрасным видом. Гарри оборачивается и смотрит на озеро, на острова, а потом у него возникает назойливое ощущение, что сейчас здесь появится Джона, вынырнет из-за кустов кизила. Стремясь избежать нежелательной встречи, Гарри идет на противоположную сторону озера, откуда тоже видна скамейка. Она стареет с достоинством, уже почти не отличается от остальных; но для него каждая из этих скамеек как просьба. Они взывают к нему, они хотят, чтобы он помнил тысячи мгновений, прожитых теми, кого уже нет. Как они тоже любили смотреть на отсветы солнца, рябящие по воде. Как они крали минуты на созерцание облаков. Мир распирает от воспоминаний. Я здесь был. Я жил.

Гарри листает свою записную книжку: наблюдения за исчезающими мадагаскарскими суккулентами, памятки о протекающей крыше оранжереи принцессы Уэльской и о неправильной табличке с названием растения в Герцогском саду. Из головы никак не идет разговор, случайно подслушанный утром: сотрудники обсуждали истории о призраках в садах Кью. Коллеги были согласны, что по ночам в Кью жутковато, особенно в Викторианской оранжерее. Стекла дребезжат на ветру, в траве шуршат ящерицы, лягушки-быки выпрыгивают словно из ниоткуда. Но Гарри, как ни старался, ни разу не видел здесь призраков.

Он ищет их и теперь, при свете дня. Гарри представляет себе, как они пристально вглядываются в верхушки деревьев, будто пытаются вспомнить давно забытое или ищут какую-то часть себя, потерявшуюся в лесу. Может быть, они прямо сейчас восседают на этих скамейках. Продолжают цепляться за жизнь, красота мира не дает им уйти. У них на коленях – невидимые, дорогие их сердцу вещицы и мертвые истории. Держись, говорят они, держись крепче.

В библиотеке Гарри нашел целую полку книг, посвященных загробной жизни и скорби. В основном – полная ерунда, но в одной книге Гарри прочел, что если смерть человека была внезапной, его душа застревает здесь. Поэтому Гарри и наблюдает за скамейкой Одри, ждет, что воздух сгустится, мелькнет ее тень. Он сердито строчит в своей книжке: Прекрати, Хал. Ты просто садовник.

Он сидит на скамейке, поставленной в память о супружеской паре, основавшей Театр Кью. Чуть дальше – скамейка Уильяма Дайсона, «американца, который частенько бродил по этим дорожкам». Гарри так хочется его увидеть, но по аллее идет только мама с коляской. Когда они проходят мимо, ребенок улыбается Гарри беззубой улыбкой, и Гарри машет ему рукой. Оторвав взгляд от озера, он понимает, что его мрачное настроение совершенно не вписывается в сегодняшнюю атмосферу: посетители Кью вовсю заигрывают друг с другом среди желтых нарциссов. Гарри кладет в книжку закладку – все та же старая фотография: женская юбка, кирпичная стена, тюлевая занавеска, – надевает кепку и идет к Минке[17], где два незнакомца встретились на первом свидании. Это сразу понятно по их неловкому, сбивчивому разговору в попытках преодолеть разрыв. Что им нужно сделать, чтобы раскрыться друг перед другом, прекратить эту невнятную пантомиму?

Через двадцать минут Гарри опять открывает свою записную книжку – и не только ради языка цветов. После стольких лет наблюдений за растениями он расширил свой репертуар, включив в него сохранение людей: Когда-нибудь эти сегодняшние посетители тоже исчезнут с лица Земли. Стараясь поймать каждое ускользающее мгновение, он описывает пожилую – обоим за семьдесят – пару. Держась за руки, они любуются робинией ложноакациевой – белой акацией, как ее называют люди, далекие от ботаники. Потом внимание Гарри привлекает юная парочка, разлегшаяся на траве. Он явно хочет заговорить, но она дочитывает последнюю главу книги.

Последняя

страница

книги –

священное

место,

которое

чтят

даже

любовники.

Гарри останавливается так резко, что теряет мысль. В его сторону идет Джона. У спутницы Джоны по-мальчишески короткие волосы, торчащие во все стороны. Она шагает, засунув руки под пояс джинсов. Это выглядит дерзко и сексуально, но прежде чем Гарри успевает как следует ее рассмотреть, появляется Милли с охапкой цветов.

– Хочу сплести венок из ромашек.

Проследив за направлением взгляда Гарри, она замирает с открытым ртом. Но ее интересует вовсе не бородатый мужчина. Она смотрит на женщину; на ее детском лице отражается совершенно недетская печаль и задумчивость.

– Что такое, солнышко?

Пара подходит ближе… еще ближе. Гарри отводит Милли с дорожки в глубь рощи.

– Знаешь, какой это кедр?

Хлоя сидит на траве, ее короткие черные волосы обрамляют бледное лицо. Вокруг раскинулось море цветов. Это хионодоксы – снежные красавицы[18], – такие же синие, как глаза Хлои. Джона отводит взгляд.

– Значит, ты понимаешь, что можешь делать все, что захочешь?

– Конечно. Иначе меня бы здесь не было. – Она выковыривает из-под ногтя ноги забившуюся туда землю. – У нас у каждого своя жизнь, каждый спит, с кем захочет.

– Хорошо.

Она прожигает его ослепительно-синим взглядом.

– Так это правда… В те ночи, когда меня нет, ты не можешь заснуть? Я твой «Темазепам»?

– Типа того.

Она глядит на него из-под челки.

– То есть… Ты меня используешь?

– Именно. Ничего, если так?

Когда Джона позвонил Хлое, он сразу же четко обговорил, что не готов к отношениям, но ее это совсем не смутило. Ей хотелось лишь одного: приходить к нему и заниматься с ним сексом – а после этого Джона спал как убитый всю ночь. Эта женщина соткана из волшебного сонного порошка, его собственный Песочный человек[19].

Они встречаются уже почти месяц, разыгрывая собственный вариант романа «Над пропастью во ржи». Срываясь в бездну, они надеются, что их подхватит перчатка питчера и удержит хотя бы на время. Иногда они вместе ужинают или ходят в кино. В те ночи, когда Джона не может заснуть, он читает ей вслух, или она читает ему – маленькие проявления доброты. В постели она остается такой же неистовой и беззастенчивой. Может быть, их знакомство – не более чем скоротечная симпатия, рожденная простым человеческим сочувствием, но невозможно было не узнать, что Хлое только что исполнилось тридцать и что суши – ее любимая еда.

Джоне неудобно сидеть на земле – болит спина, некуда пристроить ноги. По сравнению с ним, таким неуклюже громоздким, Хлоя – миниатюрная, обольстительная и расслабленная. Ее короткие волосы модно растрепаны. Она полулежит, опираясь на локти, и смотрит в небо – голубое, огромное, растянувшееся в бесконечность.

– Там где-то явно должны быть отпечатки пальцев.

Такое абстрактное заявление. Она смотрит с озорной улыбкой, как будто дала ему экзотический фрукт и ждет, решится он откусить или нет.

Джона послушно задает вопрос:

– Ты о чем?

– О Сотворении мира. Мне не верится, что такая красота могла получиться случайно. В смысле… Посмотри на эти цветы. Мне бы просто не хватило фантазии придумать что-то настолько прекрасное и в то же время настолько простое.

Она уже говорила, что ее в числе прочих художников пригласили на фестиваль инсталляций в садах Кью. Хотя до открытия выставки еще целый год, он уже чувствует ее волнение, близкое к панике.

– Для девчонки из Восточного Лондона ты хорошо знаешь эти сады.

– Я полтора года ходила сюда чуть ли не каждый день… фотографировала, делала зарисовки. – Она неуверенно умолкает. – Может, пойдем? Я бы выпила чаю.

Классический белый фасад оранжереи украшают щиты с гербом принцессы Августы. Джона с Хлоей садятся за столик под большим арочным окном, берут на двоих чайник чая. Она ерзает на стуле, мнет в руках бумажную салфетку, грызет ногти. Это его раздражает.

– Ты давно изучаешь искусство?

– Сначала в училище, потом прошла базовый годичный курс в Илинге. Я тогда делала инсталляции: «украшала» руины отпечатками ног. Серия называлась «Элегии». Там еще была тема птичьих скелетов. – Она смущенно пожимает плечами. – Птицы сами по себе тема. Свобода. Полет…

– А оригами?

– Еще детское увлечение. Но только потом, уже взрослой, я начала воспринимать его всерьез.

– У тебя необычная татуировка. Она что-то значит?

– Это фрагмент гравюры Кацусики Хокусая. «Чародей превращает листы бумаги в птиц». В оригинале там еще человек в кимоно. Сидит, скрестив ноги, и подбрасывает в воздух листы.

– Классная татуировка. Мне нравится.

– Спасибо.

Джона отпивает чай.

– Я тоже думал набить татуху. Но Одри переживала. Говорила: «Представь, как она будет выглядеть, когда тебе стукнет восемьдесят».

– По крайней мере, твой труп опознали бы сразу! – Она хлопает ладонями по столу. – Ты знал, что Гудини изучал оригами? Это магическая наука: чистая геометрия и фантазия. Все дело в схемах и закономерностях.

Она убирает рассыпавшийся сахар и достает из сумки пачку квадратной бумаги. Берет один лист, перегибает по диагонали – получается треугольник.

– Это сгиб внутрь. Теперь еще раз. – Треугольник поменьше. – Приподнимаем верхнюю половинку и прижимаем вдоль средней линии. Повторяем с другой стороны, и – вуаля! – у нас уже есть предварительная основа. – Ее руки порхают в воздухе, сгибают и разгибают бумагу, вчетверо уменьшая исходный квадрат. – Дальше пойдет лепестковый сгиб.

Джона уже выключается, его взгляд стекленеет.

– Здесь чуть сложнее. Сгибаем и отгибаем нижние уголки и верхушку. Поднимаем передний отворот, чтобы его края встретились в середине. Прогибаем, разглаживаем. Теперь с другой стороны… – Каким-то образом она превратила квадрат в продолговатый ромб. – Получаем основу для птицы.

– Ага…

– Отгибаем нижний левый уголок внутрь и в обратную сторону. Это будет шея. Теперь то же самое на кончике шеи. Это клюв. Повторяем с другого конца для хвоста. А сейчас – самое интересное.

Она подносит бумагу ко рту, словно собирается поцеловать, и только потом Джона понимает, что она легонько дует в основание плоской конструкции. Ее нежные губы рядом с тонкой бумагой, ее пристальный взгляд, направленный прямо на Джону… Он кладет ногу на ногу. Собранный, сосредоточенный. Надуваясь, бумага обретает объем. Хлоя бережно растягивает ее в стороны, расправляя крылья, и вот у нее на ладони сидит аккуратная белая птица.

Хлоя подносит ее ближе к нему.

– Неудивительно, что Гудини любил оригами.

– Потрясающе. – В голосе Джоны не слышно восторга. – Так ты увлекаешься фокусами?

– В детстве – да, увлекалась.

Она роняет птицу в свою почти пустую чашку. Остатки чая окрашивают бумажное крыло в светло-коричневый цвет.

Джона пытается понять, что прервало разговор, но ему нет до этого дела. Его не должно волновать, что она хватает сумку и говорит:

– Пойдем отсюда. Мне надоело сидеть на месте.

Они идут к Японским воротам, в ту часть садов, где Хлоя, наверное, и будет делать свою инсталляцию. Они бродят по каменным дорожкам чайного сада, пока Джона не замирает как вкопанный перед каменной чашей, куда стекает крошечный ручеек. Сюда Одри бросила монетку в память об их нерожденном ребенке… Хлоя стоит чуть поодаль и ждет. Джона идет следом за ней в Сад деяний, где гравий разложен кругами вокруг камней, символизируя водопады, моря и горы. Они оба смотрят на маленькие каменные мосты, по которым нельзя проходить никому. Но Хлоя проходит.

– Если тебе надо с кем-то поговорить, я всегда рядом.

Он не может сдержаться:

– Для этого у меня есть друзья.

Она пожимает плечами.

– И где они, твои друзья?

Махнули на меня рукой. Им давно надоело, что я не отвечаю на их звонки.

– Почти у всех дети. Им есть чем заняться и без меня.

Они молча идут по Кедровой аллее. После компактного пространства структурированных камней приятно выйти на зеленый простор. Хлоя непрестанно трогает себя за лопатки, как будто пытается себя обнять.

– Ты веришь в переселение душ?

Джона не отвечает.

– Если я все же вернусь, мне бы хотелось быть голубем. – Она улыбается глуповатой, смущенной улыбкой. – Можно целыми днями бродить у собора Святого Павла. Любые достопримечательности – все твои. И без очередей.

Джона шагает, сосредоточенно глядя себе под ноги.

– А ты? Кем был бы ты? – размышляет она вслух. Проходя мимо скамейки, рассеянно стучит пальцами по деревянной спинке. – Да! Точно! Тебе надо вернуться барабанной дробью. Движением… ритмом… Как думаешь?

– Я думаю, мы просто умираем, и всё, – говорит он.

Джона честно старается. Он восхищается ее творческой изобретательностью, ее юной бравадой, но ее бурное воображение его утомляет. В ней есть что-то… несформировавшееся, как будто она все еще ищет себя или играет спектакль, нарядившись в маскарадный костюм. В этом смысле Хлоя напоминает ему некоторых сокурсников в университете: старательно прячется и так отчаянно хочет, чтобы ее заметили… Он пытается придумать какой-нибудь искренний, проникновенный ответ и вдруг замирает на месте.

Зыбкое воспоминание. Мысленная картинка, наложившаяся на реальность. На другой стороне пруда с кувшинками стоят двое, мужчина и женщина. Поначалу он не понимает, кто это. Но потом узнает ее оливковую замшевую куртку. Мужчина знакомо сутулится, как будто с детства стесняется своего великанского роста. Он только что сдал экзамен и получил свидетельство о последипломном педагогическом образовании. Она только что перенесла третий выкидыш.

Август. Хмурый, облачный день. Мужчина и женщина вместе рисуют картину молчания. Он внутренне сминает себя, пытаясь втиснуться в некую форму, которую, как ему представляется, эта женщина сможет любить. Он то обнимает себя за плечи, то скрещивает руки на животе, словно пытается вылепить из себя кого-то другого. Кого-то надежного. Такого, на кого могла бы опереться его жена.

Она смотрит на воду и курит, глубоко затягиваясь и слишком долго удерживая дым в легких. Мужчина ждет, наблюдает за ее неподвижным, застывшим лицом. У нее даже плечи горюют. Спина сокрушается, шея дышит тоской.

– Я думал, ты не начнешь курить снова.

Она не оборачивается к нему.

– Я бы, может, и не начала…

Джона чувствует привкус собственных слов. Их бессмысленность как несвежее дыхание.

– Все будет хорошо.

Это ложь, которую они оба принимают на веру.

– Давай куда-нибудь съездим, Од. Можно опять на Сицилию. Ты станешь матерью, честное слово.

Слезинка срывается с ее подбородка, и он жалеет, что у него нет фотоаппарата. Он бы запечатлел это мгновение… эту женщину, которая снова стала похожей на его жену.

* * *

Сидя в Лощине рододендронов, Гарри спрашивает у цветов:

– Что заставляет нас выбрать одного-единственного человека из тысяч других?

Как найти «того самого» человека

В этой

Вселенной

Рассеянных

Атомов?

Смахнув упавший на страницу табачный пепел, он продолжает писать. Страница, как Одри, – слушает не перебивая. Гарри поднимает глаза, почти ожидая увидеть ее сосредоточенное, внимательное лицо, но видит только желтую бабочку-лимонницу. Она садится на рододендрон, и Гарри охватывает беспокойство от мысли, что его ближайший, его единственный друг – вот эта потрепанная записная книжка.

Он смотрит в небо так пристально, словно старается смутить взглядом солнце. Возможно, законы всемирного тяготения определяют и нашу жизнь тоже? Или все происходит случайно? Гарри трет глаза, потом растирает виски. Что придает значимость этим случайностям? Один человек – лишь запятая в твоей истории, а другой – обольстительное многоточие…

Почерк у него нечитаемый, как у врачей. Буквы, наезжающие друг на друга, напоминают кривые зубы. Чуть поодаль какой-то мужчина пытается познакомиться с женщиной. Достаточно было ее мимолетного взгляда, одного беззащитного движения плечом.

Почему один взгляд обладает такой сверхъестественной силой?

Бабочка летит прочь. Гарри чешет лоб тупым концом карандаша. Как ароматы разных цветов привлекают к себе конкретных насекомых, может быть, и нас тоже влечет к определенному типу людей. К людям, в которых есть что-то, чего недостает нам самим; или же к людям, во многом похожим на нас – нарциссическое притяжение. Но каждому хочется испытать этот трепет восторга. Легкий удар кончиком пальца по туго натянутой коже барабана… непрестанное предвкушение.

Гарри переворачивает страницу и пишет на чистом листе: ПРЕКРАСНЫЕ ВСТРЕЧИ. Он вспоминает их первую встречу с Одри – отрешенный взгляд этой женщины, словно какая-то непостижимая мысль прошла сквозь нее, точно ветер.

Вот что меня привлекло. И тогда я совершил свою самую большую ошибку. Я поздоровался.

* * *

Вот тело, которое увидел Джона. Вот личность, которую он заметил. Как Одри ела арбуз, роняя семечки себе на колени. Ее улыбка, безмолвные слова в ее взгляде; все в его памяти, в его сердце.

Вот подробности, не запечатленные фотокамерой: ее тонкие запястья, мягкий изгиб плоти между пупком и тазом. Джона помнит, как они с Одри пытались говорить и целоваться одновременно.

Когда у них все начиналось, они притворялись, что спят, лежа в обнимку, так мучительно близко. Воздух буквально звенел ощущением секса, его предвкушением. Все было пронизано радостным ожиданием, сомнением, предвосхищением мыслей друг друга, когда имел значение каждый вдох, каждый выдох, каждый дюйм ее тела, по которому шарили его жадные руки. Потом – первый робкий ответ, отклик на прикосновения, ее согласие. Предельная близость. Естество, рвущееся наружу. Звук их губ, шелест дыхания, когда уже непонятно, это дышишь ты или она. Одри. Восторг. Упоение.

– Не надо.

Он останавливает руку Хлои, не давая ей двигаться вверх по его бедру. Так нельзя. Это неправильно.

Неловкая, липкая пауза.

– Извини. Я не могу заниматься с тобой любовью.

– Почему?

Он отвечает так просто и буднично, что это ранит:

– Я тебя не люблю.

Хлоя сидит на нем, обхватив бедрами, но он смотрит мимо нее в потолок. Он чувствует себя пленником, уложенным на обе лопатки и придавленным к земле.

Ее голос звучит очень тихо:

– Наверное, мне лучше уйти.

– Нет. Не уходи. – Он прикасается к ее спине между острыми, выпирающими лопатками. – Останься. Пожалуйста.

Он чувствует ее молчаливое сопротивление, но все-таки привлекает к себе, обнимает, окутывает собой, словно эти объятия смогут загладить его вину перед ней. Ее протестующее дыхание постепенно смягчается. Всю ночь он не спит, осторожно ощупывает ее тело. Водит пальцем по спине, потом, осмелев, тянет руку к ее подбородку, к ее животу. На ощупь она не такая, как Одри. Моложе… Совсем не такая.

Джоне так хочется забыться сном, сбежать в него, как в убежище, где тишина и беспамятство. Но сейчас ему достаточно и безмолвия, в котором явь обретает реальность – как это молчание между ним и Хлоей, когда ни о чем говорить не нужно. Он представляет, что они – двое выживших после кораблекрушения. Вцепились друг в друга посреди бури. Мысль плывет у него в голове, ночь за окном потихоньку меняется. Обещание утра уже разбавило серым густую черноту неба. Скоро рассвет.

Пять утра – время, когда большинство людей спят. Они спят и не видят начало нового дня, такое свежее, чистое и исполненное надежд, что по сравнению с ним все, что будет потом, наверняка станет разочарованием. Даже есть звуковая дорожка: птичье пение. Это почти безмятежность… почти… Но Хлоя нарушает тишину.

– Какой у тебя любимый запах?

Он не видит ее лица, но знает, что она хмурится.

– Не знаю. А у тебя?

– Наверное, запах кожи. Или моря.

– А запах слез? – Он вспоминает, как плакала Одри. Как она плескалась в Средиземном море. Запах ее кожи, шелушившейся от солнца. Его детство в Девоне. – Наверное, все дело в соли? – предполагает он.

Хлоя переворачивается на спину и открывает один сонный глаз.

– Ты знаешь, слезы от радости и от горя, они совсем разные. У них разный химический состав.

Джона чувствует краешек сна: теплый, мягкий, манящий. Долгожданное облегчение. Но он вдруг понимает, что ему хочется сопротивляться – словно, если поддаться, это будет изменой.

* * *

Пол Ридли сидит, держа руки ладонями кверху, и как будто взвешивает давящий на них воздух. Возможно, все его мысли заняты только тем, что сегодня будет на ужин.

– Судя по вашему виду, вы опять плохо спите, Джо.

– Я не виделся с Хлоей на этой неделе. – Джона проводит пальцем по воротничку рубашки, ругая себя за то, что не переоделся после работы.

– Потому что…

– У нас девять лет разницы. Поначалу это был выбор, который я делал сам… Который мы оба делали каждый раз, когда решали увидеться. Но теперь это стало привычкой. Почти отношениями.

– Однако после знакомства с ней вы снова вернулись к музыке?

– Ничего оригинального. – Джона пытается выпрямить спину, но в теле чувствуется фальшь. – Еще не прошло и года.

Он считает. После того звонка из полиции прошло ровно одиннадцать месяцев и один день.

– Значит, вы не готовы…

– Конечно нет.

– И вы боитесь, что девушка влюбится?

– Не совсем.

– Боитесь, что сами влюбитесь?

Джона не знает, куда девать руки, и кладет их на колени, сцепив пальцы в замок.

– Мы читаем друг другу вслух. По главе за вечер, поочередно. Это она предложила… Сказала, так мне будет легче заснуть. Может быть, мы встречаемся исключительно ради того, чтобы узнать, что будет в следующей главе.

– Какую книгу?

– «Английский пациент»[20]. Но я все закончу. Уже скоро.

Пол Ридли улыбается.

– Вы сами не знаете, чего хотите.

Джона думает о том, как короткие волосы Хлои торчат во все стороны по утрам. Она часто рисует человеческие фигуры и лица на полях газеты. Держа ручку в зубах, тянется за овсяными хлопьями. Бледный изгиб ее подмышки.

– Мне было понятно с самого начала, что ничего не получится, и надо было прекратить это сразу, но каждый раз я молчал. Так было проще. Ради удобства. Ради хорошего сна. Ради секса. Кстати, секс просто волшебный. Наверное, я не люблю конфликтов.

Он смотрит на часы на столе. Сейчас он их ненавидит.

Его психолог тоже косится на часы.

– Хотите еще что-нибудь обсудить? У нас есть пара минут.

Джона смотрит в открытое окно. Тощий уличный кот притаился за мусорным ящиком. Машина останавливается на красный свет. Запах выхлопных газов чувствуется даже здесь. Ридли ждет. Джона внимательно изучает носки своих туфель, потом растопыривает пальцы, как бы стремясь охватить невидимую фортепианную октаву. Приподняв руки, он замечает пятно от варенья у себя на манжете. Поправляет галстук, разглаживает брюки, поднимает голову и смотрит на Пола в упор.

– Мне по-прежнему ее не хватает.

Время вышло.

* * *

Цапля стоит на одной ноге. Гарри закуривает сигару, прикрывает глаза, смакуя вкус дыма в горле, сплевывает табачные крошки, прилипшие к губе. Сейчас шесть утра. Над водой стелется легкий туман, но на душе неспокойно. Лишь докурив до конца всю сигару, Гарри понимает причину. Это было не самое любимое место Одри. Он понимает, почему Джоне нравится здесь сидеть, отгородившись от мира барьером из камыша, – но это не ее место.

За ним наблюдают только две утки. Гарри бросает окурок на землю и резко встает. Ему хотелось бы подхватить эту скамейку и унести на руках, изображая галантного кавалера. Но такое ему не под силу. Даже будь он моложе, в одиночку не справиться при всем желании. Он берется за край громоздкой скамейки, поднимает его, взваливает на плечо. Тащит скамью за собой, словно крест для распятия.

Ножки скамьи оставляют следы на земле, глубокие борозды его предательства. Даже роса убирается прочь с дороги. Колени трясутся, ноги не держат. Гарри надеется, что Милли спит. Прохладный утренний воздух покалывает разгоряченную кожу. Гарри тащит скамейку мимо Прохладной оранжереи. Впереди уже показалась конечная точка маршрута. Его устремленное в небо любовное письмо: пагода.

Он дает себе короткую передышку, вытирает пот со лба. Идти осталось немного, всего ничего. Гарри вновь взваливает на плечо свой скорбный груз и шагает вперед, как паломник – к звезде, но его звезда – золоченая башня на фоне бледного неба. У него ломит спину, но если поставить ее скамейку в том месте, где случилась их первая встреча, может быть, Одри его найдет. Джона ждал не в том месте.

Часть вторая. Падение

Эта радость, что бьется, как птица, в груди,

Невыносима почти, нестерпима:

Этот трепет блаженства

Так настойчиво требует,

Чтобы я вновь научилась,

Как жить

И любить.

Одри Уилсон, 30 марта 2003 г.

«Порвать» – значит «сдаться»

В помещении старого склада на индустриальных задворках оборудована студия, заполненная светом. В студии – простенькая плита, раковина, спутанные провода, чистые холсты и голые лампочки. К стенам приклеены скотчем картинки. Портреты маленькой девочки: как она плачет, смеется, чешет нос. Есть здесь и коллажи из ткани и шерстяных ниток. Фотокопии газетных снимков на листах разных размеров, дополненные цветочными аппликациями или просто раскрашенные от руки. Некоторые листы замяты, как будто они были сложены, а потом снова расправлены, но девочка по-прежнему смотрит в камеру, ее взгляд – доверчивый и прямой.

Запахи проникают снаружи: моющие средства, машинное масло, потрошеная рыба. Они струятся над парнем, который лежит на кровати. Его спина сотрясается от храпа. Хлоя не помнит, как его зовут. Кристоф? Клод? Ей хотелось провести прошлую ночь с Джоной, но он был занят: встреча с психотерапевтом, сочинения на проверку, – и она пошла на вечеринку, где познакомилась с ассистентом фотографа. Его глаза, наполовину скрытые под рыжей челкой, были такими смешными, кокетливыми. Над его щуплым телом трещит швейная машинка, гремят тарелки.

Хлоя сидит на бетонном полу, складывает фигурку из листа десять на десять сантиметров. На ней только трусы и рубашка, ее тонкие бедра такие же белые, как нательное белье. Она экспериментирует с вощеной бумагой, пергаментом и фольгой. Сложенные фигурки разбросаны по полу. Бумажные складки – ее утешение. Квадратный лист – ее способ обрести покой.

В университете она изучала древнюю практику складывания тысячи бумажных журавликов. Согласно легенде, если с любовью и тщательностью сложить из бумаги тысячу журавлей, исполнится твое самое заветное желание. Двадцать пять нитей по сорок птиц, каждая птица – истовая молитва. Гирлянды из тысячи бумажных журавликов дарили на свадьбу и на рождение ребенка – с пожеланиями тысячи лет счастливой жизни. Такие гирлянды вешали на стены храмов снаружи, под открытым небом. Побитые ветром, мокнущие под дождем, бумажные птицы медленно разрушались, отпуская на волю желание.

Хлое захотелось попробовать. В своем дипломном проекте она использовала газеты: прогноз погоды на птичьем тельце, кроссворд на крыле. Оперение из заголовков о геноциде, сексуальных скандалов, результатов футбольных матчей, всевозможных кровавых расправ. Она отбирала вырезки по содержанию или просто по шрифту. Она складывала журавлей, пока пальцы не сделались черными от типографской краски, пока руки не онемели. Она упорно продолжала работу, словно это было наказание. Уставая от сгибов, углов и краев, она брала кисть или угольный карандаш и рисовала портреты девочки. Многие были датированы октябрем 2003-го. В одну из тех осенних бессонных ночей Хлоя побрилась налысо, потом снова судорожно рисовала портреты ребенка: вздернутый носик, тень на щеках. Ближе к утру она снова бралась за журавликов, надеясь, что в этой бумажной пластике ее неизбывная тоска, воплощенная тысячу раз, наконец отболит. Она экспериментировала с размером, подвешивала птиц на нити самыми разными способами и собрала целый каскад из полета и войн.

Теперь он висит вместо люстры на потолке в ее студии, храня в себе ужасы и радости мира. Все пространство под ним завалено сложенными из бумаги фигурками животных и фотографиями садов Кью: цветы и плоды с близкого расстояния, пристальное внимание к деталям. Она давно загорелась мыслью сделать проект для Кью. Тщательно изучила практические вопросы: какие материалы выдержат влажность в оранжереях или продержатся дольше всего под открытым небом. Сейчас она размышляет над техникой «мокрого складывания» и вдруг вспоминает, как Джона рассказывал ей о приюте для забытых вещей.

Хлоя еще не остыла после секса. Ей хочется, чтобы мужчина, спящий в ее постели, скорее проснулся и ушел. Самые долгие ее отношения длились два года; именно он, Саймон Кальдо, ее сокурсник, впервые привел ее в Ботанические сады. Тогда у нее была стрижка каре, которая очень шла к ее озорному лицу, и она в совершенстве владела умением создавать иллюзию близости. Она обсуждала с Саймоном все тонкости искусства, но сохраняла внутреннюю отчужденность, чтобы ему даже в голову не приходило в нее влюбиться. И все же его угораздило влюбиться.

Мужчина, спящий в ее постели, шевелит ногой. Хлоя берет карандаш и рисует. Но зарисовка с натуры превращается в фигуру другого мужчины. Тонкая андрогинная спина становится широкой и мускулистой, как у воина-викинга. Хлоя старается передать мощь морской стихии, неукротимые волны силы, бушующие в его мышцах, но получается вовсе не так, как задумано: в хрупких впадинках под лопатками есть что-то от павшего героя, от смягченных контуров торса Джоны. Сперва она думала, что он для нее староват, его костюм – совершенно дремучий и стремный; но теперь ее завораживают противоречия в его теле. Где очаг напряжения – в его стиснутой челюсти, в бедрах? Хлоя берет новый лист, пробует нарисовать его бороду, чуть длиннее недельной щетины, потом нерешительно медлит. Зачем она это делает? Почему? На карандашном портрете он подпирает подбородок рукой, Хлоя тщательно прорисовывает эту руку, пытаясь выразить в быстрых штрихах всю поэзию, которая прячется в его пальцах. Потом закрашивает его взгляд, пока он не лишается всяческого выражения, скрывшись под толстым слоем графита.

На прошлой неделе она загуглила Джону, но нашла только дюжину нечетких снимков, сделанных на концертах из зрительного зала. Она скачала его альбом. Прослушала дважды, потом целый час сидела в ванной, а в ушах продолжала играть его музыка. На следующий день его голос по-прежнему не отпускал ее ни на шаг. Он звучал у нее в голове и в вагоне подземки, и в кафетерии в очереди за сэндвичем. Этот Джона, который пел, был совсем не таким, как тот Джона, которого она знала: такой экспрессивный, такой чувствительный, такой нежный.

Она не привыкла делить постель с мужчиной для того, чтобы просто спать; как ни странно, но если нет секса, она чувствует себя голой и беззащитной. Однако в их с Джоной случайной связи есть что-то зрелое. Он сразу сказал, что не готов к серьезным отношениям, и его честность с самого начала сняла напряжение. По крайней мере, они не дуреют от бурной страсти, не шлют друг другу эсэмэски по сто раз на дню, не предаются по-юношески бестолковым и пылким мечтам о будущем. Но обычно это она проявляет внимание и заботу, а потом несколько дней не звонит. Хлоя пытается примириться с его противоречивыми крайностями, но лишь мудрецы запросто кружатся в танце с неразрешимыми парадоксами, а она – никакой не мудрец.

Это момент перехода. Промежуточный период. Она находится как бы в подвешенном состоянии между той Хлоей, которой она была раньше, до встречи с ним, и той, которой она станет потом. Джона не поддается ее осмыслению, как бы она ни старалась развернуть это непостижимое оригами. Ей нравится, что у него дома так много книг, нравится этот школьный запах – чистящее средство, смешанное с едва уловимым резким «ароматом» подросткового пота. Есть что-то достойное и благородное в том, как он склоняется к ней – такой высоченный к такой малявке, – в его пальцах умелого пианиста, даже в этом кошмарном коричневом костюме, который надо было предать огню еще лет десять назад. Но самое главное: его боль, которая ей очень близка и понятна – ужас человека, уцелевшего в мире, разбитом вдребезги.

Мужчина, спавший в ее постели, садится и протирает лицо ладонью.

– Где тут сортир? А то я сейчас лопну.

Хлоя молча указывает на дверь в ванную. Кристоф или Клод идет туда, сжимая ягодицы. Его заметно шатает.

– Почему я не умер вчера? – стонет он.

На прошлых выходных Хлоя спросила Джону о похоронах Одри, но он рассказал только о церкви в Корнуолле. А она рассказала, как в детстве ее привели на могилу дедушки. На надгробии было выбито короткое стихотворение. «Порви цепи грез…», так оно начиналось. Это «порви» сразу бросилось ей в глаза и просто убило.

– Для девочки, бредящей оригами, «порвать» значило «сдаться».

Хлоя помнит, как мерзла в своей школьной форме и в гольфах. Помнит звук рвущейся бумаги, явственно прозвучавший у нее в голове.

– Если ты рвешь бумагу, это значит, что ты больше не веришь в безграничные возможности квадрата.

* * *

Сейчас вечер пятницы. Впереди длинные выходные. В этом году первое мая выпадает на понедельник. Хлоя просыпается посреди ночи и видит, что Джоны нет рядом. Вечером они решили посмотреть кино, валяясь в постели. На титрах затеялся секс, потом они оба заснули, а теперь в темноте играет пианино, Вивальди плавно преобразуется в баховскую «Прелюдию в до мажоре».

Хлоя выглядывает в окно, раздвинув планки жалюзи. Снаружи темно, еще ночь. Из кучи сброшенной на пол одежды Хлоя вытаскивает рубашку Джоны, надевает ее и встает в дверном проеме. Джона сидит за пианино в одних трусах. Теперь он играет «Рок-н-ролльного самоубийцу» Боуи. Его ноги напряжены, словно их свело судорогой, но руки буквально летают по клавишам. Хлоя подходит и садится у него за спиной, обхватив его туловище ногами. Она шепчет ему прямо в ухо:

– Хочу посмотреть, как ты голый играешь на виолончели.

– Я не играю на виолончели, – говорит он.

Ей хочется поговорить о композициях с его альбома. Но вместо этого она спрашивает с невинным видом:

– Ты писал песни для Одри?

– Пробовал написать музыку к похоронам, идиот.

Она не ожидала такого ответа. Джона оборачивается к ней, и в его взгляде мелькает сомнение, словно она слишком юная или неискушенная – словно он думает: «Ты не поймешь, ты никогда не теряла жену. Любимую жену».

Сглотнув комок, вставший в горле, он говорит почти шепотом:

– Даже Бах не дотягивал.

Она ждет продолжения, но он уже повернулся обратно к клавишам. Она не обманывает себя. Она понимает, что на ее месте – здесь и сейчас – могла быть абсолютно любая женщина, но все равно обнимает его, предлагая ему свое тело в качестве анонимного исповедника.

– Нет такой музыки, чтобы была ей под стать. Ночь за ночью я слушал разные инструменты… Никак не мог выбрать…

– Почему не пианино?

– Слабое эхо.

Хлоя изучает его профиль, словно он – вымершее животное, на изображение которого она наткнулась в музее. Она и не знала, что на Земле существует такое диво: эта щемящая близость между двумя людьми. Она никогда с этим не сталкивалась.

– Хорошо, что ты постоянно о ней говоришь.

На самом деле это не так уж и хорошо.

Хлоя ревнует.

– Кажется, я искал принципиально иную тональность, – продолжает Джона, потерявшийся в своих мыслях. – Не мажор и не минор. Не си-бемоль. – Невеселая усмешка. – Наверное, лучше всего подошла бы песня в тональности Кью.

Хлоя смотрит на потускневшие педали, на царапины на деревянной панели – пианино, которое любят. На котором играют. Оно здесь не просто для мебели. Хлоя вжимается во впадину между лопатками Джоны, тянет руку вперед и нажимает клавишу. Вслепую. Потом – другую, черную. Голос Джоны отдается вибрациями ей в грудь, звучит почти у нее внутри.

– Моцарт однажды сказал, что музыку создают не ноты, а паузы между ними. – Он останавливает ее руку, не давая нажать на клавишу. – Так и ритм. Его создает тишина между тактами.

Вот оно, мимолетное затишье между одной нотой и следующей. Джона поворачивается на табурете, Хлоя отступает. Это движение и покой.

Ей вдруг хочется свежего воздуха, синего неба, кого-то незамысловатого и заурядного вроде Клода. Но Джона наклоняется вперед.

– В итоге я сдался, пошел самым легким путем. Хотел создать идеальную вещь, так на этом зациклился, что вообще ничего не сумел. Ей играли церковные гимны, кто бы мог подумать.

Хлоя размышляет, стоит ли рассказать ему, почему она пришла к озеру в ту ночь, когда они познакомились.

– Я бы тоже не смогла ничего написать.

– Мне тяжело ходить к ней на могилу. Мы подумывали переехать в деревню у моря. Я предпочел бы Девон, но…

– Я была на море один раз в жизни.

– Правда?

Она смущенно улыбается.

– Твоя первая мрачная тайна! Ты никогда не рассказывала о себе, о своей семье…

– Мы встречаемся только на Рождество. И то я стараюсь к ним ездить не каждый год. Мой отчим – никчемный тип.

– А твой настоящий отец?

– Улетел в космос.

Хлоя взмахивает руками, а потом не знает, куда их девать. Она щиплет себя за ухо.

– Мама с ним познакомилась на дискотеке. Она не знала, где он работает и где живет.

Она ждет привычных охов и ахов, но Джона просто сидит и смотрит на нее в упор. Она расправляет плечи, гордо вскидывает подбородок.

– Она постоянно твердила, что это были семидесятые. Как будто это ее извиняло. Она даже не помнит, как его звали. Может быть, Джон. Или Джеймс. Я была маленькой, но отчетливо помню. – Горький смешок. – Она утверждала, что это была ошибка. Надо было спросить: «Оно самое или я?»

Джона качает головой:

– Мне очень жаль.

– Это все ерунда. Правда.

Джона тянется к ее бедрам. Привлекает ее к себе, почти зарывается лицом ей в живот. Берет ее руку, стиснутую в кулак, и целует костяшки пальцев. Не надо. Не надо меня жалеть. Но уже в следующее мгновение они дышат одним дыханием, их рты разделяют лишь несколько миллиметров.

Они ложатся на пол. Это не любовь, не радость единства. Одна ее нога согнулась под ним, ее пятка упирается ему в грудь – чувствует, как его сердце колотится все быстрее. Они оба ищут опору: что-то, во что можно верить, – где-то здесь, среди пятен на старом ковре.

Это ночь крепких объятий, ночь открытий. Она обнаруживает для себя все его шероховатости: дрожь в опершихся об пол руках, потрескавшиеся, сухие пятки. Вот его ребра, колючая борода, обвисший живот. Занимаясь любовью, они разговаривают, и разговор получается странным: что-то среднее между псалмом и саундтреком к порнофильму. Он весь пронизан хрупкой незащищенностью; сами того не желая, они открывают друг другу своих ангелов и демонов, но есть в этом и утешение: знать, что все обитатели нашей странной планеты точно так же надломлены и потеряны, как ты сам.

Джона спит. Он по-прежнему в ней. Ее тело баюкает самое мягкое, что есть в нем. Хлоя смотрит на его лицо – оно сейчас так близко – и делает мысленный фотоснимок, будто когда-нибудь соберется написать его портрет.

С другими она так не делала. Никогда. Свет проникает сквозь щель между шторами и ложится на кожу Джоны бледным лучом. Хлоя разглядывает его щеку, закрытые глаза. Есть в этом что-то пронзительно эротическое: смотреть на него, когда он не знает, что на него смотрят.

В тусклом, приглушенном свете кресло белеет в углу, словно призрак. Фотографии Одри глядят на них с Джоной из темноты, его спящие мышцы еще удерживают эхо секса. Хлоя велит себе встать и одеться, но ее взгляд, как магнитом, притягивается к его тяжелым, массивным бедрам, к волосам под пупком.

Она зачарована его неподвижным безмолвием. Что ей делать с этим мужчиной, распростертым на полу рядом с ней, с этой одинокой душой, отданной ей на короткое время – всего на мгновение?

Она лежит рядом с ним, синхронизируя свое дыхание с его дыханием, и вдруг понимает, что чувства, в которых она разуверилась давным-давно, все-таки существуют. Свою веру она обретает в мягкой впадинке у него на затылке. И в собственном сердце, где все болит. В трении между возвышенным и гнетущим. А потом она находит слово, которое не может произнести вслух. Оно стоит комом в горле, не желая быть обесцененным звуком.

Как падает платье

Скамейка, перенесенная к пагоде, – это любовное письмо Гарри. В 1760-х годах сэр Уильям Чемберс[21] построил пагоду для принцессы Августы[22], но для Гарри в этой постройке воплощается все, что он любил в Одри. За прошедшие пять дней Джона ни разу не приходил в сады Кью, и воровство пока что осталось незамеченным. Гарри чувствует себя ребенком, стащившим целый мешок конфет: безудержное веселье и упоение собственной дерзостью изрядно подпорчено тошнотой от избытка сладкого. От вины то мутит, то повергает в восторг. С виду Гарри ничем не отличается от любого другого почтенного джентльмена преклонных лет, который сидит на скамейке, подставляя лицо теплым лучам солнца, но внутри у него все бурлит от запретного возбуждения. Он ощущает себя преступником, словно вместе с Одри крадет мгновения у времени.

Первый день мая. Ослепительно-синее небо. Пагода за спиной Гарри – самое претенциозное архитектурное сооружение в садах Кью. Многие говорили, что эта постройка не устоит против лондонской непогоды или же против войн, но вот она: выстояла и стоит уже двести сорок три года. Кирпичная кладка, десять ярусов высотой в сто шестьдесят три фута, каждый следующий ярус уменьшается по высоте и диаметру. Шедевр стиля шинуазри, кусочек вычурного Востока посреди Суррея.

Крыши десяти ярусов теперь синие, но под синью скрывается выцветший красный слой, краска на кровле шелушится и облезает. Золоченое навершие вонзается в небо. Этой весной пагода снова открылась для посетителей. Лестница из двухсот пятидесяти трех ступеней ведет наверх, откуда открывается весьма живописный вид. Внутри обновили побелку, полы забрызганы краской. Но едкий запах водоэмульсионки растворяется в поте туристов, смешанном с солнцезащитным кремом. Люди выходят наружу, пошатываясь, но в приподнятом настроении, как было с Гарри в тот день, когда они с Одри неслись вверх по лестнице и смеялись, как дети. Тогда внутри шел ремонт. Все было ободранным и заброшенным.

Снаружи стоят синие деревянные скамейки, как бы утопленные в нишах восьмигранной пагоды, но сегодня Гарри сидит чуть поодаль, наслаждается ароматом чубушника сорта «Очарование», который пахнет жасмином и цветами апельсинового дерева. Он попросил Одри помочь ему посадить эти кусты. Она секунду помедлила, а потом опустилась на колени, ее белая юбка мгновенно испачкалась. Грязь попала даже на волосы, но Одри радостно рассмеялась, как только зарылась руками в землю.

Белые лепестки раскрылись на месяц раньше. Гарри достает из кармана записную книжку, но прежде чем записать свои мысли о цветах, разворачивает закладку. Разглаживает складки на сгибах, где бумага протерлась и чуть не рвется, и смотрит на угловое здание с неоновой вывеской «Отель Дженеси». Город Буффало, штат Нью-Йорк.

Гарри знает здесь каждую деталь. На первом этаже отеля – кофейня с большим окном в обрамлении раздвинутых штор. Надписи на стекле рекламируют молочные коктейли и сэндвичи по десять центов. Маленький транспарант, выставленный в окне, обращается к прохожим: «Жертвуй вдвое – Гитлер взвоет». В левом нижнем углу полицейский вбегает в отель, но взгляд Гарри прикован к тому, что происходит в центре кадра. Женщина падает вниз, в последнем полете с восьмого этажа. Образ изящный и одновременно жесткий. Она падает горизонтально, руки раскинуты, как для объятий, а не для убийственного асфальта, о который она разобьется уже через долю секунды. Ее платье задралось, видны нижняя юбка и трусики, стройные ноги раскинуты, словно в танце. Ее волосы растрепаны ветром, но у нее элегантные черные туфли, выразительные колени.

Гарри выяснил, что ее звали Мэри Миллер. Она вошла в женскую уборную, заперла дверь и выбросилась в окно. О чем она думала в эти последние мгновения, пока стремительно летела вниз с застывшей на лице улыбкой и гордо вскинутым подбородком, готовая к встрече с надвигающейся мостовой? Быть может, она до сих пор пребывает в падении, уже не живая, но еще не мертвая – вечная пленница своего выбора в то мгновение, когда она решила сдаться. Может быть, она застряла в сбивчивом неверии, в нескончаемом спазме вечности. На снимке время повторяется, как на заевшей пластинке, его игла вновь и вновь попадает все в ту же секунду-царапину. Эта женщина, Мэри Миллер, остается навечно пришпиленной к небу.

В кофейне на первом этаже сидит холеный мужчина. Он смотрит в окно, не зная о том, что через долю секунды у него перед глазами пролетит женское тело. За спиной у мужчины – безобидный торшер с бахромой.

Гарри отрывает взгляд от фотографии. Милли играет под ее любимым нотофагусом, Nothofagus Antarctica. Танцует, держась за нижнюю ветку, словно это ее кавалер на балу. Но ее радостная улыбка вдруг гаснет. Проследив за направлением ее взгляда, Гарри цепенеет; Джона стоит в пяти метрах от дерева и смотрит на Милли. Гарри поспешно сдвигается вбок, чтобы закрыть собой табличку на спинке скамейки, но это не главная его забота; Милли расстроится, если узнает, что Одри была замужем. Стараясь не привлекать к себе внимания, Гарри лихорадочно соображает, что делать, но все внутри замирает от страха, и никаких умных мыслей в голову не приходит.

– Уходи, – шепчет он хрипло. – Быстрее.

Милли таращится на него, потом бежит прочь.

По дороге к озеру Джона отступил от обычного маршрута. Заставив себя провести две бессонные ночи без Хлои, он все равно вспоминает, как она танцевала в его футболке – и он даже пел, черт возьми. Сегодня они собираются встретиться в садах Кью, и Джона пришел на час раньше в надежде, что прогулка его освежит и в голове прояснится. Это же не волнение, правда? Не сердечный трепет. Это просто нервозность от недосыпа.

У него сводит челюсть, ноги тяжелые и одновременно невесомые. Он пытается сосредоточиться на том, что его окружает: пагода, ряд скамеек, девочка играет под деревом. Она кажется ему знакомой. Одета как мальчишка. Бежевые вельветовые брючки, футболка в полоску. Ей, наверное, лет семь или восемь. Джона пытается вспомнить, где он мог ее видеть раньше, но в голове бьется всего одна мысль: тебе надо поспать.

Как и большинство детей, эта девочка напоминает еще не законченный рисунок по точкам. Похоже, она здесь одна, никто за ней не присматривает – только какой-то мужчина сидит на скамейке, держит в руках вырезку из журнала. Когда девочка убегает, Джона идет следом за ней. Где-то на середине Кедровой аллеи она переходит на шаг. Время от времени останавливается, чтобы поднять с земли мусор или упавшую ветку. Сад вокруг дергается и дрожит, словно пленка в старинном кинопроекторе, камера фокусируется на зернистых деталях, на поблекших цветах.

У озера есть одно дерево с развилкой у самых корней. Подходящее сиденье для ребенка. Джона наблюдает, как девочка дует на белую головку одуванчика, поднимает камушек, трет его о штанину. Интересно, думает Джона, будет ли она помнить все это, когда станет старше: зарывающийся в землю червяк, радужное перо, незнакомец с бородой.

Джона способен распознать стремление к одиночеству, но его подгоняет какой-то учительский зуд, что-то вроде клятвы Гиппократа. Он подходит к девочке.

– У тебя все в порядке?

Когда он нависает над ней, она закрывает лицо руками.

Он садится на корточки, чтобы стать одного с нею роста.

– Меня зовут Джона. У тебя все хорошо? Где твои родители?

Она смотрит на него сквозь щель между пальцами.

– Мой папа садовник. Мы здесь живем.

– Прямо здесь, на территории сада?

Девочка выговаривает слова очень четко, как будто язык и речь все еще для нее новы и каждое слово требует пристального внимания и тщательной артикуляции. Она убирает руки от лица и смотрит на его косматую шевелюру, которая, кажется, ее смешит. От напряжения у Джоны уже сводит мышцы. Он осторожно садится на траву и вытягивает ноги перед собой.

– Как тебя зовут?

– Милли. Ты за меня не волнуйся. Люди платят, чтобы сюда зайти, так что здесь безопасно. – Она щурится на солнце, склонив голову набок. – А ты живешь в животе у кита?

– Что?

– Тебе было страшно, когда кит тебя проглотил?

– Он не меня проглотил, а Иону. У нас просто похожие имена.

– Хорошо, – говорит она.

Небо сияет. Когда Милли встает, солнце рисует вокруг ее головы золотую корону лучей.

– Хочешь, я тебе кое-что покажу?

Она достает из кармана маленький деревянный пресс для гербария. Ее грязные пальцы бережно и усердно раскручивают металлические болты. Она показывает Джоне промокательную бумагу, на которой некоторые цветы аккуратно спрессованы, а некоторые искалечены безнадежно. От пресса пахнет бумажной прелью: мертвое дерево заключает в себе мертвые лепестки.

Пока Джона любуется страничкой с незабудками, Милли расчесывает комариный укус у себя на ноге, потом плюхается на траву и делает «мостик».

– Ты так умеешь?

Джона озирается по сторонам:

– Где твой папа?

– Работает. В Пальмовом доме.

Джона мысленно перебирает все пункты из школьной памятки по безопасности жизнедеятельности и решает остаться с Милли. Он ложится на траву, неловко выгибает спину и запрокидывает голову, глядя на мир вверх ногами.

– Трава смеется, – говорит Милли. – Ты видишь?

Травинки подрагивают на ветру. Джона видит божью коровку, потом замечает кляксу гусиного помета у себя на локте. Милли начинает петь, и у Джоны темнеет в глазах от мысли, что у их с Одри дочки могла бы быть точно такая же, унаследованная от мамы щербинка между передними зубами.

Слезы застилают глаза. Джона не знает, как горевать по их трем нерожденным детям – и по ребенку, который мог бы родиться, но уже не родится, – и его вдруг накрывает волной удушающей темноты, как будто его проглотила большая рыба. Одри нет и не будет уже никогда.

Милли резко садится, как будто хочет вскочить на ноги.

– Там дядя птичник.

Джона приподнимается на локте и видит у озера старика с красным пластмассовым ведром в руках. Старик громко свистит, и этот свист режет по ушам Джоны. Стирая с рукава гусиный помет, он смотрит туда, куда устремлено его сердце.

– Мне надо идти. – Он кивает в сторону озера. – Ты не хочешь пойти поболтать со своим другом?

– С дядей птичником? Он сейчас занят.

– Ясно. – Джоне хочется побыть одному, посидеть в тишине на скамейке Одри. – Я уже ухожу, так что…

– Было приятно с тобой познакомиться.

– Да. Ну, ладно… Пока.

Отойдя на пару шагов, он оборачивается и видит, что девочка уже бежит в сторону Пальмового дома. Птицы собираются на кормежку. Только цапля спокойно стоит в камышах. Все остальные галдят, хлопают крыльями. Небо полнится птичьими криками.

Милли пытается рассмешить Гарри. Она корчит рожи, шевелит пальцами, просунув их сквозь решетку ворот Виктории.

– Милли, солнышко, я тебе столько раз говорил, что нельзя разговаривать с незнакомыми людьми. Ты даже не представляешь, что может случиться. Не надо так делать, поверь мне.

Она переходит на ту сторону улицы, делая вид, что не слышит.

На углу стоит фургончик с мороженым. Гарри замирает на месте, увидев мальчика на скейтборде. Внутри все сжимается. Милли тоже останавливается, вся – сплошная застенчивость и влюбленность. Они оба слушают ритм колес, катящихся по тротуару. Этот мальчик приходит сюда каждый день и подолгу катается на скейтборде, словно тянет время, откладывая тот момент, когда надо будет идти домой и садиться за уроки. Капюшон низко надвинут на лоб, прохожие не видят глаз Джеймса Хопкинса, но Гарри знает, что отпечаталось у него на сетчатке: миг, утонувший в визге шин по асфальту, лицо Одри за долю секунды до того, как ее голова ударилась о лобовое стекло. Мальчик гоняет на скейтборде как сумасшедший, и Гарри хочется, чтобы он подошел к Милли и рассказал, что такое отдача от столкновений. Но, устав от того, что ее опять не замечают, Милли плетется прочь.

В Кью-Виллидж есть магазин здорового питания, книжный магазинчик, мясная лавка и рыбный рынок. Люди покупают открытки, едят на открытых верандах ресторанчиков и кафе. Гарри догоняет Милли, когда к станции подходит поезд из Восточного Лондона.

– Солнышко, послушай меня. Нельзя разговаривать с незнакомцами.

– Это знакомый. Его зовут Джона.

– Милли, он…

– Грустный и одинокий. Ему нужен друг. И у него было время со мной поболтать. У того мальчика на скейтборде никогда времени нет, и у смотрителя птиц тоже нет. Пожалуйста, папа…

– Сколько раз я тебе говорил? Не называй меня так.

Толпы туристов приливают и отливают, как волны, испещренные мусором. Женщина в ярко-голубом платье пробирается сквозь толпу, словно сквозь густой смог.

Милли дергает Гарри за рукав.

– Смотри! Мы ее видели раньше.

– Когда?

– С Джоной.

Летящий голубой шелк обрисовывает фигуру женщины, ее тело – как приглашение. Гарри отводит глаза.

– Но, может быть, я ее видела и до того. И еще до того.

– Ты уверена, солнышко?

– Я не помню. – Ее лицо озаряется улыбкой. – Я спрошу у Джоны!

– Не смей!

Голос Гарри – как резкий удар. Он тут же жалеет об этом и гладит Милли по руке. Его сердце сжимается от предчувствия больших перемен: словно что-то сдвинулось в мире, и последствия уже проявляются, словно есть некий импульс событий, который Гарри не в силах постичь, и Господи Боже, какое красивое платье. Насыщенный голубой цвет контрастирует с темными волосами молодой женщины, черными как вороново крыло. Отвлекшись на яркий шелк, Гарри не сразу сообразил, что Джона, наверное, уже добрался до «своего» места на озере. Возможно, он уже заметил, что красное дерево – немного другого оттенка, спинка скамьи – чуть ниже. Возможно, он уже видел табличку.

1901–1960

Эндрю Маттинс

Он часто бродил по этим дорожкам.

* * *

Я здесь чужая. Так думает Хлоя, стоя перед коваными воротами в сады Кью. Вокруг все знакомо, но странно и непонятно – непереводимо, – как будто она перенеслась в центр Гонконга, смотрит на мигающие рекламные щиты и не понимает ни слова. Мир непостижимых символов.

Вот ее любовное письмо. Оно составлено не из слов. Это платье, которое она надела специально, чтобы он увидел, как оно падает на пол. Позже он расстегнет молнию у нее на спине, спустит бретельки с плеч, и шелк стечет к ее ногам. Это платье всегда имеет успех, неизменно. Если бы ткань могла говорить, она рассказала бы много всего: многочисленные приключения голубого платья.

Она вспоминает субботнее утро, когда Джона напевал Боуи себе под нос. Просыпайся, сонная тетеря. Вставай, одевайся. Встряхни постель. Растрогавшись, Хлоя присоединилась к нему. Она дразнила его, подстрекала петь громче, пока он не уселся за пианино и не принялся остервенело колотить по клавишам. Она кружилась по комнате и пела: «Мне нет места, тебе нет веселья». И Джона пел во весь голос. Они подняли такой шум, что соседи стучали в стену.

Они занимались любовью на табурете у пианино. После этого что-то сдвинулось, изменилось. Интересно, заметил он или нет? Они встречаются не первый день, теперь он уже должен видеть, что, когда она с ним, она вырастает на сантиметр, а то и на два.

Он провел пальцем от ее носа до живота. Была в этом жесте какая-то щемящая грусть.

– Ты лучше, чем думаешь сам, – сказала она. – Как любовник, как музыкант.

Он поднял руки, словно защищаясь.

– Я не знаю, гожусь ли…

– Ты мог бы давать частные уроки музыки. Или вести кружок в каком-нибудь центре досуга…

– В смысле, как ты? «Искусство для детей из неблагополучных семей»?

– Дети – это совсем не мое. – Она поднялась на ноги. – Пойдем завтракать. Я умираю от голода.

– Что сейчас произошло?

– Ничего.

Он смотрел на нее долго-долго, потом сказал:

– Я сейчас не могу. У меня встреча с отцом. Извини.

По его лицу было видно, что это ложь. Хлоя сделала что-то, что его отпугнуло. Она представляла, как он проведет этот день: тупо переключая каналы на телевизоре, дергая беспокойными ногами.

Уходя, она задержалась в дверях. Сколько есть разновидностей любовных писем? Она никогда не писала сентиментальные эсэмэски, не целовала пальцы на ногах у любовника, не готовила мужчине горячую ванну, ожидая его с работы.

– Может, встретимся в понедельник? – Она очень старалась, чтобы голос звучал спокойно и не выдал ее волнения. – Справим Белтайн[23]… потанцуем у майского дерева?

– Отличная мысль.

Он помахал ей рукой и скрылся в ванной.

Она села в метро и доехала до Тауэр-Хилл, где позавтракала в компании Клода. За едой он рассказывал о своем восхищении одним знаменитым фотографом, потом ему позвонила девушка по имени Натали. Пока он разговаривал по телефону, Хлоя смотрела в окно и уговаривала себя, что ни о каких чувствах нет речи. Все дело в химическом дисбалансе, во всплеске гормонов. От мужчин ей всегда нужно было только одно: чтобы они не посягали на ее свободу. Она должна быть на седьмом небе от счастья.

Она убеждала себя, что ей все равно, но вскочила с утра пораньше и весь день готовилась к встрече. Сейчас она нервно топчется у ворот и чувствует себя идиоткой. Слишком нарядной, слишком взволнованной. Она так долго стоит на углу, что уже начинает бояться, как бы ее не приняли за проститутку. Стоя на одном месте, она думает о движении. Она всегда обожала качели и лошадки-качалки, взмах руки, держащей кисть, любовные игры: разные виды движения.

– Ты всегда убегаешь, – сказал ей однажды Саймон, ее бывший. – Убегаешь, чтобы можно было вернуться.

Он опаздывает на двадцать минут. Хлоя идет к справочному бюро на входе в сады Кью, где продаются открытки, растения в горшках и масла для ванны, расставленные на полках под ярким искусственным светом. Через час ворота закроются, но Хлое не хочется начинать с Джоной свидание с упреков и обвинений. Она думает о пространстве между ними. Преподаватель живописи говорил, что когда пишешь натюрморт, надо сосредотачивать внимание не на бутылках, миске и груше, а на разделяющем их пространстве. Отношения определяются расстоянием. То же самое Джона сказал о ритме. Но как найти правильное расстояние, чтобы сохранить остроту ощущений? Как близко, как далеко? Хлоя рассматривает звонницу у входа. Кампанила в римском стиле. Есть в ней что-то строгое, монашеское. На улице уже смеркается. Хлоя берет телефон, звонит Джоне.

– Привет. Это я.

– Ага.

В трубке слышно, как он бежит. Наверное, спешит к ней.

– Ты уже на подходе?

– Куда?

– К воротам Виктории, – говорит она твердо. – Мы здесь встречаемся. Ты не забыл?

Кажется, он убрал телефон от уха. Приглушенные шаги.

– Извини, Хло. Тут кое-что произошло.

– Ты где?

Пауза.

– Слушай, может быть, подождешь у меня дома? Ключ под зеленым цветочным горшком. Я скоро приду.

– Но…

Он уже отключился.

Хлоя смотрит на свою сумочку, тщательно подобранную к платью. На красные туфли, натирающие ей пятки. Что она здесь делает? Ей не хочется, чтобы кассиры подумали, будто ее продинамили со встречей, и она заходит в сады, предъявив пропуск временного сотрудника. Она чувствует, как охранник на входе пялится на ее голую спину.

Решительным шагом она направляется к Пальмовому дому, поднимается по ступенькам и открывает тяжелую стеклянную дверь. Жаркая влажность обрушивается на нее, как тропический ливень. Она вдыхает сырой древесный запах, жизнь в чистом виде, смотрит вверх, на гигантские листья атталеи и вспоминает все те разы, когда она приходила сюда в поисках утешения. Ступени белой винтовой лестницы уводят в толщу листвы, к стеклянному потолку. На какое-то время Хлоя найдет здесь покой, омытая светом, зеленью и теплом.

Джона продолжает поиски, охваченный потной паникой, как ребенок, потерявшийся в супермаркете. Еще сорок минут назад озеро было таким же, как всегда, – и деревья на берегу, и кизил у него за спиной, – но Джона сразу почувствовал: что-то не так. Когда он наконец сообразил посмотреть на табличку, это была совершенно другая табличка с датами жизни и смерти какого-то Эндрю Маттинса. Джона проверил ближайшие скамейки. Одна – в память о бывшем садовнике. На другой просто написано, что это «мамина скамейка».

Джона растерянно озирается по сторонам. Как будто он забыл, где поставил машину. Он мечется от скамейки к скамейке, отходит все дальше и дальше от озера, теряет всяческие ориентиры и ругает себя, что не ходил сюда почти неделю.

Он потерял Одри снова. Ему следовало бы находиться здесь, хранить память о жене – а не трахаться и не петь песенки. Еще одна скамейка.

Присядь. Отдохни,

насладись красотой –

вот ее завещание нам.

Где она? Сады скоро закроются, посетителей попросят на выход. Может быть, эта?

В память о моей жене,

Берте Тросс,

и о счастливых часах, проведенных здесь вместе с ней.

Черт. Кто здесь отвечает за расстановку скамеек? Может быть, их переставляют, чтобы освободить место для газонокосилок. Джона набредает на две скамейки, стоящие напротив друг друга на лужайке, словно они встретились здесь случайно и остановились поговорить. Другие скамейки расставлены так, чтобы с них открывался красивый вид на Сайонскую аллею. Круг скамеек сиденьями внутрь – встреча ветеранов Второй мировой войны. Но Одри нет нигде. Джоне хочется упасть на колени и выкрикнуть ее имя. Уже вечереет, сгущаются сумерки. Джона бродит по садам, как потерянный. Ищет одну-единственную скамейку среди тысячи точно таких же.

* * *

Хлоя ждет Джону у него дома уже два часа. За окном почти стемнело. Ей неуютно в облегающем нарядном платье. Она размышляет, что делать: уйти или приготовить ужин к возвращению Джоны. Она набирает сообщение Клоду – если он сейчас свободен, то можно встретиться. Ее не покидает странное чувство, что фотографии Одри за ней наблюдают. Хлоя стирает неотправленное сообщение и принимается изучать женщину на фотографиях. Обаятельная улыбка, щербинка между передними зубами, элегантная одежда. Хлоя заходит в кабинет Одри, надеясь найти хоть какие-то изъяны в идеальном образе покойной жены.

На стене написаны имена: Белла, Эми, Вайолет. Хлоя берет книгу, ставит на место, берет другую, роется на книжных полках. Она знает, что так нельзя, но ей хочется лучше понять свою призрачную соперницу. Перебирая распечатки переводов и папки с квитанциями, Хлоя находит блокнот в твердом переплете, обтянутом плотной желтой тканью. Когда она открывает блокнот, оттуда выпадают памятные вещицы: птичье перо, билет с оторванным купоном, кольцо от сигары известной кубинской марки. На первой странице написано от руки:

Я спрячусь в тебе. В твоих потайных уголках я буду писать тебе любовные письма и драмы… а ты, если захочешь, откроешь их миру.

Не переворачивай страницу, не читай дальше. Но Хлоя не может оторвать взгляд от рукописных слов. Почерк уверенный, выразительный, очень красивый. Джона ей говорил, что проверил все личные бумаги Одри, но этот блокнот лежал в папке с переводом документации для какой-то российской косметической компании. Хлоя борется с неудержимым порывом поделиться своим открытием: этим бывшим любовником, который ворвался в их жизнь, торжествующий и угрюмый.

Хлою бросает в жар. Она смотрит на дверь, потом отгибает уголок страницы – аккуратно, чтобы не помять, – и читает следующую запись.

Г. понимает. Только с ним я не чувствую себя несчастной.

Хлоя нерешительно листает блокнот и находит снимок УЗИ. Ребенок в утробе. Видна одна ножка, круглая голова. Это отъявленное нарушение личных границ. Но Хлоя все равно листает дальше и натыкается на надпись во всю страницу:

КТО ТЫ, ГАРРИ БАРКЛАЙ?

Этот вопрос повторяется в записях вновь и вновь. Хлоя видит свой выбор, как две мысленные картинки. На первой – дверь в кабинет. Можно вернуть этот дневник на место, пойти на кухню и приготовить спагетти. Пока они варятся, можно подумать, как сказать Джоне, но так, чтобы он не узнал, что она рылась в чужих вещах. Вторая дверь – это предательство, как оно есть. Хлоя грызет ногти, а потом все же решается прочесть последнюю запись.

26 мая 2004

Сегодня я найду Гарри.

Лист бумаги (может стать чем угодно)

12 марта 2003

Почему я ему не сказала? Сегодня почти собралась сказать, пока он не ушел в школу, но… Я хочу написать о садах Кью.

Там цветут крокусы. У фургончика с мороженым стоял старый буддийский монах, покупал два эскимо. Скрючившись в три погибели, пересчитывал сдачу. Не просто старый, а древний как мир.

Сразу за входом на земле среди крокусов сидел по-турецки молодой монах. В традиционном оранжевом одеянии, с бритой головой, он был похож на статую – но ВЕСЬ БУРЛИЛ ЖИЗНЬЮ. Наверное, он просто ждал своего учителя, но казалось, что он погружен в медитацию, такой спокойный, умиротворенный. Среди цветов.

Когда я проходила мимо, наши взгляды встретились. Он улыбнулся мне так хорошо и светло – казалось, весь мир засиял радостью от этой улыбки. Я подумала, не разгадал ли он мой секрет… не разглядел ли комочек нежности в моей утробе. Тише, подумала я. Не говори никому.

Я села под деревом и посчитала на пальцах. Я беременна шесть недель. Да, я знаю, что на таком сроке еще ничего не чувствуется, но я все равно чувствую… как будто во мне поселилась крошечная птичка, трепетная радость. Не знаю, как описать этот ВОСТОРГ.

Говорят, третий раз – счастливый.

Пусть так и будет. Пожалуйста.

Десять вечера, начало одиннадцатого. Джона так и не пришел; может быть, напивается где-нибудь в баре или спит с кем-то другим. Хлоя по-прежнему ждет. В голубом платье, под книжными полками Одри. Она вытягивает ноги, замечает отросшие волоски на икре и снова кладет ногу на ногу.

14 апреля

Ты мне снилась. Ты только что родилась и сразу уснула, уставшая после борьбы за свое бытие – потрясение от жизни, первый день, когда ты задышала сама. Ты была такой крошечной.

Приезжали мои родители – и папа Дж. Все вышли от нас другими людьми: растаявшими, умиленными, преображенными чудом – тобой.

Стены были расписаны лилиями. Но Дж. говорит, что не надо пока перекрашивать кабинет. Да что он знает?

Хлоя идет в кухню, наливает себе виски, пьет его неразбавленным. На холодильнике так и остались листочки с записками Одри. Когда она берет в руки дневник, из него выпадает кусочек картонки, оторванной от сигарной пачки. На обратной стороне нацарапано от руки:

Встретимся у пагоды. Во вторник, в полдень. Твой Хал.

* * *

Ночью Гарри не спится, на душе неспокойно. Он переставляет скамейки с места на место, и только скамейку Одри оставляет у пагоды. Он так решил и упорствует в своем решении, хотя уже понял, что она не вернется. Чтобы отвлечься от мрачных мыслей, он перетаскивает другие скамейки: пусть стоят там, где посетителям будет удобно смотреть на закат, где они точно заметят симметрию аллеи падуболистных дубов. Одну скамейку он ставит под рододендронами, чтобы люди вдыхали аромат «Короля Георга», гибридного сорта, выведенного из гималайских видов. Наверняка кто-то проникнется и оценит. Гарри хотелось бы поговорить с этими незнакомцами, приходящими в Кью, но он сомневается, что они будут слушать.

Притащив очередную скамейку на Лесную поляну, Гарри садится передохнуть. Вбирает в себя тишину ночного леса, молчаливое величие деревьев, их безмолвное сострадание. Это таинственное место дышит для города, ради города. Сидеть мокро, скамья отсырела, деревянные планки уже давно начали подгнивать. Гарри вспоминает другую скамейку, которую видел сегодня и не стал никуда передвигать. Он знает эту скамейку. Ее поставили на годовщину смерти чьей-то мамы. Каждое Рождество родственники украшают скамейку венками из омелы, летом приносят живые цветы. Любовь тех, кто остался, почти осязаема… тягостное расстояние между отсутствием и присутствием. А эту скамейку, заросшую мхом, возможно, никто и не вспомнит. Но лес помнит все и подсказывает Гарри, что деревья не умирают насовсем. Они возрождаются скамьей или гробом. Листом бумаги, корпусом пианино, рукоятью оружия…

Где-то ломается ветка. Еще одна и еще. Шаги слишком тяжелые для лисицы или барсука. Сквозь ночной лес пробирается человек. Незваный гость потревожил покой спящих деревьев. Гарри замирает, врастает в скамью, как растение.

На дальнюю поляну выходит Джона. Проводит рукой по табличке на первой скамейке, потом – на второй. Гарри смотрит на небо и ждет Божьего суда. Что еще может сделать любовь? – вопрошает он. Что? Скажи мне.

Джона идет дальше. Поиски продолжаются еще не один час. На рассвете он стоит у пруда, где совсем скоро раскроются кувшинки. Белые бутоны мерцают в нежных лучах раннего солнца. У болотного кипариса есть и сережки, и шишки: и мужские, и женские цветы. Между деревом и человеком простирается память. Гарри прячется в зарослях новозеландского льна. Гарри не знает, что однажды Джона приходил сюда вместе с Одри, но чувствует, что людские привычки не отличаются от птичьих. Все живое стремится к дому, а в этом месте Джона когда-то обрел покой, еще не зная, что меньше чем через год Одри не станет.

Сгорбившись под новым солнцем, ограбленный муж кутается в одиночество, как в пальто. Было бы здорово, если бы Одри смотрела на них с небес, но Одри покинула их обоих. Как получилось, что без нее мир потускнел и осталась только растерянность и бессильное недоумение: почему? Гарри отчаянно хочется подойти и сказать, что Джона ни в чем не виноват; но он просто стоит, плачет от жалости, пока небо не проникается состраданием и не обрушивает на обоих ливень собственных слез.

* * *

За окном – утро вторника, тусклое от дождя. Хлоя заперлась в ванной, сидит голышом на унитазе, держит в руках желтый блокнот. Джоны до сих пор нет, а через два часа ему уже надо будет выходить, иначе он опоздает в школу. Голубое платье лежит на полу, словно смятая лужа.

Хлоя чувствует себя абсолютно разбитой. Ужинать она не стала и теперь размышляет, что надо бы заставить себя подняться и хотя бы поджарить тост, но ее тошноту сможет вылечить только сон. Она пообещала себе, что после сегодняшней ночи забудет о существовании этого дневника и не прочтет больше ни строчки, но сейчас она просто не может остановиться. Она прочитала, как Одри жалуется на работу. Прочитала многостраничные куски – настоящие стихотворения в прозе, – посвященные садам Кью. Сразу видно, что писала женщина с прекрасным чувством языка. Размышления о прочитанных книгах. О субботних прогулках. О выкидыше.

Я проснулась и все забыла. В полусне я погладила себя по животу и только потом поняла: это просто пустое пространство, раньше заполненное тобой.

К следующей странице прилипли крошки печенья.

Если задуматься обо всех тех разах, когда я целовала бы твою макушку, твою крошечную пятку… РАЗВЕ ЕСТЬ ЧТО-ТО БОЛЬШЕ, ЧЕМ ЭТА РАДОСТЬ?

Под чернильным исчерканным лабиринтом почерк становится острым, колючим.

Наблюдала сегодня какое-то жуткое насекомое вроде слизня. Почему он живет, а ты нет?

14 мая

Сегодня на улице видела беременную женщину – от ее круглого живота исходило сияние. Потом долго стояла у витрины детского обувного (мазохистка). Рассматривала крошечные сандалики. Потом вернулась домой, разделась и встала перед зеркалом. Почему ничего не растет во мне?

Хлоя смотрит в окно. Между забором и домом проходит гравийная дорожка. В конце дорожки – мусорные баки. Хлоя стоит босиком на холодном линолеуме и продолжает читать.

19 мая

УЗИ на десятой неделе… Зернистое изображение… Ничего не понятно. Врач УЗИ молча смотрел на экран. Потом пришел еще один врач и спросил: «Ей уже сообщили?» Я издала странный звук – как будто что-то во мне порвалось. Я не могла оторвать взгляд от экрана. Моя утроба стала вынужденной могилой.

Подруги плачутся, скольким приходится жертвовать ради детей, потом глядят на меня с затаенной жалостью. Я предлагаю им еще чашечку чая – и думаю про себя: интересно, как они отреагируют, если я им скажу, что мне хочется откопать мертвый плод. Хочется съесть ее всю до последнего кусочка – плодовую оболочку, крошечные позвонки, уже начавший формироваться мозг, – чтобы она снова стала частью меня. Не потому ли некоторые животные пожирают своих детенышей?

О таком не говорят вслух. Я продолжаю учиться, но не имеет значения, сколько я знаю разных языков. Просто учеба дает ощущение, что я могу контролировать свою жизнь…

Такое чувство, что в ванной сидит призрак мертвой жены. Две голые женщины из разных времен делят одно пространство.

4 июня

Мне было двадцать семь, когда Дж. спас меня из моей библиотечной башни. От него пахло лесными кострами и солью – он зажег все желания, которые я подавила в себе. Тогда я не знала, что такое предельная близость между людьми, не умела открыться другому, даже себе – не умела.

Лондон стал берегом моря, продуваемым всеми ветрами, а я была сетью. Он забросил меня в океан, а потом показал мне, как расправить крылья.

Там есть страницы-коллажи: билет в кино, открытка из художественной галереи, реклама какого-то травяного сбора, который якобы восстанавливает гормональный баланс. Потом – фотография Джоны, когда он снимался для паспорта. Там он моложе. Необузданный, дикий. Его тело заняло собой всю кабинку. Ему пришлось сгорбиться, чтобы поместиться в кадр.

13 июня

Помню, как я впервые была на твоем выступлении в каком-то дымном подвале. Руки как у матроса. Но как ты играл! Боже мой! Ты пел так, словно хотел, чтобы тебя слышал только микрофон, и все в зале слушали как завороженные, ощущая свою сопричастность к некоей тайне. Я тоже была зачарована: чувствами, рвущими твое горло, неуклюжей поэзией твоего тела, слишком большого для такой маленькой сцены. Твой голос – искренний, щедрый, – он был как подарок для всех и каждого. Гитара гремела, зрители хлопали в такт, девчонки визжали и выкрикивали твое имя.

Но ты никогда не стремился к саморекламе. Ты себя чувствовал по-настоящему счастливым, когда сидел на кирпичной стене, грелся на солнышке и читал «Тропы песен» Брюса Чатвина[24] или роман Джорджа Оруэлла. Ты слышал слова по-другому – записывал музыку на полях книг. Как сорока, ты любил все яркое и блестящее.

Я переживала из-за твоих поклонниц – из-за их джинсов в обтяжку, их длинных, неправдоподобно прямых волос, – но потом ты подарил мне кассету с демозаписью нового альбома. «Между твоей улыбкой».

Ты превратил меня в музыку.

Кстати, где Джона? Может быть, уже пора заявить в полицию о пропавшем? Хотя, скорее всего, он пошел в бар, снял какую-нибудь девицу и сейчас трахает ее в туалете, прижимая спиной к стене, целует в шею. Или, наверное, уже оттрахал. У Хлои пересохло в горле. Надо бы выпить воды.

17 июня

Раньше мы много говорили о детях – что я буду воспитывать их по-другому. Не так, как мама. Помню, мне стало дурно в машине от ее тяжелых духов. Меня вытошнило на сиденье, и папа тогда на меня наорал. Я пообещала себе, что когда у меня появятся свои дети, я не буду переживать из-за их внешнего вида или оценок, а буду мастерить с ними поделки из коробок из-под яиц.

12 июля

Ты получил свидетельство о последипломном педагогическом образовании, побывал на пяти собеседованиях. Когда-то ты надевал костюм только на похороны. С твоей комплекцией и лишним весом тебе уже не угнаться за драйвом более молодых музыкантов. Ты стараешься оставаться таким же бунтарем – с твоими кошмарными пиджаками из семидесятых, с твоей ретропрической, – но я тебя усмирила, сама того не желая.

Ты был единственным, кто понимал мои шутки, ты знал, как ко мне прикасаться, – но теперь ты только и делаешь, что ругаешь меня за курение. Но, дорогой, сигарета – единственный способ отвлечься. От горя, от скуки – даже от тебя, такого, какой ты теперь. Разочарованного, вечно всем недовольного.

Вчера вечером в гостях у Кейт ты рассказал о бездомной собаке, которую нашел на пляже в Бантем-Бич. Я слышала эту историю тысячу раз – у тебя столько историй, которые ты вспоминаешь, чтобы развлечь окружающих или произвести впечатление, – и мы оба так мастерски делаем вид, что у нас все хорошо. Мы общаемся с друзьями или вместе решаем кроссворды – все-таки нам не пришлось никого хоронить. Я горюю по детям, которые не родились. И не только по детям, но и по той маме, которой могла бы стать. Я уверена, что стала бы хорошей мамой. А ты? Ты пожертвовал своей музыкальной карьерой, чтобы быть отцом. Но без детей и без музыки ты как будто уже и не ты.

Я не могу вспомнить точно, когда именно ты перестал играть. Тебе надо было готовиться к занятиям, надо было поддерживать убитую горем жену…

Я виню твою музу. Она уже не такая красивая, как была раньше. И нисколечко не вдохновляет. Не понимаю, почему ты продолжаешь развешивать по стенам ее портреты. Она здесь больше не живет.

4 августа

Секс превратился в обязанность. В средство для достижения цели. Сперматозоиды, яйцеклетка, расчеты по дням и мы с тобой… Так упорно стараемся быть теми, кем были раньше, – но теперь мы лишь призраки тех людей, с которыми соединили свою судьбу. Почти все дни месяца наша постель холодна. Ярд пустого пространства между тобой и мной – холод и безразличие. Мое тело как рыба, выброшенная на берег. Рыхлое, вялое, непривлекательное.

7 августа

Что же это за женщина, не способная иметь детей? Даже моя мать сумела родить. Но ты по-прежнему так стараешься быть романтичным. На днях ты меня удивил, приготовив на завтрак яичницу с копченым лососем, но когда ты погладил меня по бедру, я еле сдержалась, чтобы не отстраниться.

Пропустив сразу несколько записей, Хлоя читает о том, как Джона устроился на работу в Паддингтонскую общеобразовательную школу, потом натыкается на страницу, покореженную от влаги. Некоторые слова расплылись чернильными кляксами, как будто Одри трясла над ними мокрыми волосами.

12 сентября

Лежала в ванне, смотрела на блики солнца, играющие на воде. Это было красиво. И уход был бы красивым. Задержать дыхание под водой. Дождаться, пока оно не остановится насовсем.

Я иду к своим детям. Они меня ждут, я почти вижу их краешком глаза… но потом резко сажусь, расплескав воду. У легких есть воля, которая сильнее моей. Легкие упорствуют в том, что им надо дышать…

Лежа в пустой ванне, Хлоя представляет Одри, убаюканную в холодной эмалевой колыбели. Так вот что чувствуют самоубийцы? Не надо. Не надо об этом думать. Хлоя листает страницы назад, возвращается к записям, которые пропустила.

ПРУД, август

Только ты, я и пейзаж – серое небо, белые кувшинки, – но расстояние между тобой и мной непреодолимо. Ты кашлял в рукав, и меня это бесило. Я точно не знаю, в какой именно день это произошло: когда мы утратили свое сияние. И теперь мы с тобой – как поблекшие снимки нас прежних, запись на пленке, стершаяся от времени.

Я пыталась представить, какими мы будем лет через десять, но воображение рисовало не самую радостную картину. Я знаю, ты делаешь все, что в твоих силах. Ты стоял, скрестив руки на груди. Щурился, глядя на пруд. Ты пытался держаться, но я видела слезы в твоих глазах.

Это мой муж, так я твердила себе. Мужчина, которого я люблю. Но ты беспокойно топтался на месте, отпускал совершенно бессмысленные комментарии о кувшинках, и мне хотелось, чтобы ты замолчал. Когда ты молчишь, я почти помню, какой ты красивый.

Ты говорил, что все будет хорошо. Но это неправда. Детская вера в чудо. Ты строил планы на отпуск, а я размышляла о том, что поддерживает любовь, которая не проходит, – потом задумалась о неизвестных границах, где заканчивается любовь и начинается что-то другое.

Я расплакалась, когда поняла, что выбираю пути к отступлению. Пытаюсь придумать, как уйти от тебя. Возможно, ты встретишь кого-то другого и еще станешь отцом.

Хлоя захлопывает блокнот. Ей не хочется, чтобы Джона это прочел. Но потом у нее вдруг мелькает мысль, что, возможно, она защищает себя – не его. Ей противно, она чувствует себя грязной. Хочется вымыться, но нет сил.

Уже восемь утра. Джона либо лежит в чьей-то чужой постели, либо едет в метро на работу – во вчерашней одежде. Когда Хлоя вылезает из ванны, у нее темнеет в глазах, белый узор на полу расплывается, кружится снежным вихрем. Голова раскалывается от боли. Бездумно, как в забытьи, она отрывает кусок туалетной бумаги и начинает складывать фигурку. Оригами научило ее, что не существует незыблемых форм. Из птицы можно сложить лодку, рыбку, кимоно – все, что захочешь. Иногда лист упорно стремится вернуться к своим изначальным складкам. Бумага мнется. Рвется, сопротивляется.

Истории тоже можно переиначить, развернуть и сложить по-другому. Все зависит от рассказчика. Правда изменчива и подвижна, ее можно согнуть как угодно. Хлоя складывает из рыхлой бумаги сначала птицу, потом коробку. Какой предел прочности у бумаги? Сколько она выдержит сгибов?

Один день в сентябре

Скамейку Одри не могут найти уже три недели, никто из сотрудников Кью не сумел помочь Джоне. Он пытается сосредоточиться на делах – дополнительные занятия с отстающими учениками, репетиции концерта на выпускном вечере, – но не может избавиться от ощущения, что его наказали. Отец не согласен. Он говорит, это знак, что пора превозмочь свою скорбь и жить дальше. Но для Джоны пропавшая скамейка – загадка, которую необходимо разгадать. Ничто не тревожит сильнее, чем нераскрытая тайна. Неизвестность хуже всего.

Два дня назад, на первую годовщину смерти Одри, Джона сидел по-турецки на голом бетоне озерной платформы, где теперь нет скамейки. Спина разболелась, и эта боль стала своеобразным самобичеванием, но, как ни странно, кроме спины, ничего не болело. Тело словно одеревенело, даже внутри все онемело. Благословенное опустошение. Это лучше, чем постоянно держаться настороже, ожидая удара, который может обрушиться отовсюду. Однажды он видел женщину на Джордж-стрит. На ней была юбка с принтом из маков – та самая юбка, которую Одри отдала в Оксфэм[25] для их благотворительного магазина.

Хлоя сидит в белом кресле, что-то рисует в блокноте. Она похожа на тощую бездомную кошку, пробравшуюся к нему в дом. Сейчас конец мая. Мягкий вечерний свет омывает ее бледные острые локти, ее мешковатую футболку. На ней – хлопчатобумажные шорты с британским флагом и сапоги из змеиной кожи, купленные на блошином рынке; они так ей понравились, что она не снимает их даже дома. Она оставляет следы: лужица пролитого кофе, брошенный в туалете журнал, карандаши и пастельные мелки, раскатившиеся по полу. Одри всю передернуло бы от такого бедлама, ее покоробило бы от того, как Хлоя сидит, перекинув ногу через подлокотник кресла. Но Джона смотрит на эту стройную голую ногу и думает о Хлоиных бедрах, таких крепких и сильных. О ее радостных ночных воплях. Она его возбуждает. Он ее хочет. И поэтому злится на себя.

Рыба готова. За ужином Джона опять вспоминает ночные беседы с Одри. Они пили виски и рассказывали друг другу, как у кого прошел день. Свет свечей согревал их лица, всегда обращенные только друг к другу. Над столом в каплях застывшего воска разговор потихоньку сходил на нет. За окном робко покашливал рассвет, раннее утро хрустело свежестью. Дым ее сигарет висел в воздухе как туман.

– Джо? Ты слышал, что я сказала?

– Что?

В глазах Хлои обида и боль.

– Я рассказывала о проекте для садов Кью.

– Извини.

Она слишком близко к нему, чтобы ее разглядеть. Его мысли сейчас далеко-далеко, в дебрях памяти. Может быть, если она отойдет на пару шагов…

– Наверное, ты зря перестал ходить к своему психологу. – Она тянет себя за волосы, словно хочет их вырвать. – С тех пор как пропала скамейка, тебе стало хуже.

– В каком смысле хуже?

– Ты весь отрешенный. Почти не спишь.

Джона глотает горошек, даже не прожевав, и кладет вилку на стол.

– Это ты ее спрятала?

– Что? Нет!

– Она не могла просто исчезнуть.

Хлоя смотрит ему в глаза:

– Она найдется.

Пока она убирает со стола, гремя посудой, Джону прямо-таки подмывает устроить скандал. Он помнит, как было с Одри: иногда ссора интимнее секса. Лучший способ узнать человека поближе. Они ругались из-за несделанных домашних дел, несовпадающих мнений по поводу общих друзей, из-за ее слишком критического отношения к своим родителям, но сейчас Джона отдал бы все, что угодно, за возможность еще раз поссориться с Одри. Его бойцовский задор угасает. Даже не думай. Хлое нужен кто-то, кто лучше него. Ей нужен мужчина, который хотя бы присутствует рядом.

Он заказал эту скамейку в память об Одри, чтобы память была незыблемой. Но столько всего уже стерлось, изгладилось, позабылось, и теперь ему надо принять решение; он совершенно не ожидал, что их отношения с Хлоей станут настолько серьезными. Они оба тянутся, чтобы смахнуть со стола хлебные крошки, но Джона убирает руку и берет Хлоин блокнот для эскизов. На первой странице – карандашный портрет Одри, сделанный по фотографии над камином. Перекрестная штриховка создает ощущение безразличия, нежелательного вмешательства.

– Какого черта? – взрывается Джона.

Хлоя хочет что-то сказать, но застывает с открытым ртом. Джона мог бы добиться ответа, но идет к пианино. Он ее оскорбляет, играя гаммы; его личная медитация, в которой нет места ни для кого. Он полностью сосредоточен на том, чтобы держать ровный темп. Она подходит к нему, он еще глубже уходит в себя: си-бемоль минор в пентатоновой гамме. Она обнимает его сзади, пытается пробиться к нему поцелуем. Утыкается губами куда-то между его ухом и щекой.

Он говорит нарочито спокойно:

– Извини, Хло. Но если ты ищешь место, где пустить корни, то это не здесь.

– К счастью, я не цветок…

– Хорошо.

Они кивают друг другу, подтверждая, что каждый понял все правильно. Он улыбается как-то уж слишком старательно, слишком заискивающе, и отворачивается к клавишам. Играя арпеджио, он гордится собой за честность и прямоту, но потом у него вдруг мелькает мысль, что, может быть, есть и другая правда, настолько хрупкая, что о ней нельзя говорить вслух.

– Я приму ванну.

Он смотрит на исцарапанные педали.

– Извини, Хло. При всем желании я не смогу стать таким, как ты хочешь.

Она резко выпрямляется. Вся взведенная, как курок. Ее сапоги из змеиной кожи смотрятся жалко.

– А как я хочу?

Его лицо – твердое, жесткое. Он тянется к ней, надеясь, что все разрешится без слов, но в ответ получает лишь скованные, по-детски сдержанные объятия.

Пока набирается ванна, Хлоя тихонько проскальзывает в кабинет и вынимает дневник Одри из папки на полке. Пряча его под халатом, она возвращается в ванную и садится на пол, прижав блокнот к животу. Три недели назад, так и не дождавшись Джону, она вернула дневник на место и пошла на работу. Весь день она мучилась, размышляя, как поступить, и склонялась к тому, чтобы оставить все как есть. Пусть Джона сам обнаружит дневник в свое время, если вообще обнаружит. Вечером она окончательно укрепилась в своем решении, когда позвонила Джоне, чтобы убедиться, что его не сбила машина, и он сказал, что пропала скамейка Одри. Как будто Одри хотела спрятаться. Как будто она просила не раскрывать ее тайну.

Хлоя вспоминает снисходительную, извиняющуюся улыбку Джоны, и в голову лезут недобрые мысли. У нее на руках компромат. В любой момент можно выйти из ванной и швырнуть блокнот на пол.

Твоя жена не такая, какой ты ее представляешь. Неужели ты ничего не видишь?

Обманщица.

Может, и вправду стоит уйти, хлопнув дверью. Вернуться к Клоду. У нее всегда получалось сложить себя заново, улететь прочь… Но она остается сидеть неподвижно. Жует губу изнутри, пробует языком утешительные отметины от зубов, упивается сладкой болью, с которой может справляться. Комната наполнилась паром, зеркало запотело. Хлоя как будто впадает в транс, зачарованная призраками, что клубятся во влажном тумане, белеными стенами, радиоприемником – ретро под пятидесятые годы, – единственным ярко-красным пятном среди строгой белизны. Вот что слушала Одри, когда прикасалась к этим полотенцам, к этому крану. Она изучала свое отражение в зеркале, как сейчас – Хлоя, растягивала пальцами кожу на скулах, щипала себя за шею.

На прошлой неделе Хлоя сходила на букинистический развал и купила любимую книгу Одри: Bonjour tristesse[26]. Как бы ей ни хотелось испытывать неприязнь к своей мертвой сопернице, она многое о ней поняла, прочитав книгу, которую та любила. Мании и сомнения Одри были ей в чем-то близки и понятны. Читая о дочери, раздираемой противоречивыми чувствами, о любвеобильном папаше, Хлоя не раз ловила себя на мысли, что они с Одри, наверное, могли бы подружиться, если бы им довелось встретиться. А потом – в предпоследней главе – женщина совершила самоубийство, разбившись на машине.

Хлоя садится на унитаз и открывает дневник. Она убеждает себя, что так надо. Ей нужно знать, что она отдает Джоне. Но она чувствует себя ребенком, который съел все конфеты без спроса и не признается.

13 сентября 2003

У пешеходного перехода мне показалось, что загорелся зеленый. Я шагнула вперед, уверенная, что машины должны остановиться, – все происходило как будто само по себе, независимо от меня.

Ветер отбросил меня назад, только это был не ветер, а человек. Незнакомый мужчина. Не помню, схватил он меня за запястье или за локоть. Когда машина промчалась мимо, он отпустил мою руку.

– Сегодня вам не суждено умереть, – пошутил он. – Не ваш день.

Я отвернулась, смутившись. Зажегся зеленый для пешеходов. Я перешла через улицу вместе со всеми, а когда огляделась в поисках этого человека, его уже не было.

Не знаю, как описать этого незнакомца. Вроде бы самый обыкновенный. Но было что-то в его глазах… Что-то, настолько интимное и сокровенное… Как будто он видел меня насквозь. Как будто он меня знал.

* * *

Еще с утра Гарри подумал, что сегодня будет особенный день: что-то такое витало в воздухе. Сады Кью наполнялись народом, люди щурились на солнце, по-летнему яркое, хотя была уже середина сентября. Небо сияло миллионом возможностей, готовых осуществиться.

Когда Одри сошла с тротуара в поток машин, он схватил ее за руку инстинктивно. Он не ожидал никакого воздействия; произнесенные им слова вырвались сами. Он не знал, слышала она его или нет. Он скрылся мгновенно.

Часом позже он увидел ее снова. Она сидела на синей скамейке под пагодой. Он наблюдал, как она ела сэндвич, сосредоточенно глядя в пространство. Он не знал, что случилось. Он был рад, что она, эта женщина, все еще дышит и наслаждается теплым солнцем, но само происшествие его растревожило.

13 сентября 2003

Какой же надо быть дурой, чтобы поверить, что в этом месяце все будет иначе. Сегодня утром они начались, красные дни календаря. Я сижу на своей обычной скамейке. Краска по-прежнему облезает, самолеты по-прежнему летают в небе.

Я баюкаю тишину между ног, беременная пустотой.

Вокруг башни бегают друг за другом два мальчика-близнеца. Они напоминают мне о раннем детстве, когда лето полнилось солнечной дремой, когда мир был маленьким и безопасным.

Если сидеть тихо-тихо, может быть, боль пройдет мимо… может быть, она меня не заметит.

Что это за жажда и что ее утолит? Сигарета? Немного веры?

Тот человек у пешеходного перехода?

Забавно, как эти завитки дыма создают вокруг меня защитный барьер. Под буком с искривленным стволом играет девочка. Полосатая футболка, два смешных хвостика, брючки, закатанные до колен. Что будет, если ее обнять, уткнуться носом ей в щеку?

Гарри пришел сюда не из-за Одри. Проходя мимо Прохладной оранжереи, он заметил девочку лет восьми. Она улыбнулась ему и помахала рукой. Никого из взрослых поблизости не было, и Гарри решил присмотреть за малышкой и пошел следом за ней. Неподалеку от пагоды она увидела бук с горизонтальным стволом и побежала к нему, радостно улыбаясь. А потом Гарри увидел женщину, сидевшую на скамейке под пагодой, и узнал ее сразу. Хотя день был по-летнему теплым и ясным, в ее одежде преобладали оттенки осени… красный свитер, кирпично-оранжевый шарф… волосы, как пламенеющие осенние листья. Она на секунду оторвалась от своей записной книжки и посмотрела на ближайший ливанский кедр. Даже на таком расстоянии Гарри сумел разглядеть, какой у нее отрешенный, далекий взгляд. Какая-то непостижимая мысль прошла сквозь нее, словно ветер.

Потом она посмотрела на Гарри. И Гарри, глупый мечтатель, совершил свою первую ошибку. Он сказал «Здравствуйте» или, может быть, «Добрый день». Он не помнит, что именно.

14 сентября 2003

Я его сразу узнала и тут же ответила на приветствие. Меня удивил собственный голос, застрявший в горле. Костюм и твидовая кепка придавали ему некий богемный шик. Я поблагодарила его за свое чудесное спасение, но мой голос звучал гулким эхом себя самого, сдавленный от избытка дыхания и недостатка объема. Поэтому я пригласила его присесть только жестом.

Он поднял глаза к небу и кашлянул, прочищая горло. Сказал «нет», потом «да». Что-то о том, что вреда не будет – если всего на минутку. Садясь на скамейку, он подтянул штанины, чтобы они не вытягивались на коленях. Крепкие ботинки. Брюки снизу забрызганы грязью. На синем свитере – вышитая эмблема садов Кью.

Ему было, наверное, чуть за пятьдесят. Его искрящиеся глаза и седая щетина напомнили мне одного из героев «Бутча Кэссиди и Санденса Кида»[27]. Но, присмотревшись поближе, я увидела, что на его пиджаке не хватает нескольких пуговиц. Он был похож на картину, которая нуждается в реставрации, – но когда-то он был красавцем.

– Меня зовут Гарри Барклай. Но, пожалуйста, называйте меня просто Хал.

– Одри Уилсон. Очень приятно.

Она протянула руку для рукопожатия. Взяв ее руку, Гарри всем своим существом ощутил исходящее от кожи тепло, легкую влажность между костяшками. Он понял, что сдавил слишком сильно, и поспешил разжать пальцы.

Глядя на небо в поисках недостающей решимости, он сказал:

– Бог ты мой, посмотрите, какая луна.

Солнце еще только клонилось к закату, но луна уже вышла на небо – огромная, бледно-белая на голубом. Одри улыбнулась, и робость Гарри растаяла без следа. Его как будто втянуло в приветливую щербинку между ее передними зубами. Он заметил ее веснушки.

– Красивая, – сказала она. – Я вам завидую. Работать в таком замечательном месте!

– Да, место волшебное. Но, кажется, я помешал вашей работе? – Гарри указал на ее желтый блокнот, потом заметил стопку листов у нее под ногами. Текст на верхнем листе – на каком-то чужом языке: может, русском или польском?

– Ничего страшного. Я работала, чтобы отвлечься.

Он не должен был с ней разговаривать – у него столько дел. Гарри огляделся по сторонам. Но рядом не было никого, кто мог бы его попрекнуть. Он не знал, что теперь делать: пытаться шутить или просто смотреть на нее в потрясении? Он решил развлечь Одри беседой.

– Вы знали, что в Кью больше четырнадцати тысяч деревьев? Мне больше всего нравятся львиные деревья… или гинкго двулопастные, или Ginkgo biloba… и Sophora japonica, и Robinia pseudoacacia, или робиния ложноакациевая, или просто ложная акация…

Ее взгляд был отсутствующим и далеким.

Гарри умолк на полуслове.

– Вам, наверное, неинтересно?

– Очень интересно.

Она спросила, всегда ли он увлекался растениями и садоводством.

– Не всегда. Только когда пошел в армию, там и увлекся.

Он сажал растения в уэльской деревне, в тренировочном лагере для новобранцев. Но потом его полк перебросили в пустыню, где ничего не росло. Там не было вообще ничего. Только смрад человеческой плоти, прожарившейся на солнце. Гарри помнит, как отгонял муху, севшую на кончик ствола его винтовки. Прицелился. Выстрелил.

– С нами служил один парень, который раньше работал садовником в Кью. Не расставался со своей записной книжкой с ботаническими зарисовками. Он рассказывал мне о каком-то ботанике, собиравшем живые образцы даже под перекрестным огнем. Но там, куда перебросили нас, не было ни черта. И там, в пустыне, он мне рассказывал об этих садах – о земном рае под названием Кью.

– Это он вас вдохновил?

– Наверное, после всех этих боев мне хотелось быть ближе к земле.

У него был удивительный голос, который воспринимался как бы и не ушами. Сила этого голоса заключалась не в громкости и не в тембре, просто каждое произнесенное им слово прорастало прямо в меня. Его пристальный взгляд словно пронизывал меня насквозь, вырывал сорняки, корни, цветы…

Он достал из кармана сигару и пошутил о лечебной природе растений. Обрезал кончик сигары серебряной карманной гильотиной. Дым был крепким и сладким, и я воспользовалась этим случаем и закурила сама. Пауза затянулась, но Гарри, кажется, не возражал. Он наслаждался своей сигарой размеренно и неспешно. Потом начал рассказывать об искусстве скручивать табачные листья в правильном порядке.

Гарри пытался вспомнить, как преодолеть неизмеримое расстояние между собой и другим человеческим существом. Он рассказывал Одри о том, как сочетаются друг с другом табачные листья, чтобы получилась идеальная гаванская сигара.

– Лист volado обеспечивает горение. Лист seco дает аромат, лист ligero[28] придает сигаре крепость.

Он знал, что не должен вступать в отношения с посетителями, но ему не хотелось прерывать это знакомство. Ему хотелось растянуть этот миг до бесконечности. Может быть, он способен на большее, чем думал сам; в конце концов, он же спас эту женщину. Но когда он рассказывал ей о capa, последнем, покровном листе, создающем оболочку сигары, он чувствовал себя идиотом.

Я поймала себя на том, что смотрю на его руки. Он жестикулировал, пока говорил, а я пыталась представить, что будет, если эти ладони, привыкшие выращивать жизнь, лягут мне на живот.

Мы сидели, почти прижимаясь друг к другу на узкой скамейке. В тесной нише под пагодой наша невольная близость была волнующей и тревожной. У него за спиной виднелись надписи, нацарапанные на кирпичах восемнадцатого века, – чьи-то инициалы, сердечки, символизирующие любовь. Мальчики-близнецы, которых я видела раньше, снова принялись носиться вокруг пагоды. Один из них запыхался, но старался не отставать от брата. Потом Гарри заметил, что я почти ничего не говорю. У меня жуткое чувство, что в ответ я кокетливо пожала плечами.

– Я не люблю говорить, я люблю слушать, – сказала она. – Чужие истории всегда интереснее.

После этого оба не знали, что говорить. Гарри беспокойно заерзал.

– Вам надо работать? – тихо спросила она.

– Что? Нет, сегодня уже не надо. Моя смена закончилась.

Их слова уплыли куда-то вдаль. Тишину нарушали только щелчки зажигалки. Сигара Гарри все время гасла, и ему приходилось прикуривать снова.

– Могу рассказать вам о пагоде во время войны, – предложил он. – Хотите послушать?

Он рассказал, как немецкие бомбардировщики уничтожили много построек в округе, но башня осталась нетронутой.

– Ее разломали британские конструкторы авиабомб. Пробили дыры на всех этажах, чтобы сбрасывать сверху модели снарядов.

– Чтобы проверить, как они будут падать?

– Да. Бомбы пошли!

Она рассмеялась, но как-то невесело.

– А мне представляется, как мальчишки запускают бумажные самолетики.

– Хотите подняться наверх?

– Давайте наперегонки. Кто быстрее!

Гарри хотелось ее удивить и порадовать. Она была из тех женщин, которые просто созданы для того, чтобы их радовать и удивлять. Когда он подвел Одри ко входу в пагоду, его щеки горели от куража. Он достал из кармана большой металлический ключ, похожий на ключ от сказочного дворца или калитки потайного сада. Открыв замок, Гарри надавил плечом на деревянную дверь, оказавшуюся на удивление тонкой и хлипкой. Убедившись, что никто не смотрит, они проскользнули внутрь и замерли на пороге, глядя на обветшавшую лестницу, гниющее дерево, волшебные руины.

Одри поднялась на первую ступеньку и запрокинула голову. Стоя под сенью уходящей ввысь винтовой лестницы, Гарри чувствовал себя растерянно и неловко, но Одри вдруг сорвалась с места и помчалась наверх, словно ее подгонял некий капризный, своевольный дух. Все выше и выше. Ее узкая юбка слегка задралась, обнажая колени. Гарри бросился следом, одурманенный стуком ее каблучков, хрупкой белизной ее подколенных ямок. Восьмиугольные стены смыкались, подступая все ближе. Гарри был зачарован и ослеплен.

Они пробежали девять пролетов. Гарри оказался проворнее, чем думал сам, но сердце билось о ребра, как деревянная колотушка. Они выбрались на самый верх и застыли, пораженные.

Окруженные высокими окнами, они смотрели друг другу в глаза, как два зверя. Без единого слова, без речи, но в напряженном, упорном старании разглядеть свое собственное отражение… А потом тишина взорвалась смехом. Это было предельное освобождение, чистейшее и неподдельное – самая сокровенная близость, которую только знал Гарри.

Одри убрала волосы, упавшие на лицо, и запрокинула голову, подставив шею солнечному свету. Глядя на нее – разгоряченную, раскрасневшуюся, – Гарри представлял, как она сидит на смятой постели, завернувшись лишь в тонкую простыню. Он был потрясен и смущен собственными фантазиями. Но потом она как-то странно взглянула в сторону окон, словно раздумывая, а не броситься ли вниз. Она стояла на вершине башни, раскинув руки, а у Гарри внутри все сжималось, будто он сам балансировал на краю пустоты на десятом этаже.

Упасть или взлететь? Что за безрассудство! Для него я была кем-то другим. Никакой истории выкидышей, только мои сияющие глаза… мои и его. Я могла быть кем угодно. Могла мчаться по лестнице и громко смеяться. Я была распахнута навстречу всему странному и необычному. Я балансировала на краю – взбудораженная, опьяненная.

Я обернулась к Гарри. Он стоял, отдуваясь, массировал ребра и смотрел в окно. Проследив за его взглядом, я увидела девочку, которую видела раньше. Она уже наигралась у бука и пошла прочь. Я спросила его: что теперь? Но он продолжал растирать себе грудь, словно стараясь унять жжение. Потом сказал, что, наверное, надо спуститься.

Цивилизованное расстояние между двумя незнакомцами. Я разгладила юбку, не понимая, что сейчас произошло. Спускаясь следом за ним, я держалась за перила. Гнилые доски. Ржавые гвозди. Вся моя бесшабашная радость осталась там, наверху.

После тесного пространства башни сады показались еще более просторными. Мы прошли по Аллее пагоды. Мне на глаза снова попалась та девочка в полосатой футболке. Мы вошли в Прохладную оранжерею и вышли с другой стороны.

В Барбарисовой лощине Гарри остановился и объявил:

– Могучий флагшток!

Над ними высилась мачта.

– Это Дугласова пихта из Британской Колумбии. В тысяча девятьсот пятьдесят девятом ее привезли к Кью. Цельным стволом в двести двадцать пять футов.

Гарри смущенно вытер лоб. Ему самому показалось, что его речь прозвучала как фрагмент из туристического буклета.

Одри вежливо улыбнулась:

– Мне, наверное, пора домой.

Они вернулись на дорожку, ведущую к пагоде, но у Прохладной оранжереи Гарри понял, что еще не готов ее отпустить. Он поклонился ближайшей скамейке.

– Добрый день, мадемуазель. Вы сегодня особенно прекрасны. – Господи, что он несет? Он кивнул на табличку на спинке скамейки. – Она пела J’attendrai[29] после высадки союзников в Нормандии. Видите, что там написано? «Дивное меццо-сопрано».

Одри присела в реверансе, а когда выпрямилась, они оба услышали, как кто-то плачет.

Обернувшись к оранжерее, они увидели все ту же девочку. Одной рукой она держалась за щеку; в другой сжимала подсолнух. Перед ней сидела на корточках женщина с черными волосами и стрижкой каре. Женщина рылась в рюкзаке, явно что-то искала.

Я встретилась взглядом с Гарри. Он заговорил о том, что случилось на переходе – ему показалась, что в моем взгляде мелькнуло разочарование, когда он не дал мне выскочить на дорогу прямо под колеса машины. Я не знала, что на это ответить, и попыталась придумать более-менее приемлемое объяснение: бывают дни, когда мне хочется убежать от своей жизни или как-то ее изменить, но… Гарри смотрел на меня так внимательно, что мне стало неловко. Потом он весь сгорбился, словно его придавила какая-то невыносимая тяжесть. Он сказал, что у меня есть многое, ради чего жить.

Гарри смотрел на веснушки Одри и не мог наглядеться. Было в ней что-то прозрачное, почти нездешнее. Час, который они провели вдвоем, был похож на охоту за призраками. Девочка отложила подсолнух и уже уходила вместе с черноволосой женщиной. Казалось, что обе несут в руках что-то нежное и очень хрупкое. Как будто они подняли с газона двух раненых птиц.

Гарри не знал, что и думать.

Он опустил глаза и увидел золотое кольцо у нее на пальце.

– Вы давно замужем?

– Восемь лет.

– Он хороший человек?

– Учитель музыки.

Она смотрела куда-то в даль, погруженная в свои мысли. Потом словно очнулась.

– Он только начал работать в школе. Две недели назад.

– Но детей у вас нет?

– Что?

Гарри все же сумел проговорить сквозь улыбку:

– Я заметил, как вы смотрели на эту девочку.

В миг пронзительной, острой тоски мне захотелось прижать руку Гарри к своему животу, но мимо промчалась женщина в желтом платье, напугав нас обоих. Она бежала босая. Одной рукой прижимала к себе младенца, в другой держала туфли. Она кричала: «Эмили!» Птицы в панике взмыли в небо.

Гарри сорвался с места. Сказал, что женщине нужна помощь. Извинился за то, что бросает меня, и велел быть внимательнее при переходе через улицу.

Подожди.

Но я не произнесла это вслух.

* * *

Вода в ванне остыла. Хлоя уже потеряла счет, сколько раз она перечитала одни и те же страницы. В глазах стоят жгучие слезы. Неимоверным усилием воли она возвращает себя в реальность, прислушивается – что делает Джона? – но слышит только ночную тишину.

Следующая запись – через несколько дней.

16 сентября

В газете – фотография той девочки. Рядом с фотографией ее мамы. Это желтое платье… оно не должно быть таким ярким. Это неправильно.

Я рассказала полиции все, что видела: Эмили Ричардс играет под буком, стоит у входа в Прохладную оранжерею, уходит с женщиной с черными волосами и стрижкой каре. Какой сегодня ужасный день. Какой чарующий день. Не знаю, что беспокоит меня сильнее: взгляд Гарри… или пропавшая девочка.

Хлоя включает горячую воду, неприкаянно слоняется из угла в угол, шмыгает носом, потом проверяет температуру и забирается в ванну. Погружаясь под воду с головой, она держит в уме одну дату: то злополучное тринадцатое сентября.

Тогда она только что рассталась с Саймоном и отчаянно нуждалась в деньгах, чтобы оплатить последний год обучения в университете. Ее временно приютила подруга из Чизика. Хлоя спала на полу и размышляла, как лучше представить технику оригами в дипломном проекте. Тот сентябрьский день был по-летнему теплым и солнечным. Жалко терять такой день, сидя дома. Хлоя поехала в ботанические сады, прихватив с собой пачку бумаги для оригами. Эти сады для нее открыл Саймон, они гуляли здесь вместе, и возвращение пробудило воспоминания. Совершенно не зная Кью, Хлоя купила карту и ходила с ней, как туристка.

Неподалеку от озера она неожиданно набрела на поляну подсолнухов. От их сочного цвета у нее перехватило дыхание. Она подняла голову к небу. Желтое солнце. Металлический блеск самолета. Необозримая синева.

Часом позже Хлоя вошла в огромный стеклянный павильон, обозначенный на карте как Прохладная оранжерея. Там росли финиковые пальмы, камелии, перец чили. Остановившись у очередной таблички, Хлоя прочитала про хинное дерево, из которого получают хинин. На выходе из оранжереи она увидела на крыльце девочку, всю в слезах, с маленьким подсолнухом в руках. Хлоя огляделась в поисках родителей девочки, надеясь, что ей не придется влезать не в свое дело, но за малышкой никто не присматривал и никто не спешил ее утешить.

– Девочка, у тебя все в порядке? Тебе нужна помощь?

– Я его убила!

– Что?

– Я хотела его сорвать, но стебель был толстым, и цветок начал кричать. Но он уже надломился, и пришлось оторвать его совсем. – Девочка протянула Хлое полураздавленное доказательство своего преступления.

– Думаю, ничего страшного не случилось.

– Мама меня убьет. Она говорила, нельзя рвать цветы. Можно только траву! – Девочка прижала цветок к животу и попыталась прикрыть его нижним краем футболки. – Я всегда делаю все не так…

– Ничего страшного ты не сделала, – повторила Хлоя и еще раз огляделась по сторонам. Но поблизости не было никого из взрослых. Она присела на корточки и достала из рюкзака пачку тонкой рисовой бумаги. – Может быть, у меня есть кое-что, что тебя развеселит. Что ты любишь больше всего?

Девочка на секунду задумалась, а потом ее щеки зажглись румянцем радостного волнения.

– Мороженое. Фейерверки. Ой, да… – Она широко распахнула глаза. – Грозу и ветер…

– Вчера было ветрено.

– Меня чуть не сдуло!

Хлоя рассмеялась.

– Мы можем сложить из бумаги птичку, самолетик или кораблик. Выбирай.

Это были самые элементарные фигурки. Девочка внимательно слушала объяснения Хлои и старательно повторяла за ней, высунув язык от усердия. Кораблик получился слегка кривоватым, но малышка все равно была рада и довольна собой.

– Теперь надо спустить его на воду!

– Лучше не надо.

– Почему? Каждому кораблю нужна вода.

Хлоя не знала, как объяснить ребенку основы физики. Она снова беспомощно огляделась.

– Где твои родители?

– Мама пошла менять Даниэлю подгузник, а потом собиралась купить нам попить. Я не хотела идти в туалет. Я уже большая, мне разрешают гулять одной. Мама сказала, что мы встретимся через час. В половине…

Идиоты-родители. Девочка смотрела на Хлою с безграничным доверием.

– Давайте пустим кораблик. Пожалуйста, мисс…

Говорят, лучше всего дети учатся на собственном опыте. Хлоя посмотрела на часы.

– Ладно, давай проведем научный эксперимент. А потом тебе надо будет вернуться сюда, чтобы мама тебя не потеряла.

В обществе девочки Хлоя чувствовала себя неловко. Она никогда не умела общаться с детьми. Оставив сорванный подсолнух прямо на земле, они подхватили свои бумажные кораблики и пошли по Аллее пагоды. Девочка доверчиво взяла Хлою за руку.

Когда они подошли к озеру, Хлоя снова засомневалась. Может быть, стоит заранее предупредить малышку?

– Ты уверена, что не хочешь его оставить?

Но девочка уже подошла к самой кромке воды. Она аккуратно поставила свой кораблик на воду – так бережно, словно он был живым. К ней подплыла утка, надеясь, что подношение было хлебом. Кораблик мгновенно намок и стал расползаться хлопьями бумажной пульпы, которые медленно опускались на дно. Все это происходило в мертвой тишине.

Девочка заговорила не сразу.

– Он утонул, – прошептала она еле слышно.

– Он был из тонкой бумаги.

Хлоя уже поняла, что бесполезно рассказывать о молекулярном строении бумаги. Она думала превратить это маленькое приключение в игру – пусть бы малышка порадовалась, что они потопили пиратский корабль, – но девочка только расстроилась.

– Найдешь дорогу назад? – спросила Хлоя. – Твоя мама, наверное, уже ждет.

Девочка показала в правильном направлении, и Хлоя сказала себе, что на сегодня она уже исчерпала свой лимит добрых дел. Девочка улыбнулась ей и пошла прочь – вся такая серьезная, самостоятельная. Хлоя смотрела ей вслед, пока она не скрылась за деревьями.

Через двадцать минут Хлоя сидела среди подсолнухов и складывала из бумаги довольно замысловатую фигурку павлина.

– МИЛЛИ!

Женщина в желтом платье бежала босиком. Она прижимала к себе младенца и сумку, из которой выпала пачка сока.

– Эмили! Где ты?

Хлоя вскочила на ноги, но женщина была уже далеко и все равно не услышала бы, как ее окликают. Свет вдруг померк, небо насупилось. Оглянувшись на подсолнухи, Хлоя увидела лепестки – яркие, как рапсовое поле. Желтые отблески солнца опалили серое небо и тут же погасли. Когда Хлоя вновь обернулась, женщина уже скрылась из виду.

Через два дня фотография девочки появилась в газете.

В САДАХ КЬЮ ПОТЕРЯЛСЯ РЕБЕНОК

Эмили Ричардс

В последний раз ее видели 13/09/03 в садах Кью

Если вы видели эту девочку, просьба немедленно сообщить…

Хлоя узнала эти смешные хвостики, озорные глаза, тонкие руки. Она позвонила в полицию и пришла в отделение Ричмонда. Ее история подтвердила рассказы других очевидцев, которые видели женщину с черными волосами и стрижкой каре. Хлоя спросила, нет ли оснований подозревать, что ребенка похитили.

– Вроде бы видели, как она выходила из Разрушенной арки. Но свидетельница… скажем так, ненадежна. – Полицейский зарылся в свои бумаги. – Старческое слабоумие, как я понимаю. Потом звонил ее сын и сказал, что она любит выдумывать всякие небылицы. Больная фантазия…

– Мне очень жаль. Я должна была ее проводить. Убедиться, что она нашла маму.

– Да. – Полицейский даже не думал ее утешать. – Мы с вами свяжемся, мисс Адамс, если потребуется еще что-нибудь уточнить.

– Да, конечно.

В тот день Хлоя пошла в сады Кью и бродила там до закрытия в тщетной надежде разыскать девочку. Ей хотелось объяснить всем и каждому, кто согласится слушать, что она не проявила небрежность. Просто она совершенно не знает, как присматривать за детьми. Плакаты с портретом Эмили Ричардс висели на каждом столбе вокруг станции. Многие люди потом говорили, что видели девочку. Видели, как она собирала палочки или, может, цветы… Все вспоминали погоду в тот день. Погода была замечательная. А у Хлои перед глазами стояла картина: девочка уходит прочь, стволы деревьев как будто смыкаются у нее за спиной, и она исчезает из виду. В садах Кью пропал ребенок, и это место уже никогда не будет прежним.

Хлое не хочется думать о том, что было потом. Это невыносимо, немыслимо. В тот день, когда в газетах сообщили о судьбе Милли, Хлоя побрилась налысо. Даже когда волосы отросли, она продолжала рисовать портреты девочки и чуть ли не каждый день ходить в Кью. Со временем она полюбила эти сады, каждый их уголок, каждый пруд, каждую тенистую лощину. Она подала в Кью заявку на участие в фестивале художественных инсталляций в надежде, что, если она создаст что-то по-настоящему красивое и осмысленное, ей удастся обрести покой и примириться с собой. В ту ночь, когда Хлоя встретила Джону, она пришла к озеру, чтобы спустить на воду бумажных птиц и посмотреть, как они тонут. И теперь она потрясена, обнаружив себя в дневнике мертвой соперницы, да еще в роли злой ведьмы.

Хлоя выходит из ванны и заворачивается в полотенце. Садится на пол, грызет ногти и слушает, как Джона ходит по кухне, наливает воду в стакан. Потом он идет в спальню, закрывает двери. Тени Хлоиных рук на страницах дневника – словно бабочки, парящие над бездной тайн.

Она захлопывает блокнот и убирает к себе в сумку – не насовсем, только на время. Как опытный вор, она чистит зубы, словно ничего не случилось. Потом идет в спальню, где темнота полнится дыханием Джоны. Хлоя тихонько ложится, стараясь его не потревожить.

Он неистово трет глаза. Хлоя берет его руки и держит, пока он не вздыхает, смягчаясь. Джона борется с пустотой, пока не находит тело Хлои. Во сне он улыбается. Но между ними как будто вклинивалась его жена, неосязаемая и незримая. Хлоя не может соперничать с мягкими изгибами Одри, с ее бедрами, с чем бы то ни было.

Ее удивляет, что Джона спит; потом она замечает на тумбочке пузырек со снотворным. Ее собственная голова гудит от историй: о маленькой девочке, о жене в глубокой депрессии, об испачканных землей руках незнакомца.

Часть третья. То, что мы ищем, лежит в разделяющем нас пространстве

Просыпайся, сонная тетеря.

Вставай, одевайся. Встряхни постель.

Дэвид Боуи, «О, прекрасные твари»

Шахматы

Он сто раз повторил, что ей надо уйти, но Милли отказывалась покидать тонущий в сумерках сад. Однажды Гарри даже провел ее через центральный проход, держа за руку, но на той стороне Разрушенной арки она села на землю, упорствуя в своем нежелании уходить. Он поднял глаза к небесам.

– Какого черта вам надо? – закричал он. – Что я должен сделать?

Изо всех сил стараясь сохранять спокойствие, он объяснил ситуацию, но она не смогла вспомнить, кто такие «мама» и «папа». Она вообще не понимала, что значит «родители». Ее как будто контузило. Она постоянно меняла тему разговора, спрашивала, где она будет спать, потом жаловалась, что голодная. Гарри совсем ничего не знал о детских желаниях и тревогах. Но когда сентябрьский вечер налился прохладой, Гарри уже уяснил для себя, что не сможет пройти мимо собственной совести, словно та была нищенкой, гремящей жестянкой с мелкими монетками.

Это было кошмарное время. Сады только что пережили ужасную засуху. Многие исторические деревья проявляли признаки стресса, и Гарри целыми днями занимался поливкой. Выручка от продажи билетов неизменно росла благодаря хорошей погоде и новому статусу садов Кью, включенных в список объектов Всемирного наследия ЮНЕСКО; теперь они официально объявлены чудом света наряду с Большим каньоном и египетскими пирамидами. Но сады Кью устали; и Гарри тоже устал.

Сперва он ухаживал за ней, как за саженцем, следил, чтобы у нее было вдоволь свежего воздуха и здорового сна; потом стал заниматься с ней чтением и математикой. В октябре пришло время посадки луковичных цветов. Более миллиона луковиц! Милли вызвалась помогать, и Гарри не стал возражать. Он показал ей мешки с посадочным материалом в теплице для пересадки растений, объяснил разницу между «змееголовыми» луковицами фритиллярий и «бледнокожими» луковицами нарциссов. Потом они вместе ходили проведать любимые деревья Гарри, поправлявшиеся после засухи.

Ее амнезия была настоящим подарком. Она забывала о днях, когда Гарри был слишком тихим или плохо ее слышал. Они приноравливались друг к другу, действуя наугад, их дружба строилась на том, что он чистил ранку у нее на голове, а она удивляла его умением отличить песню дикого голубя от песни зяблика. Однажды вечером, когда он укладывал ее спать, она назвала его папой. Он отпрянул, словно обжегшись.

– Ладно, – сказала она. – Тогда, может быть, «папочка» или «папуля»?

– Нет, солнышко…

– А если просто «па»? – Она катала слово на языке, как леденец. – Мне нравится «па». А тебе?

Он провел рукой по волосам, стараясь придумать приемлемое объяснение; но если ее утешает придуманная ею сказка, то, может быть, и не нужно выдумывать что-то еще? И только потом Гарри понял, как это коротенькое односложное слово изменило его самого. Теперь его дни проходили в поисках того, что может ее удивить и обрадовать, или того, что ей нужно, – и очень скоро у них появилось множество новых совместных занятий. Например, шахматы.

Они добыли шахматную доску в комиссионном магазинчике в Ричмонде. В комплекте не хватало девяти фигур, но они быстро нашли им замену: светлые или темные камешки вместо пешек, сосновая шишка вместо слона. Оригинальные фигуры из клена и слоновой кости были украшены замысловатой резьбой и покрыты лаком. После смерти Одри Гарри и Милли часто играли в шахматы: хороший способ проводить время вместе без необходимости поддерживать разговор. Гарри нравилась их молчаливая сосредоточенность.

Вот и сегодня, в жаркий июньский денек, они сидят на выгоревшей траве, склонившись над шахматной доской.

– Я посчитала, – говорит Милли, передвигая свой желудь на две клетки вперед. – Ровно пятьдесят четыре дня. Почему Джона не приходит со мной поиграть?

– Он занят, солнышко. Он же взрослый.

Гарри барабанит пальцами по доске, потом замечает, что за ним наблюдает прохожий. Мужчина явно в изрядном подпитии, еле держится на ногах. Передвигается короткими перебежками от одного дуба к другому.

– Добрый день. – Гарри приподнимает кепку. – Жарковато сегодня…

Мужчину шатает. Непонятно, то ли он кивает, то ли качает головой. Гарри боится, как бы мужчину не вырвало на цветы. А потом на склоне холма появляется Джона – в костюме, в котором обычно ходит на работу. Он идет прямо к ним. Милли, сосредоточенная на игре, его не замечает. Но Гарри пристально наблюдает, как Джона заходит в храм Беллоны, потом наклоняется и читает табличку на спинке скамейки. Оглядев мраморные колонны, он идет дальше, но сегодня слишком жарко, чтобы искать одну-единственную скамейку среди нескольких тысяч.

* * *

23 сентября 2003

Я удивилась, увидев «мадемуазель J’attendrai» у пагоды. Я села на той стороне, где сидел Гарри, и мне показалось, что я почти его чувствую.

Я хотела узнать, удалось ли ему догнать маму Эмили и как сотрудники Кью справляются с произошедшим…

Я приходила туда и на следующий день, и еще через день. Слушала осеннюю тишину. Сигарета дрожала в моей руке, как беспокойная муха.

10 октября

Я выжимаю свет из каждого дня, когда жду его. Мне хотелось бы освободиться от этих желаний: никотин, этот странный мужчина… И прямо сейчас Джо опять возмущался, что я курю. Ванная – единственное место в доме, где можно скрыться.

Джона может сколько угодно кричать: «Что ты там делаешь?!» Я не хочу сидеть с ним в гостиной, забравшись в кресло с ногами. Он предложит мне чашку чая… укроет пледом. Потом поцелует меня в шею, и его поцелуй останется на моей коже – как посягательство. Как нарушение границ.

Будь хорошей женой, Од. Соблазняй его красивым бельем и смехом. Но в те редкие разы, когда мы занимаемся сексом, мы целуемся нетерпеливо. Мы не даем себе время увидеть друг друга.

20 октября

Мне снилась моя дочка. Она шла по краю бассейна, потом неожиданно прыгнула в воду без нарукавников. Спасатель не слышал, как я кричала, – там было много детишек, и все шумели. Я рванулась к бассейну, мои ноги скользили. Но я не успела, не успела буквально на долю секунды. А потом время замкнуло.

Я прижимала к себе ее тельце, словно тем самым могла согреть и вернуть к жизни. Но у меня в руках не было ничего. На дне бассейна лежала двухлетняя девочка. Мертвая.

21 октября

Каждое утро – в душ. Очищаться от слез. Радио бряцает рекламными объявлениями.

Я одеваюсь, аккуратно застегивая на пуговицы каждый дюйм своего горя.

Я не узнаю себя в зеркале, но надеюсь, что в этой маске есть что-то хорошее – в лице, которое я ношу на работу или когда вижу Джону на кухне и прикасаюсь к нему. Всегда – одетая к выходу, всегда – мимоходом. Но я стараюсь, все-таки я стараюсь.

Одри непрестанно курила, словно пыталась согреться дымом. Как только она уходила, Гарри садился на ту же скамейку, напевая военную сентиментальную песенку J’attendrai. Он сидел, держа кепку в руках. Всем своим существом ощущая присутствие Одри. Запах духов держался в воздухе еще долго после ее ухода. Гарри наслаждался видом, по которому прежде скользил ее взгляд. Когда муравьи уносили крошки, оставшиеся от ее сэндвича, Гарри чувствовал эхо несбывшихся прикосновений.

Он говорил себе, что ему нельзя вмешиваться, но каждый день прятался за большим кедром и наблюдал. Стоило Одри уйти, он занимал ее место на той же скамейке. Повсюду вокруг разливалась мучительная красота, немыслимое «а что, если».

Он загружал себя работой, разравнивал граблями клумбы, приминал землю. Но однажды в октябре он потерял бдительность. «Конкорды» снимали с эксплуатации, и Гарри стоял, глядя в небо, – ждал, когда лайнеры трех последних рейсов пролетят над садами на малой высоте и приземлятся в Хитроу. Когда они наконец показались над Сайонской аллеей, Гарри почувствовал на себе чей-то взгляд. Он обернулся и увидел Одри, стоявшую перед часами Дали[30]. Было уже слишком поздно что-либо предпринимать; она махала ему рукой, и Гарри весь вспыхнул радостью. Он знал, что ему надо как можно скорее исчезнуть, но вместо этого он пошел к ней по залитой солнцем аллее. Когда он приблизился к Одри, скульптура Дали расплавилась на шести часах.

24 октября

Скамейкам за Пальмовым домом всегда достаются последние лучи заходящего солнца. Стоя у бронзовых стекающих часов, я заметила человека на Сайонской аллее. Он шел в мою сторону, окруженный сиянием солнца.

Мы поговорили о самолетах, потом пошли в Уединенный сад. Там были стихи о пяти чувствах, ручей и тяжелая деревянная скамья рядом с табличкой «Слух». Мы любовались филлостахисом, растением из подсемейства бамбуков, как он мне объяснил. Он попросил меня сесть и закрыть глаза. Я слушала шелест листьев. Плеск воды. Свое сердцебиение.

25 октября

Когда я вернулась домой, во мне все дрожало от возбуждения. Я отвела Джону в спальню, расстегнула его рубашку, но он удержал мою руку и сказал: «Наверное, нам нужно чуть-чуть подождать. Я возьму презерватив».

29 октября

Сегодня в садах мы сажали черенки. Ножом, знавшим лучшие дни, Гарри срезал несколько побегов с куста чубушника длиной около фута. Я удалила нижние листья и вкопала черенки в землю. Мне под ногти забилась грязь, комочки земли запутались в волосах, но я чувствовала, что снова могу ДЫШАТЬ. Я смеялась.

Он смотрел на меня так, словно я была единственной женщиной на Земле. Так я себя ощущала под его взглядом. Когда Г. говорил о своей любви к растениям, об удовольствии наблюдать за их ростом, я почти поверила, что и во мне может родиться что-то новое.

После нескольких встреч Гарри стал робко задумываться о том, что, может быть, Одри – его награда за все одинокие годы, но он сам понимал, что это безумие. Ему по-прежнему не верилось, что она обращает на него внимание. В тот первый день он подумал, что, возможно, она вообще не человек, а некое небесное существо, для чего-то спустившееся на землю. Но очень скоро он понял, что она – человек. Потрясающий, очаровательный человек со своими проблемами, слабостями и изъянами.

Днем они любовались пламенеющими осенними кленами или паутинками в искрах росы. Они часто сидели у пагоды, говорили о работе Гарри. Делясь с нею всем, что он любил в этих садах, он взвешивал на языке каждую фразу. Через минуту – может быть, через пять, но всегда в своем собственном темпе, – он высвобождал слова с легкостью человека, уверенного в своей правоте. Она слушала.

Когда наступала ее очередь говорить, она часто рассказывала о своих недостатках. Всякий раз, когда она спрашивала о пропавшей девочке, он терялся, не зная, что отвечать. Эта женщина тосковала по искренности, и все же он каждодневно ей лгал. Свое призвание он видел в том, чтобы как-то помочь им обеим, Одри и Милли; просто он пока не понял, как именно.

По ночам он пробирался во двор дома Одри и ухаживал за цветами на ее подоконниках. Поливая анютины глазки, он говорил себе, что это не имеет ничего общего с банальным ухаживанием; он просто надеялся, что их упрямое цветение в преддверии зимы привнесет радость в жизнь Одри. Втиснувшись в узкий проход между забором и зданием, он проходил мимо окна ее ванной. Его карманы были набиты семенами и веточками розмарина, чтобы отпугивать насекомых. Он представлял себе, как она откроет окно и удивится глубокому терпкому аромату. Он решил, что не будет вреда, если немного подрезать кусты вокруг пятачка, где она ставит машину. Никто даже и не заметит. Зато Одри, садясь в машину, не будет цепляться сумкой за ветки.

Идти на подобные риски было так же странно и непривычно, как носить чужую одежду. По ночам, когда Милли спала, он сидел под секвойями и рассматривал свою закладку, когда-то вырванную из журнала. Изучая последние секунды человеческой жизни – жизни женщины, выбросившейся из окна, – он не раз задавался вопросом, не жалел ли фотограф о том, что не бросился вверх по лестнице, чтобы поговорить с Мэри Миллер. Зная о том, что сейчас произойдет, как человек мог стоять на улице, выбирая лучший угол для съемки? Гарри смотрел на зернистый снимок и думал обо всех молодых деревцах, которые он подвязывал к кольям.

– Мой долг – заботиться и помогать, разве нет?

Но женщина, занятая падением, ничего не ответит. Ее нижняя юбка развевается на ветру, безучастная ко всему остальному.

5 ноября

Всю жизнь я старалась лишний раз не рисковать, но теперь мне захотелось сделать что-то эгоистичное, даже дерзкое. Больше всего я ненавижу ощущение застоя, и вот наконец появляется перспектива движения. Шанс сделать что-то бунтарское. Только хватит ли мне решимости?

Мои дни наполняют рутина и череда дел; месяцы простираются передо мною – бездетные. Но когда Г. смотрит на меня, я ощущаю себя одновременно и СВЯЗАННОЙ, и БЕЗГРАНИЧНОЙ.

Мои дни заполнены:

наукой тайной жизни деревьев…

непостижимыми вопросами симметрии.

Я не хочу возвращаться в мир за пределами этих садов. Я хочу лишь одного: наблюдать, как на листьях искрится роса. Как в земле копошатся дождевые черви.

7 ноября

Каждый раз, когда я вижу божью коровку или упавший каштан, я думаю о нем. С тем же успехом я могла бы запихивать сердце в металлический пенал.

8 ноября

Бедный Дж. Не зная правды, он одобряет мои прогулки в садах, полагая, что мне нужно побыть одной, – но при каждом прощании присутствует и она.

Ложь, заключенная в моем поцелуе.

И ее послевкусие чувствуется еще долго.

* * *

Каждый раз, когда Гарри встречался с рыжеволосой женщиной, он усаживал Милли под дубом Фрайнетто, давал ей книжку-раскраску, коробку карандашей и говорил, что вернется за ней через час. Он, наверное, думал, что она слишком маленькая; что сопливый ребенок ему все испортит.

Милли рассматривала облака, потом придумывала себе развлечения – например, давала имена белкам, – но ее не покидало тревожное чувство, будто что-то проходит мимо. Ей не хватает друзей ее возраста. Ей хочется в школу. Просидев пару минут в одиночестве, она стряхивает с ног траву и пускается бегом.

Когда Гарри возвращался к дубу с глазами, горящими удивлением – какой прекрасной бывает жизнь! – Милли делала вид, что рассматривает блики зимнего солнца на ветках деревьев… или вон ту малиновку… или раскрашивает рисунки в книжке. Хотя, если по правде, она ходила за ним – мимо женщины, читающей «Таймс» на скамейке, мимо мамы с коляской, – и у пагоды пряталась за кустом. При встрече Гарри и Одри никогда не прикасались друг к другу.

– Что ты все время пишешь?

Гарри закрыл записную книжку.

– Просто садовые наблюдения.

– Мне нравится твоя записная книжка. Нравится, что она старая и потрепанная. – Одри присела рядом с ним и легонько коснулась испачканной землей обложки, надорванного корешка. – Не понимаю, почему люди сердятся, если кто-то загнет уголок страницы. Мне кажется, некоторым авторам даже нравится, когда в их книгах подчеркивают абзацы, что-то рисуют на полях – что их книги живут.

Потом Милли стало не слышно, что они говорят. Она видела только морозное дыхание Одри: облачка пара в воздухе и зачарованного ими Гарри. Чуть погодя ее голос окреп.

– Книга, которую я читаю сейчас, вся волнистая от воды. Я люблю читать в ванне. На ней пятна от кофе и жирные отпечатки… наверное, от майонеза…

Гарри рассмеялся и убрал записную книжку в карман.

– Получается, твоя жизнь стала частью истории в книге?

– Да! Ты бы видел книгу, которую я брала с собой в Индию! Раздавленный комар, гарь от моторикш…

Они так долго смотрели друг другу в глаза, что Милли забеспокоилась. В этих двоих было что-то такое, что отзывалось в ней смутной тревогой.

Гарри потер свою щеку, заросшую седой щетиной.

– А ты сама пишешь?

– Пытаюсь. Сочиняю стихи… но это так… ерунда. – Одри хлопнула в ладоши, но руки, затянутые в перчатки, ударились друг о друга беззвучно. – Я мечтаю когда-нибудь перевести роман. Большой роман кого-то из великих: Толстого, Тургенева…

– Почему бы не написать что-то свое?

– Господи, да куда мне писать свое? Давай пройдемся, а то холодновато сидеть.

Когда они прошли через Японские ворота, Милли наблюдала за ними издалека. Они говорили о чем-то, склонившись один к другому. Может быть, Милли еще ребенок, но даже она разглядела, как их тела изгибаются навстречу друг другу. Словно влюбленные или знаки вопроса, который они еще не решались задать.

Кусок веревки

Небо потеет. Джона и Хлоя плавятся во дворе двухквартирного дома, стараясь не слушать вопли внутри.

– Грэм? Ты можешь открыть эту чертову банку с вареньем?

Джона собирается позвонить еще раз, но тут дверь открывается, и его подруга Кейт бурно приветствует их обоих. Два поцелуя или три? В затененной прихожей Хлоя сталкивается с ребенком в костюме динозавра. Она входит в кухню и сразу жалеет о том, что надела обрезанные джинсы; все присутствующие дамы одеты в легкие платья из каталога «Боден». Хлоя отдает Кейт бутылку водки, но вскоре становится ясно, что напитком дня будет чай.

Кухонный стол заставлен тортами на разных стадиях завершенности. Две женщины взбивают масляный крем, дети топчутся рядом – ждут, что им перепадет угощение. На детском стуле в углу ерзает годовалая девочка, даже не подозревая о том, что вся сегодняшняя суета затеяна из-за нее.

– Привет, обезьянка. – Джона садится на корточки перед малышкой. – Кейт, она у тебя настоящая красавица.

Хлоя смотрит через плечо Джоны, видит красные диатезные щечки.

– Да, симпатичная.

Джона встает и ободряюще жмет Хлое руку.

– Оставляю тебя на попечение девчонок, – говорит он и добавляет в шутку: – Веди себя хорошо.

Он идет в оранжерею, где собрались мужчины, явно далекие от праздничной суеты. Лайза, шикарная платиновая блондинка, спрашивает у Хлои, живет ли она где-то здесь.

– Нет. Я из Долстона.

Она старается держаться строго и элегантно, как Одри, но, выпрямляя спину, задевает локтем пачку сахарной пудры. Пудра сыплется на пол.

– Блин! Извините.

Кто-то из детей хихикает.

– Хватит, Лили.

Хлоя встает на колени.

– Извините. Я сейчас уберу.

Она пытается собрать сахарную пудру руками, но проворный тираннозавр уже облизывает сладкие пальцы.

Кейт вытаскивает мальчишку из-под стола.

– Здесь такой кавардак! – Под торопливо наложенным макияжем ее лицо – тусклое и бесцветное, в усталых глазах – тоска по взрослым разговорам. – Глупо сидеть в помещении в такой день, – произносит она нараспев, как обычно говорит с детьми. – Может быть, ты пока погуляешь? А мы скоро выйдем.

На лужайке за домом дети играют в футбол сразу двумя мячами. На садовом столе лежит книжка по философии. Хлоя, далекая от амбиций этих женщин, украшающих торты для детского праздника, берет книжку и садится на лавочку. Прочитав пару страниц умных мыслей и замысловато построенных фраз, она начинает переживать: а вдруг благородные дамы будут возмущаться, что она не помогает готовить стол? Но, возможно, они счастливы и довольны, колдуя над выпечкой, болтая друг с другом и бегая из кухни в сад с дымящимися чайниками. Может быть, только Хлоя смущается, что она не умеет печь торты или нянчиться с детьми… она хоть раз обняла Эмили Ричардс? Хлоя почти чувствует в своей руке маленькую доверчивую ладошку. Каждому кораблю нужна вода… Пожалуйста.

Какая-то женщина выходит в сад. У нее светлые волосы с розоватым отливом, тонкий маленький нос и широкие бедра: грушеобразная фигура, которую Хлоя мысленно наряжает в резиновые сапоги и отправляет в огород полоть грядки. На руках женщина держит извивающегося младенца.

– Привет, – говорит она. – Джона сейчас рассказал, чем займется на летних каникулах. Будет преподавать музыку в каком-то общественном центре досуга. Как я понимаю, с твоей подачи?

– Он уже приступил. Две недели назад.

– Хорошо.

Прикрывая глаза от солнца, женщина беззастенчиво разглядывает Хлою. Той вдруг становится неловко за свои голые бледные ноги.

– Он сказал, ты ведешь мастер-классы по прикладному искусству?

– Да.

Хлоя трет солнечный ожог на руке, пытаясь вспомнить, были ли они представлены. Должна ли она знать, как зовут эту женщину?

– Как я поняла, он работает с беженцами? Нет, зайчик, не надо тянуть маму за волосы. Самая разная музыка. Африканская, балтийская?

– Я подумала, ему будет полезно работать с людьми…

– И главное, им интересно! Джона рассказывал об одной женщине, которая прямо мечтает научиться играть на фортепиано. И он все время упоминал этого рэпера… как его…

– Дизель. У него очень хорошие тексты.

– Что ж. – Женщина улыбается Хлое. – Я за вас рада.

Хлоя склоняет голову набок.

– В сентябре он вернется в школу. Это временная работа. Только на лето.

– Хорошо, что он выбирается в люди. Мы все считаем, что ему с тобой повезло.

Мы? Кто это «мы»?

Женщина пытается взять ребенка поудобнее.

– А он… он уже нашел свою скамейку?

Хлоя старается не показывать удивления.

– Пока еще ищет. Когда есть время. Сады Кью большие.

Блондинка приподнимает младенца спиной к себе и принюхивается.

– Черт! Он обкакался. Присмотришь за ним две минутки? Подгузники в машине.

Прежде чем Хлоя успевает ответить, блондинка кладет малыша на траву и уносится прочь. Ребенок радостно ползает среди ромашек, не подозревая об опасностях, что подстерегают со всех сторон. В любое мгновение он может удариться головой о керамический цветочный горшок или задеть шаткую ножку стола и опрокинуть на себя чайник с горячим чаем. Если бы эти женщины знали, на что способна Хлоя! Ни на что не способна. Она даже не знает, как держать малышей на руках.

В поисках поддержки она смотрит на оранжерею, и вот он – Джона, – болтает с какими-то мужиками, похожими на владельцев рекламных агентств. Никакие младенцы не тянут его за штанину, и у Хлои все переворачивается внутри, когда она представляет, что должна была чувствовать Одри на этих сборищах.

Прячась за стеклами темных очков, она наблюдает, как Кейт входит в оранжерею и берет Джону под руку. Она сочувственно кивает, словно интересуясь, как у него дела. Но именно он наклоняется к ней и поддерживает ее. Их молчание составляет резкий контраст с гулом беседы вокруг, и Хлоя вдруг задается вопросом, нет ли у нее общих тайн с хозяйкой дома? Может быть, позже, когда они будут убирать со стола остатки праздничной трапезы, она наберется смелости и спросит: «Кейт, кто такой Гарри Барклай?»

Хлоя уже закончила читать дневник. Два месяца она безуспешно пыталась найти недостающие звенья и связи. Впервые в жизни у нее появился кто-то, кого она защищала, и это тревожило и пугало. Она сидит, положив ногу на ногу. Ее джинсовые шорты промокли от пота. Черт. Младенец вырвал траву и теперь ест. Хлоя бросается к нему и отнимает травинки так яростно, что малыш пускается в рев. Она берет его на руки, и тут в сад выходят все остальные. Выходят все разом. Мужчины прячут самодовольные ухмылки, как будто они только что подшучивали над Джоной, который завел молодую любовницу. Их жены, бесспорно, уже обсудили между собой вполне предсказуемый выбор мужчины средних лет. Хлоя пытается вытащить травинку изо рта малыша, ее пальцы шарят по его мягким беззубым деснам. Она отдает Джоне ревущего младенца и говорит вроде бы в шутку, но на самом деле всерьез:

– Ты мой спаситель.

Усадив малыша себе на бедро, Джона склоняется над ним и заговорщически шепчет:

– Ты чего, Дилан? Опять ел землю?

Малыш перестает плакать. Он сердито смотрит на Хлою, его заплаканная мордашка испачкана землей.

Хлоя вздыхает с видимым облегчением.

– У тебя прямо талант общаться с детьми.

Джона застенчиво улыбается и гладит ребенка по голове.

– Ты как?

Хлоя не сразу соображает, что вопрос адресован ей.

Ее взгляд – колючий, тяжелый, но она улыбается и пожимает плечами:

– Как рыба. Которую вытащили из воды.

– Я тоже.

С ее точки зрения, он выглядит вполне расслабленным и довольным. Она щурится на ярком солнце, стараясь стереть образ Джоны с ребенком, но свободной рукой он привлекает ее к себе. Рядом с ним она всегда чувствует себя защищенной – малявка рядом с великаном, от которого пахнет шерстью и морем, – но сейчас у нее ощущение, что она оказалась в чужой фотографии. В чужой жизни. Ее чувства какие-то дикие и слишком бурные. Они заставляют ее лгать и мечтать о несбыточном, заставляют ее делать вещи, которые делать не стоит. Из-за которых потом будет стыдно. Возможно, она мало чем отличается от Одри. Когда Джона целует ее в щеку, у нее в голове грохочут слова мертвой женщины. Ложь, заключенная в моем поцелуе.

Хлоя помогает убирать со стола. Джона сидит в шезлонге. Какая-то женщина пытается оттереть шоколад с личика дочки бумажной салфеткой и пальцами, смоченными в слюне. Какой-то мужчина катает по саду коляску с орущим младенцем. Джона притопывает ногой, его огромный коричневый ботинок иногда замирает, пока Джона слушает у себя в голове следующую строку, возможно, меняет тональность. Но какой смысл сочинять новые песни, если Одри их не услышит?

Он рассеянно наблюдает за тем, как маленький мальчик и его папа играют в футбол. Потом закрывает глаза, низко склоняет голову. Берет призрачную руку Одри. На мгновение он чувствует у себя на лице тепло ее дыхания, чувствует, как она прижимается к нему плечом.

– Осторожнее!

Джона открывает глаза и видит футбольный мяч, летящий к оранжерее. Хлоя, заходящая в дом с двумя чайниками в руках, отбивает мяч локтем, предотвращая почти неминуемую катастрофу.

– Ого! Отличный удар!

Папа маленького футболиста аплодирует Хлое, и та приседает в неуклюжем реверансе. Она постоянно меняется: то изящная, легкая, то вдруг застенчивая, напряженная. Смена ее выразительных настроений пленяет, притягивает взгляд. Джоне хочется описать эту чарующую изменчивость. Непредсказуемые мелодические рисунки, неожиданные паузы, смена тактового размера; но Хлоя заходит в прохладный дом, а Джона остается наедине с растоптанными ромашками.

Он опять закрывает глаза. Солнце жжет ему шею. На чем он остановился? Он пытается обнять ускользающий образ памяти – тело, которого нет. Возможно, попытка идет с двух сторон? Он представляет себе Одри и тянется к ней сквозь непроницаемые покровы, через пропасть невозможного, оба мучаются вопросом, что есть смерть; но правда в том, что он видит только траву под ногами и оброненный кусок торта. Следы от зубов, надкусанная глазурь… Джона ложится на спину в провисающем холщовом шезлонге, подставляя лицо жарким лучам солнца. Он слышал, что говорили об этом другие, – о соприкосновении через последний рубеж. Это так беспощадно реально: вес невидимой головы у тебя на подушке, легкое касание незримой руки. Ощущение проходит, включается разум, находится рациональное объяснение – а потом все повторяется, непостижимое, загадочное, как и прежде.

В тот душный вечер им обоим не спится. Все окна распахнуты настежь. Джона сидит за пианино в одних трусах, учит Хлою играть облегченную версию «Аве Мария». Она внимательно смотрит и повторяет каждое движение его пальцев, стараясь не отвлекаться на случайные прикосновения к его руке. Ближе к полуночи он объясняет ей основные принципы композиции. Хлоя поражена, что в октаве всего лишь двенадцать нот. Как только она уясняет, что принципы музыки и оригами во многом похожи, играть становится проще. Главное – понять закономерность. Она подходит к аккордам, как математик, которому любопытно раздвинуть границы возможного. Протянув палец к клавише, она замечает пятно от ожога на кремово-белой поверхности.

– Что это?

– Нота фа.

– Нет, я имела в виду…

– Одри обычно сидела здесь, когда разговаривала по телефону. Я, конечно, просил ее быть аккуратнее с сигаретой, но… – Джона пожимает плечами. – Я тогда почти не играл.

Как Хлоя может сказать, что она уже знает об этом? Стоит лишь посмотреть на него сейчас… Он такой терпеливый, такой забавный. Кажется, ему нравится ее восторг, ее неуклюжие, любительские старания, как будто уже одно то, что они сидят рядышком за пианино, создает ощущение безопасности. Как и многие люди искусства, они оба имеют привычку творить по ночам, но сейчас, создавая из ничего звук – хотя чаще какую-то ерунду, – Хлоя испытывает странное, новое для себя ощущение. Непосредственный отклик от Джоны. Творчество не в одиночку.

Он показывает, как брать обращенный аккорд, и она чувствует, что он тоже задается вопросом, можно ли доверять этим полуночным урокам… их отношениям… его музыке. Она ловит себя на том, что прислушивается к его взглядам. К тому, что не произносится вслух. Потом она слушает его поцелуи, которые сами по себе – целый язык.

* * *

Днем в парке Виктории, за чтением. Слова в книге Джоны расплываются мутными пятнами. Он из последних сил держится, чтобы не разрыдаться. Но слезы все-таки прорываются. Он поднимает глаза и видит, что Хлоя смотрит на него в упор. В ее глазах тоже сверкают слезы.

– Что с тобой? – спрашивают они в один голос.

– Ничего. – Она пожимает плечами. – Мне вдруг показалось, что тебя что-то задело. Я не видела твоего лица, но поняла, что тебя что-то расстроило. Что ты читаешь?

– Это неважно.

Она вытирает глаза ребром ладони и улыбается.

– Я просто почувствовала, что почувствовал ты, вот и все.

В музыке это называется резонансом. В жизни такое бывает только между мужем и женой. Она смотрит ему в глаза, и он чувствует, как воздух сгущается безмолвным сопереживанием. Во что он ввязался? Джона кладет книгу на траву, смущенный собственной сентиментальностью. Не сейчас. Не при всех.

– Мне надо в сортир, – говорит он и идет искать ближайший туалет.

Запершись в тесной кабинке, он ждет катарсиса: безудержных рыданий из-за смерти вымышленной собаки. Но слез больше нет. Джона просто сидит, словно окаменев. Он уже забыл, что это такое: когда рядом есть кто-то, кто узнает о твоих чувствах еще раньше тебя самого.

* * *

Хлоя, одетая в мужской костюм, сидит на табуретке. Ноги босые. Ногти на ногах накрашены синим лаком. Вместо носового платка из нагрудного кармана торчит большая бумажная птица. Хлоя сидит перед зеркалом, рисует автопортрет угольным карандашом. Она похожа на клоуна в этом костюме, который ей явно велик. С этим ртом в ярко-красной помаде. Рот на замке, полный секретов.

День близится к вечеру. Затуманенные пылью окна распахнуты настежь. Воздух на улице влажный и душный, отяжелевший от выхлопов перегревшихся автомобилей. Отовсюду доносятся звуки. Треск швейных машинок, младенческий плач. Этажом выше орут друг на друга мужчина и женщина. Интересно, думает Хлоя, эта парочка тоже слышала, как она орала на Клода в тот вечер, когда они крупно поссорились и он ушел, хлопнув дверью? Все начиналось прекрасно. Они пошли в ресторан, ели суши. Как всегда, таинственные элементы японской кухни, замысловатые складки съедобных фигурок доставили Хлое прямо-таки эстетическое удовольствие. Но под конец вечер сделался пресным, как пустой рис, и она отказалась от секса, сославшись на месячные.

– То же самое ты говорила на прошлой неделе. – Клод вскинул голову, выпятив подбородок. – Наверное, у тебя просто нет сил после встреч с Джоном.

– С Джоной.

– В смысле… что мы здесь делаем? – Он уже начал надевать пиджак. Одну руку продел в рукав, вторую еще не успел. Широким жестом обвел стены, увешанные рисунками. – Если кто это увидит, он сразу подумает, что ты ждешь ребенка.

– Господи, нет!

– Конечно нет. Ты каждое утро пьешь свои таблетки, как молитву читаешь. Но, ради бога, когда ты уже повзрослеешь? Ты считаешь себя современной, независимой женщиной. Считаешь, что это нормально, когда каждый из твоих мужиков знает, что помимо его самого, у тебя есть и другие. Но этот твой Джек…

– Джо.

– Да неважно. Он тебя просто использует, а у меня…

– У тебя есть Натали.

– Это моя сестра.

– А…

Глядя на его раскрасневшееся веснушчатое лицо, Хлоя представляла себе мальчишку, который в слезах убегает с футбольного поля, потому что старшие ребята не взяли его в игру. Ей не хотелось провести ночь в одиночестве, но она все равно сказала:

– Я не могу, Клод. Извини.

– До свидания, Хло.

Она прекращает рисовать и вырывает из блокнота чистую страницу. Складывает феникса, потом разворачивает и начинает складывать орхидею, но бумага сопротивляется, изначальные складки упрямы. Строптивые загибы напоминают о том, что тело Джоны досталось Хлое уже после того, как им пользовалась другая женщина. Эта другая уже исходила его вдоль и поперек и оставила свою метку, испортив его для всех остальных. Хлоина единственная защита – строить бумажные города, возводить замки из тонких листов. Она массирует себе шею, надеясь найти мотивацию, чтобы работать.

На прошлой неделе она посетила Архив прикладной ботаники в Кью. Ее интересовала коллекция бумаги. Около четырех сотен сортов, привезенных из Японии в середине девятнадцатого века каким-то британским дипломатом. Там были бумажные изделия, пропитанные пастой из корня растения кон-нияку-но-дама, придающего бумаге свойства прочной, водонепроницаемой ткани. Хлоя рассматривала обувь, с виду не отличимую от кожаной, зонты и шляпы, витые шнуры – словно из шелка. Многие вещи, представленные в коллекции, были сделаны из лубяных волокон шелковицы, и теперь Хлоя размышляет о прожилках на тутовых листьях… о спирально закрученных морских раковинах. О папиллярном узоре на собственных пальцах.

Она наблюдает за собственными руками, складывающими фигурку. Может быть, истинное волшебство оригами заключается в самом процессе, а не в конечном продукте? Как передать эту мысль в инсталляции для садов Кью? Сложить из бумаги кораблик легко; но как выразить в складках бумаги жизнь – слова, которые так и остались несказанными, – людей, исчезнувших без следа? Она подтягивает брюки и шарит глазами по комнате, ищет моток веревки. Потом берет пустую деревянную раму, целый год простоявшую у стены. Закрепив кончик веревки на раме, она начинает плести паутину. Она изучает участки пустого пространства между веревочными петлями.

Как не сказать: «Я тебя люблю»

Милли спросила у Гарри: он что, влюбился?

– Мы просто друзья.

Был поздний вечер. Февраль 2004-го. Они лежали среди секвой, слушали на стареньком CD-плеере «Путеводитель по оркестру для юных любителей музыки». Гарри, пристыженный музыкальными познаниями Джоны, хотел произвести впечатление на Одри. Он провел много часов в Ричмондской библиотеке и решил начать с барокко: взял сразу три сборника Вивальди и этот диск. Под пологом древесных ветвей Бенджамин Бриттен[31] раскладывал сюиту «Абделазар» Перселла[32] на отдельные инструментальные фрагменты: медные духовые, деревянные духовые и струнные. Диктор объяснял, что такое фуга, тема и вариации.

– Расскажи мне об Одри. Я хочу знать.

Гарри вынул наушники из ушей и стал рассказывать об истории этих огромных деревьев с рыжей корой – рыжей, как волосы Одри.

– Считалось, что метасеквойя вымерла. Удалось обнаружить только окаменелости…

– Ты опять про деревья…

– Но в тысяча девятьсот сороковых в Китае нашлись живые деревья.

Милли хотелось напомнить ему, что она еще ребенок. Почти все время она проводила, обсуждая природу, Шекспира и музыку. А как же сказки о феях? Как же прыжки со скакалкой?

– Разумеется, наши сады стали первыми, кто занялся их разведением, как только деревья доставили в Англию. Эту метасеквойю посадили здесь в тысяча девятьсот сорок девятом. Сейчас ее высота – больше пятидесяти двух футов.

Милли зевнула.

– Ты знала, что есть одна гигантская секвойя, которой три с половиной тысячи лет? Самые высокие секвойи, они даже выше собора Святого Павла. Представляешь?

Милли даже не знала, где находится этот собор. Она села и вынула из кармана свой пресс для гербария – раскрутила металлические болты, опять закрутила потуже. Но в темноте невозможно сердиться: никто не видит, как мрачно ты хмуришься. Если бы Гарри с Одри были вместе, тогда у Милли появилась бы мама. Они ходили бы по магазинам. Или в кино…

– Скажи ей о своих чувствах, – выпалила она.

Но Гарри уже вставил наушники и кивал в такт музыке. Милли тоже смотрела на небо в сияющих звездах и пыталась понять, что мешает быть вместе этим двоим, предназначенным друг для друга. Она потерла болячку у себя на запястье, словно это была волшебная лампа, которая может предсказывать будущее.

* * *

Джона стоит у скамейки «мадемуазель J’attendrai», читает надпись о восхитительном меццо-сопрано, певшем для солдат во время Второй мировой войны. Он идет дальше.

Ее следы в моем сердце и в этих садах – навсегда.

Джона думал, что когда он наконец отыщет пропажу, то упадет на колени от невыносимого облегчения. Но он лишь вытирает лицо рукой, совершенно измученный. Смотрит на пагоду, собираясь с мыслями, потом ложится на скамейку, словно ждет, что его обнимут невидимые руки Одри.

– Значит, ты нашел, что искал?

Джона резко садится и видит девочку, прячущуюся за кустом. Сначала он ее не узнает, а потом вспоминает: они виделись раньше. Ее папа – садовник.

– Откуда ты знаешь, что она потерялась?

– Ты долго искал… – Она считает на пальцах. – Июнь, июль, август…

– Ты следила за мной?

– Нет. – Она выходит из своего укрытия и садится на подлокотник скамейки. Джона даже не знает, как к этому отнестись.

– Не понимаю, как она здесь оказалась, – бормочет он. – Меня клятвенно заверяли, что ее никто не трогал.

– Почему это так важно?

Джоне кажется, будто в сердце вонзился крючок и рвет его в клочья.

– Это скамейка моей жены.

– Ой… – Милли перегибается через спинку, читает надпись на табличке и резко отшатывается назад, словно ее ужалила пчела. – Ее звали Одри? Какие у нее были волосы? Какого цвета?

– Рыжие.

– Но как же… Когда она… – Милли смотрит на даты.

– Где твой папа? Он сейчас занят?

– Ты – муж Одри?

– Да, я ее муж.

Милли трет кожу у себя на запястье. Растирает красные отпечатки от двух резинок для волос, надетых на руку, как браслеты. Джона вспоминает, что в ее возрасте летние каникулы кажутся долгими, как целая жизнь. Сады Кью – неплохое место для ребенка, целыми днями гуляющего без присмотра, и все же… Джона вдруг задается вопросом, а есть ли у девочки мама? Он пытается сообразить, как бы поделикатнее об этом заговорить, но девочка, кажется, чем-то расстроена, и Джона решает, что лучше не лезть к ней с расспросами.

– Я не понимаю, – бормочет она. – А кто тогда эта женщина, с которой я тебя видела?

– Все-таки ты следила за мной!

– Она твоя девушка?

– Что?

Он не может не улыбнуться ее по-детски настойчивому любопытству; но ее вопрос ставит его в тупик. Вчера вечером он предложил Хлое провести ночь у нее, но она отказалась. Сказала, что у него «лучше». Ему показалось, что она закрывается от него, не подпускает ближе. Он не столько обиделся, сколько был заинтригован. Джона смотрит на пагоду.

– Думаю, она бы тебе понравилась. Она может создать произведение искусства из обычной поездки в автобусе… – Он умолкает и фыркает. – Слушай, ты лучше, чем мой психолог. Представляю, что будет, когда ты еще подрастешь.

– Я и так уже большая!

– Ты еще малявка. И проблема в том, малявка, что я до сих пор люблю Одри.

Милли вытирает нос рукавом. На рукаве остается серебристая дорожка.

– Чего ты так боишься?

Такой беспардонный вопрос может задать только ребенок. Джона трет глаза, стараясь сосредоточиться. С тех пор как пропала скамейка, его снова замучила бессонница. Но, возможно, устами младенца глаголет истина. Он боится обидеть другую женщину, боится, что у него ничего не получится больше ни с кем. Он вспоминает тот день, когда они с Хлоей читали в парке Виктории, и поражается тому, сколько женщин умеют читать его мысли.

– Мне надо поговорить с кем-то из здешнего руководства, – внезапно произносит он. – Один я эту скамейку не утащу.

– Мне можно с тобой? А потом я покажу тебе рыбок!

– Наверное, лучше не надо…

Но она уже схватила его за рукав и тянет прочь от пагоды. Джона замечает чью-то твидовую кепку – на земле под белыми цветами чубушника. Ткань совсем истончилась, словно кепку изо дня в день мяли в нервных руках.

– Надо ее отнести в бюро находок.

– Нет, это папина. – Милли поднимает кепку и надевает на голову.

– Он где-то рядом? Мне хотелось бы с ним побеседовать.

Кепка съехала Милли на нос.

– Он предпочитает беседовать с растениями.

– Правда?

Она кивает, кепка скачет вверх-вниз. Она говорит без умолку – кажется, даже не делает пауз, чтобы вдохнуть, – и не обращает внимания, слушает ли ее Джона.

– Иногда он смеется наедине с собой. Когда что-то его удивляет… растение, белка, облако в небе. – Она приподнимает козырек, съехавший на глаза, и легонько бьет Джону по руке. – Я тебя осалила! Тебе водить!

Она бежит прочь, и Джона решает, что отведет ее к воротам Виктории; сотрудники парка наверняка ее знают. Но сначала надо ее догнать.

В подвале Пальмового дома проходит выставка образцов морской среды обитания: мангровые болота, солончаки и коралловые рифы. Джона сбегает по лестнице и видит Милли, которая стоит у большого аквариума и рассматривает ленты бурых водорослей.

Она оборачивается к нему, улыбается и показывает на «волосатого» спинорога.

– Это не рыба, а плавучий еж.

Джона все еще пытается отдышаться.

– Почему ты меня не подождала?

У панорамного аквариума стоит пожилая пара. Мужчина фотографирует морского конька.

– Марж, смотри. Прямо лошадки на палочках. Подумать только!

– Милый, пойдем. Ты тут стоишь уже четверть часа.

Забравшись на скамейку, Милли прижимается лицом к стеклу цилиндрического аквариума.

– Ты знаешь, что почти у всех рыб память очень короткая? Две секунды, не больше. Нам в школе рассказывали.

– То есть этот коралл каждый раз будет для них сюрпризом?

Большая рыба плывет прямо на Милли. Та испуганно взвизгивает, и Джона смеется. Он достает телефон, чтобы сфотографировать Милли. Но когда он нажимает кнопку, девочка отодвигается от аквариума – подальше от страшной рыбины, – и в кадр попадает лишь ее смазанный локоть. Джона поднимает глаза и видит, что пожилая пара поглядывает на него как-то странно. Ему почему-то вдруг хочется оправдаться, объяснить, что он не извращенец с уклоном в педофилию, но Милли уже слезла со скамейки и теперь тянет его за штанину. Надеясь, что со стороны он похож на ответственного родителя, Джона садится на корточки перед Милли, чтобы их глаза оказались на одном уровне.

– Спасибо, что ты со мной поиграл, – говорит она и торжественно целует его в щеку.

– Ладно, пойдем наверх.

Он встает, выпрямляется во весь рост. Пожилая пара по-прежнему таращится на него. Ее поцелуй остается как оттиск на коже.

Они поднимаются из подвала и выходят в оранжерею. Огромные стеклянные панели слезятся капельками конденсата. Джона с Милли проходят сквозь влажный нагретый воздух, мимо зарослей дендрокаламуса и сахарного тростника. Ее ладошка в его руке – теплая, даже горячая. В Северном крыле собраны растения Азии, Австралазии[33] и островов Тихого океана. Милли показывает Джоне хлебное дерево и водяной перец с такой гордостью, словно она их открыла сама. Они проходят сквозь две Америки, мимо альстромерий и мексиканских диоскорей, а потом Джона встает у входа, возле запотевших стеклянных дверей.

– Ну, мне пора. Тебе, наверное, тоже нужно идти?

– Мы не можем остаться еще ненадолго?

– Может быть, мы еще тебя встретим…

– С Хлоей?

– Откуда ты знаешь, как ее зовут?

– Ты сам сказал.

В оранжерее так жарко, что даже палящее солнце снаружи станет облегчением; по крайней мере, на улице есть ветерок. Слышится стук каблучков о решетчатый настил. Джона оглядывается в поисках нарушительницы. Таблички на входе настоятельно не рекомендуют заходить в оранжерею на высоких каблуках. Поливальные установки разбрызгивают воду. Джона щурится сквозь туман мелких брызг и видит женщину. Она поднимается по винтовой лестнице. Все выше и выше – в густую листву. Ее тонкая, элегантная фигура обрамлена солнечным светом и зеленью. На ней длинная узкая черная юбка, которая напоминает ему о героинях Хичкока, об Одри. Стройные ноги исчезают из вида.

Когда он оборачивается, Милли уже нет. Он устал от ее фокусов, но все равно отправляется на поиски – мимо бразильских гевей, имбиря, плюмерий. У входа вдруг возникает какая-то суета, люди вскрикивают, смеются. Сквозь Пальмовый дом летит черный дрозд, как незнакомец, случайно попавший в кадр на заднем плане.

* * *

14 ноября 2003

Вдоль балкона под крышей Пальмового дома тянутся горячие трубы. Если сесть на такую трубу, заднице будет тепло. В дождливые дни там почти как в сауне.

Арки металлического каркаса портятся из-за влажности, белая краска шелушится. На стеклянную крышу садятся птицы – вид снизу: оперенные брюшки, растопыренные оранжевые лапки. Стая чаек с криками проносится в вышине. Внизу – флора разных материков.

На табличках написано:

«Баньян, или фикус бенгальский, или фикус священный, – дерево, под которым медитировал Будда».

«Винная пальма, или кариота жгучая, – цветет раз в жизни и после цветения погибает». (Снедаемая собственной красотой?)

«Атталея – крупные перистые листья, крона напоминает волан». (Листья расположены так высоко, что я лишь могу к ним прикоснуться.)

Мне нравится древесный запах, водяная пыль из распылителей. По трубам ползают крошечные красные паутинные клещи… один меня укусил. Мне на спину падает капля воды, как будто оранжерея потеет. Сквозь металлические перила видны кусочки Африки.

Но в Южном крыле его нет. Он опаздывает на десять минут. Во рту чувствуется пустота. Но здесь нельзя курить.

…

Мне показалось, я разглядела его внизу, но потом я моргнула, и он исчез. Тогда чья же тень промелькнула за зарослями сахарного тростника, вон там – под кокосовой пальмой? Я вроде бы видела, как по лестнице поднимался мужчина, хотя и не была уверена. А потом он показался на дальнем конце балкона. Он улыбался, он явно был рад меня видеть. Но не прикоснулся ко мне.

Перегнувшись через перила, мы смотрели вниз, и Гарри рассказывал, что конструкция оранжереи была позаимствована у кораблестроительных технологий девятнадцатого века. Вот почему дугообразные ребра каркаса напоминают перевернутый корпус корабля. Он описывал оранжерею, словно она была новым Ноевым ковчегом, спасающим груз растений. Дождь барабанил по стеклам, и я представляла себе, как стеклянный корабль опускается на дно мира, заросшего буйной зеленью. Место, где хранятся забытые вещи.

Он рассказывал о саговниках, что росли на Земле во времена динозавров, о фикусах-душителях, шоколадных деревьях и папоротниках платицериумах. Его увлеченность была заразительной, но меня больше интересовал сам рассказчик.

Отвечая на мой вопрос, он сказал, что его отец «сыграл в ящик» еще до его рождения. Через двадцать лет его мама и брат умерли в один год – потом Гарри начал рассказывать о гвинейской масличной пальме. А я подумала, что, может быть, он укрылся от мира в садах именно из-за этих потерь? Я смотрела ему в глаза и думала: научи меня быть смелой. Мне нужна смелость, чтобы поцеловать тебя.

20 ноября

Это романтика без поцелуев. Сегодня мы шли по Кью-роуд, и он настоял на том, что пойдет по внешнему краю тротуара. Он – сплошное внимание, сдержанность и страстное томление. Или, может быть, это я.

24 ноября

Когда мы проходили мимо пруда с кувшинками, мне показалось, я видела девочку, но она тут же скрылась среди деревьев. Гарри сказал что-то смешное, и я услышала ее звонкий смех. Мои потерянные дети до сих пор не дают мне покоя.

15 декабря

Дж. согласился попробовать еще раз. Но с меня уже хватит витаминов и тестов на овуляцию. Слишком много вреда. Мое отсутствие – единственный способ все исправить.

25 декабря

Я вышла выбросить в мусорку оберточную бумагу и увидела на крыльце очень красивый венок. Среди листьев плюща и ягод белели крошечные цветы – словно венок был присыпан снегом. Дж. решил, что его положили другие жильцы, но я знала, чей это подарок. Такой венок мог сплести только он. Только Г. понимал, что сегодня я думаю лишь об одном: о моих детях.

10 января 2004

Сегодня вечером я рассказала Джоне о смешном фрагменте из текста, который сейчас перевожу. Мы как будто вернулись в прошлое – мы заканчивали предложения друг за друга и громко смеялись, словно в мире не было ничего, кроме наших чувств друг к другу.

Но от смеха потом стало больно. Я выбрала Дж. потому, что он – полная противоположность моего отца. Искренний, верный. Идеалист. Но наши поступки, они ничего не решают; что бы мы ни делали, возможно, нам все равно суждено повторить судьбу наших родителей.

20 января

Вчера блеск его глаз раздел меня догола.

Неужели все жены задумываются о том, каково ощущать в себе тело другого мужчины, каково прикасаться к кому-то другому? Я представляю, как Г. лежит рядом со мной, и когда он улыбается, в уголках его глаз собираются тонкие морщинки.

21 января

Эта любовь – или как оно называется, я не знаю, – она словно дым. Она есть, но ее не удержишь в руках. Мы стояли под секвойями, и у Г. был такой вид, будто он никак не мог определиться: поцеловать меня или нет. Даже его нерешительность была привлекательной.

Кажется, он боится не меньше меня. Мы оба столкнулись с незнакомыми переживаниями, постоянно меняющимися, дерзновенными, увядающими. О господи. Странное испытание на выносливость.

* * *

Джона входит к себе в квартиру.

– Я нашел скамейку, – сообщает он будничным тоном.

Хлоя обнимает его и только тогда понимает, как сильно он сейчас нуждается в том, чтобы его кто-то обнял.

– Я устал, – говорит он. – Все эти поиски… они так выматывают.

Она вбирает в себя его глубину и ширину, его необъятную слабость. В этой слабости, в этой открытости – призыв к честности, и она уже открывает рот, чтобы рассказать ему обо всем.

– Спасибо, что оставалась со мной, – добавляет он. – Я знаю, как это было непросто. Не всегда просто.

Хлоя сбилась с мысли. Он уже задирает подол ее юбки. Наложение рук – на полу, как на ложе. Во лжи.

Джона заново открывает для себя ее бунтарское, татуированное тело. Она почти полностью голая, только юбка обернута алыми складками вокруг талии. Ее короткие волосы напоминают звериный мех: волк, завернувшийся в плащ Красной Шапочки.

Она лежит на кровати. Он сидит рядом и рассматривает ее, как картину. Каждую вмятинку, каждый изгиб ее бледного тела. Все кажется новым, еще неизведанным. Разве такое бывает? Его взгляд скользит по ее откровенным контурам. Потом его пальцы рисуют быстрый набросок секса на ее коже. Руки сами находят место, которое ему нравится больше всего. Он прижимает ладонь к ее копчику, и она выгибается ему навстречу.

Они оба голые, как рассвет. Их пот, словно капли росы. Она тонет в слоях бытия, погружается в блаженство, как в забытье. Смысл в том, размышляет она, чтобы они оба помнили эти мгновения. Она позволяет, чтобы он сложил ее заново, как оригами.

– Хочу тебя чувствовать каждой клеточкой тела.

Ее тело – гитара, из которой он извлекает ноты, и ноты складываются в мелодию. В торжествующую симфонию. Она так растрогана, что не может сдержать слез, и когда все завершается… вот он, тот самый поцелуй. Проникающий до самых глубин естества.

Его руки покрыты соками ее тела. Руки пахнут весной и мочой.

Утренний свет льется в открытые окна. Джона спит, Хлоя наблюдает за снами, мелькающими у него на лице. Ее бедра болят, взбудораженные, разбуженные.

Забавно, как хорошо она знает его руки и стопы. Зато он не знает о ней почти ничего, и ей хочется написать письмо у него на спине: свою исповедь. Потому что к этой широкой спине ей хотелось бы прижиматься всю жизнь, до конца дней; к этим ногам, к этим рукам. Этот мужчина – самое настоящее из всего, что у нее есть.

Как не сказать «Я тебя люблю». Слова разбухают в груди, рвутся наружу. Молчание отзывается болью. Горло болит от невысказанного признания. Не надо, говорит себе Хлоя. Молчи, прикуси губу до крови. Я тебя люблю. Других слов для нее сейчас не существует. Она тихонько соскальзывает с кровати.

Она одевается и уходит, не попрощавшись, как от любого другого мужчины, с которым провела ночь. Она в совершенстве владеет искусством закрывать двери беззвучно. Но когда Хлоя выходит на улицу, небо кажется ярче, его синева – чуточку глубже. Солнечный свет оглушает.

Даже узор на сиденьях в метро почему-то вдруг сделался красочнее и резче. Хлоя замечает мальчишку с разводами от леденца вокруг рта, мужчину, рисующего каракули рядом с кроссвордом в газете, мертвую божью коровку, лежащую на полу кверху брюшком. Каждая деталь неожиданна и внезапна. Хлоя прижимается лбом к стеклу и чувствует себя ребенком, который в первый раз едет в метро. За окном проносится город.

Весь мир сложен заново – или заново сложена только она. Но что именно изменилось? Хлоя вспоминает вчерашнюю ночь, разбивает ее на отдельные стоп-кадры. Когда Джона посмотрел на нее, она увидела свое отражение в его зрачках. Однако сейчас она чувствует себя новорожденным теленком, который пытается встать на ноги. В отличие от безмятежной Одри на многочисленных фотографиях, Хлоя вся в полном раздрае. Ее красная юбка испачкана его секретами. Она изучает свое отражение в оконном стекле – моментальный снимок себя, середина лета. Вот она, голая и беззащитная, как никогда.

Раненый ангел

Как обычно, они сидели у пагоды на скамейке «мадемуазель J’attendrai». Гарри молчал, просто смотрел на застывший сад и не ждал ничего, кроме очередного мгновения, проходящего сквозь него, мимо его. Он чувствовал, что Одри внутренне сопротивляется его молчанию. Или, может быть, тихому ходу времени. Они сидели в облаке дыма, и наконец Гарри проговорил:

– Открылась выставка орхидей. Хочешь пойти посмотреть?

– Да.

– Они такие прелестные хитрые бестии. Помню, однажды…

13 февраля 2004

Мне хотелось узнать, о чем он думает в своем безмолвии. О чем он умалчивает в незаконченных фразах. Предположения и догадки – одна из причин, по которым меня так настойчиво тянет к нему. Недосказанность завораживает.

Он рассказал, что орхидеи подвязывают женскими нейлоновыми колготками – они хорошо тянутся и не травмируют стебли, – но я устала от разговоров. Мне хотелось, чтобы он меня поцеловал. И целовал долго-долго. Я заметила, что шнурки у него на ботинках скреплены клейкой лентой, и уже собиралась спросить, почему он все время ходит в одном и том же костюме. Но Гарри закурил очередную сигару и пошутил, что он убивает себя с размахом.

Я хочу забеременеть.

Не знаю, откуда оно взялось, это тихое заявление, но он посмотрел на меня с таким пронзительным состраданием, какого я никогда не встречала прежде. Я не знала, как объяснить боль и тоску по моей дочке, так и не обретшей лица, по сыну, которого не было. Но мне не пришлось ничего объяснять. Я спросила его: как по-твоему, что с ними стало? Существует ли место, где обретают покой потерянные души? Но он сказал, что не знает. Я рассказала ему все: как иногда мне мерещится детская фигурка в дверном проеме, или я чувствую в своей руке невидимую маленькую ладошку. Я понимаю, что это игра воспаленного воображения, но…

Я упомянула о девочке, которую мы видели здесь, в саду, но не смогла вспомнить, как ее звали. Кажется, Эмили? Я призналась, что иногда ее вижу. Словно эхо, едва различимый шепот… но он склонил голову и сказал, что это был прекрасный сон. Он вдруг замкнулся в себе, унесся мыслями куда-то вдаль. Может быть, Гарри Барклай просто меня жалеет.

Когда они соприкасались бедрами, Гарри впадал в блаженство, чувствуя каждый участок контакта, каждую тысячную долю дюйма. Но стоило только подумать о том, чем они оба рискуют, и ему делалось дурно.

Он любил в Одри все: веснушки, горящие на зимнем солнце. Волосы, собранные на затылке. Обветренные губы. Ее нос покраснел от мороза. Сейчас она выглядела лет на семнадцать, не старше. Стараясь не думать о ее губах, Гарри сказал, что погода напоминает ему аллегро из «Зимы» Вивальди. Одри ответила, что Джона никогда не говорит о таких вещах.

– Хотя нет, неправда, – добавила она. – Раньше он говорил.

В те холодные зимние месяцы Гарри много думал о Джоне, но его беспокоило кое-что посерьезнее, чем перспектива разрушить семью. Он хотел быть таким же, как Джона, – достаточно молодым, чтобы еще успеть стать счастливым. Почему тогда Джона не счастлив? Гарри отдал бы все на свете за возможность просыпаться рядом с Одри, вдыхать запах ее волос, чувствовать, как она водит пальцем вокруг его губ. Но у них с Одри нет будущего. Если бы Гарри притронулся к ней, как ему хочется, она могла бы исчезнуть уже навсегда.

* * *

У «Раненого ангела» все лицо в трещинах. На постаменте – одна голова. Волосы развеваются, как на ветру. Римский нос, печальные брови и женственный изгиб шеи. Мраморный ангел совсем не такой, как херувимы, толпящиеся в церквях; он тяжелый, земной, человечный. Левая половина лица не прорезана, заключена внутри камня, словно он разбился о мостовую после долгого падения с неба. Но правая половина – утонченная, хрупкая красота. Голова чуть склонена, как во сне. На землю ложится роса, свет струится на гладкую благородную щеку. Гарри отдал бы все за такое величие, за такую силу.

Ворота еще не открылись. Утренний воздух, пронизанный светом, невинно мерцает.

– Одри была женой Джоны, да?

– Нет.

Они оба прислушиваются к его лжи. Рассветное небо горит возмущением.

– Как ты мог?! – кричит Милли.

Гарри смущенно топчется на месте. После смерти Одри Милли осталась его единственным компаньоном. Он вспоминает, какой странно тихой она была вчера вечером, а теперь выясняется, что внутри у нее все бурлило. Он смотрит на шрам у нее на виске, и сам не верит тому, что говорит это вслух:

– Извини, солнышко. Нам нужен план. Может быть, мы сумеем придумать, как тебе уйти…

– Откуда уйти?

– От меня. Из садов… отовсюду.

Ее глаза вмиг наполняются слезами.

– Но, па… Мне здесь нравится.

Как будто это что-то меняет.

Гарри обходит вокруг статуи. Пока он мучается сомнениями, небо светлеет. Ему всегда нравились запахи нового дня, когда земля просыпается после ночи, и ее ароматы становятся гуще, сильнее. Все дышит свежестью. Он хорошо понимает, почему Милли хочет остаться. Без нее у него не останется ничего.

– Если ты боишься, что я скажу Джоне…

– Дело не в этом.

Или все-таки в этом? Может, он просто пытается спасти свою шкуру.

– Но ему надо помочь. Я могла бы…

– Даже не думай.

Она делает шаг назад, как будто боится, что он может ее ударить. Он не хотел на нее кричать. Но как объяснить ей правила, которые он нарушил, правила, которые она хочет нарушить сейчас?

– Я хочу подружиться с Джоной, – говорит она чуть не плача. – Он единственный, кто со мной разговаривает. Он меня спрашивал о школе. Спрашивал, есть ли у меня друзья, и…

Ее подбородок дрожит. Раньше она никогда не просила о таких вещах. Может быть, она знала, что ее разум не вынесет правды, а Гарри и не стремился ее просвещать.

– Зачем притворяться, что тебя что-то здесь держит?

Это очень простой вопрос, но она огорченно качает головой.

– Я не понимаю.

– Ты видишь здесь других детей? Беспризорных? Бездомных?

– Мне просто хочется с кем-нибудь поиграть. Это…

– Слишком опасно, солнышко. Никто не знает, что может случиться. – Он садится на корточки и кладет руки на ее упрямые, сердитые плечи. – Нам нельзя вмешиваться в их дела.

– Но ты же вмешался.

Пока он думает, что ответить, с ее подбородка срывается одинокая слезинка.

– Вы с Одри… вы совершили ошибку?

В голове Гарри проносится тысяча оправданий.

– Да.

Она пристально смотрит на него, и ему вдруг становится неуютно, словно он сидит голым на неудобной, шаткой табуретке. Ученики в классе рисуют его с натуры, и он весь сжимается под их взглядами. Но когда он поднимает глаза, то видит лишь беспредельную доброту.

– Мы все исправим, – говорит она.

– Как?

Что-то мешает ему говорить, как будто в горле застрял волос, и, как ни старайся, его не убрать. Гарри знает, что вмешиваться нельзя. Но что-то случилось с ними со всеми в тот день в сентябре. Может быть, стоит довериться неведомым планам звезд. Может быть, из всего этого выйдет что-то хорошее. О чем он и молится каждый день: если не об искуплении, то хотя бы о том, чтобы ему указали, где выход.

Тишина взрывается птичьими криками. Пришло время утренней кормежки. Водоплавающие пернатые собираются на завтрак. Гарри стряхивает с рукавов древесную пыль.

– Поможешь мне покормить птиц?

Она бежит к озеру, где ее встретит солнечное утро. Гарри смотрит ей вслед, потом поднимает глаза к небесам: вдруг они что-то подскажут. Смотритель птиц громко свистит, и небо темнеет от крыльев. Два гуся пролетают сквозь Гарри, даже не замечая препятствия. Их перья не рвут ему кожу.

Часть четвертая. Непростое искусство

Смотрю в окно, вижу, словно во сне,

Трещину в небе и руку, протянутую ко мне.

Все кошмары сегодня пришли сюда,

И, похоже, – надолго, если не навсегда.

Дэвид Боуи, «О, прекрасные твари»

Райский сад

Сады Кью пронизаны праздничным настроением. Сокрушительно-синее небо гонит людей на улицу: на прогулку, за поцелуем, в солнечный день без забот и тревог. Выходя из домов, люди прикрывают глаза руками, ослепленные солнцем.

У домика Минка юная пара играет на гигантском ксилофоне, стоящем в зарослях бамбука. Рядом включается поливальная установка, вода попадает на девушку. Та визжит, прячется за спину парня. Неподалеку, на скамейке Эдит Паркер, похрапывает одинокий старик. Он крепко спит, и любой может забрать его книгу или тщательно упакованный домашний обед, но никто не берет. На табличке написано: «Дитя природы, как каждый из нас».

Небо над Гарри – величавое синее небо Скалистых гор, словно кусочек чужого пространства нарушил границы тихого лондонского предместья. Родители жонглируют детьми и липкими пакетиками с соком. Гарри записывает свои наблюдения за пьяной пчелой, летающей между растрепанными гортензиями. Еще одна пчела зарывается в цветок чертополоха. Семья французов кормит уток хлебом. И тут Гарри видит скамейку Одри, на старом месте, под малиновыми лепестками кипрея. Джона что-то читает, кажется, проверяет тетради, и Гарри отчаянно хочет сказать ему правду: его жена никогда здесь не сидела. И что теперь делать? Если оттащить скамейку обратно, Джона найдет ее у пагоды, и они так и будут «бодаться», таская скамейку туда-сюда сообразно своим представлениям о том, где ей следует быть.

Гарри закрывает глаза и погружается в воспоминания: Одри весной 2004-го. Тот апрель стал временем движения навстречу – навстречу друг другу. Нарциссы еще не отцвели, и кто стал бы чувствовать себя виноватым в такой замечательный день? Даже их лепестки подрагивали от счастья.

– Во что ты веришь, Хал? Ты ходишь в церковь? Или ты агностик?

– Сад – моя церковь, – ответил он. – Деревья как шпили. Солнечный свет сквозь листву – как витражные окна. Ты чувствуешь?

Она прижала руку к его груди:

– Чувствую. Здесь.

Ему никогда в жизни не говорили ничего приятнее. Она была как цветок, растущий навстречу небу, жадно вбирающий свет всем своим существом. Она на мгновение прижалась щекой к его щеке и тут же отпрянула, рассмеявшись.

– Я схожу с ума.

Это прозвучало совсем не весело. Она смотрела на него так, словно он мог понять все ее страхи и слабости. А потом Одри расплакалась под разорванными солнцем листьями. Он обнял ее, вдохнул запах ее волос. Как он мог устоять? Она была для него солнцем, секвойей в облике женщины.

Она стала рассказывать о попытках зачать ребенка. У Гарри щемило сердце, и все-таки он произнес:

– Джона будет хорошим отцом.

– Да. Он будет хорошим отцом. Но я сейчас не об этом.

Она вытирает нос и поднимает глаза – красные, полные надежды.

– Ты, Хал, делаешь то, чего не могу сделать я. Растишь что-то живое, создаешь жизнь…

– Только при благоприятных условиях.

– Ты стал бы прекрасным отцом.

– Я не уверен.

Как он мог объяснить? Он пытался заглянуть ей в глаза, по-прежнему не понимая, почему они с Одри встретились. В тот первый день она была словно выцветшей, истонченной – почти на одной с ним частоте. Но обычно его замечают лишь дети, еще не испорченные рациональным мышлением, или люди, измученные бессонницей, или пьяницы и наркоманы – все, кто так или иначе провалился в трещины мироздания, – но Одри была совсем не похожа на сумасшедшую, которая разговаривает сама с собой на парковой скамейке.

Она заключала в себе все времена года, все капризы погоды. Возможно, судьба подарила ему встречу с Одри, чтобы он понял, что упустил в жизни: любовь к женщине, тихую радость от присутствия близкого человека. Возможно, он все еще здесь, потому что его земной путь пока не завершился. Он здесь еще не закончил. Когда они обнялись под омытыми светом деревьями, он забыл, что его окружает смерть. Одри прикасалась к нему, и это само по себе было чудом. Он начал надеяться, что она сумеет придать ему плотность и вес. Если она верит, что он настоящий, то так и будет. Но это не Гарри менял частоту, обретая телесную плотность; это Одри таяла на глазах. Становилась все более прозрачной и невесомой.

Он хотел лишь одного – чтобы она была счастлива, но разум не устоял перед чувствами. Когда ее губы легонько коснулись мочки его уха, он окончательно сдался. В это мгновение он не тревожился о Боге. Его единственным смыслом стала любовь – это он знал наверняка.

Одри вдруг отстранилась.

– Чуть не забыла, Хал. У меня для тебя подарок.

Она достала из сумки оранжевый шарф и обернула его вокруг руки Гарри, чтобы он почувствовал тонкий мягкий муслин. Гарри понял, что это узы, скрепившие связь между ними, – зарок на будущее. Бахрома была точно такого же цвета, как волосы Одри. Гарри смотрел ей в глаза, пока ее щеки не вспыхнули румянцем. Она улыбнулась ему и отвела взгляд. У нее был талант элегантно менять тему беседы. Одри заговорила о Вивальди. В их предыдущую встречу Гарри порекомендовал ей послушать «Глорию ре-мажор», но когда они обсуждали музыку, их мысли были совсем не о том. Они давали себе время привыкнуть к согласию друг с другом. Пока Гарри пытался вспомнить музыкальные термины вроде «гармонического построения», их возможное будущее формировалось во времени и пространстве.

Гарри напевает «Глорию» и наблюдает за цаплей, летящей над озером. Ее длинная шея – жесткая, неповоротливая. Жаркий день августа превращается в пронизанный солнцем вечер. Люди вытряхивают пледы для пикника, рассыпая хлебные крошки и пустые шуршащие пакеты. Закрывают свои потрепанные книжки и не спеша идут к выходу. Но сегодня мятежный закат. Никто не хочет соблюдать правила.

Время закрытия уже наступило, но посетители медлят. Смотрят на Пальмовый дом, горящий в лучах заката. Даже птицы прервали полет. Они стоят посреди летнего вечера – посетители, призраки, чайки, – желая еще на минутку продлить этот день, саму жизнь. В небе летит самолет, гусь тянет клюв к заходящему солнцу. Парковый констебль подгоняет припозднившихся посетителей.

– Мы закрылись. Прошу на выход.

Гарри видит Милли в толпе у выхода.

– Солнышко, нам надо поговорить.

Милли делает вид, что не видит его. Она переходит дорогу и направляется к киоску с мороженым, где стоит небольшая очередь. Джеймс Хопкинс снова выделывает свои трюки, колеса скейтборда скрипят по асфальту.

Милли окликает его:

– Дашь покататься? Научишь меня?

Мальчик проносится мимо, не замечая ее.

– Эй! – кричит она ему вслед.

Констебль легонько подталкивает отстающих.

– Прошу на выход. Мы уже закрылись.

Джону тоже прогнали из сада.

– Прости! – кричит Гарри.

Но Джона его не слышит. Он идет прочь, его тень тянется следом за ним, как непрошеный спутник.

* * *

Ему снятся странные сны.

Одри идет через лес.

– Мы с тобой будем всем, что только можно представить. И даже больше.

– Даже больше? – спрашивает он.

– Да.

Джона укладывает ее на ложе из крапивы, ее белая грудь светится под луной. Она держит во рту фиолетовый цветок, но у нее нет щербинки между передними зубами. Ее бледные ключицы, ее черные волосы, ее голубые глаза, яркие, как незабудки; Хлоя подмигивает ему.

Джона просыпается от собственного сердцебиения. Его кожа пахнет фиалками и потом. Комната пропитана сексом, постель еще влажная. Джона лежит в темноте, слушает шорохи ночи. Его до сих пор поражает, как это странно: жены больше нет, в его постели – чужое тело.

Он думает о ее скамейке у озера. Ее триумфальное возвращение почему-то не радует. Вместо радости – странная пустота. Все не так, как прежде. Как будто раньше к ней приходил совершенно другой человек. Сегодня утром у него было чувство, что он встречается со своей бывшей. Вроде бы все знакомо, давно изучено, но есть ощущение несовпадения, как будто вы переросли друг друга, ничто вас больше не связывает, и все же… в нем уже укоренилась привычка приходить и сидеть там хотя бы раз в несколько дней.

Хлоя спит и во сне держит его за руку. Ее колючие короткие волосы отросли, стали мягче, милее. Он склоняется над ней, и она просыпается. Мгновенное замешательство. Потом она тянется к нему рукой и гладит по голове.

Они разговаривают до рассвета. Сквозь решетку сплетенных пальцев они шепчут друг другу секреты, которые поверяют лишь смятым простыням или сумраку исповедален. Он стирает сон с ее глаз. Никто из них не заговаривает об этом, но оба чувствуют себя иностранцами в незнакомом краю, которого не понимают. Близость людей – непростое искусство. Снова вложиться во что-то; сказать «да»…

– Джо, мне сегодня весь день работать.

– Да, спи. Спи.

Она зевает и переворачивается на другой бок. Он смотрит на ее спину, на сложную, детальную татуировку. Потом притягивает ее к себе и прижимается животом к ее спине. Она берет его руку, сплетает с ним пальцы и устраивает для него театр теней на стене. Их соединенные руки превращаются в кролика, птицу, крокодила. Когда она засыпает, Джона беззвучно рыдает. Он сам не знает, от чего эти слезы: от радости или горя. Возможно, вообще без причины. Чтобы не намочить ей плечо, он утыкается лицом в подушку.

* * *

Хлоя сидит на стуле и загибает свет в складки. Да, у нее страшные руки: ногти обгрызены, заусенцы сорваны до мяса, – но когда она складывает из бумаги, она прекрасна в своей увлеченности. За окном бабье лето, в комнату струится свет. Весь август Хлоя грезила об измерениях, ее сны были наполнены миллиметрами и циркулями; точными геометрическими построениями. В рабочее время она занималась офисной документацией, но обеденные перерывы – это было святое. Сидя в кафешках, она складывала из салфеток фигурки, хрупкие образы среди пятен кетчупа и рассыпанной соли. Ее пальцы исчерчены порезами от бумаги.

Бесконечные сгибы и складки, бессчетные часы. С виду – вполне невинное искусство, пустая забава, но на деле Хлоя пытается связать воедино преисподнюю и небеса. В ее власти решать, что будет дальше. Отложив работу, она идет в центр комнаты, где с потолка свисает громадный обруч, сплетенный из стеблей бамбука. Окружность прошита веревками, и получается паутина с дыркой посередине. Веревка окрашена разными оттенками синего, на ней висят крошечные птички, сложенные из кальки. Хлоя изучает пустоты между нитями паутины, наблюдает, как солнечный свет играет на оттенках цвета.

Оригами – экономичное искусство. Зачем кричать, когда можно шепнуть? Она закрывает глаза и думает о Джоне; он наверняка ее бросит, если узнает о ее обмане. Хлоя слишком хорошо знает, как ломаются жизни из-за нагромождения неосторожностей. Она возвращается к столу, берет чистый лист бумаги.

Она начинает писать, но найти правду очень непросто: отсюда она такая, а оттуда – уже совершенно другая, словно правда – не более чем игра света и тени. Она пытается объяснить, почему не сказала ему раньше, но когда понимает, что написала «прости» в седьмой раз, бросает ручку и рвет бумагу. Ей представляется стайка бумажных птиц, в каждую из которых завернуто сообщение. Джона может их разворачивать и читать, как бумажки в печеньях с предсказаниями.

Она берет квадрат кальки и пишет:

Это движение и покой, ты и я.

Ей самой с трудом верится, что она сочиняет первое в жизни любовное письмо. Это предельное откровение практически невыносимо, как будто ее тело – катушка с фотопленкой, открытая на свету, и все запечатленные на ней мгновения потеряны навсегда. Но тонкая калька ее увлекает. Призрачная бумага. Полупрозрачная, но крепкая, водонепроницаемая. Когда она складывает фигурку, буквы бледнеют под матовыми слоями, но не исчезают совсем, словно слова – это сразу и звук, и эхо.

Сосредоточенность на технической стороне дела дает ей силы продолжить. Чтобы все получилось и фразы читались нормально на сложенной птице, надо писать слова задом наперед. После долгих часов тренировок, глубокой ночью, она приступает к созданию не голубя мира, а почтового голубя. Птицы, которая знает дорогу домой. Хлоя разворачивает фигурку, запоминает, где были крылья, клюв и хвост, потом берет ручку и пытается набраться смелости. Бумага ждет отпечатков слов. Еще не тронутое крыло замерло в тишине. Судьба, как обычно, безмолвна.

Это весьма скрупулезная работа: писать слова в зеркальном отражении на строго определенных участках листа. Тишина в комнате оглушает. Минуты растягиваются в часы. Хлоя забыла о времени, но к трем часам ночи чернила уже высыхают. Убедившись, что слова не смажутся, Хлоя складывает фигурку по старым сгибам. Осталось только вдохнуть в нее жизнь. Хлоя подносит ко рту птичье брюшко, легонько дует в отверстие, и бумажный голубь, татуированный черными чернилами, обретает объем. Хлоя расправляет ему крылья, потом находит красную коробку и сажает его в гнездо. Она собирается оставить свое послание в квартире Джоны, но хватит ли ей смелости? Все завернуто в этой птице. Вся ее жизнь.

* * *

26 апреля 2004

Обычное утро, понедельник. Я сидела за столом, наблюдала, как Джона ест тост. Он стоял у кухонной стойки, просматривал спортивную страницу в газете, а я вспоминала свой сегодняшний сон – в этом сне мы с Гарри занимались любовью.

Вокруг нас обоих был обернут оранжевый шарф. Он струился по белым простыням в комнате, залитой солнечным светом. В этом слепящем свете наша кожа казалась тусклой, мои веснушки как будто выцвели, свет растворял в себе все – даже чувство наслаждения, пока не осталось вообще ничего, кроме сияющей белизны.

Передавая Джо молоко, я смотрела на него и не верила, что его бордовая водолазка когда-то казалась мне очаровательным ретро. Все, что он делал, меня раздражало: как он полощет рот кофе, словно это зубной эликсир, как он напевает «О, прекрасные твари» – я это слышала тысячу раз. Сколько можно?

Это несправедливо – делать его виноватым, но я не привыкла к тому, чтобы чувствовать себя вероломной мерзавкой. Когда Джо уезжал на гастроли, я изводила себя параноидальными мыслями, что он там вовсю развлекается с девками, но теперь я сама стала предательницей. От родительских генов никуда не денешься – и теперь я знаю, что каждый день заключает в себе миллионы возможностей. Я могу выбирать, быть или не быть развратной сукой, недовольной бунтаркой или просто счастливой женщиной.

Джона доедал тост, а я поглядывала на дверь. Смогу ли я выйти наружу?

Я сказала, что мне нужно идти. Он спросил, куда, и я ответила правду. Я иду в сады Кью. Сегодня мне надо быть на Бейкер-стрит, но у меня есть еще час – я хочу прогуляться, проветрить голову. Он выжидающе посмотрел на меня, мол, а где утренний поцелуй? Я схватила пальто и быстро чмокнула его в щеку.

Сердечный трепет, нервная дрожь. Бегство из дома. Эхо моих виноватых шагов. Я примчалась к Разрушенной арке, и там было три варианта. Я выбрала правый тоннель и вошла в темноту.

Голос Гарри – приветливый и радушный. Он стал рассказывать об архитекторе, который построил эту арку, чтобы напомнить людям о неумолимом ходе времени. Но я была не в настроении для исторических экскурсов для туристов. Я сказала, что нам нужно поговорить.

Он взял меня под руку и вывел на свет. Я знала, моя любовь к нему неизъяснима, но все же пыталась найти слова.

– С кем еще говорить, если не друг с другом?

– Я не понимаю.

– Врешь.

В этот миг он был таким красивым; человек, удивленный обвинениями в свой адрес. Он протянул ко мне руку, но не прикоснулся. Рука застыла в воздухе, как знак вопроса. Синее небо в его глазах, ослепительный свет… Я пыталась собраться с мыслями, глядя на каменную плиту у него за спиной. Крылатая женщина, бородатый мужчина…

– Мне так много нужно тебе рассказать, Одри.

Но я не дала ему договорить, я шагнула к нему и прижалась губами к его губам. В это мгновение все изменилось. Мы поцеловались.

Мир как будто перевернулся. Воздух вдруг сделался таким разреженным, что мне стало трудно дышать. Все, что было до этого мига, исчезло.

Я неуверенно отступила. Гарри стоял неподвижно, с потрясенным лицом. Его глаза были закрыты.

Я сказала:

– Прости.

– Одри, дай мне объяснить.

– Не надо.

У него был вкус дыма, но я не почувствовала ни тепла, ни давления. Как будто целуешь кого-то, кого нет вовсе. Я улыбнулась сквозь слезы и пошутила:

– Глаза слезятся от ветра.

Его губы раскрылись навстречу ее губам. Гарри вдыхал в себя ее дыхание, пока оно не стало его дыханием. Но потом он почувствовал тяжесть ее души в своих руках. Ощущение падения. Когда она отступила, они оба застыли. Удивленные. Ошеломленные.

Ему хотелось упасть на колени и молить о прощении. Каким же он был идиотом, когда поверил, что она – дар, ниспосланный ему свыше. Надо было довериться внутреннему чутью, еще в самом начале. Их разделяла физическая граница, и если ее перейти, Одри не будет жить.

Она улыбалась и плакала, а он по-прежнему чувствовал тепло ее тела, слабый привкус ее кофейной слюны у него на языке. Это какая-то жестокая шутка. И как теперь все исправить? Он увидел, как она побледнела, и ему захотелось утешить ее среди этих руин, прошептать: «Од, ты меня многому научила… как рисковать, как надеяться». Но она сказала, что опаздывает на важную встречу. Она пошла прочь с какой-то пугающе бесшабашной веселостью, как будто только что выиграла пари: сделала на спор какую-то глупость, которая к тому же пошла не по плану. За это он полюбил ее еще больше. Он слышал, как шелестят полы ее пальто, как стучат по бетонной дорожке каблуки; потом она скрылась за поворотом, оставив после себя тишину.

Глядя на небо, Гарри соразмерял свет и свою неимоверную глупость. Он принял решение, дал безмолвную клятву. Солнце жгло, как гнев Божий, оставляя во рту горько-сладкий привкус.

Почтовый голубь

В его руках была жизнь, тепло женского тела, и все же… Гарри сам от всего отказался. Двадцать восьмого апреля 2004 года они с Одри сидели у пагоды на скамейке «мадемуазель J’attendrai». Одри принесла с собой кофе в бумажном стаканчике и грела об него руки. В тот день стоял легкий туман, словно сонное солнце никак не могло проснуться.

После того поцелуя у Разрушенной арки прошло два дня. Оба держались скованно и настороженно, их приветствие при встрече было преувеличенно громким и радостным. Но когда она села, разгладив юбку, он все понял с убийственной ясностью. Его обольстила ее реальность, а она балансировала на грани призрачного бытия.

Гарри сделал глубокий вдох.

– Кажется, я начинаю тебе мешать…

Она достала сигарету из пачки.

– Чему ты можешь мешать?

– Твоим отношениям с мужем.

– Мне казалось, ты рад нашим встречам? – За завесой из сизого дыма ее лицо было смущенным, взволнованным.

– Я рад. Но… каково будет Джоне?

Она стряхнула пепел, пытаясь успокоиться.

– Разве ты не понимаешь, Хал? Наши встречи с тобой – это что-то, что принадлежит только мне.

– Ни к чему хорошему это не приведет. Все так ненадежно. – Он умолк на мгновение и все же решился сказать: – Я не знаю, зачем ты здесь.

– В этих садах? – Она на миг перестала дышать. – Сначала я пыталась найти, во что можно поверить. А потом нашла тебя.

Одри смотрела в белое небо, вся открывшись ему навстречу. Только тогда Гарри понял, как безмерно она благодарна солнцу, омывающему ее кожу. Свету, струящемуся сквозь листву. Проливному дождю. Одри встречала каждый новый день с лихорадочным упоением умирающего человека. Может быть, их свела вместе ее тоска по неродившимся детям. Ее поцелуй – как последнее желание перед смертью. Или, возможно, она перепутала этот манящий свет с чем-то другим. Как бы там ни было, они стали слишком близки. Гарри был озадачен. Как получилось, что он стал тождественен смерти? Он всегда стремился к тому, чтобы растить живое.

– Я не тот, кем ты меня представляешь. – Это все, что он смог сказать.

– Ты именно тот.

И вот она – ее улыбка.

Солнце уже пригревало. Кто дал ему право светить сегодня так ярко, кто дал Одри право быть такой красивой? По сравнению с ней даже цветущие деревья казались блеклыми. Он был уверен, что ее еще никто не отвергал. Разочарование красило ее еще больше. Как будто треснула жесткая скорлупа и показался желток – ее истинная сущность.

– Я могла бы уйти от Джоны.

– Что?

– Я давно думаю, что надо его отпустить. Он еще может стать отцом. – Она рассказала, как вчера вечером он вернулся домой позже обычного, и она нафантазировала себе, что у него было свидание с учительницей английского. – Она молодая. Идеалистка. Ноги от ушей.

– У тебя паранойя, Од.

– Я просто хочу, чтобы он был счастлив. Она…

– Она ему не нужна.

Одри собрала волосы и заколола в пучок на затылке. Без пламенеющего рыжего ореола ее лицо стало совсем молодым, как будто она смыла макияж.

– Мы всегда можем вернуться к тому, что было до, – сказала она. – До арки…

– Прости, Од. Я думаю, нам больше не надо встречаться.

– Ты шутишь?

Когда стало ясно, что он не ответит, она принялась собирать свои вещи, словно боялась расплакаться, и хотела уйти поскорее. Гарри сам себе поражался. Как можно было ее обидеть? Его сердце сжималось – не уходи, не сейчас, побудь со мной еще немного, – сказать тебе правду? Я тебя люблю.

– Подожди, – сказал он. – Давай покурим.

Она нерешительно замерла, не успев закрыть сумку. В сумке лежал блокнот в желтой тканевой обложке. Ее пальцы на миг задержались над корешком, потом она взяла сигарету и закурила.

Они оба неловко молчали, словно стесняясь друг друга. Он раздумывал, как сказать ей «прощай». Может быть, стоило подождать до завтра, или до послезавтра, или дождаться, когда послезавтра превратится в позавчера. Но это уже не имело значения. Они жили в скомканном времени. Больше всего на свете ему хотелось сказать ей: «Я останусь с тобой. Давай попробуем обмануть время… сбить с толку часы».

Они потягивали крошечными глотками утреннюю тишину. Одри пила собственное дыхание из уже пустого бумажного стаканчика.

– Что ж, если мы больше не будем встречаться, тогда расскажи, когда лучше высаживать примулы. Было красиво, когда они зацвели у меня на подоконниках… – Она рассмеялась.

– В начале лета.

Гарри почувствовал себя глупо, что она разгадала его тайное садовничество у нее под окнами. Он пустился в пространные объяснения, как ухаживать за комнатными растениями, но токи энергии между ним и Одри продолжали искриться, сшибаясь друг с другом. Они хватались за каждое слово, на полном серьезе обсуждали какую-то ерунду о пересохших семенах. Одри докурила сигарету до фильтра.

– Иногда мне начинает казаться, что получить желаемое можно лишь одним способом: сделав то, чего больше всего боишься.

Она с вызовом посмотрела ему в глаза, ее рука как бы невзначай легла на его бедро, и больше всего на свете Гарри хотелось ее поцеловать. Он будет любить ее, он вберет в себя ее всю, растворит в себе, пока ничего не останется.

– У тебя все будет хорошо, Од. Поверь мне.

У нее было такое лицо, как у свидетеля страшной аварии – смотришь, беспомощный, и не можешь ничем помочь.

– Мне хорошо, только когда я с тобой, Хал.

Она посмотрела на пагоду. Ее лицо было разрезано пополам светом и тенью.

– Я веду себя по-детски. Извини.

– Это я должен просить прощения.

Он все равно хотел ее поцеловать. Они стояли друг против друга, растерянные и смущенные, – не зная, как сделать прощальный жест. Они были полностью одеты, но ощущали себя оголенными в предельной открытости бытия. Он принял это решение, чтобы сохранить ей жизнь; но между его умолчанием и ее гордостью разговор завершился. Когда они неловко пожали друг другу руки и он в последний раз ощутил тепло ее ладони, они оба не знали – и не могли знать, – что меньше чем через месяц она умрет.

* * *

Если бы это была наша последняя неделя вместе,

Знаешь, что бы я сделала?

Я бы расцеловала тебя всего, не оставив ни дюйма

Нетронутым.

Если бы я научилась любить вот так,

Ты стал бы новой землей, где я открыла бы для себя

Безграничность.

Рядом с миской нетронутых хлопьев на кухонном столе стоит открытая красная коробка. Джона с опаской держит на ладони бумажного голубя, словно это какое-то неведомое фантастическое существо. Завороженный полупрозрачными линиями и углами, Джона вертит трехмерное стихотворение так и этак, любуясь острым кончиком клюва, плавным изгибом хвоста. По краю сгиба тянется крошечная надпись. Джона вспоминает, что у Одри была лупа. Он идет в ее кабинет, несет с собой птицу. Роется в ящиках, находит, что ищет, и подносит увеличительное стекло к бумажному крылу.

Иногда я понимаю, что всегда это сейчас.

Ты рядом со мной.

И вот что я знаю:

Надежда есть ритм.

Внутри все обрывается. Его уносит назад во времени – туда, где он пел на сцене, и еще дальше. Вот он ребенок, в костюме с крылышками: его первая роль в школьном спектакле. Он выглядывает из-за кулис, видит проблески велюровых костюмов, дрожащие огни прожекторов; он тянет шею и видит зрительный зал. Потрясение, шок: темнота, многоглавый зверь. Он слышит общее дыхание, чей-то кашель, шелест фантиков от конфет. Больше всего на свете он хотел произвести впечатление. Но когда попытался проговорить в голове свои реплики, ему стало душно и жарко. Он не смог вспомнить ни слова. Его ждал полный провал.

Джона смотрит на бумажную птицу у себя на ладони. Птица кажется такой хрупкой, его рука – грубой и неуклюжей. Как не смять это чудо? Излагая свою позицию, Хлоя не оставила ему простора для движений – по крайней мере, для равнозначных движений. Как теперь соответствовать? Он шел ей навстречу в своем собственном устойчивом темпе, он не хотел торопиться… Черт! Он опоздал.

Пора бежать на работу. Джона кладет птицу в коробку, коробку – в сумку и мчится к метро. Птица так и сидит в сумке, пока он рассказывает ученикам об истории рок-н-ролла. На обеденной перемене он берет в буфете подсохший сэндвич с тунцом, достает телефон, набирает ей сообщение. «Какой сюрприз! – пишет он. – Какой удивительный, чуткий подарок! Спасибо!» Он убирает восклицательные знаки, потом стирает весь текст.

После обеда Джона объясняет музыкальную терминологию для повторяющихся мелодических фраз. Он играет несколько примеров, сравнивая остинато из «Кармины Бураны»[34] с гитарным рифом в Le Freak[35].

– Видите? Тот же самый прием.

Хлоя назначила ему встречу после работы. Он принимает таблетку парацетамола от головной боли, кладет в сумку пачку листов с письменными работами и выходит из школы, в кои-то веки жалея о том, что он не работает допоздна. Будь он смелее, он написал бы для Хлои песню. Самое меньшее, что он может для нее сделать: сводить в дорогой ресторан, купить цветы или красивое ожерелье, но о чем они будут говорить… об их будущем?

Еще с улицы Хлоя видит, как он сидит в кафе на Карнаби-стрит. Издалека Джона выглядит нервным, смущенным, как будто пришел на свидание вслепую и не знает, чего ожидать. Она входит в кафе, он встает ей навстречу, но его рука кажется какой-то чужой. Его глаза ее не видят, он вообще где-то не здесь.

– Хорошо прошел день? – интересуется он.

Она ставит сумку на стол.

– Очередная контора, очередной босс…

– Спасибо за подарок. Было очень приятно.

Она садится и сосредоточенно переставляет перечницу и солонку. Чтобы занять руки, чтобы не смотреть на него.

– Я рада.

Он уже изучает меню.

– Будешь торт?

Они говорят официанту, что будут заказывать. Когда они вновь остаются наедине, их невысказанные слова протягиваются между ними, словно провод под напряжением на грани разрыва. Джона, кажется, не понимает, сколь многим она рисковала. Сквозь какофонию кофемашины, разговоры других посетителей, которые «должны были быть в другом месте еще минут пять назад», прорывается лай маленькой собачонки. Джона рассказывает о кошмарном ученическом реферате об эволюции музыки, но в таком шуме почти ничего не слышно. У него пересыхает во рту.

Он улыбается, как пожимает плечами. Потом поднимает глаза к потолку, и Хлоя гадает, о чем он думает. Наверное, об Одри. Он всегда очень красивый, когда вспоминает ее. Его глаза сверкают.

Она резко встает, злая и раздраженная.

– Уже поздно. Пойдем домой?

– Но мы же только что…

– На хрен чай. Пойдем домой, будем пить джин.

Ножки его стула скрипят по полу.

– Твой подарок… Я очень тебе благодарен, правда.

Он целует ее, скупо чмокает в щеку. Это не поцелуй. Это почти оскорбление.

Уже у него дома она объясняет, как делала птицу, давая ему превосходную возможность исправить все, что он испортил в начале вечера. Но оба спят беспокойно. Вернее, не спят вовсе. Он лежит, стиснув зубы, она ворочается, как ребенок, у которого жар. Наконец она садится и смотрит в окно. Ночь словно чем-то испачкана. Черный дрозд летит прочь с грязной улицы в чистое небо над садами Кью.

* * *

Вот скамейка Одри. В голове – куча вопросов. Вот луна глядит с неба на Милли. В темноте ей некого обнять, поэтому она обнимает свои колени. Что имел в виду Гарри? Но небо слишком огромное, чтобы отвечать на глупые детские вопросы. Небо лишь наблюдает издалека.

Зачем притворяться, что тебя что-то здесь держит?

Слова Гарри никак не идут у нее из головы. Надо было спросить, почему ее никто не замечает, почему она спит в Секвойной роще, но она не уверена, что хочет знать. Она даже не может решить, волшебная это луна или зловещая.

Некоторые люди ее замечают: женщина, читающая газету, мама с коляской, вечно одетая в шубку из искусственного меха. Есть еще фотограф, который всегда машет ей, когда видит. Однажды какая-то старушка легонько ущипнула Милли за щеку, словно пыталась схватиться сухими пальцами за ее детство. Изо рта у старушки пахло болезнью и леденцами.

У Милли нет часов, но она надеется, что уже скоро будет рассвет. Может быть, завтра она встретит Джону. Может быть, Джона ее заметит. Но она ждала столько недель! Луна поднимается еще выше, и – смотрите, – вот тень от кустов, тень от скамейки. Милли резко оборачивается, словно кто-то дернул ее за футболку. Она высматривает на земле свой силуэт, пятно тени в форме растрепанных волос, худеньких плеч. Но есть только девочка без тени и тихое озеро под серебряным светом луны. Шрам на виске начинает пульсировать болью.

Ее неверие мечется, как мотылек, бьющийся о стекло электрической лампочки, и внутри сияющей стеклянной сферы она видит желтое платье. Милли кладет голову на мягкий, теплый живот этой женщины. Но тепло исчезает, и остается только магнитик на холодильнике – маленький слоник, заляпанный отпечатками пальцев и чем-то белым, кажется, высохшим йогуртом. Пятно превращается в молочно-белую луну в темном небе, и Милли снова одна на холодной скамейке – сидит, обнимает себя за плечи. Она открывает рот, и сначала крик застревает в горле, а потом рвется наружу и отражается эхом от звезд. Ее «нет» теряется в необъятной ночи.

Игра в каштаны

Деревья еще не сбрасывают листву, но темнеть стало раньше. Лето закончилось. У Джоны с Хлоей не было никаких ссор, никаких откровений, когда открывается страшная правда; была только катастрофически тихая гармония, не дававшая Хлое уйти.

В один из октябрьских вечеров они сидят в каком-то пафосном, модном баре. Кейт спрашивает у Хлои, хочет ли она детей.

– Нет конечно! Зачем? Я ценю свою свободу.

Джона резко подается вперед:

– Ты мне этого не говорила.

Тишина сгущается.

– Кому нужна эта ответственность? – продолжает Хлоя. – Все эти страхи…

Она умолкает. Воротник водолазки вдруг становится тесным и давит на шею. Но Кейт ничего не замечает, опьяненная не столько вином, сколько редкой возможностью выбраться на целый вечер из дома.

Она кокетливо снимает с рукава Джоны какую-то нитку.

– Мы все уверены, что ты будешь хорошим отцом. Ты еще хочешь детей?

– Ну, да. Когда-нибудь. Когда встречу ту самую женщину.

Все оборачиваются к Хлое, и она улыбается, хотя ей хочется убежать – улететь прочь, – но почему-то ей представляется только падение, ее лицо, разбитое о холодный асфальт, переломанные руки, так и не ставшие крыльями. Она хлопает ладонью о ладонь, надеясь перевести разговор на другую тему. Муж Кейт так сильно смущен, что предлагает купить всем выпить. Хлоя прижимается к Джоне, притворяясь, что они пара, которая знает друг друга, что у них «все хорошо».

Позже, на автобусной остановке, Хлоя нарезает круги по асфальту.

– Чего ты хочешь, Хло?

– Чтобы скорее пришел автобус.

Джона садится, совершенно опустошенный. Он слишком крупный для красной пластиковой скамеечки.

– Ты чего злишься? Из-за моих слов?

– Я не знала, что я для тебя – перевалочный пункт.

– Это несправедливо. Чего ты ждала, Хло? Мы сразу обговорили, что это не навсегда.

– Блин. Я написала тебе письмо.

Она стоит на краю тротуара, как на краю пропасти. Сколько раз она жалела о том, что нельзя повернуть время вспять и не отдавать ему чертову птицу?

– Кстати, о противоречивых сигналах. – Он уходит от темы. – Ты даже ни разу не пригласила меня к себе.

Перед мысленным взором Хлои встают ее стены, увешанные портретами Милли. Ей было плевать, что подумает Клод, но с Джоной все по-другому. Она представляет каждую тщательно прорисованную ресничку, но Джона загораживает ей обзор – пустынная улица, отсутствующий автобус. Джона в оранжевой брезентовой куртке: деревянные пуговицы, капюшон, подбитый овечьим мехом.

Она сует руки в карманы.

– Где этот чертов автобус?

– Не меняй тему, Хло. Как иначе мы сможем друг друга узнать?

– Я вот она, здесь.

– Но я даже не думал, что ты не хочешь детей. Что у нас разные представления…

Ее смех – как лобовая атака.

– Ты еще в самом начале ясно дал понять, что у нас нет будущего. А теперь вдруг возникли какие-то дети? – Ей самой не нравится, как звучит ее голос. Слишком звонко, слишком пронзительно. – Если ты ищешь кого-нибудь вроде Кейт, то ты явно ошибся адресом. Я даже тортик испечь не сумею.

– Меня вообще не колышут твои кулинарные способности.

– Что, я так плохо готовлю?

Она пытается обратить все в шутку, но глаза Джоны остекленели после трех порций джина.

– Мы с Одри пытались завести детей…

– Но мы об этом не договаривались.

– Как и о твоем письме.

– Что?

– Я имею в виду другое. Только после того что ты сказала в баре, я понял, что думал о чем-то большем… В смысле, твое стихотворение предполагало… – Он умолкает на полуслове. – Просто я перестал понимать, кто мы друг другу.

– Значит, нас уже двое.

У нее ощущение, что они играют в каштаны. Их каштаны-сердца раскачиваются на веревках. Давай, бей. Не попал? Хлоя накручивает веревку на сжатый кулак, но тут подъезжает автобус. Конечно, когда он уже не нужен. Глядя в окно, Хлоя видит на остановке стоящую к ней спиной девочку с двумя хвостиками.

Хлоя не может сказать ему, что потеряла ребенка. Только не человеку, который мечтает стать отцом. В ту ночь его мучает бессонница, и она тоже не спит. Ей хочется превратиться в клавиши пианино. Она легла бы под его пальцы и рассказала бы свою историю: ударами молоточков, обклеенных фетром, с переходом в минорную тональность. Джона играет на пианино в соседней комнате. Хлоя переворачивается на живот. Спрятав голову под подушку, она пытается хоть что-то понять. Если бы Джона был настроен серьезно, он бы делал какие-то шаги к сближению – они могли бы вместе поехать в отпуск, завести собаку. А так она даже не знает, кто ему нужен: она сама или просто любая женщина, способная родить ребенка. Фотографии его жены по-прежнему смотрят со стен и полок.

Всю следующую неделю они продолжают встречаться, но как-то вяло. Ее бесит их трусость, их неспособность восстать против этого гнетущего угасания, этого тусклого выгорания. Она обещает себе, что порвет с Джоной, но утром в субботу они лежат в постели, и его голая икра, омытая осенним солнцем, кажется вдруг такой трогательной, беззащитной… Хлоя просто не представляет, как отказаться от этой привычки к нему. Его тело по-прежнему напоминает ей Ахилла – раненого, взъерошенного, но она уже поняла: чтобы его сохранить, ей надо подобрать для него другое обрамление. В один из вечеров на неделе она переспала с Клодом, и когда Джона спрашивает, чем она занималась, Хлоя отвечает, что ужинала со своим бывшим. И это он – не она – улыбается, словно извиняясь.

– Мы свободные люди. Вольны делать все, что хотим.

Их ночи исполнены горячечным исступлением. Хлоя стоит на коленях, ее голова колотится о подушку; но она сама выбрала такой расклад, словно желая себя наказать. В постели их всегда трое, запутавшихся в тенетах рыжих волос. Джона целует ее в шею, а она задыхается от секретов. Наверное, надо вернуть дневник; спрятать где-то в квартире, чтобы Джона его нашел.

Джона спит, тонкая струйка его слюны течет Хлое на грудь. Хлоя смотрит в потолок и размышляет о том, как этот дом превратился в поле битвы между двумя женщинами. Но Одри не стягивает на себя одеяло, не забывает закрыть тюбик с зубной пастой, не ворчит, что в доме закончилось молоко. На дверце холодильника прикреплена их фотография со дня свадьбы; судя по вытянутой руке, снимок делал Джона. Ракурс не самый удачный, но оба смеются над собственной дуростью: кто делает селфи в такой торжественный день? Джона – в бордовом бархатном костюме, она – в белом платье-рубашке, украшенном розами. Прекрасные несовершенства новой семейной жизни.

* * *

Он не виделся с Хлоей уже неделю. Она не отвечает на его звонки, только шлет сухие, коротенькие сообщения, что скоро позвонит сама. Ему невыносима мысль о том, что она спит с кем-то другим. Но, возможно, так даже лучше: исчезнуть в собственном одиночестве, простом и понятном.

Накинув старый синий халат, Джона садится за пианино. За окном брезжит рассвет. Джона пытается сочинять музыку, но каждый раз почему-то сбивается на «Минутный вальс» Шопена. Много лет Одри была его музой, однако сейчас он заставляет себя прорабатывать возможности в настоящем; нота за нотой. Он пытается строить аккорды вокруг тела Хлои. Но думает лишь об одном: о ее нежелании иметь детей. Он всегда был уверен, что станет отцом; но действительно ли он готов попытаться еще раз, рискуя снова остаться с разбитым сердцем? Ему представляется Хлоя в коридоре больницы, в слезах.

– Я не Одри, – сказала она однажды. Когда они виделись в последний раз, она стояла у него в кухне. Ее облегающий свитер и туфли без каблука напоминали ему поэтов-битников. Не хватало только дымящейся «Голуаз». – Я реагирую по-другому. Хочу совершенно другого.

Она смотрела в окно, грызла ногти. Ему хотелось спросить, что ее так угнетает. Хотелось сказать, что она очень красивая. Ему хотелось заговорить с ней о хрупких вещах, создать пространство для искренности, и все-таки он промолчал. Просто включил проигрыватель – в надежде, что музыка скажет все за него.

Сейчас, сидя за пианино, он ее любит. Конечно, любит. Потому что он замечает ее привычки: как она ставит локти на стол и улыбается, положив подбородок на сплетенные пальцы; и всегда сморкается, когда сидит на унитазе. Хотя, может быть, это просто издержки близкого знакомства. Может быть, ей нужен кто-то другой. Кто-то, кто сможет сделать ее счастливой.

Над ним – фотография Одри на цветущем лугу в Корнуолле. Он снимает ее со стены, протирает стекло рукавом. Глядя на снимок, он вдруг понимает, что обе женщины, занимающие его мысли, во многом остались для него загадкой – они просто не дали себя разгадать, словно он был мальчишкой, которого не допускают к взрослым разговорам. Но если дать Хлое простор для сближения, к чему все приведет?

Джоне грустно, как это бывает, когда завершается определенный этап. Как в последний день школьных каникул. Или когда ты закончил учебу и съезжаешь уже навсегда из студенческого общежития. Прощальный взгляд на оголенные стены. Ошеломленный, растерянный, Джона ходит по дому, снимая со стен фотографии. Он почему-то торопится, носится как угорелый из комнаты в комнату, но замирает перед Одри на сицилийском пляже. Она в розовой широкополой шляпе. Скрестила руки на голой груди, смотрит прямо в камеру. Этот снимок остается на месте. Как и фотография в рамке на тумбочке у кровати.

Джона возвращается в гостиную. Его кожа пульсирует, словно он под кайфом и у него начались галлюцинации. Над пианино – пустая стена, осуждающая, безжалостная. Джона открывает ноутбук, ищет замену. Он не сделал ни одного снимка своей подруги, но среди фотографий, сброшенных с телефона, есть фото большой синей рыбы в прозрачной воде за стеклом. В нижнем углу – смазанный локоть Милли, попавший в кадр. Краешек ускользающего движения. Джона распечатывает фотографию, вставляет в рамку, вешает на стену. Ему вдруг становится дурно. Глупая рыба таращится на него, открыв рот. Он идет в ванную, и его рвет.

* * *

Хлоя стоит у могилы Эмили Ричардс на кладбище Мортлейк. Развернувшись, чтобы уйти, она видит девочку сбоку в трех рядах от нее. Тоненькая фигурка в обрамлении высоких надгробий. Все те же забавные хвостики, полосатая футболка… У Хлои темнеет в глазах, она на секунду зажмуривается и снова смотрит в ту сторону. Там никого нет.

Она бежит к тому месту, где была девочка, – мимо мраморных плит, мимо каменных ангелов, – ее внимание привлекает промельк цвета среди деревьев, скрип легких шагов по гравию. Где-то лает собака. С ветки срывается черный дрозд. Среди могил бродит фигура в черном – но это всего лишь какая-то женщина в траурном одеянии. Мрачное небо затянуто тишиной.

Часа через два Хлоя уже сидит у себя в студии, складывает из бумаги райских птиц. Она пытается освоить новую конструкцию из нескольких разноцветных слоев, но ее бесят ограничения, которые накладывает квадрат. Она сидит в окружении крошечных пробных фигурок, недовольная результатом: мертворожденные творения, все до единого. Она сметает со стола оригами и смотрит в пространство, надеясь, что Джона чувствует ее отсутствие. Это специальная тактика – избегать встреч. Приступив к третьей попытке сложить цаплю, Хлоя старается разобраться с бумажной магией, с собственной злостью и стремлением к свободе. Она видит свое отражение в стекле, бледное и прозрачное, как бумага. Отражение говорит ей, что ничто из того, к чему прикасаются ее руки, не сохранится навечно. Даже ее работы истлеют. Сморщатся, пожелтеют, разрушатся.

Милли шла следом за ней от кладбища и теперь тихо стоит в уголке, окруженная скомканными листами бумаги. Всю дорогу Милли пыталась понять, откуда она может знать эту женщину, но стены в комнате приводят ее в смятение. Ее собственное лицо глядит на нее отовсюду. Все стены покрыты ее улыбками и слезами. Что она делает здесь, сто раз повторенная в красках и карандашах?

Женщина за столом массирует себе шею, ее пальцы пытаются разогнать невидимую боль. Потом она встает и открывает окно. Милли подходит поближе, в глазах – злость и обида. Неприятно, когда тебя не замечают. Не видят в упор. Хлоя ставит бумажную цаплю на край подоконника и щелчком сбрасывает ее вниз. Цапля падает и приземляется в канаву тремя этажами ниже. Перегнувшись через подоконник, они обе наблюдают, как размокшая в луже бумага превращается в мутное месиво.

* * *

19 мая 2004

Я хорошо помню мгновение, когда поняла, что хочу секса с Г. Потому что узнала все, что можно было узнать в разговорах, и теперь мне не хватало прикосновений. Потому что единственный способ узнать его ближе – это почувствовать его в себе. И почувствовать, что будет потом – что я открою в себе и в нем, слушая его дыхание.

Как я могла быть такой идиоткой? Я была уверена, что Гарри хочет того же, чего хочу я сама, – но теперь я боюсь смотреть в зеркало. После двух бокалов вина я вижу там свою мать. Она въелась в мое лицо, от нее некуда деться. Я противна сама себе. Как избавиться от потребности в одобрении? Почему Г.?..

Цветы на подоконниках погибли. Уже три недели я не слышу его шагов на гравийной дорожке. Иногда мне грезится, что он здесь, за окном. Сегодня вечером я нарисовала сердечко на запотевшем стекле и написала в нем имя одной из моих дочерей. Я прижалась лбом к стеклу, и наши взгляды встретились. Я увидела его через «о» в «Вайолет». Но потом он исчез.

* * *

– Давай притворимся, что сейчас солнечно и тепло, – бормочет Джона.

Октябрьское небо хмурится дождем, который еще не пролился, но вот-вот прольется. Голубь стоит посреди тротуара, наблюдает, как Джона и Хлоя подходят к воротам Виктории. Они оба в шапках и теплых пальто.

– Давай не будем притворяться. – Хлоя хватается за руку Джоны, не давая ему сунуть ее в карман. – Просто пройдемся под серым небом, держась за руки. Вместе.

Несмотря на ее кажущееся спокойствие, она вновь и вновь вспоминает, что было сегодня чуть раньше. Джона так ее ждал. Ему не терпелось показать ей оголенные стены, новую фотографию над пианино.

– Это когда мы ходили в океанариум?

– Э… нет…

– А чье там плечо?

– Какая-то девочка попала в кадр. Стояла там, я не заметил. – Наткнувшись на ее недоверчивый взгляд, Джона уныло сгорбился. Его глаза потускнели. – Я стараюсь, – сказал он. – Честное слово.

Кажется, будет гроза. Окна в Прохладной оранжерее приоткрыты, все затянуто мутной облачной дымкой: небо, стеклянные стены, Хлоя и Джона. Они идут быстрым шагом, чтобы не замерзнуть. Их разговор звучит как надсадный кашель. Среди деревьев позвякивают жетоны на собачьих ошейниках.

Поднимается ветер. Хлоя льнет ближе к Джоне, словно боится, что ее сдует.

– Мне хотелось бы сделать тебя счастливым. Тогда, может быть, ты сумел бы увидеть всю эту невероятную красоту. Например, этот дуб. Интересно, сколько ему лет…

– Ты настоящий художник, Хло. Ты во всем видишь прекрасное – и что дальше?

– Я себя чувствую не такой уж уродиной.

– Как ты можешь чувствовать себя уродиной?

– Да легко!

В небе летит самолет. Они смотрят друг на друга, растерянные и смущенные. Ветер свистит в ушах Хлои, заглушает мысли, мешает сосредоточиться. Заставляя себя оторваться от Джоны, она делает шаг в сторону и замечает какой-то предмет на скамейке неподалеку. Предмет квадратный и деревянный. У нее ощущение, что мир пошатнулся и вновь встал на место. Выемки декоративной резьбы забиты грязью, пресс распирает от цветов и листьев – но дощечки другого оттенка. Не такие, как были у девочки. Джона окликает ее.

– Пойдем. Надо укрыться от ветра.

Они проходят Секвойную рощу насквозь и находят тропинку, ведущую в сад за коттеджем королевы Шарлотты. Здесь ветра нет, можно сесть на скамейку. Хлоя обкатывает во рту фразу. Вчера я случайно нашла дневник; я его не читала, но мне подумалось, что тебе надо знать. Она представляет, как вынимает из сумки блокнот в матерчатой желтой обложке и отдает его Джоне, но застарелая ложь сковывает ей руки.

Джона встает и притоптывает ногами, чтобы согреться.

– Извини, но… может быть, сядем где-нибудь в другом месте?

– Дай-ка я угадаю. У тебя что-то связано с этим местом? Здесь что-то произошло? Скажем, под этой березой.

– Нет. То есть да. – Он трясет головой, признавая свое поражение. – Я сделал ей предложение.

Хлоя перебирает в уме все оскорбления, которые ей хочется бросить ему в лицо. Они достаточно хорошо знают друг друга, чтобы ударить по самым больным местам; они знают, что будет обиднее всего, знают слова, которые нельзя взять назад. Она встает и идет прочь, не дожидаясь его. Когда Джона ее догоняет, она ложится на землю – просто так, по приколу.

– Хло, что ты делаешь? Земля холодная. Ты простудишься.

Она лежит на забрызганной грязью траве, раскинувшись в позе звезды. Новый угол зрения весьма освежает. Прямой контакт с облаками. Но Джона не столь безответственный; он садится на корточки, стараясь не испачкать брюки.

– С тобой все хорошо?

– Нет. Все плохо.

Ветер пронизан светом, хрупким сиянием. Она смотрит на Джону одним глазом. Второй глаз прищурен.

– Я знаю, ты не была со мной счастлива, – говорит он, – но я подумал, что мы могли бы…

– На самом деле, мне кажется, нам надо расстаться. – Это произносится как утверждение, но предполагает совсем другое. Это крик отчаяния, надежда на пылкий, возмущенный отклик. Но Джона молчит. Хлоя резко садится и хмурится. Она ожидала иного.

Он неуверенно мнется.

– Я надеялся, мы во всем разберемся. Не знаю, может быть, ты права… Я не слишком хорош в…

– Стало быть, решено.

– Хло, не надо драматизировать. Пойдем домой.

– Домой? Это куда?

Обломки их отношений разбросаны по всей квартире; диски и книги, альбом для эскизов, ее нижнее белье. Не так-то просто разделить две жизни, связанные друг с другом, но нити давно растрепались. По-прежнему в пальто и шапке Хлоя стоит посреди гостиной, как ребенок, забывший реплику в школьном спектакле.

Джона держится на расстоянии.

– Что тебе предложить?

– Ничего. – Она переминается с ноги на ногу и улыбается слабой улыбкой. – Или всё?

– Можно тебя обнять?

– Нет. – Она смотрит себе под ноги. – Мне будет больно.

– Где?

Она кладет руку себе на грудь. Джона подходит и накрывает ее руку своей рукой. Безмолвное утешение; квинтэссенция молчания. Она хочет сказать ему: любить тебя – как изучать иностранный язык. Он вытирает слезинку с ее щеки, и его влажный палец устремляется ей под юбку. Они раздвигают границы близости. Это больно? Этого хватит?

* * *

Одри с расстроенным видом обошла вокруг пагоды. Милли хотелось взять ее за руку и отвести к Гарри. Он еще с утра ушел к испытательным клумбам, где экзотические растения проверяют на зимостойкость. Пока Милли раздумывала, что делать, Одри пошла к выходу.

Уже за воротами Милли схватила ее за руку:

– Ты ищешь Хала? Он в Герцогском саду…

Одри как будто надела чью-то чужую кожу. Сейчас она казалась старше, ее лицо было решительным, строгим. Взгляд, устремленный к невидимой цели, не задержался на застенчивой девочке – сплошные острые локти и отнявшийся от смущения язык. Погруженная в свои мысли, Одри не видела ничего; но через пару шагов она нерешительно остановилась, словно почувствовав детскую ручку, которая тянула ее за рукав.

– Одри?

После секундной заминки элегантная женщина пошла дальше. Милли так крепко вцепилась в руку Одри, что у нее заболело запястье. Ее подошвы скользили по асфальту.

– Он тебя любит! – закричала она. – Ты слышишь? Услышь меня!

Одри свернула в переулок и остановилась перед входом в старинное здание. Табличка на полированной черной двери гласила, что здесь находится офис дирекции Королевских ботанических садов Кью.

Они вошли внутрь. Милли отпустила руку Одри и встала в сторонке. Она ждала, что будет дальше.

Одри подошла к стойке администратора.

– Добрый день. Вы не могли бы мне подсказать… Я ищу человека по имени Гарри Барклай. Он ваш сотрудник, работает в Кью.

К сиреневой кофте пожилой женщины-администратора была приколота брошь в виде четырехлистного клевера. Милли знала, что такой клевер приносит удачу.

– Я работаю здесь двадцать лет и не знаю никого с таким именем. Вы сказали, Барклай?

– Да. Вы не могли бы проверить?

Администратор – на ее бейджике было написано «Мисс Эдит Бронвин» – что-то набрала в компьютере и сказала:

– Он не работает здесь с конца шестидесятых.

– Тысяча девятьсот шестидесятых?

– Да.

– Может быть, есть другой Гарри Барклай? Или у него был сын – Гарри-младший?

– В моем архиве таких данных нет.

– А можно узнать его адрес?

– Прошу прощения, это конфиденциальная информация.

– Да, конечно. – Одри убрала волосы, упавшие на лицо, и сделала глубокий вдох. – Я бы хотела установить у вас в Кью скамейку. В память о дочери. Она умерла.

Мисс Бронвин притронулась к крестику у себя на шее.

– Да. Конечно. О господи…

Это открытие стало потрясением для Милли. Когда мисс Бронвин наклонилась, чтобы открыть нижний ящик стола, Милли на цыпочках подошла к стойке. Они с Одри одновременно взглянули на экран компьютера.

БАРКЛАЙ Г. 1A ЭРЛ-РОУД, МОРТЛЕЙК, СУРРЕЙ

Мисс Бронвин уже выпрямилась, но не заметила руку Милли, вцепившуюся в край стойки. Она деликатно передала Одри глянцевую брошюру с описанием всех возможных вариантов памятных мероприятий в садах Кью: от посадки деревьев до финансирования закупки весенних саженцев.

– Примите мои искренние соболезнования. Какая тяжелая утрата.

– Спасибо, вы очень добры. Я еще к вам вернусь.

Гарри был там же, в Герцогском саду.

Милли подбежала к нему:

– Я пыталась ее остановить.

– Солнышко, успокойся. Сперва отдышись.

– Одри нашла адрес, но это какой-то совсем другой адрес. Ты там не живешь. Я пыталась сказать ей, но, Хал… она меня не видела…

– Что?

– Она смотрела прямо сквозь меня.

Гарри что-то пробормотал себе под нос. Что-то о том, что случилось пару дней назад. У дома Одри.

– Я просто хотел убедиться, что с ней все в порядке. Господи! Почему я не сдержался? Я же знал, нам нельзя видеться!

Он швырнул на землю садовые перчатки и бросился к выходу. Милли посмотрела на клумбу, где работал Гарри. Рядом с кустом лаванды серела крошечная кучка пепла от сигары, но вскоре ветер ее развеял.

Интерлюдия в конце октября

Это мазохистское исступление: осень. Она отзывается в Гарри глубинной болью. Ценность жизни ощущается особенно остро в предчувствии потери. Гарри записывает свои мысли о сияющих днях и угасающем свете.

Фотографы толпятся вокруг скумпии американской, словно ее багряные листья – старлетки.

На удивление тихая группа школьников на экскурсии. Учитель ведет объяснение на языке жестов.

Старушка кормит белку, раскрошив корку от сэндвича…

– Давай, Хал. Ты обещал.

– Хорошо. Я готов.

Они сидят под «Раненым ангелом», Гарри прислонился спиной к постаменту. Он расставляет фигуры на шахматной доске, но мысли Милли заняты чем-то другим. Игра идет молча, но минут через двадцать Милли вдруг спрашивает у Гарри, сколько ей лет.

Гарри сосредоточенно смотрит на доску.

– А ты как думаешь?

– Мне восемь, – говорит она.

– Тебе десять. И не спрашивай, сколько лет мне. Я давно потерял счет годам.

Она вертит в руках сосновую шишку, которая у нее вместо слона.

– Я когда-нибудь вырасту?

Гарри разводит руками.

– Даже когда мне исполнится сорок пять или девяносто два?

– Извини, солнышко.

Они оба не могут найти в себе силы произнести это вслух, но правда сгущается в воздухе между ними. Если бы какой-то прохожий подошел ближе, он увидел бы только шахматную доску, забытую в траве, но, присмотревшись, заметил бы странное: пешка вдруг исчезает, а потом появляется в дюйме от своего прежнего места. Как только Гарри выпускает ее из пальцев, она снова становится видимой – как и шлейф дыма от его сигары, плывущий в воздухе. Он пытается объяснить Милли, что они проявляются в зримом обличье только под взглядом кого-то другого. И только при определенных условиях. Как луч солнца высвечивает пылинки, невидимые в темноте. Но даже когда их не видно, они существуют.

– Я тебе не верю.

Слезы дрожат в глазах Милли, но она не заплачет. Она упрямая.

– Почему тебя не замечает тот мальчик на скейтборде? Смотритель птиц тебя не видит. Никто не видит.

– Кто-то меня замечает. Малыш в коляске. Вчера тот дяденька…

– Он был пьян.

Милли упорно не смотрит на Гарри. Ее губы сжаты в сердитую линию.

– Но Джона же меня видит…

– Он страдал от бессонницы. Но теперь он спит больше, и…

– Мы уже несколько месяцев не разговаривали.

– Вот именно. – Гарри снимает кепку. – Извини, солнышко.

Она зажимает ладонями уши:

– Я не хочу знать. Замолчи.

– Со временем он перестанет чувствовать твою руку в своей руке.

– А я? Я буду чувствовать его руку?

– Да.

– Ты врешь.

Как он мог объяснить, что когда память о ней сотрется, она утратит способность воздействовать на мир живых? Вот тогда и наступит уже настоящая смерть. Гарри поцеловал Одри, и она не почувствовала ничего.

Блики солнца играют на изгибах черной королевы под рукой Гарри. Милли сосредоточенно смотрит на шахматную фигуру, а Гарри не дает покоя вопрос, сколько мальчишек могли бы в нее влюбиться. Наверное, где-то есть мальчик, которому суждено было стать ее мужем. Но теперь ничего не сбудется. Какие экзамены ей не придется сдавать, в каких странах она уже не побывает? Какой она стала бы, будь все иначе? Счастливой, жизнерадостной… везучей?

Ему нельзя плакать. Нельзя.

– Солнышко, здесь для тебя ничего нет.

– Есть.

– Может быть, ты сможешь вырасти, если уйдешь.

Она по-прежнему смотрит на черную королеву.

– Мне страшно.

– Чего ты боишься?

– Что я все забуду.

Он не знает, как сказать ей правду. На самом деле она боится другого: вспомнить все, что она потеряла.

– Не надо. Пожалуйста, – шепчет она.

У него разболелась спина. Он выпрямляется, расправляет плечи. В спине что-то хрустит.

– Я не знаю, что надо сделать, чтобы ты сумела уйти. Наверное, тебе нужно принять случившееся.

– Но я совсем ничего не помню.

– Значит, ты еще не готова.

Он размышляет о Разрушенной арке и ее искрошившемся обещании. Потом смотрит в небо и делает глубокий вдох. Он рассказывает Милли о том, что случилось, когда цвела мертензия. Гарри выпалывал сорняки, желтоватые кустики смирнии пронзеннолистной, и вдруг какой-то турист посмотрел ему прямо в глаза.

– Это был японец. Трезвый. Не из тех, кто обычно нас видит. Что-то мне подсказало, что надо пойти за ним. Через пару минут он упал прямо на клумбу.

Гарри помнит глухой звук удара тела о землю. Он знал, что чувствует тот незнакомец: сбивчивый ритм последних мгновений, всегда наступающих неожиданно. Жена туриста что-то кричала на языке, которого Гарри не понимал. Он опустился на корточки и сжал руку мужчины, лежавшего среди синих цветов. Когда японец перестал дышать, мир на мгновение покачнулся, а потом все снова встало на свои места.

Тело забрали врачи «Скорой помощи», а Гарри с тем незнакомцем пошли прогуляться вокруг Японских ворот. Гарри рассказывал о долгих годах ожидания, но когда они проходили под Разрушенной аркой, его собеседник исчез, не успев завершить свою фразу. Даже его слова рассеялись без следа.

Гарри долго стоял у Разрушенной арки. Может быть, несколько дней. Незнакомец прошел по центральному проходу, а не по боковому, как Гарри. Он всегда думал, что человеку дается одна-единственная возможность уйти отсюда совсем, и ему суждено целую вечность мучиться мыслью об упущенном шансе. Но теперь, когда у него появился выбор, он застыл в нерешительности. Он заглянул в центральный проход. Что его гонит? Надежда? Может быть, любопытство? Бросить все и шагнуть в неизвестность… он не отважился сделать шаг.

– Я посвятил свою жизнь этим садам. После войны я обрел себя заново: здесь, на земле, с Викторией, в дендрарии.

Он стряхивает со штанины засохшую грязь и пытается сообразить, как объяснить это ребенку.

– Я посадил столько здешних деревьев, они росли у меня на глазах. Кто в здравом уме захотел бы уйти? – Он надевает кепку. – Здесь я на своем месте. И мне не нужно ничего другого.

Милли морщит лоб:

– Но ты столько раз проходил через арку…

– Через центральный проход – никогда.

– Но я же там проходила.

– Боюсь, что да. Я не знаю, почему ничего не выходит, Милли. Все должно быть очень просто… идешь туда и…

Он пытается убрать с ее лица прядку волос, но волосы прилипли к щеке, мокрой от слез и размазанных соплей.

– Были еще и другие, – говорит он. – Нечасто. Раз в несколько лет. Я занимался своими делами и вдруг ловил на себе чей-то пристальный взгляд. Убедившись, что это не сумасшедшие, я шел за ними.

– И…

– Они умирали.

Но их хрупкие души не выходили из тел. Гарри просто сидел рядом с трупом в окружении криков и слез.

– Тогда чем от них отличался тот японец в мертензиях?

– Бог его знает. Я колотил его по груди, как идиот. С тобой было так же. Я пытался тебя спасти…

– Почему ты все еще здесь?

– Потому что я так решил.

Гарри замечает, что единственная пуговица, оставшаяся на его пиджаке, висит на нитке. Вот-вот оторвется.

Милли смотрит ему прямо в глаза.

– Я не хочу уходить из этого сада.

Да. В том-то и дело.

Мир вздыхает… или это лишь смутное ощущение; последний вздох перед тем, как наступит зима. Гарри глядит на осенние деревья в их умирающем великолепии – и вдруг видит вдалеке Джону. Он вспоминает, как радовался встречам с Одри, и неуверенно говорит:

– Он тебе машет.

Милли оглядывается через плечо. Потом нерешительно смотрит на Гарри, а когда тот кивает, сразу срывается с места и бежит к Джоне. Они идут прочь. Милли приходится прибавить шаг, чтобы не отставать. Гарри смотрит им вслед. Они углубляются в заросли медвежьего орешника, наслаждаясь осенними красками и ароматами, и Гарри вдруг понимает, что в его сердце есть место для сочувствия им всем: мертвым, живым, увядающей осени.

– Расскажи, с кем ты играла? Это твой папа?

– Ага.

Джона не разглядел его издалека, разглядел только кепку и яркий шарф. Он знает, что надо бы подойти к отцу девочки, поговорить, но Милли тянет его по Аллее пагоды. К тому же он слишком устал, чтобы изображать из себя ответственного взрослого. В мыслях полный сумбур. Он так и не смог разобраться, почему Хлоя не хочет детей. Она росла без отца, может, поэтому… Милли рассказывает ему о какой-то игре, в которой надо бегать наперегонки вокруг пагоды.

– Обегаешь ее три раза. Потом – три раза в другую сторону. Задом наперед.

Он вспоминает мгновение, когда слезы Хлои затронули что-то в глубинах его души, когда ее присутствие в его доме вдруг наполнилось смыслом. Но это было как гипс на месте перелома. Так глупо… Нелепо и глупо. Злясь на себя, Джона смотрит на Милли.

– Господи, ты вся дрожишь. – Он садится на корточки, берет ее руки и растирает, чтобы согреть. Она замерзла, из носа течет. – Что же ты не оделась теплее?

Она всегда ходит в одном и том же. Будь она его дочкой, все было бы иначе, думает Джона. Они смотрят друг другу в глаза, потом Милли шутливо дергает его за бороду, и Джона ревет, как рассерженный лев. Он хватает ее в охапку и поднимает над головой. Высоко-высоко, к самому небу. Она брыкается и смеется.

Милли в жизни не видела такого синего неба. Ее ноги болтаются среди ослепительной синевы; потом она смотрит вниз и видит, как какая-то женщина кладет цветы на скамейку неподалеку. Милли выскальзывает из рук Джоны и летит вниз – он успевает ее подхватить, но ее пятки все равно стукаются о бетонную дорожку, вдруг оказавшуюся так близко. Она скребет пальцами мягкую впадинку на сгибе локтя, не понимая, почему эта женщина вызывает в ней столько волнения.

Она как будто пустая, выжженная изнутри. Впалые щеки, печальный взгляд. Она в желтом пальто – цвета желтых нарциссов. С ней маленький мальчик, только недавно начавший ходить. Он что-то высматривает в траве – может быть, муравьев. Милли подходит ближе. В глазах женщины – неизбывная боль, словно она лишилась всего, во что верила раньше. И ничего не осталось, только атомы, разбросанные в пространстве, и несбывшиеся возможности.

Милли почти вспоминает… проблески жизни, тусклый свет вдалеке. Она чувствует, как к ее лбу прикасается мягкая сухая ладонь, слышит мелодию колыбельной, но память подводит. Эта женщина – незнакомка, и все-таки Милли откуда-то знает, что от нее пахнет цветами, кофе и свежей газетой. Знает, какую мелодию она напевает, когда после ужина моет посуду… красную пластмассовую кружку. На кружке была нарисована ромашка.

– Он так вырос, – бормочет Милли.

– Кто? Этот мальчик?

Плотное облако белизны. Джона заставляет ее высморкаться в салфетку.

– Так-то лучше.

Он внимательно смотрит на Милли, берет ее за руку и ведет прочь. Она послушно идет за ним, но оглядывается на каждом шагу.

Они с Джоной садятся под дубом. Милли никак не успокоится. Воспоминания ускользают – но все равно донимают ее, как приставучие хулиганы на детской площадке.

– Наверное, листья с нетерпением ждут осени, да?

– Но они же умрут.

– Они так долго сидели на одном месте, – шепчет Милли. – Им хочется полетать. Хоть немножко.

Они смотрят на листья, которые скоро уже полетят, но пока еще держатся за свои ветки.

– Не хотелось бы мне быть листом. Я боюсь высоты, – шутит Джона. – У тебя все хорошо?

– Я думала о фотографии, которую мне показывал папа. Там тетенька падает из окна.

– Правда?

– Да.

Она встает на скамейку, выпрямившись во весь рост. Руки раскинуты в стороны, как крылья самолета. Она смотрит вниз и, кажется, понимает, что чувствовала та женщина, летящая в воздухе. Она видит землю, которая близко, но все равно остается недосягаемой. Падение то ли растянуто в вечности, то ли застыло во времени. Она не там и не здесь – где-то между, – и этому нет конца. Есть только ветер, свистящий в ушах, и стремительно приближающаяся земля, и пара случайных свидетелей, чьи крики не смолкнут навеки.

* * *

Г.Б. 29.10.05. Секвойная роща

Когда человек умирает, он вспоминает все те разы, когда чьи-то губы касались его губ.

Недозволенные поцелуи,

небрежные поцелуи,

забытые или сорванные украдкой.

На автобусных остановках,

в прихожей,

в проходе между рядами.

Гарри рассеянно рисует цветы, размышляя о том, что может помнить Милли. Шершавый бабушкин поцелуй – из тех поцелуев, от которых детишки всегда норовят увильнуть? Или как она бегала, уворачиваясь от водящего в «салочках с поцелуем», и после игры ее ноги гудели, и она никак не могла отдышаться? Возможно, когда-нибудь она вспомнит невесомый поцелуй в лоб перед сном. Но сам Гарри, когда пришло его время, не увидел вообще ничего.

Он никогда не искал их специально; смерти, которые он наблюдал, были редки. Но в те последние мгновения, когда их взгляды встречались, Гарри видел, как перед мысленным взором уходящих людей проносится целая жизнь, состоящая из поцелуев. Робких или решительных. Содержащих в себе извинение или вопрос. Потом была девушка с тонкими бесцветными волосами. Молодая, лет двадцати с небольшим, она медленно угасала, моря себя голодом. В первый раз он увидел ее в садах, когда ее везли в инвалидной коляске. Словно почувствовав его пристальный взгляд, она подняла голову, и, посмотрев ей в глаза, Гарри понял, к чему она так отчаянно стремится: к чистоте бытия. Ей хотелось избавиться от телесного груза и обрести первозданную легкость, проникающую в самую суть вещей. Незамутненные помыслы: стать самим воздухом.

Гарри следил за ней несколько дней, наблюдая, как она слабеет от раза к разу. В свои последние секунды она обернулась к нему, словно ждала, что он ей откроет все тайны небес. Возможно, она ожидала увидеть тоннель из света или услышать ангельский хор. Но увидела лишь поцелуи – все до единого поцелуи, случившиеся в ее жизни, – и поняла, что она уже там, куда стремилась всегда.

Мертворождение всего, что так отчаянно хочет родиться

23 мая 2004

Джона купил тюльпаны. Желтые, как капельки солнца на столе. Но есть еще одно солнце, всего-то в нескольких кварталах отсюда. Не дури, говорю я себе. Если ты пойдешь к Гарри, то лучше злись, пылай гневом. Но если по правде, мне просто хочется его увидеть.

На следующей странице нарисовано солнце.

Все живое стремится к теплу и свету.

Это предпоследняя запись. Хлоя прочла ее тысячу раз, но для нее все равно остается загадкой, что случилось на том перекрестке. Двумя страницами раньше она нашла торопливо записанный адрес и даже сходила туда – минут десять пешком от садов Кью, – до злополучной кирпичной стены и чуть дальше. Путешествие, которое так и не завершила Одри. Но когда Хлоя пришла на Эрл-роуд, оказалось, что семейная пара, живущая в доме 1А, даже не слышала ни о Гарри Барклае, ни о рыжеволосой женщине по имени миссис Уилсон. Дневник оборвался внезапно, как и жизнь Одри.

Теперь у Хлои своя катастрофа. Джона яростно бьется в нее, но она его больше не чувствует; их поцелуи всегда невпопад, его прикосновения – не там и не так. Она сосредоточенно вслушивается в скрип кровати. Джона вдруг замирает, и Хлоя вся напрягается, словно сведенная судорогой. Она склоняется над его окаменевшим телом, потом кладет голову ему на грудь, вдыхает запах его кожи. Ей на шею стекает пот из его подмышки. Хлоя боится пошевелиться. Она надеется спрятаться от всего в этом застывшем мгновении. Но через пару минут он начинает беспокойно ерзать, явно давая понять, что ему надоело держать ее на себе. Она перекатывается на спину, и они лежат рядом, как два тела в гробнице. Тишина капает с потолка прямо Хлое на лоб. Она вытирает лицо рукой и резко садится. Поднимает с пола трусы, быстро их надевает.

Он кладет руку ей на поясницу. Один удар сердца, второй… Она ждет, что он что-то скажет, потом отстраняется, устав ждать.

– Я, наверное, поеду домой.

Глухой стук за спиной. Это Джона упал на матрас. У нее в голове – вихрь банальностей, которые даже как-то неловко произносить вслух. Джона задумчиво разглядывает потолок. Хлоя находит бюстгальтер, надевает, возится с застежкой. Что смешнее всего: Джона встает и пытается ей помочь. Она отталкивает его руки.

– Не трогай меня. Не надо.

Он не смотрит на нее. Ему интереснее смотреть на узор на ковре.

– Ну, извини. Я сегодня не смог. Наверное, из-за бессонницы…

– Не в этом дело. Я просто еду домой. Мне надо работать.

– Работать? – Кажется, ее слова задели его всерьез. – Это так важно? Важнее, чем наши ночи? Вряд ли ты со своими фигурками, сложенными из бумаги, изменишь мир.

– Ну, а ты? – кричит Хлоя. – Несостоявшийся музыкант, несостоятельный муж. Даже твоей жене стало скучно с тобой.

– Что?

Ну, вот и все. Фотография Одри смотрит на них с тумбочки у кровати. Странно, что ее улыбка не засветила всю пленку.

У Хлои больше нет сил состязаться с соперницей. Она даже не помнит, ради кого лжет.

– Она вела дневник, – произносит Хлоя без всякого выражения.

– Кто?

– Твоя жена.

Ей хочется высказать столько всего, но слова встают комом в горле.

Его лицо странно спокойно, но тело напряжено.

– Не может быть, – говорит он. – Я смотрел…

– Я нашла блокнот у нее в кабинете. Но тебе лучше этого не читать. – Хватит тянуть. – Извини, Джо. Она встретила другого мужчину.

Хлоя всегда была уверена, что в их затянувшейся игре в каштаны победит Джона, но теперь этот звук разнесется грохочущим эхом по ее бессонным ночам. Треск его разбитого сердца.

В его глазах – жгучая ярость и боль потери. Упрямое неверие.

– Врешь, – шепчет он, отвернувшись.

Ее мысли обрушиваются лавиной, сметающей все на своем пути.

– Нет, не вру.

Джона стоит и качается взад-вперед. Хлоя не может на это смотреть, ей становится дурно. В прямом смысле слова. Потом он хлопает ладонями по стене.

– Как ты могла? И когда ты?..

– Он у меня дома. Я, конечно, его отдам…

– У тебя дома? – Он оборачивается к ней так резко, что она невольно делает шаг назад.

– Я уверена, Одри…

– Не произноси ее имя. Ты ее не знала. Уходи!

Ей кажется, он собирается ее ударить, но он просто выходит из комнаты, хлопнув дверью. Она одевается так поспешно, словно боится, что если не скрепит себя одеждой, то распадется на части. Она уходит, не сказав больше ни слова.

* * *

Гарри сидит у озера, наблюдает за Хлоей на той стороне. Примостившись на краешке скамейки Одри, она держит в руках до боли знакомый, желтый блокнот. Гарри хочется подойти и прочесть, что там написано. Это было бы все равно что услышать вновь тихий, слегка хрипловатый голос Одри; но он и так украл слишком много.

Он размышляет о разных версиях одной и той же истории, не согласных друг с другом; вечный спор, кто прав, кто виноват. Каждая сторона полагает себя пострадавшей и обвиняет другую во всех смертных грехах. Авантюрный роман превращается в повесть о сожалениях. Страница в записной книжке Гарри испачкана серыми пятнами стертых слов.

Каждому хочется, чтобы конец был счастливым. Почему же мы сами все портим?

Руки Гарри покраснели от холода. Глаза щиплет от слез, когда он размышляет о том, сколько жизней сломал, – пострадала не только Одри, но и Джона, и ее родители. Он причинил боль даже этой молодой женщине, которая нервно оглядывается на заросли кизила. Она сморкается в бумажную салфетку, потом поплотнее закутывается в пальто. Онемевшие пальцы Гарри уже не чувствуют карандаша.

Когда началась эта история, эта маленькая смерть? Когда у Одри случился выкидыш или когда она встретила меня? Но я буду предвзятым. Я не смогу рассказать эту историю честно. Простите меня.

* * *

Хмурый, промозглый ноябрьский день. В садах так пустынно, что даже птицы кажутся одинокими и потерянными. Если такая погода продержится чуточку дольше, озеро начнет замерзать. Хлоя вспоминает бумажный кораблик, затонувший у берега, и растерянные глаза маленькой девочки: почему он не поплыл? Держа руки в карманах, Хлоя пристально смотрит на свои ботинки. От ветра слезятся глаза. Она злится на Джону, что он предложил встретиться здесь: жестокая шутка.

На другой стороне озера Хлоя вдруг замечает облачко серого дыма. Это странно. Обычно садовники не разводят костры на берегу. Листья жгут в другом месте. Дым рассеивается, потом появляется вновь, чуть в стороне. Наверное, все-таки это не дым, а туман. Из-за кустов кизила выходит Джона и встает как вкопанный.

Хлоя торопится заговорить первой, пока он не начал ее обвинять.

– Прости меня, Джо. Я совершила ошибку.

Он по-прежнему не шевелится, только его грудь то вздымается, то опадает, словно ему трудно дышать и приходится сосредотачиваться на каждом вдохе.

– Представляю, как ты надо мной смеялась.

– Я не смеялась.

– Все это время ты знала…

– Я не знала, что делать.

– Сказать мне правду.

Они глядят друг на друга, как два незнакомца, которым издалека показалось, что они встретили кого-то знакомого, а теперь поняли, что обознались, и оба чувствуют себя глупо.

Разговор – жесткий, как хрящ, который не прожевать, но и не выплюнуть.

– Я хотела тебя защитить.

– Какая ты добрая!

Вскинув руки, Джона делает шаг вперед. Увидев, как Хлоя испуганно сжалась, втянув голову в плечи, он заставляет себя остановиться. Делает глубокий вдох и убирает руки в карманы.

– Я тебе доверял.

– Если хочешь меня пристыдить, это будет легко.

Она искренне признает свою вину, но не готова смириться с последствиями. Она хочет спросить: кто из нас не был надломлен? Кто из нас не прекрасен в своем человеческом несовершенстве? Но Джона яростен и свиреп, как человек, всеми силами борющийся за жизнь.

– Кто это был? Кто-то из наших друзей? С кем она спала?

– Я не знаю, кто это был. И я не уверена, что она с ним спала.

Джона напоминает ей раненого зверя, мечущегося по клетке. Потом он садится и просто сидит, глядя в пространство. Но даже теперь, когда он совсем рядом, ей все равно его не хватает. Потому что на самом деле его здесь нет.

Они оба смотрят на озеро. Гусь ковыляет по берегу ближайшего островка, его гогот разносится эхом по пустынному саду. Цапля присела на бортик весельной лодки. Джона сжал одну руку в кулак и трет ладонью костяшки пальцев.

– Мы так хорошо знали друг друга. То есть… мне казалось.

Она хочет спросить, о ком он сейчас говорит: о ней или об Одри, – но что бы она ни сказала, все станет разочарованием. Что бы я ни сказала, тебе будет больно; мне самой будет больно.

– Я уверена, она любила тебя. Может быть, после выкидыша… – Она говорит без умолку, взахлеб, надеясь найти правильные слова. Но все звучит как-то не так. Ее голос отдает фальшью, как часто бывает, когда она предельно искренна. – Джона, она любила тебя.

Она сует ему в руки желтый блокнот, который разрушит все его прошлое. Он листает страницы, потом закрывает глаза, отгораживаясь от знакомого почерка Одри.

– Холодно, – говорит Хлоя. – Может, пройдемся, чтобы не мерзнуть?

Джона резко встает, в его глазах – горечь и боль. Он смотрит на кусты кизила, на облака, на свои ботинки. Куда угодно, только не на нее.

– Ты меня предала. Вы обе предали.

Под сумрачным небом она пытается помочь Джоне дышать. Она извиняется еще раз, хочет коснуться его руки, но в своей гордости он глух и слеп.

– Мне надо идти.

Не уходи. Побудь со мной еще немного. Может быть, обойдем озеро? Сходим к пагоде? Но куда бы они ни пошли, им все равно не уйти от всего, что они сотворили.

Она встает перед ним, загораживая дорогу.

– Как ты думаешь, мы еще можем что-то исправить?

Но в понимании Джоны «мы» – это он и Одри. Другого «мы» просто нет. Он озадаченно хмурится. Ему непонятно, зачем она спрашивает. Это как тихое неприятие, очень обидное. Как любовная песня о том, что могло состояться, но не состоялось. Джона сует желтый блокнот под мышку.

– До свидания, Хлоя.

– До свидания.

Ей больно смотреть, как он уходит. Она отворачивается, подбирает камушек и бросает в озеро. Глядя на круги на воде, Хлоя скорбит о мертворождении всего, что так отчаянно хочет родиться. Необязательно только ребенок. Это может быть произведение искусства, идея или несбывшаяся любовь.

Часть пятая. Пресс для гербария

Стоит лишь успокоиться духом, как вдруг – штрих заката,

Россыпь цветов, чья-то смерть,

…

Великое Быть может!

Роберт Браунинг.

«Апология епископа Блоугрэма»

Ловец снов

В садах тихо, не слышно ни шороха. Земля заснула. Ей снится лето, когда она трепетала цветением и мягко пружинила под ногами туристов. Пожилые супруги поддерживают друг друга. Они гнутся под ветром, как хрупкие веточки. Кажется, небо сейчас упадет и прихлопнет обоих. Садовник катит пустую инвалидную коляску по Сайонской аллее, словно проводит экскурсию для незримого призрака. Но он лишь возвращает коляску к воротам. Кассирши у ворот Виктории грызут ногти от скуки.

На скамьях вокруг озера расселись павлины, чтобы не мерзнуть на стылой земле. Величавые птицы разглядывают одинокого человека, который сгорбился на скамейке на другом берегу. Он читает какую-то книжку, неловко листая страницы рукой в толстой перчатке. Его вязаная шапка надвинута низко на лоб, глаз не видно. И хорошо, что не видно. Его взгляд насторожил бы павлинов.

Джона стал свидетелем собственной жизни с иной точки зрения. Его прошлое переписано другим автором. Из-за этого он сам себя не узнает, словно последние десять лет были театром мимики и жестов. Все дороги ведут к Одри. Джона посетил все места, описанные в дневнике: Пальмовый дом, Разрушенную арку, скамейку «мадемуазель J’attendrai» у пагоды. Но ни разу не встретил женщину, проходившую через эти страницы. Он вспоминает, как часто Одри ходила в Кью. Вспоминает ее таинственную улыбку. Он был слепым. Джона смотрит на пепельно-серое небо и думает: «А ведь ты обещала, что мы всегда будем вместе».

Под пристальным взглядом павлинов он загибает уголок страницы. Его пальцы – грубые и неуклюжие. Руки-крюки. Образ Гарри Барклая изводит его, словно зуд в таком месте, куда не достанешь рукой. Под описание в дневнике Одри подходит тот незнакомец на похоронах: смутная, словно сотканная из тумана фигура. Но когда Джона пытается вспомнить того человека среди могильных камней, он видит лишь маски и тени.

Он знает, что надо идти домой и проверять письменные задания. В последнее время он совершенно себя забросил: ходит всклокоченный, неумытый, опаздывает на работу. Буквально вчера Джона еле сдержался, чтобы не ударить ученика. Его пугают собственные порывы. Он уже неспособен соизмерять свое поведение с ожиданиями других. Он вспоминает то последнее утро. Одри накрасила губы темной помадой, темнее обычного. Она не стала его целовать на прощание, просто потерлась носом о его нос, чтобы не испачкать ему щеку – тогда он подумал, что дело в этом.

Пронзительный крик, громкий всплеск. Две утки гоняются друг за другом в воде, яростно хлопая крыльями. Цапля, стоящая на берегу, закрывает глаза. Джоне хочется швырнуть в нее камнем, хочется закричать: «Ты видела их вместе?!» Но он просто шикает на нее – кыш! Цапля даже не шелохнулась. Сизые крылья на фоне зеленых стеблей камыша. Мутное, серое небо готово пролиться дождем. Утки уходят под воду, потом шумно выныривают: сплошь сердитые перья и клювы. Когда они снова ныряют, Джона встает и глядит на затихшую воду, не понимая, куда они делись. Затем оборачивается и смотрит через плечо.

Ее следы в моем сердце и в этих садах – навсегда.

Он больше не может заставить себя сесть на эту скамейку. Это будет все равно что обнять женщину, которая тебе изменила. Выставить себя на посмешище перед Гарри Барклаем. Может быть, стоит прийти сюда с топором, разрубить в щепки скамейку, сжечь ее ко всем чертям. Но тогда Одри умрет для него окончательно, а к этому Джона еще не готов. Он просто не выдержит такой груз. Его стойкости не хватает почти ни на что, только на этот холод, на эту хмурую зимнюю серость. Он бьет в ладоши, чтобы согреться. Его дыхание вырывается изо рта облачками пара. Он идет по дорожке вокруг озера и вдруг ловит себя на том, что высматривает, не появится ли где мужчина в оранжевом шарфе. С дымящейся «Монтекристо» в руке.

* * *

Не сейчас. Имей терпение. Зимой все объято холодом и безразличием, но так только кажется: под студеной поверхностью спрятаны семена новой жизни. Под хрустким инеем спят чудеса, ждущие своего часа.

Гарри ждет. Деревьям на Остролистовой тропе по сто тридцать пять лет. Среди остролистов стоит миниатюрная старушка в твидовом пальто. Она ласково гладит ветку, усыпанную алыми ягодами, потом оборачивается и улыбается Гарри. Ее взгляд затуманен. Оно неизбежно – мгновение, когда она все понимает, – но, не доверяя себе, она отворачивается и, наверное, мысленно ругает себя за слишком бурное воображение. Она идет к выходу, а Гарри стоит и не знает, что делать. Не исключено, что она сможет ему подсказать, как помочь Милли. Он идет следом за ней мимо храма Беллоны. Выходя из ворот, Гарри морально готовится окунуться в хаос цивилизации.

Вход на станцию «Сады Кью» украшен веткой омелы, но юная парочка топчется чуть в стороне и не видит ее в упор. Старушка заходит в книжный магазин. Гарри ждет на улице. У мясной лавки выстроилась небольшая очередь, люди приплясывают на месте, чтобы не мерзнуть. Ребятишки укутаны так, что не могут свободно размахивать руками. Они поглядывают на киоск, где продаются горячие пирожки и домашние соленья. Закончившиеся товары вычеркиваются из списка, собаки виляют хвостами, выпрашивая угощение, голуби ищут на мостовой хлебные крошки.

Старушка в твидовом пальто уже вышла из магазина. Гарри тушит сигару и спускается следом за ней в метро. Она ведет его по лабиринту подземных линий и в итоге выводит на Оксфорд-стрит. На дороге – затор. Все сверкает рождественскими огнями, город бурлит исступленным оживлением, яростным предвкушением близкого праздника. Издерганные, перевозбужденные, раззадоренные горожане сломя голову мчатся к финишной черте Рождества. Старушка заходит в большой магазин. Гарри мгновение медлит у входа, морщась от яркого люминесцентного освещения, от резкого запаха денег и пластика. Его подопечная встает в очередь к кассе, с сомнением вертит в руках компакт-диск, сверяется со своим списком: точно ли внучка просила именно этот альбом. Когда ее сердце ударяется о ребра, а потом пропускает удар, она оборачивается и смотрит на Гарри. Ее губы слегка приоткрыты. Она падает на удивление легко и изящно. Гарри чувствует себя совершенно беспомощным. Он гладит ее сухой лоб, а кто-то уже звонит в «Скорую».

В канун Рождества Гарри бродит по празднично убранным улицам Ричмонда, полным народа. Он отчаянно хочет понять, как люди уходят. Он намеренно ищет самые плотные толпы, ловит взгляды прохожих, провоцирует на зрительный контакт; но никто его не замечает. Он одиноко стоит у входа в WHSmith[36], потом едет обратно в Кью. Рядом с ним в автобусе садится мужчина с целой охапкой рулонов разноцветной оберточной бумаги. Подмигнув Гарри, он сокрушается, что вот все откладываешь до последней минуты, а потом носишься как оглашенный.

На Рождество Джона едет к отцу в Сербитон: тихий домашний обед. Два подарка. Грудка индейки, съеденная перед телевизором. Никто не делает замечаний о размокшей брюссельской капусте и несъедобной начинке. Джона ни слова не говорит о дневнике Одри. Однако их мертвые жены присутствуют за столом – незримые на пустых стульях. Особенно это чувствуется, когда Джона вспоминает, как Одри целовала его отца в щеку. Старик всегда заливался румянцем ярче оберток от клубничных ирисок.

Гарри сидит, утонув в кресле, в незнакомом доме в Ист-Шине. Припозднившийся покупатель, который откладывал все до последней минуты, кладет себе на тарелку очередную порцию печеной картошки. Его старший сын просит, чтобы ему налили вина, разбавленного водой. Судя по осоловевшим глазам младшей дочери, она явно переела сладкого. Чуть погодя отец семейства берет газету, читает вслух раздел юмора. Жена передает ему кувшинчик со сливками. Гарри считает часы, проведенные в ожидании. Он слышал, что в ночь Рождества «Скорая помощь» и отделения травматологии работают в усиленном режиме. Люди держатся до последнего, чтобы дождаться, когда можно будет открыть подарки. Или хотят сделать приятное супруге и поэтому не откажутся взять добавку ее фирменного рождественского пудинга. Монетка застревает у мужчины в горле. Старший сын колотит его по спине, а сам пострадавший с готовностью падает в объятия Гарри, словно тот – его давняя утраченная любовь или спаситель, пришедший избавить его от обязанности доедать все, что осталось несъеденным после рождественских праздников. Однако, взглянув на жену, он хватает Гарри за локоть и говорит: «Не сейчас». Но Гарри здесь ничего не решает.

Он смотрит мужчине в глаза и видит в них поцелуй, который уже видел раньше. Вчера вечером этот мужчина и его жена впопыхах заворачивали подарки. Оба одновременно потянулись за скотчем, и он случайно заехал локтем ей в лоб. Они наорали друг на друга – потом поцеловались. Это был поцелуй, полный любви, кутерьмы и «Куда опять делись ножницы?»

«Скорая помощь» уже прибыла. Врачи укладывают тело на носилки. Потрясенная, все еще пьяная жена пытается успокоить детей. На столе – недоеденный пудинг. Гарри сидит на нижней ступеньке лестницы и вспоминает все смерти, которые видел в пустыне Эль-Аламейн. Он отдал бы все, чтобы вернуться назад во времени и быть с теми солдатами в их последние мгновения – или держать за руку маму, погребенную под обломками ее разбомбленного дома. Потом Гарри думает об Одри – как ей, наверное, было страшно.

Гарри быстро выходит из дома. Ему нужно хотя бы кому-то помочь. Но на улицах ни души. Все сидят по домам: еще не закончили праздничное застолье, или прилегли вздремнуть, или уселись смотреть телевизор. Потом у него появляется идея. Он садится в автобус и едет в больницу Кингстон. Там он бродит по коридорам и заглядывает во все двери, пока не находит палату, где нет посетителей. На койке – старая женщина. Гарри садится с ней рядом и берет ее сморщенные, узловатые руки в свои. У нее на голове – бумажный колпак. Ее щеки ввалились, потому что никто не вспомнил, что надо вставить ей зубы. Кажется, она рада его видеть. Но он не знает, как ей помочь. Не может найти правильные слова. Он явно не тянет на ангела в блаженном видении. Его лицо обезображено беспокойством, он весь пропах сигарным дымом. Остро осознавая свою никчемность, он гладит ее костлявые пальцы – осторожно, чтобы не задеть иглу капельницы, закрепленную на тыльной стороне ладони. Гарри не знает, что делать: злиться на Бога или злиться, что Бога нет. Но пока он раздумывает, женщина умирает. Ее последний вздох дрожит в воздухе еще долго после того, как ее пульс прекращает биться.

Рождественскую ночь Гарри проводит на улицах. Пьяным водителям мерещится человек в расстегнутом пальто, стоящий на краю тротуара или беспечно переходящий дорогу, уворачиваясь от машин. Утром двадцать шестого декабря Гарри снова выходит в город – точно в тот самый момент, когда шестилетняя девочка выбегает на дорогу, забыв посмотреть по сторонам. Какая она легенькая, почти невесомая в его руках, как громко кричит ее мама. Но она не остается.

Г.Б. 26.12.05. Теплица для пересадки растений

Сидит в ванне напротив мамы – поцелуй с привкусом мыльной пены.

Снова мамин поцелуй. По спине расползается сыпь от ветрянки.

Мама целует ее разбитую коленку. Запах шашлыка и крема для загара.

Она целует в живот своего любимого плюшевого зайца.

* * *

Двадцать седьмого декабря Джона идет к дому 1A на Эрл-роуд, одержимый тайной, которую пыталась раскрыть его жена. Вчера он принял таблетки и спал всю ночь, но он до сих пор не уверен, что ему хватит сил исполнить задуманное. По крайней мере, теперь у него есть кого обвинять. Ярость, клокотавшая в нем со дня смерти Одри, обретает конкретную цель. Эта улица, этот дом с синей дверью, этот звонок. Джона звонит. Дверь открывает мужчина, его ровесник. На руках у мужчины – двухлетний малыш, весь перепачканный шоколадом.

Джона спрашивает о прежних жильцах. Ему отвечают, что раньше здесь жило семейство Банерджи.

– А еще раньше?

– Вообще без понятия.

Джона не отстает. Хозяин дома терпеливо ему объясняет, что в жизни не слышал ни об Одри, ни о Гарольде, ни о Гарри.

– К вам сюда не приходила женщина с рыжими волосами? Пару лет назад?

– Вы как сговорились. В прошлом месяце приходила какая-то девушка, спрашивала то же самое.

Джона морщится.

– Дорогой, у тебя все в порядке? – Голос из кухни.

Дверь распахнута настежь, и Гарри заглядывает в прихожую. Новые жильцы ободрали его обои и покрасили стены в совершенно ужасный бледно-зеленый цвет. Но в доме пахнет как прежде: мясной подливой, сушеными яблоками и землей. Кусок, отрезанный от его старого ковра, лежит у двери вместо половичка. Дом еще хранит воспоминания, и Гарри чувствует себя так, словно ему здесь рады.

Все утро Гарри следил за Джоной, опасаясь того, что тот может узнать.

– Супруга зовет.

– Да. Конечно. – Джона делает шаг назад. – Еще только один вопрос. Гарри Барклай. Вы не знаете, был ли у него сын или кто-то еще из родных?

Его собеседник уже начинает злиться.

– Я совершенно не в курсе, дружище.

Он оглядывается на свой кокон, сотканный из сэндвичей с индейкой и отобранных к празднику фильмов, – самый обыкновенный человек, не понимающий своего простого счастья. Гарри с трудом подавляет желание его напугать – призраки это умеют, – но Джона понимает намек и идет прочь, пробормотав на прощание унылое «С новым годом».

Спустя пару дней Джона идет в канцелярию садов Кью, но узнает еще меньше, чем удалось узнать Одри. Тогда он решает сходить в Национальный архив. Просматривая подшивки старых газет, он натыкается на репортажи о пропавшей в Кью девочке, но не узнает ее хвостики на фотографии. А потом Джона делает то, до чего не додумалась его жена: он возвращается в Кью и методично прочесывает каждый участок садов, ищет среди персонала кого-то, кто мог знать Барклая. Большинство слишком молоды, но есть один, который помнит. Смотритель птиц.

Питер Тристли держится со степенным достоинством шестидесятилетнего человека, всю жизнь проработавшего на одном месте. Он явно любит свою работу и с гордостью сообщает Джоне, что знает всех здешних птиц, как свои собственные поседевшие яйца. Он неспешно разбрасывает зерно. Джона слушает.

– Я тогда был совсем сопляком.

Мимо, словно две белые льдины, проплывают два лебедя. Пит кашляет так, как обычно кашляют люди, подолгу бывающие на улице и в зимнее время. Он привык, даже не замечает.

– Спроси у Хала про любое растение – он расскажет все и даже больше. Он был помешан на своих саженцах. На женщин вообще не смотрел. Они все от него млели. Говорили, что он похож на какого-то киноактера… не помню, как его звали. В том фильме про бандитов. А в чем, собственно, дело? Вы сами кто будете?

– Меня зовут Джона.

Джона протягивает руку для рукопожатия, но Пит ее не замечает, продолжает разбрасывать зерно.

– Он воевал, но никогда не рассказывал о войне. Он работал с Викторией. Но его восхищало все: цветение вишни, магнолии. Помню, был год, они чем-то таким заразились, и все погибли – так на него было страшно смотреть. Человека как будто пришибло.

– А семья у него была?

– Вроде бы нет. Если я не ошибаюсь, они все погибли во время бомбежек. – Пит громко шмыгает носом. В знак уважения. – А сам он преставился прямо здесь, в Кью. В Барбарисовой лощине. Обширный инфаркт, мгновенная смерть. Наверное, он так и хотел. Когда вокруг все цветет, над головой – синее небо.

Они оба смотрят на озеро.

– У него был свой сарайчик, где он хранил инвентарь. Ключ так никто и не нашел. Сразу выломать дверь постеснялись, или просто руки не дошли. Так он и стоял, никому не мешал… – Пит отвлекается на двух гусей, затеявших потасовку. – Молодежь, чтоб ее!

А почему вы спрашиваете, мистер…?

– Уилсон. Я пытаюсь найти другого Гарри Барклая. Я подумал, может быть, это сын… или племянник.

– Извините, ничем не могу помочь.

– Проблема в том, что в вашем отделе кадров нет никаких данных о другом Гарри Барклае, который работал у вас.

Пит энергично растирает ладони.

– Может быть, кто-то просто назвался именем Гарри. Не знаю уж, для чего.

– Да, может быть.

Через несколько дней небо взрывается фейерверком. Мир вступает в 2006 год. Пит сидит у потемневшего озера с флягой виски и пакетиком крекеров. Джона у себя дома на Кью-роуд тупо таращится в телевизор, где сплошной серпантин и веселье. Звучат первые такты «Старого доброго времени»[37], и Джона вдруг понимает, что больше не знает, что именно он должен помнить о своей жене.

* * *

Ослепительно-белое январское воскресенье. Уже одиннадцать, а Джона еще не поднялся с постели. Лежит, завороженный искрящейся гармонией солнца и снега за окном. Часом позже Джона встает и выглядывает в окно. Какой-то мальчишка пытается прокатиться на скейтборде по заснеженному тротуару. Милли стоит, прислонившись к кирпичной стене, наблюдает за ним и дрожит в своей тонкой футболке. Почему отец девочки не следит, чтобы она одевалась как надо? Джона решает, что непременно с ним поговорит – разыграет из себя озабоченного учителя, – потом идет умываться. Сварив себе кофе, он возвращается с чашкой к окну. За окном та же сцена. Из-под колес скейтборда летит мокрая жижа, у парнишки промокли джинсы. Милли пытается с ним заговорить. Джона стучит в окно, но Милли не слышит. Слишком далеко. Он прижимает ладонь к стеклу.

На следующий день опять идет снег. Милли примеряет теплую красную куртку. Поблагодарив Джону в стотысячный раз, она широко раскидывает руки, любуясь обновкой.

– Где твой папа? Тебе надо ему показаться.

– Он сегодня в питомнике. Посторонним туда нельзя.

– Когда он освободится?

Она морщит нос:

– Я не знаю.

По дороге к Прохладной оранжерее Милли рассказывает ему о повадках птиц.

– Они живут стаями. В каждой стае есть свой вожак… свои наблюдатели и стражники.

Они останавливаются у катка, где посетители катаются на коньках. Один молодой парень выполняет вращение, как настоящий фигурист. Слышатся аплодисменты, приглушенные теплыми варежками и перчатками.

Милли с Джоной делают круг и возвращаются к замерзшему озеру, где по льду скользят утки, спеша поскорее добраться до свежерассыпанного зерна.

Смотритель птиц поднимает руку.

– Мистер Уилсон.

– Пит.

Джона направляет Милли в обратную сторону, надеясь избежать разговора.

Она тянет его за рукав.

– Что такое?

– Ничего.

Он замирает на месте. Это белое небо – именно то, что ему сейчас нужно. Ему нравится даже то, что он не чувствует своих онемевших пальцев. Он поднимает плечи и резко их опускает, прислушиваясь к болезненным ощущениям в окоченевших мышцах.

Милли по-прежнему смотрит на него с тревогой.

– Все хорошо, милая. Правда. Ты еще слишком мала, чтобы…

Она убегает вперед, спотыкаясь на рыхлом снегу. Мысленно упрекая себя за глупость, Джона смотрит ей вслед. А потом она вдруг исчезает из виду. Джона срывается с места, испугавшись, что малышка упала. Когда он подбегает к Милли, та лежит на спине в снегу и делает «снежного ангела».

– Давай, Джо! Ты тоже!

– Я уже старый для таких забав.

Она продолжает решительно двигать ногами и руками. Ее лицо раскраснелось на морозе. Но она больше не сердится. Джона послушно роняет сумку и ложится на снег. Снег сырой, спине холодно. Джона чувствует, как что-то легкое прикасается к его лицу – словно воздушные перышки, словно призрачные пальцы Одри. Он открывает глаза и видит снежинки, летящие с белого неба. Ему кажется, он оказался внутри огромного снежного шара. Он сдвигает и раздвигает ноги. Промокшие джинсы натирают промежность.

Джона скрипит зубами. Сосредоточившись на ногах, забывает двигать руками. Через минуту Милли кричит:

– Время вышло!

Резким рывком они оба встают. Джона стряхивает с задницы лед.

Они оба смотрят на «снежного ангела» Джоны. Огромная, в шесть футов фигура со слабыми крылышками и широченной юбкой. Джона оборачивается к тому месту, где лежала Милли, но ее отпечатка там нет.

– Снег идет, – говорит он. – Засыпало твоего ангела.

У Милли горят щеки.

– Может, попробуешь еще раз? Милли?

Они стоят рядом, каждый – в своем одиночестве. Так близко друг к другу и так далеко. Расстояние между ними кажется непреодолимым, словно снег создает радиопомехи. Необъятный горизонт манит Джону раствориться в этой белизне… как на последней странице дневника Одри.

– Нам в школе рассказывали про круговорот воды в природе, – говорит Милли. – Знаешь, как он получается?

– Расскажи.

– Идет дождь. Лужи потом испаряются и опять превращаются в облака. И так снова и снова. И я подумала, как было бы здорово для дождинки превратиться в снежинку. Много месяцев ты часть дождя, и все тебя ненавидят. А потом наступает зима, все замерзает, и ты превращаешься в снежинку. Ты знаешь, что не бывает двух одинаковых снежинок? Ты такая одна, и все тебя любят. Наверное, снег – это подарок дождинкам от Бога.

– Замечательная идея. Мне нравится. – Джона размышляет о бесконечном цикле дождинки, которая то теряет себя, то обретает вновь.

– Я хочу стать снежинкой, когда уйду навсегда, – тихо произносит Милли.

– Да. – Джона не понимает, о чем она говорит. Он смотрит в белое небо. – Но пока что мы с тобой дождинки. Придется смириться со столь скромной участью.

* * *

Одиннадцатого февраля Джона заходит в «Теско-экспресс»[38] рядом со станцией «Сады Кью». Ему больно смотреть на витрины с сердечками, открытками-валентинками и плюшевыми медвежатами. Держа в руке пластиковый пакет с буханкой хлеба и банками консервированного супа, он стоит у витрины книжного магазина. Внутри юная парочка перебирает томики поэзии. Она шепчет что-то забавное и соблазнительное ему на ухо, и Джона не выдерживает. Он легонько стучит по стеклу.

– Прошу прощения, вы знаете, что святой Валентин был покровителем эпилептиков?

Они показывают ему жестами, что его не слышно.

– Любовь – это болезнь, – произносит он беззвучно, одними губами. – Припадки и спазмы.

Парочка отходит бочком. Джона остается один на один со своим собственным утомленным отражением. Он прижимается носом к стеклу, но уже не узнает человека в витрине – человека, который смеется и плачет одновременно. Ручки пакета оставляют на пальцах глубокие красные полосы.

Быстро закинув покупки домой, Джона идет в сады Кью. Начинается дождь, и Джона спешит укрыться в оранжерее принцессы Уэльской. Открывает стеклянную дверь и погружается в густой аромат орхидей. Под ежегодную выставку отведен почти весь главный зал. Орхидеи вьются по ажурным проволочным каркасам, горшки с землей скрыты под комьями мха. Все утопает в пышном, чувственном разноцветье. Сколько бы раз Джона их ни наблюдал, все равно каждый раз его ошеломляет их упоительная красота. Ярко окрашенные бромелии пробиваются сквозь листья орхидей, глянцевые плотоядные антуриумы сердито алеют среди нежных крапчатых лепестков. Насыщенный красный в союзе с оранжевым бьется за место под солнцем с сиреневым, розовым и бархатно-фиолетовым. Джона читает таблички с легким эротическим подтекстом: венерин башмачок, или paphiopedilum; enycylia, пятнистая ночная бабочка. Он проходит сквозь тоннель орхидей Ванда, сияющих ярче солнца. Каждый цветок излучает соблазн, их лепестки раскрываются, точно половые губы. Эрегированные початки в сердцевинах нежных соцветий похожи на деформированные пенисы, и, наверное, поэтому Джоне так нравятся орхидеи; они содержат в себе уникальные несовершенства, придающие неотразимую прелесть, в том числе и человеческому телу. Если бы у цветов были руки, губы и языки, страсти и вожделения, это было бы обольщение в чистом виде. Ему нравится, что он им не доверяет.

Пьяный от ароматов, пропитавших этот чарующий рай, Джона проходит во второй зал в глубине оранжереи. Здесь устроена художественная инсталляция. У задней стены установлен огромный обруч, сплетенный из ивовых прутьев, – почти во всю стену, от пола до потолка. Внутри обруча замысловатая паутина из толстой бечевки. В паутину этого гигантского ловца снов вплетены птицы-оригами, сложенные из бумаги разных цветов. Но крылья у некоторых птиц смяты, клювы оторваны.

Джона совершенно забыл о проекте Хлои. Он встревоженно озирается – как бы с ней не столкнуться, – но, конечно, ее здесь нет. Выставка идет уже месяц. Он подходит к стенду и читает название.

ПРИЮТ ДЛЯ ПОТЕРЯННЫХ ВЕЩЕЙ

Ему не верится, что Хлоя запомнила его бредовую идею. Он обводит взглядом зал, уже с новым вниманием. Вдоль одной боковой стены стоят крепкие складные столы. Рядом с ними – две большие корзины, наполненные квадратными листами бумаги. В первой корзине с табличкой «ПОТЕРЯНО» лежат зеленые, серые и голубые листы. Во второй – «НАЙДЕНО» – лежат листы теплых оттенков: красные, розовые, оранжевые и желтые. На стене над столами – плакаты с инструкциями. ЧТО ВЫ ПОТЕРЯЛИ? ЧТО ВЫ НАШЛИ? Посетителям предлагается взять листы и написать ответы на эти вопросы. Заинтригованный, Джона заглядывает через плечо незнакомцев. Мою правую пирчатку пишет ребенок на голубом листочке. Я нашла мужа пишет его мама на радостном красном листе. Его не было столько лет – или, может быть, это я потерялась. Чуть дальше старик задумчиво грызет кончик ручки. Наконец пишет список имен под заголовком Умершие друзья; потом пишет о шутках, которые где-то услышал, а потом выдавал за свои. На другом листе он рассказывает о кольце, которое его жена уронила в слив раковины, и о любви его собаки Агнес.

На плакатах даны очень подробные пошаговые инструкции, как сложить из бумаги журавлика. Все инструкции тщательно соблюдаются, мама разглаживает упрямую складку своим обручальным кольцом. Когда птицы готовы, их забирают помощники, волонтеры Кью. Первый протыкает бумагу иголкой, продевает нитку. Второй забирается на стремянку и вешает птиц на веревочную паутину. Цвета больше не разделены, они перемешаны в произвольном, случайном порядке, создающем бумажную радугу. Надежды, радости и печали переплетаются друг с другом, словно этот ловец снов спасает людские желания, чтобы ветер времени не унес их в забвение.

Читая фрагменты согнутых слов, Джона узнает, что именно люди нашли в садах Кью: время перевести дух или название определенного дерева, которое никак не давало покоя, ускользая из памяти. Давно потерявшиеся друзья вновь обретали друг друга у пагоды – в сердцевине огромного Лондона. Джона пытается придумать что-нибудь столь же приятное и позитивное, но в итоге хватает целую стопку листов из корзины «Потеряно». На сером листочке он пишет: ДОВЕРИЕ. Потом сминает его и бросает в корзину для мусора. Начав заново, он чертит нотные линейки, распределяет по ним случайные ноты и так поспешно складывает журавлика, что тот получается искалеченным и кособоким. Не глядя вручив птицу помощнику, Джона выходит из оранжереи. Пейзаж размыло дождем.

Джона не заметил ее среди толпы в зале, но в кои-то веки Милли это не обижает. Все расплывается перед глазами, бумажные птицы и люди тонут в потоке слез. Мимо проходит какая-то женщина, ее сумка пробивает грудь Милли насквозь. Это больно: кожа и металлические заклепки. Милли боится, что ноги ее не удержат. Но все равно продолжает стоять, глядя на ловца снов.

Он весь увешан бумажными птицами. В дырках между переплетенными веревками что-то сверкает, как капли росы на ниточках паутины. Милли моргает, и капли росы превращаются в семена в центре подсолнуха.

Стебель у Милли в руках. Она сжимает его со всей силы. Пытается сорвать цветок, но земля его не отпускает. Милли уже наполовину сломала стебель, так что теперь ей приходится его доламывать. Цветок кричит, ему больно. Ему не хочется умирать. Она просто пыталась его спасти, сберечь для себя, но теперь рядом с ней возникает женщина с черными волосами до плеч. Но это Хлоя, совершенно точно. Хлоя присела на корточки рядом с Милли, смотрит с тревогой.

Милли не видит вообще ничего, перед глазами – туман. В тумане тонет бумажный кораблик. Не в тумане, а в озере, только озеро странное: сплошная пыль и мутные водоросли. Милли снова моргает, прогоняя видение, и изучает слова, всколыхнувшие ее память. Слова на табличке внизу ловца снов.

Памяти Эмили Ричардс,

1995–2003,

НАЙДЕННОЙ в моем сердце – навсегда.

* * *

Джона идет, не разбирая дороги. Вдыхает свежий, влажный воздух. Теперь он видит повсюду следы присутствия Хлои. На ветках деревьев сидят экзотические бумажные птицы, дождь стекает с их крыльев, не причиняя вреда. Джона не знает, из чего они сделаны – из какой водостойкой бумаги. Творения Хлои рассыпаны по садам, выразительные и чувственные. В озере плавают они, яркие, словно живые цветы. Среди камышей прячется бумажная цапля, сложенная с поразительным мастерством. Каждая складка бумаги не только воссоздает форму птицы, но и передает настроение. Терпеливое ожидание.

Джона смахивает с бороды капли дождя и видит Милли, бегущую по Сайонской аллее. Она явно чем-то расстроена. Джона бросается следом за ней, но теряет ее из виду в роще падуболистных дубов. Потом ее красная куртка снова мелькает среди деревьев, но чуть подальше. Джона гонялся за ней четверть часа и уже запыхался.

Он сам не заметил, как оказался у главных ворот, в той части садов, которую знает не так хорошо. Вокруг – ни одного знакомого ориентира. Джона идет по дорожке, сложенной из каменных плит, и выходит к гигантской скульптуре из глины и мха. Земляная женщина лежит на боку. Ее глаза закрыты.

– Она мертвая или спит?

Резко обернувшись, Джона видит Милли. У нее припухшие, красные глаза.

– Тише, – говорит Милли. – Она спит.

Уже не в первый раз Джона задумывается о том, что она очень странная. Может, все дело в бессоннице, оставляющей вмятины на реальности. Может, пора прекращать пить. Он смотрит на женщину изо мха и земли. Это мать-Земля. Она спит, подтянув колени к покрытому дерном животу. В этой позе есть что-то по-детски невинное и вместе с тем чувственное, но земля вокруг ее рта уже потекла от дождя. Милли прикасается к испорченным влагой губам. Другую руку она легонько кладет на запястье Джоны, словно боится, что от объятий ему будет больно. Так они и стоят изваянием дружбы, а потом Милли шепчет:

– Ты чувствуешь?

– Что?

– Мою руку.

Он уже собирается сказать «да», но все же прислушивается к своим ощущениям.

– Не знаю. Кажется, у меня самого онемела рука.

Он садится на корточки, чтобы быть одного роста с ней, и замечает табличку со стихотворением Уильяма Батлера Йейтса «Похищенное дитя». У него кружится голова. Может, он сел слишком резко. Может, он просто не в форме, чтобы бегать под дождем. И вообще это как-то неправильно, что они с Милли остались наедине в этом тихом укромном месте. Борясь с головокружением, он убирает со лба Милли промокшую челку и видит маленький шрам у нее на виске. Она говорит очень быстро, захлебываясь словами: что-то о бумажном кораблике. О прессе для гербария.

– Хлоя мне говорила держаться подальше.

– От пресса для гербария?

– Нет. Это ведь была только моя ошибка, Джона?

– Я не понимаю, о чем ты говоришь.

– Вот откуда у Хлои все эти картинки на стенах.

В их разговоре нет никакой логики… У Джоны онемело лицо. Он даже не чувствует ладошку Милли, прижатую к его щеке.

Он видит, как шевелятся ее губы. Она пытается что-то сказать, но получается лишь одно слово:

– Пожалуйста.

Разрушенная арка

Г.Б. 31.03.06. Широкая аллея

Замри, не шевелись. Пусть каждое

из пяти чувств

откроется миру…

каждая клеточка, каждый нерв.

Сперва прорывается только

зеленое острие,

как обещание, как надежда.

Дерзновенный порыв

к свету солнца,

по которому истосковалась душа.

Вот он, пробился из-под земли –

самый первый

весенний крокус.

1. Подрезать розы.

2. Мульчировать клумбы.

Расцвело более 100 000 нарциссов.

Они как солнечное варенье, разлитое по земле…

Цветы мерцают в бледнеющем свете заходящего солнца. День растворяется в сумерках, вечер как нежный любовник. Гарри закрывает записную книжку, убирает в нагрудный карман и идет к озеру. Ветер разносит пыльцу. Кажется, воздух подернут дымкой. Гарри подходит к тсуге канадской, Tsuga canadensis. Ее другое название – плакучий гемлок, и Гарри вдруг с удивлением слышит тихий плач, исходящий от вечнозеленых ветвей. Плач становится громче, листья словно содрогаются от рыданий. Раздвинув нижние ветки, Гарри видит Милли, сгорбившуюся на скамейке.

– Солнышко, не надо плакать.

Она горбится еще сильнее, словно пытается стать совсем крошечной и исчезнуть совсем. Пригнувшись, Гарри заходит под полог ветвей и садится рядом с Милли. Глаза не сразу привыкают к темноте.

Он берет Милли за руку и ждет, когда она заговорит сама. Он хорошо знает эту скамейку: «Где бы мы ни были в мире, здесь остается частичка нашей любви, которую мы сотворили в Англии». Интересно, думает Гарри, что стало с этой влюбленной парой? Они по-прежнему вместе или уже успели расстаться, разрубив узел горечи и взаимных обвинений?

– Я три раза ходила к Хлое, – говорит Милли сквозь слезы. – Я ей говорила, но она не слушала.

– Она взрослая, рациональная женщина. Она тебя просто не слышит…

– Но она ни в чем не виновата.

Свет, проникающий в их сумрачное убежище сквозь листву, ложится пятнами на лицо Милли – заплаканное, по-детски наивное. Гарри наклоняется к ней.

– Ты помнишь, что произошло?

– Только кусочки. – Она вытирает нос рукавом. На рукаве остается серебристая дорожка. – Но как мне ей помочь? Ты говорил, что со временем все забывается. И что я не могу ничего изменить. – Она сердито встает. – Я не хочу быть беспомощной и вообще ни на что не способной. Я люблю эти сады, но мне нужны настоящие друзья, мне нужны…

– Милли, разве ты не понимаешь? Если ты начала вспоминать, значит – ты сможешь уйти.

Теперь он не видит ее лица. Видит лишь силуэт в темноте.

Ее голос звучит так тихо, что ему приходится напрягать слух.

– И что потом?

Гарри кажется, что сейчас у него разорвется сердце.

– Я уверен, там есть и другие дети. У тебя будет с кем поиграть…

Нет, вы посмотрите. Кем он себя возомнил? Как будто он знает, что станет с Милли. Как будто он не бредет наугад в темноте, как и все остальные.

Милли неохотно садится снова на скамейку. Она пристально смотрит на Гарри, ищет в его лице все, что так сильно ее пугает, но видит только хорошего друга. Она вспоминает миллионы вещей, которые утратила навсегда. Их уже не вернешь. Она начинает понимать, что мир устроен несправедливо.

Он сжимает ее руку.

– Ты помнишь, как это было? Тебе нужно собрать свои воспоминания по кусочкам. Какого цвета было небо в тот день, что ты делала…

– Мама пошла поменять брату подгузник. Мы договорились, что встретимся через час.

– Где?

– В оранжерее.

– В какой именно? Давай, Милли, тебе надо вспомнить. Переживи заново этот день. И на этот раз я не стану вмешиваться.

– Ты пойдешь со мной?

– Не глупи, солнышко. – Он сосредоточенно разглядывает свои руки. Он знает, что если посмотрит на Милли, ее надежда его сломает. – Мы даже не знаем, получится что-нибудь или нет. Вдруг я тебе все испорчу…

Она пытается заглянуть ему в глаза.

– Но ты мне поможешь?

– Конечно. – Его древние глаза полны слез. – С чего все началось?

Она пожимает плечами.

– С чистого листа бумаги.

* * *

Милли прощается с книжным магазином, с пластиковой собачкой у входа в мясную лавку, с рыбами, глядящими на нее с ледяного ложа в витрине рыбного магазинчика. Она машет рукой на прощание даже двум мухам, кружащим над скумбрией. Но как попрощаться с каждым зданием и каждым деревом, с каждой бродячей кошкой, с каждой проезжающей мимо машиной? Она прекращает попытки и просто стоит посреди тротуара, заглядывая в открытую дверь мастерской, где какой-то мужчина занят изготовлением ключей. Через пару минут она выходит на главную улицу, где мальчишка на скейтборде выделывает свои обычные трюки.

– Пока, Джеймс. – Остановившись у пешеходного перехода, она кричит: – Кстати, мне всегда нравились твои кроссовки.

Она входит в сады и попадает в засаду памяти: папа укутывает ее, мокрую, в мягкое полотенце и обнимает за плечи. Ей вспоминается запах его свежевыглаженных рубашек. Как он терся колючей щекой о ее щеку. Как он подпевал Саймону и Гарфанкелу[39] и говорил: «Крошка Милли, я люблю тебя на миллион». Ей вспоминаются каждодневные звуки и запахи в кухне. Тосты выпрыгивают из тостера. Мама кричит сверху: «Ты взяла теплую кофту?» Сейчас Милли идет к Прохладной оранжерее, надеясь, что мама приходит сюда не только тринадцатого числа каждого месяца, но и девятого апреля.

Мама сидит на скамейке, посвященной Милли. Букет цветов лежит на земле у ее ног. Она сжимает в кулаке пустой целлофан. Сегодня у ее дочери день рождения. Одиннадцать лет. Милли кричит, машет руками, но все бесполезно. Она садится на скамейку, легонько касается маминой руки. Слишком поздно. Она узнаёт это широкое обручальное кольцо, эти белые черточки на ногтях – что-то связанное с недостатком кальция, – но запрещает себе вспоминать дальше. Она просто не выдержит, если вспомнит. Мама разглядывает проходящего мимо павлина.

– Красивый, да?

Женщина не отвечает. Она дергает рукой, сбрасывая воображаемого муравья, потом расправляет юбку, словно стряхивает с колен крошки. Разложив на краешке скамейки желтые цветы, она встает и идет прочь, оставив Милли наедине с травой и небом.

Ее ногти больно врезаются в ладони, но она еще крепче сжимает кулаки. Она идет к Японским воротам, оттуда – к коттеджу королевы Шарлотты; от такой долгой прогулки у нее гудят ноги. Она заходит в Секвойную рощу, смотрит на высоченные деревья, которые были столбами ее кровати, устланной палыми листьями. Гарри всегда сидит, прислонившись спиной к стволу, и ждет, когда Милли уснет. Каждый вечер она притворяется спящей, чтобы почувствовать на виске его поцелуй на ночь. Вот что удерживает ее здесь: робкая нежность человека, которому никогда не стать ее папой. Но ей не хочется быть такой же, как он, и вечно бродить неприкаянным призраком в этих садах. Она потеряла надежду изменить что-то, что по-настоящему важно. По дороге к «Раненому ангелу» она останавливается полюбоваться цветущими магнолиями.

У мраморного ангела благородное лицо, его волосы как плюмаж каменных перьев, развевающихся на ветру. Гарри выходит из-за пьедестала и вручает Милли белый квадратик бумаги. Теперь ей нужно вспомнить только одно: как делается оригами.

Под пристальным взглядом Гарри Милли садится на траву. Она сгибает бумагу, как ее учила Хлоя – на себя, от себя, внутрь и наружу, чтобы получился корпус кораблика. Она старается изо всех сил, соединяет кусочки мозаики: что случилось в тот день и в каком порядке. Она проверяет, все ли сделано правильно, а когда поднимает глаза, Гарри уже нет. Ей трудно дышать, словно в горле застрял леденец. Она совершенно одна, сцена для реконструкции готова. Вот как все было.

В одной руке Милли держит бумажный кораблик, в другой сжимает пресс для гербария, не вынимая его из кармана. Она идет к озеру и садится у самой воды. Две утки важно проплывают мимо. Милли смотрит на освещенную солнцем воду, на огромные пятна плотной зеленой ряски. Потом на другом берегу появляется Джона. Она с трудом сдерживает себя, чтобы не побежать к нему – как в безопасную гавань, в убежище. Она нерешительно мнется, не зная, стоит ли продолжать. Но Джона ее не заметил. Он стоит у скамейки Одри, барабанит пальцами по спинке, выстукивая мелодию, которую, кроме него самого, больше никто не услышит – и посмотрите, какое синее небо! Точно такое же, как в прошлый раз.

Милли даже не замечает, что оцарапала локоть, перегнувшись через бордюр. Она бережно ставит кораблик на воду. Две секунды он держится на поверхности, а потом начинает тонуть. Попрощавшись с Хлоей, она вернулась на берег. Сейчас она снова склоняется над водой, как тогда, и пресс для гербария выскальзывает из кармана. Падает, словно в замедленной съемке. Все засушенные цветы, спасенные от смерти, вся коллекция, собранная за несколько месяцев, – все потеряно. Она помнит, как потянулась за выпавшим прессом. Внутренне подобравшись, она наклоняется еще ниже, делает шаг и входит в воду.

Джона слышит всплеск. Оторвав взгляд от скамейки Одри, он видит, как Милли входит в озеро. Кажется, она пытается дотянуться до… Сложно понять, до чего. Может быть, до большого куска хлеба.

– Ты куда?! Что ты делаешь?!

Милли не слышит. Она заходит еще дальше, потом оступается и падает. Ее голова уходит под воду, и остается лишь рябь на воде – и вот уже нет даже ряби. Джона снимает пиджак, сбрасывает ботинки. Когда Милли, почти захлебнувшаяся, вырывается на поверхность, по ее лбу течет что-то темное.

– Милли!

Она пытается плыть к берегу, но уходит под воду. Потом всплывает, хватает ртом воздух и снова скрывается под водой. Джона судорожно озирается, ищет, к кому обратиться за помощью, но рядом нет никого, кроме уток. Стянув с себя свитер, Джона бросается в озеро.

У берега мелко. По щиколотку, по колено. Но потом дно резко уходит вниз. Пах обдает холодом. Оттолкнувшись ногами ото дна, Джона плывет в мутной от тины воде. Утки с громкими криками уносятся прочь, возмущенные вторжением человека в принадлежащее им пространство.

– Милли! Милли!

Джона ныряет, но под водой ничего не видно. Густая взвесь мелких водорослей ослепляет. Намокшие джинсы отяжелели и тянут вниз. Чтобы вынырнуть, приходится прикладывать усилия.

– Девочка тонет! Кто-нибудь! Помогите!

Джона отказывается терять еще и этого ребенка. Вновь погружаясь под воду, он думает о своих детях, которые так и не родились. Он сделал бы все, что угодно, чтобы их спасти. И вдруг он видит Милли сквозь мутную воду. Она безмятежно прогуливается по дну. Так не бывает, не может быть. Ему просто мерещится. Джона чувствует нарастающее давление в грудной клетке. Воздух в легких закончился. Джона выныривает, делает вдох и видит мужчину в костюме, стоящего на островке в центре озера. Это он, незнакомец на похоронах Одри. Как он там очутился? Почему не спешит на помощь? Наверное, думает Джона, у него начались галлюцинации от нехватки кислорода в мозгу. Он снова ныряет, лихорадочно вглядывается в толщу взбаламученной тины. Его ноги запутываются в водорослях. Леденящая волна паники. Джона отчаянно молотит руками, пытаясь вырваться.

Успокойся. Подумай.

Он замирает, стараясь не шевелиться. В толще рябящей воды все окутано тишиной. Но Джона явственно слышит голос у себя в голове: Зачем рваться куда-то? Почему не закончить все прямо сейчас? Это смело, действительно смело. Готов ли Джона последовать за женой даже туда? Он закрывает глаза, и гул вопросов, теснящихся в голове, умолкает. Здесь, под водой, царствует тишина, беззвучие глубокого сна. Мир больше не движется.

В отсутствие времени есть только пауза, безыскусная вера. Джона смотрит на небо над мутной водой, смотрит на пляшущие блики солнца, и его мысли обретают прозрачную, хрустальную ясность. Он легонько колышется вместе с водой. Как-то все странно. Люди тонут не так. Он думал, что в эти последние мгновения ему вспомнится прошлое, но перед мысленным взором разворачиваются картины бесконечных возможностей вероятного будущего. Он прижимает к груди новорожденного ребенка, держит на руках хрупкую, почти невесомую надежду.

Порыв к жизни проходит мощным разрядом сквозь раскисшее от воды тело, и сразу включается боль, разрывает легкие, крушит ребра. Он смотрит вверх и видит мужчину на краю островка – зыбкий, размытый силуэт, склонившийся над ним. Рядом с Гарри Барклаем стоит Милли, промокшая и дрожащая. Оба качают головами.

Джона сдается: не соблазнительному безмолвию, а пронзительной жажде жизни, которая сильнее его. Она придает ему сил выпутаться из водорослей, она тянет его наверх. Он выныривает и откашливается, выплевывая зеленую тину. Милли глотает слезы.

Гарри Барклай берет ее за руку и ведет прочь. Джона барахтается в воде.

– Подождите!

Он выбирается на островок и пытается встать. Еле держась на ногах, он продирается сквозь кустарник. Но их уже нет, словно не было вовсе. Островок пуст, если не считать одинокого лебедя на берегу. Джона растерянно озирается по сторонам. В голове мелькает жуткая мысль. А вдруг он ошибся? Вдруг она все еще под водой, тонет. Возможно, уже утонула. Он лихорадочно шарит глазами по поверхности озера, потом замечает на берегу мужчину и женщину.

– Вы не видели девочку? Она упала в озеро!

Мужчина и женщина смотрят на него во все глаза. На их лицах явно читается мысль: что за придурок устроил заплыв на остров?

– Тут никого больше не было. Только вы, – кричит мужчина. – С воплями бросились в воду. У вас все в порядке?

Горькая желчь подступает к горлу, Джону рвет водорослями и водой.

У озера уже собралась небольшая толпа. Все смотрят на крупного, промокшего до нитки мужчину, согнувшегося пополам. Какая-то женщина что-то кричит в мобильный телефон, другая женщина привлекает к себе детей и прижимает их лица к своему мягкому животу, чтобы они не смотрели на этот ужас. Хорошо, что у нас все хорошо. Все прекрасно и благополучно.

Смотритель птиц машет Джоне рукой.

– Сэр, не волнуйтесь. Сейчас я вас заберу.

Ноги сводит судорогой. Только теперь, рухнув в прибрежную грязь, Джона чувствует, что замерз. Мокрая одежда липнет к телу ледяной коркой, кожа после холодной воды покрывается сыпью.

Смотритель птиц приплывает на весельной лодке. Он закутывает Джону в клетчатый плед и помогает ему сесть в лодку. Когда они отчаливают от островка и плывут к Большой земле, Джона видит цаплю, отрешенно стоящую в камышах. Он такой же, как эта цапля. Отстраненный и беспристрастный: равнодушный свидетель. Он вдруг очень остро осознает каждую клеточку своего тела, вялые складки кожи на каркасе костей, утомленные мышцы. Джона слушает скрип уключин, тихий плеск весел, разрывающих тину. Лодка качается на воде, как колыбель. Убаюкивает. А потом Джона видит, как на него смотрит птичник. С состраданием, если не с жалостью.

* * *

Пресс для гербария так и лежит на дне озера. Когда Милли за ним потянулась, ее рука застряла между двумя камнями. Она пыталась освободиться, но в конце концов тихие воды стали ее могилой.

В тот год была засуха, озеро заросло сорняками. Прирастая фута на три ежедневно, они скрыли тело. Но через несколько дней труп наполнился газами. Из-за давления сломанное запястье сместилось, и тело всплыло, все облепленное насекомыми. Мертвую девочку обнаружил смотритель птиц. Ее кеды, покрытые слоем водорослей, трещали по швам. Ее ноги раздулись, она сама вся распухла.

Когда Гарри увидел, как ее мама мечется в панике, он побежал к озеру. Что-то его подтолкнуло туда. Вполне естественное желание: помочь. После первой встречи с Одри на переходе он чувствовал себя почти всесильным. Искренне веря, что он способен спасать людей, Гарри бросился в озеро. Под водой была мутная темень. Он дернул застрявшую руку девочки и почувствовал, как ломается кость в ее запястье. Она отчаянно колотила ногами, а потом вдруг затихла. Последний рывок, и ему удалось освободить ее руку. Прижимая малышку к груди, Гарри чувствовал себя победителем, а затем посмотрел под ноги и увидел ее обмякшее тело. Девочка в его объятиях открыла глаза и неуверенно улыбнулась.

Господи. Ему стало дурно. Он вынес малышку на берег и помчался к Разрушенной арке. Если сделать все быстро, возможно, она ничего не заметит. Он поставил ее – растерянную, ничего не понимающую – на тропинку, ведущую в арку, и подтолкнул в центральный проход, словно вытолкнул птенчика из гнезда. Лети, малышка. Но она вышла с другой стороны.

– Тебя здесь быть не должно, – выдохнул он.

Он постарался уговорить ее снова пройти через арку. Он взял ее за руку, как можно нежнее, но она вырывалась и не хотела идти. Он понял, что она его испугалась. Кто он такой? Куда он ее тащит? Она пнула его по ноге.

Она бросилась прочь и чуть не столкнулась с босой женщиной в желтом платье.

– Эмили!

Ее мама посмотрела прямо сквозь нее и побежала дальше, выкрикивая ее имя. Милли не знала, кто она и что ей делать; она обернулась и увидела Гарри в промокшем насквозь костюме. Он стоял и смотрел на нее, у него под ногами уже натекла небольшая лужа. У нее не было выбора, ей пришлось ему довериться. Она так обрадовалась, когда спустя пару недель он подарил ей новый пресс для гербария. Тогда она впервые его обняла.

Все шло своим чередом, времена года сменяли друг друга. Когда она видела маму, что-то в ней отзывалось, но смутно. Или она вдруг вспоминала, что забыла перчатки в автобусе. Но где и когда – непонятно. Для ее мамы все было иначе. Осталась лишь книжка с наклейками, самый любимый плюшевый медвежонок и чудовищное потрясение при виде отпечатков пальцев Милли на оконном стекле в кухне.

– Я чуть его не убила, – тихо произносит она.

Гарри снимает пиджак и закутывает в него Милли.

– С Джоной все хорошо, – говорит он. – Все не так страшно…

– Ты был прав. От нас одно горе.

Она вся покрылась гусиной кожей. Ее вельветовые брючки промокли насквозь.

– Прости меня, – говорит Гарри. – Это я удержал тебя здесь. Возомнил о себе невесть что, когда спас Одри…

Вода капает с ее волос. Он пытается вытереть ей лицо своим свитером, но он жесткий, колючий, никчемный.

* * *

Джона разглядывает фотографию на экране компьютера: школьный снимок Эмили Ричардс в газетной статье с сообщением о том, что она утонула. Она аккуратно причесана, ее красная кофта застегнута на все пуговицы. Она улыбается, на щеках ямочки.

Джона мог навыдумывать себе что угодно, но правда глядит на него, насмехаясь. Он смотрит на фотографию на стене над пианино, однако смазанный локоть Милли вполне может быть его собственным пальцем, закрывшим краешек объектива. Теперь Джона смутно припоминает, что Одри ему говорила об этом трагическом случае в Кью. У входа на станцию метро висели плакаты с фотографией пропавшей девочки. Его подсознание сыграло с ним злую шутку: морок, напавший на человека, который не позволял себе высказать вслух, как сильно он любит своих детей.

Джона не верит в загробную жизнь, не верит в привидения. Он не желает признать за правду свой собственный опыт, но по ночам ему снится бледный труп маленькой девочки на столе для вскрытия. У нее под ногтями полоски грязи. Под резким светом лампы ей открывают рот. У нее из горла прорастают побеги с листьями и бутонами, на языке распластался засушенный цветок: первоцвет.

Джоне кажется, это он утонул. Как и Одри, он замешкался на пороге. В преддверии. Он звонит на работу, говорит, что заболел, и следующие несколько дней читает все, что только можно найти о Милли. В газетах была фотография ее отца. Он совсем не похож на Гарри. Ему тридцать лет, он работает таксистом. Но Джона уверен, что видел их вместе. Милли и Гарри Барклая. Они играли в шахматы. Только теперь все встает на свои места: оранжевый шарф, твидовая кепка. Джона прочесывает сады Кью в надежде хоть мельком увидеть Милли. Но находит только ее скамейку у Прохладной оранжереи, между кленом и ясенем.

Тринадцатого апреля Джона наблюдает семейный ритуал. Отец Милли – тощий, кожа да кости. Рукава на локтях протерлись так сильно, что издали кажется, будто они присыпаны тальком. Внутри дешевого, плохо сидящего костюма – человек, задыхающийся от горя. Пока он занимается с сыном, его жена раскладывает на скамейке цветы, потом выпрямляется и с опаской поглядывает на незнакомца, пристально наблюдающего за ней. Джону шатает, он с трудом стоит на ногах. Он старается не качаться вместе с опрокинутым небом, потому что боится, что если качнется хоть раз, сила тяжести его не удержит.

* * *

По дороге к Разрушенной арке Милли болтает без умолку.

– Мисс Таннер нам рассказывала про Иисуса, Аллаха… и того бога-слона, я не помню, как его зовут… но я уверена, они знают, что я была непослушной. Мама мне говорила, что нельзя рвать цветы. И разговаривать с незнакомцами. – Она тянет Гарри за рукав. – Ты знаешь, что будет дальше? Там, куда я иду? Знаешь?

Он качает головой:

– Я ни разу там не был.

Он боится, что Милли может передумать. Но она не проявляет волнения, разве что еще крепче стискивает его руку. Зато Гарри волнуется за двоих.

– С тобой все будет хорошо? – спрашивает Милли.

– Конечно. Когда ты окажешься там, ты еще удивишься, почему не пришла туда раньше. Там будет удобная мягкая постель. И гамак. Прекрасный сад, весь в цвету…

– Пожалуйста, пойдем со мной.

Они замирают на месте. Он наклоняется к ней. В ее глазах – боль и слезы. Он знает, что должен ее проводить – но куда? В небытие? А как же секвойи, как же нарциссы? Их ничто не заменит.

– Здесь мое место. Здесь все, что я люблю…

– Все-все?

– Конечно нет. – Он приседает на корточки и смотрит ей прямо в глаза. – У тебя все будет хорошо, честное слово.

Они подходят к Разрушенной арке, где мертвые камни. И только плющ на камнях – живой. Теперь Милли нервничает, и Гарри молится про себя, чтобы она оказалась где-то, где еще красивее, чем в этих садах. Он обнимает ее, прижимает к себе, вдыхает запах ее волос, вбирает в себя нежную тяжесть ее маленьких рук, обхвативших его за шею. Ему хочется прошептать ей на ухо: не уходи, не бросай меня здесь. Но когда Милли высвобождается из его крепких объятий, она уже не глядит на него. Она еще рядом, но уже далеко.

Милли встает на тропинку, ведущую в центральный проход. Гарри больше не видит ее лица, но даже ее спина выражает решимость. Она приняла то, что случилось, по-детски бесхитростно: просто карман оказался слегка маловат.

Арка ждет, кирпичи делают вид, что крошатся. Когда Милли заходит в центральный проход, ее ноги бледнеют, как карандашный рисунок, исчезающий под стирательной резинкой. Она тает в воздухе, становясь все прозрачнее. Что она чувствует, ускользая из времени и пространства, превращаясь в пылинки, пляшущие в луче солнца?

Время остановилось. Замерло даже дыхание. Вот оно, полное опустошение. Зияющая прореха в том месте, где прежде был кто-то. Гарри остался наедине с растрепанным ветром, с дрожью волнения и своей горькой утратой. Ее больше нет, только пресс для гербария лежит на земле. Гарри уже начинает скучать по ее грязным коленкам, по дорожке засохших соплей на тыльной стороне ее ладошки. Он совершенно не представляет, где сейчас Милли, и не имеет понятия, как из ничего получается что-то. Он лишь вспоминает, сколько всего он наврал ей о том, что ждет ее впереди. Словно он что-то знал.

Часть шестая. Песня в тональности Кью

Мы помним не дни, а мгновения.

Чезаре Павезе[40], найдено на скамейке в садах Кью

Изгой

Джона как неприкаянный бродит по улицам. Он все еще на больничном, его сны искромсаны кошмарами о костях, увядших цветах и мутной воде. Он вспоминает аквариум в оранжерее и пожилую чету, что таращилась на него, как на ненормального; получается, он тогда разговаривал сам с собой? Правда неудобоварима. Джона вновь посещает психолога, и тот очень логично ему разъяснил, что у людей, страдающих бессонницей, часто бывают галлюцинации.

– Вы видели девочку после особенно тяжких бессонных ночей? И только тогда?

– Да.

Бледные ресницы Пола Ридли легонько дрожали. Все объяснялось достаточно просто: подсознание Джоны знало о гибели Милли и связало ее с его собственным горем. Ему все померещилось: и девочка в парке, и мужчина у озера. Олицетворение его собственных маний. Подспудные опасения и навязчивые идеи, воплотившиеся в зримых образах. Но загадка таинственного незнакомца из дневника Одри так и осталась неразгаданной. Она никак не поддавалась разумному объяснению.

Его преданность Одри по-прежнему ощущается совершенно ненужной и неуместной, но ему не дает покоя одна странная мысль. Гарри был на могиле Одри и на островке с Милли, словно некий загадочный ангел смерти. Джоне порой начинает казаться, что он сходит с ума, уподобляясь тем полоумным бомжам, которых он видит в метро. Они ковыряют ногтями в ушах, пытаясь избавиться от донимающих их внутренних голосов. Он снова воссоздает в памяти этого человека в оранжевом шарфе Одри, потом перебирает в уме доказательства существования Милли: как она шлепала губами, изображая рыбу клоуна, как теребила в задумчивости мочку уха.

Джона не может иначе; он идет в сады Кью. Над крапивой у озера кружат стрекозы, водомерка бежит по воде, не ведая о том, что совершает чудо. Кругом все гудит и жужжит. Джона сует в уши наушники и слушает «Концерт для двух скрипок в ре миноре» Баха, но плач струнных кажется отстраненным, далеким. Ему нужно другое. Ему нужно тепло человеческого существа. Он находит в контактах номер Хлои. Хочет ей позвонить и рассказать о Милли, но не доверяет своим воспоминаниям. Ловца снов, отягощенного потерянными и найденными вещами, уже убрали из оранжереи, но Джона читал о работах Хлои в газете, ее художественная карьера расцвела, как орхидеи. Интересно, думает он, что с ней стало теперь, и с удивлением понимает, что желает ей только хорошего. Пусть у нее все получится.

Он идет прочь от озера и воспоминаний о тонущей девочке, барахтавшейся в воде. Он пытается сбросить с себя ощущение подступающего безумия, что преследует его наподобие головной боли. Сумрачная прохлада в Секвойной роще приносит некоторое утешение. Сев на скамейку, Джона погружается в блаженный покой, создаваемый этими американскими гигантами. Деревья большие, он маленький, и другой правды нет.

Джона чувствует запах дыма. В воздухе тает едва различимый шепот. Кто-то гладит его по вискам. Ласково, бережно – легкими, успокаивающими круговыми движениями. Аромат табака… Одри? Жизнь поломала его изрядно, и теперь Джона сдается. Он плачет и вспоминает крошечный эмбрион у себя на ладони, лицо жены, изрезанное осколками лобового стекла, осколки, блестевшие у нее на щеках, как холодные острые слезы. Он вспоминает запах ее дневника, слегка отдающий плесенью. Вспоминает желтую тканевую обложку, захватанную пальцами Хлои – женщины, вдыхающей жизнь в бумагу. Потом его мысли обращаются к бесконечному снегопаду и маленькой девочке, не оставлявшей следов на снегу.

Слезы накатывают волнами. Что остается от человека, когда рушится все, во что он верил раньше? Все его убеждения рассыпаются в пыль, и он вдруг понимает, что вышел за рамки скорби. Боль отступает. Он сидит, совершенно измученный, опустошенный, в тишине, которая не требует ничего. Тишина не дает никаких ответов, но принимает его в объятия. Она качает его, убаюкивает, словно лодка, плывущая к берегу. Джона вытирает лицо рукавом, размышляя о том, что, может быть, слезы – это самое необходимое в жизни. Если Бог все-таки существует, может быть, слезы – его величайший дар людям.

Джона уходит не сразу. Еще час он сидит, ждет, когда успокоятся чувства и в голове прояснится. Потом резко встает и идет прочь. Скамья остается стоять под секвойями, табличка на спинке поблекла от времени, забытая практически всеми.

Гарри Барклай

1918–1969

Двадцать лет верной службы в Кью.

* * *

В мае Хлоя едет в сады Кью. Она не была здесь с тех пор, как убрали ее инсталляцию, но сейчас возвращается, чтобы проверить свою убежденность, что она полностью излечилась от Джоны Уилсона. Почти полгода назад она в последний раз вышла из его квартиры, придавленная чувством вины, но в одинокое Рождество вина обернулась яростью и обидой. Чтобы заглушить боль, она съела целую коробку печенья. Потом развела все мосты и сосредоточилась на работе.

Пол устилали огромные квадраты бумаги. Ей пришлось звать помощников, чтобы одновременно поднимать уголки с разных сторон. С каждым новым загибом листы становились все меньше и меньше. Невзирая на сложные математические вычисления, складки проглаживались коленями и локтями. Хлоя отчаянно сражалась с хрупкой папиросной бумагой, которая рвалась и вздымалась волнами. Но в конце концов из упрямой бумаги сложилась цапля почти в метр ростом.

После успеха в Кью у Хлои появилось множество новых заказов. Теперь она подрабатывает в конторе всего один день в неделю. Она неспешно прогуливается по Лощине рододендронов. Ее волосы отросли, теперь она носит длинное «рваное» каре. Она чуть поправилась – обеды и ужины с творческой элитой не прошли даром. Но когда Хлоя выходит из лощины, яркий свет солнца тускнеет. Мать и ребенок сидят на траве, держась за руки, заключенные в кокон своего маленького мирка, где есть место только для них двоих. Воздух между ними пронизан безусловной любовью. Хлое становится завидно.

Чуть позже она идет в заповедник рядом с коттеджем королевы Шарлотты. Девушка-экскурсовод что-то рассказывает группе школьников, гул пролетающего самолета заглушает ее слова. Хлоя слышит названия растений: щавель красивый и клевер полосатый.

– Здесь мы не убираем упавшие деревья, оставляем их для насекомых. Не выпалываем крапиву и куманику. Мы, конечно, следим за порядком, но это порядок самой природы.

Многие юные слушатели держат в руках палки, подобранные по пути. Кто-то трогает ствол ближайшего боярышника, водит пальцами по коре. Хлое нравится наблюдать, как они познают окружающий мир. Потом какой-то мальчишка пытается пнуть проходящего мимо гуся, и Хлоя идет прочь. Ее внимание привлекает влюбленная пара, выходящая из рощи. Они словно светятся изнутри. Каждое их движение пронизано радостью бытия. Хлоя смотрит на них, и ей тоже хочется оказаться в этой аллее под сенью высоких деревьев, в этом солнечном коридоре, прорезающем море синих колокольчиков. Здесь очень красиво. Царство дикой природы. Необузданной. Первозданной. Среди синевы зеленеют островки смирнии пронзеннолистной с мелкими желтыми соцветиями и белеют крошечные цветы, пахнущие чесноком. Людей здесь немного, и все стоят совершенно ошеломленные, странно притихшие, на мгновение выпавшие из привычной суеты.

Хлоя достает из сумки фотоаппарат. Она так очарована видом, который хочет запечатлеть, что не замечает первых капель дождя. Она садится на корточки, чтобы снять колокольчики крупным планом, и тут небо обрушивается на землю потоком воды. Хлоя быстро убирает фотоаппарат, пока он не промок. Все остальные бегут из рощи, держа над головами газеты и сумки. Небо затягивается чернотой. Хлоя остается одна. Подняв руки, она стоит под дождем. Платье вмиг намокает, тонкая ткань липнет к телу. Вода течет по ее лицу, запрокинутому к небесам. Она постепенно утрачивает свою плотность, растворяясь в дожде – на минуту, на год, на всю жизнь, – а потом ливень вдруг прекращается. Небо мнется еще секунду, не зная, на что решиться, а затем делает выбор и вновь заливается ярким светом. Капли дождя на лепестках колокольчиков искрятся на солнце.

Все погружается в восхитительную тишину. Хлоя идет через рощу, где теперь нет ни души, и ей кажется, будто весь мир дышит в ритме ее дыхания, или это она дышит в ритме огромного мира. Она на миг останавливается у покосившейся старой скамейки.

Теперь свободны и наслаждаются вечным покоем среди этих цветов, столько лет приносивших им радость

Памяти

Вайолет Маршалл, 1881-1978, и сестры Дейзи Слайт, художниц, влюбленных в эти бесшумные колокольчики

Хлоя вдыхает запах влажной земли, вбирает в себя ослепительную синеву омытых дождем лепестков. Потом она замечает мужчину, сидящего на скамейке. Он то ли дремлет, то ли просто сидит с закрытыми глазами. Это единственная скамейка, расположенная в таком месте, где только солнечный свет и нет ни пятнышка тени. Его лицо запрокинуто к солнцу, как чаша цветка, тянущегося к теплу и свету. Кажется, его совершенно не беспокоит, что скамейка намокла, но, подойдя чуть ближе, Хлоя нерешительно замирает. Его брюки заляпаны грязью, и даже на расстоянии ей слышен запах старости, исходящий от его костюма: прелые листья и промозглая сырость подвального магазина подержанных вещей.

Хлоя достает фотоаппарат и делает снимок, но щелчок получается слишком громким. Спящий мужчина испуганно вздрагивает и открывает глаза. Хлоя пытается его успокоить. Наконец ей удается поймать его взгляд. У него потрясающие глаза: ослепительно-голубые, они словно светятся изнутри, но есть в них и тяжесть, и неизбывная грусть – это глаза человека, который слишком много видел.

– Прошу прощения, я вас потревожила, – говорит Хлоя.

У нее слегка кружится голова, как будто мир вокруг движется слишком медленно, или ее мысли летят слишком быстро. Его переменчивый взгляд подобен стае воробьев, постоянно меняющей очертания в воздухе. Он открывает рот, но не произносит ни слова. Все получается очень неловко. Хлоя извиняется еще раз и уходит.

Но этот мужчина с пронзительными голубыми глазами никак не идет у нее из головы. Его же могли обокрасть, забрать кошелек или кепку. Его кепка… старая твидовая кепка, лежавшая рядом с ним на скамейке, как верный друг. Хлоя резко замирает на месте. Хватает фотоаппарат, включает просмотр, но в центре снимка лишь смазанное пятно. Видна только кепка, колокольчики и освещенная солнцем скамейка. Хлоя мчится обратно, сердце бешено бьется в груди.

– Гарри? Мистер Барклай?

Там никого нет.

– Подождите!

Хлоя бежит со всех ног, но его нет ни у коттеджа королевы Шарлотты, ни у пруда с кувшинками. Она возвращается в рощу, подходит к скамейке, где он сидел. У нее за спиной раздается глухой удар. Она оборачивается и видит ботинок, лежащий на земле. Второй ботинок падает на гравийную дорожку. Хлоя так и не поняла, откуда он появился. Как будто свалился с неба.

Может быть, это балуются детишки из той группы школьников? Хлоя смотрит по сторонам, но поблизости никого нет. Никто не прячется среди деревьев, никто не хихикает. Она возвращается на дорожку и поднимает ботинок. Растрепавшиеся кончики шнурка обмотаны скотчем, кожа сморщенная и потрескавшаяся, в протектор подошвы забилась земля. Хлоя поднимает второй ботинок и ощущает странную резь в груди, словно ее душа зацепилась за что-то острое, и если сейчас резко дернуться, она порвется. Она опускается на скамейку, прижимая к груди два грязных ботинка. Если это был Гарри, что же любила в нем Одри? Свою фантазию? Мужчину? Или что-то, что ощущалось как ее собственная смерть?

Все это время Гарри ходил следом за ней. Сначала бросил один ботинок, потом второй. Все бесполезно. Еще двадцать минут назад, в колокольчиках и дожде, Хлоя была настолько открыта миру, что сумела его увидеть. Он хотел столько всего рассказать, он уже мысленно репетировал свою речь, подбирая правильные слова, и когда Хлоя ушла, он рванулся вдогонку. Он кричал, звал ее. Но она его больше не слышала.

Она прижимает к груди его грязные ботинки и вся дрожит. Солнцу еще не хватает тепла, чтобы высушить ее платье; она вся покрылась гусиной кожей. Гарри садится с ней рядом и с трудом сдерживает себя, чтобы не прикоснуться к ее щеке. Может быть, и хорошо, что она его больше не видит. Он сейчас не в лучшей форме, весь всклокоченный, неопрятный. С тех пор как Милли ушла, он ни разу не причесался. По подкладке его пиджака расползлась плесень.

Ему не верится, что он выбрал эти деревья, эти сорные травы, отказавшись ради них от Милли. Он вновь и вновь вспоминает ее грустное личико, потухший взгляд, устремленный в землю. «Хал, что я ни делаю, получается только хуже». Он сам столько раз ей говорил, что им нельзя вмешиваться, но ему надоело ждать, стоя в сторонке. Ведь можно хотя бы попытаться помочь. Может быть, если ему хватит смелости, Хлоя выслушает его. Но он совершенно не представляет, как открыться перед другим человеком. Даже когда он был жив, он изливал всю свою нерастраченную любовь на деревья и книги, потому что они не требовали от него откровенности. Они вообще ничего не требовали. Он замкнулся в себе, потому что так было спокойнее и безопаснее: притворяться самодостаточным человеком, непроницаемым, неуязвимым, ни от кого не зависящим и ни в ком не нуждающимся – но чтобы все это объяснить, надо начать с самого начала.

Он мог бы рассказать Хлое, что родился в тот год, когда закончилась Первая мировая война. Его отец погиб в бою вскоре после зачатия Гарри. Когда Гарри вырос, он едва не повторил отцовскую судьбу – в Эль-Аламейне. Он мог бы рассказать Хлое о бомбежках Лондона в сорок втором, когда его мама погибла в разрушенном доме, в котором прожила всю жизнь. В том же году был убит его брат, воевавший в Европе. Когда Гарри вернулся в Лондон, там никого не осталось. Даже соседей.

Эти сады стали его спасением. Многие здания были повреждены при бомбежках и требовали ремонта. Растения высаживались заново, ландшафт восстанавливался, гербарий вернулся из временного хранилища. Во время войны в садах Кью велась колоссальная работа в поиске альтернативных решений: кокосовая вода вместо физраствора для капельниц, белладонна как антидот нервно-паралитических газов, стебли крапивы для армирования авиационного пластика. Сады Кью тесно сотрудничали с Комиссией по британским военным захоронениям, рекомендовали растения для новых кладбищ. Гарри входил в команду, изучавшую воздействие взрывной волны на деревья. Спящие почки вдруг прорастали зеленью, и эта упорная тяга к жизни его вдохновляла. Он начал верить, что вместе им ничего не страшно: и он сам, и растения переживут все невзгоды.

Он мог бы рассказать Хлое о праздничных мероприятиях в честь двухсотлетней годовщины – как он был представлен королеве. Но история, которой ему действительно хочется поделиться, начинается десятью годами позже. В то апрельское утро в 1969 году он рыхлил клумбы на удаленном участке садов. Он хорошо помнит, как рухнул на землю. Как его сердце забилось в странном, хаотичном ритме. Он смотрел в небо, расчерченное ветвями деревьев, и мир кружился в пьянящей эйфории, и Гарри совершенно не чувствовал боли. А потом его сердце остановилось и больше не билось. Господи, что это было за небо! Гарри клянется, оно подмигнуло ему: голубое тяжелое веко на миг опустилось и тут же поднялось вновь. Птицы, дрожавшие на ресницах небес, были похожи на крошечные блестки. Гарри помнит, что было дальше. Он задумался об артериях, что вырастают из сердца и оплетают его изнутри, и почувствовал, как растворяется в солнечном свете. Но ему не давала покоя мысль, что надо починить шланг. Мысль буквально свербела в мозгу, и он отвернулся от света и, сделав свой выбор, сразу почувствовал под собой землю. Потом он поднялся и занялся тем, чем занимался всегда: замотал изолентой дырку на прохудившемся шланге и принялся подрезать ветки.

Он и раньше, бывало, мог ни с кем не общаться если не месяцами, то неделями точно, поэтому даже не сразу понял, что произошло. Он по-прежнему ощущал вкусы и запахи, по крайней мере, он помнил эти ощущения, но постепенно утратил интерес к еде и напиткам. У него осталась привычка ходить в туалет, но это было чем-то сродни фантомным болям в ампутированной конечности. К нему домой пришли какие-то люди, собрали все его книги и вынесли на помойку. В дом вселилось семейство Банерджи.

Он продолжал надеяться, что у него просто повреждены клетки мозга и он по-прежнему жив, просто что-то случилось с его восприятием мира. Но когда в Секвойной роще установили его памятную скамейку, даты, выбитые на табличке, окончательно расставили всё по местам. Какая-то часть его существа сейчас кормит червей и удобряет ромашки. Где-то на кладбище Мортлейк гниет его тело. Он всегда думал, что после смерти его кремируют, а пепел развеют под его любимым деревом – лириодендроном тюльпановым, – но так и не собрался составить завещание. Он поселился в Секвойной роще, в единственном месте на свете, где у него еще оставалось что-то свое. Лежа рядом с табличкой, на которой было написано его имя, он смотрел на далекие звезды. Стараясь находить удовольствие в простых радостях, что дарили ему сады, он ждал какого-то знака, который направит его и подскажет, что делать дальше.

Поначалу он думал, что его ситуация лишь подтверждает его давнюю догадку: рая и ада не существует. Но шли недели, месяцы, и Гарри начал опасаться, что о нем просто забыли. Сколько ночей он провел, глядя в звездное небо и вопрошая: «Зачем я здесь? Почему?» В поисках ответов он проник в Ричмондскую библиотеку, благо никто и не спрашивал у него читательского билета. Он прочитал все, что сумел разыскать, о смерти и загробной жизни, но нигде не нашел описание опыта, сходного с его собственным. Однажды, листая подшивку старых журналов «Лайф», он наткнулся на фотографию женщины, выбросившейся из окна и еще не достигшей земли. Гарри заворожило это мгновение между жизнью и смертью, застывший во времени миг между двумя ударами сердца. Он не думал о том, как ее соскребали с асфальта; на снимке в журнале женщина была еще жива, и только это и было важно. Заливаясь слезами, Гарри вырвал страницу. Именно тогда он и понял, что еще не утратил способность плакать – горько, навзрыд, как ребенок.

У Гарри не было карты. Но вернувшись в сады, он понял простую вещь: можно либо упиваться жалостью к себе, либо продолжать ухаживать за растениями и наведываться к Виктории. Ежегодный график садовых работ придавал смысл его дням. Он часто работал по ночам, спасая умирающие растения. Каждый раз, исправляя ошибку кого-то из практикантов, он тихо радовался про себя этим маленьким победам жизни над смертью.

Иногда он исследовал участки, где почти не бывал прежде. Однажды ночью он проник в гербарий и понял, что попал в рай. Все трехэтажное помещение было заставлено деревянными шкафчиками с множеством выдвижных ящиков. Более семи миллионов образцов засушенных растений, наклеенных на плотные бумажные листы. Типовые экземпляры в красных папках. Настоящие чудеса. Официальное открытие новых видов.

Самые старые папки были слегка маслянистыми на ощупь, в корке пыли, слежавшейся за сотни лет. Гарри с трудом разбирал рукописные описания на этих древних листах. Многие виды уже давно вымерли. По столу прополз музейный жук. Гарри прихлопнул его ладонью. Вдыхая запах заплесневелой бумаги, он разглядывал эту библиотеку растений. Так много потерянной флоры, собранной в одном месте: ботанический Ноев ковчег.

Гарри часами изучал содержимое ящиков с экзотическими плодами и семенами – такими странными, словно инопланетными. Он нашел коллекцию заспиртованных образцов в прозрачных стеклянных банках. Долго рассматривал замаринованные орхидеи, потом обнаружил экземпляры, собранные Дарвином. Гарри оказался внутри истории эволюции. Он вспомнил старую байку, что во время бомбежки в гербарии пробило крышу, и дождь намочил часть коллекции, и какие-то из засушенных семян проросли. Он представил себе эти нежные зеленые росточки: как они пробиваются из бумаги, вырываются из шкафов. Вымершие виды вновь пробуждаются к жизни.

Наутро Гарри проснулся с обновленной верой, что он здесь неспроста. У него есть особая миссия, которую надо осуществить. Временами ему не хватало маленьких удовольствий: выпить чашку горячего чая, опорожнить мочевой пузырь, – но каждый день он делал записи в своей записной книжке. Он хотел сохранить все сезонные изменения в природе, каждый цветок, даже себя самого. Он записывал свои мысли об измененных состояниях сознания, позволявших живым его видеть – в частности, его видели пьяные, или люди, страдающие бессонницей, или совсем маленькие дети. Он описывал смерти, происходившие у него на глазах. Каждый раз, сидя рядом с бездыханным телом, он задавался вопросом, почему с ним все иначе. Если тот японский турист задержался здесь на какое-то время лишь потому, что Гарри вмешался и пытался, как мог, его реанимировать, то почему же сам Гарри не может уйти? Никто не пытался вернуть его к жизни, не бил его в грудь, стараясь запустить сердце, не вырывал его душу из тела. Под крики и плач родственников очередного покойника Гарри сделал неутешительный вывод: когда пришло его время, о нем никто не скорбел.

Хлоя, сидящая рядом с ним на скамейке, достает альбом для эскизов. Он пытается объяснить, что значит пребывать в вечности, выбиваясь из времени.

– Я изгой, Хлоя. И там, и здесь.

Но она его не слышит. Она рисует колокольчики, потом среди заштрихованных лепестков пишет записку самой себе. Что случилось с Одри?

* * *

Одри не знала, что будет делать, когда увидит Гарри. Накричит на него или будет просто стоять, вбирая в себя его свет. Может, его не окажется дома, говорила она себе, подводя губы помадой. Или выяснится, что он женат и у него шестеро детей.

Она промокнула губы салфеткой, взяла ключи, потом почему-то вдруг вспомнила, как в начале недели Джона купил тюльпаны. Она взяла вазу и пошла набирать воду, но остановилась у открытой двери в ванную. Джона изучал свое отражение в зеркале. Он внимательно рассмотрел шрам у себя на руке, потом втянул живот и скорчил рожу. Она не хотела смеяться. Она хотела обнять его и прошептать, что любит его со всеми недостатками. Что она может опять научиться ценить милые мелочи семейной жизни. Но она не сказала ни слова. Стоя в дверях, глядя на мужа, она любила его безупречно, без его ведома. Иначе они бы испортили все.

Это воспоминание наполнило ее предчувствием счастья. Она пообещала себе, что вернется к мужу сразу после того, как увидится с Гарри. Садясь в машину, Одри была исполнена решимости. Но стоило только отъехать от дома, как ее мысли обратились к Гарри. К его глазам, к его губам. Она ехала сквозь ясное утро и пела вместе с магнитолой: «О, прекрасные твари, неужели вам непонятно…»

Они мчались навстречу своей трагедии. Гарри несся по улице, чтобы успеть к своему старому дому раньше Одри; бог знает, что ей наговорят эти Банерджи. Он планировал встретить Одри на улице – якобы он здесь живет, но как раз собрался уходить, – и увести ее прочь от дома и правды. Но никакого расчета в его мыслях не было. Было только желание быть рядом с ней.

В доме у бабушки с дедушкой на Мортлейк-роуд Джеймс Хопкинс справлял день рождения. Ему исполнилось девять. Ему подарили скейтборд, и родители разрешили прокатиться на нем прямо сейчас. Мальчик вышел на улицу, встал на доску и, оттолкнувшись одной ногой – еще не очень уверенно, но в полном восторге, – поехал по тротуару, чуть не упал, но сумел восстановить равновесие. Краем глаза он видел машину, ехавшую к Т-образному перекрестку. Потом перед ним на дороге возникла кепка, упавшая прямо из воздуха. Он так и не понял, откуда она взялась.

Когда машина Одри подъехала к перекрестку, Гарри еще не успел добежать до дома. Одри посмотрела в его сторону, и он так растерялся, что уронил кепку. Мальчик на скейтборде вильнул в сторону, чтобы объехать препятствие, и именно эти несколько дюймов решили все. Мальчик промчался прямо сквозь Гарри. Это было как плотный ветер, пробивший ребра. Гарри согнулся пополам, хватая ртом воздух, и вдруг услышал визг тормозов. Пронзительный вопль Вселенной. У него до сих пор болят уши при одном только воспоминании.

Заметив Гарри, Одри хотела остановиться, но решила сначала свернуть. Потом она увидела, как мальчик на скейтборде проехал прямо сквозь Гарри. Что это было? Обман зрения? Машина уже заворачивала направо, сердце Одри рвалось налево… автомобиль потерял управление, и осталась лишь бесконечная паника: нескончаемая секунда, пока Одри пыталась вывернуть руль. Белая стена угрожающе надвигалась, и Одри почувствовала знакомую дрожь в животе. На той стороне лобового стекла показалось лицо ребенка с трепещущими ресницами, а потом все растворилось в сияющей белизне. Ее последняя мысль: это и есть вечный покой?

Весь мир смялся в искореженный шар из стекла и металла. Но магнитола по-прежнему играла песню как ни в чем не бывало. Какая-то женщина выскочила из «Ниссана» и закричала страшным голосом. Подъехало еще несколько машин. Кто-то вызвал скорую. Остальные спорили, стоит ли вытащить Одри из разбитого автомобиля или надо дождаться врачей.

– Она въехала прямо в стену, – сказала женщина из «Ниссана». – Все случилось так быстро, я…

Гарри заглянул в машину. Лицо Одри было изрезано осколками стекла, шея свернута под невообразимым углом. Глаза открыты. Если бы он оказался с ней рядом чуть раньше, может быть, он сумел бы вырвать ее из тела. Господи, миленький, пусть она здесь задержится хоть на минутку. Но Одри застыла во времени, ее последние минуты повторяются вновь и вновь, как фрагмент записи на заевшей пластинке, игла цепляется за одну и ту же секунду. Глядя на ее бездыханное тело, Гарри впервые за тридцать четыре года почувствовал себя человеком. Маленьким, слабым. Ни на что не способным.

Пока врачи извлекали тело из искореженного автомобиля, Гарри чувствовал на себе жалостливый взгляд небес, а потом понял, что мальчик со скейтбордом таращится на него во все глаза.

– Куда ты смотрел?! – закричал Гарри. – Надо смотреть, куда едешь, дубина!

Он понимал, что парнишка ни в чем не виноват, но сказанного не воротишь. Они оба смотрели на Одри, и Гарри хотелось сказать мальчику ее имя. Ему хотелось признаться – эта женщина так и не узнала, как сильно я ее любил, – но мальчик видел только разбитый автомобиль и мертвую незнакомую тетеньку. Они оба были случайными орудиями в руках судьбы – не преступники, а пострадавшие.

Джеймс раньше не видел этого человека, но узнал его кепку. Она только что лежала на асфальте, а теперь тот человек нервно мял ее в руках. Что сейчас произошло? Кепка упала прямо перед ним, потом у него было чувство, словно он проехал сквозь плотную пелену, которая пахла цветущими яблонями… и комьями земли на крышке гроба. Визг тормозов, серебристая машина, глухой удар, как будто мир не осмелился повторить его эхом, а лишь затаил дыхание, как сам Джеймс. Время запнулось и встало.

Вокруг было много людей. Его родители подлетели к нему с двух сторон. Он видел бабушку, застывшую на крыльце дома. Но этот мужчина с кепкой в руках… его как будто никто не видел… Слезы текли у него из глаз, капали с подбородка, словно он превратился в человека, сделанного из дождя.

– Куда ты смотрел?! – кричал он себе. – Куда ты смотрел…

Джеймс уткнулся лицом в мамину грудь, но мама так крепко его обнимала, что ему было нечем дышать. Когда он посмотрел снова, того человека уже не было. Родители отвели его домой. Джеймс чувствовал, что после увиденного сегодня его уверенность поубавится, его озорное сияние обернется сумрачной робостью. Он откуда-то понял, что каждый день, как по часам, будет кататься на своем скейтборде по улицам в ожидании, когда ему снова встретится тот человек с кепкой. Он не знал, почему это важно и когда это произойдет. Может быть, еще очень нескоро, в день его смерти, когда тот человек вдруг появится рядом – как кошмарное видение или как друг.

* * *

Солнечный свет золотит колокольчики. Гарри сидит на скамейке, мучаясь чувством вины. Если бы он открылся Одри, все могло быть иначе.

Хлоя смотрит в цветочную синь. Когда она рисовала лепестки колокольчиков, каждый штрих возвращал ее к известным границам цвета и перспективы. Может быть, это не важно, что Хлоя не слышит. С каждым произнесенным вслух словом Гарри становится легче. Может быть, это нужно не только ему. Может быть, это нужно деревьям и небу. Вот она, его история, легкая, словно свет. Его исповедь.

Закономерности живой природы

Джона едет в метро. Вагон взрывается смехом – в дальнем конце обосновалась компания подвыпивших большеглазых девиц. Джона сует в уши наушники, слушает «Стабат матер»[41]. Он вернулся в школу, еще в позапрошлом месяце. К сиденью напротив прилипла жвачка, окна – в грязных разводах. Женщина депрессивного вида стоит, держась за поручень. Несколько чопорных бизнесменов пытаются читать «Ивнинг стандард».

Изучая газетные сообщения об Эмили Ричардс, Джона узнал, что Хлоя была последней, кто видел девочку живой. Он почти месяц собирался с духом, чтобы пойти к ней. Но ее не было дома. В припадке умопомрачения он вскарабкался на строительные леса вокруг здания склада – на случай, если она все-таки дома, просто не хочет ему открывать. Он не знал, где ее окна, и поэтому заглядывал во все подряд, а когда нашел ее студию, чуть не сорвался с лесов. Все стены были завешаны портретами Милли. Рисунки в красках и карандаше – напоминания о потере. Джона вернулся домой как в тумане. Он тысячу раз собирался позвонить Хлое, но не знал, как начать разговор. Он хранил в тайне свое открытие, как сама Хлоя хранила дневник; но сейчас, сидя в вагоне метро, он думает лишь об одном: о предчувствии будущих сожалений. Мысль разрастется в нем как саркома.

Дверь в садовый сарайчик Гарри взломали. Книги, которые он читал Милли – от Роальда Даля до Пола Гэллико, – побросали в черные пластиковые пакеты, все инструменты забрали. Гарри лишился последнего убежища, теперь ему негде даже повесить пиджак. Он сидит на своей скамейке в Секвойной роще. Деревянные планки растрескались, покрылись зеленоватой плесенью. Неподалеку какие-то дети играют в прятки. Шум, громкий счет до десяти, потом – тишина, только где-то кричит невидимая птица. Мимо проезжает экскурсионный поезд, маленький мальчик машет Гарри рукой из окна. Вдыхая густой влажный воздух, Гарри старается не думать о вечности.

Начинается дождь. Гарри разглядывает свои брюки и видит пятна пушистой плесени, в подрубочных швах на штанинах скопился мох. Возможно, уже совсем скоро его ноги врастут в землю и пустят корни, но он не заслуживает того, чтобы стать деревом. Глядя на ветки, плачущие дождем, он мысленно молится, чтобы Одри встретилась со своими детьми; но для того чтобы в это поверить, нужно верить и в благословенные небеса. Заполняя легкие дымом, он сидит под дождем. Дождь пробирает до мозга костей. Ботинок у Гарри нет, носки промокли насквозь.

Поплотнее завернувшись в шарф Одри, он пытается вызвать в памяти ее образ, но видит лишь переломленный свет, блеск острых осколков. Зато перед мысленным взором встает Милли. Как на крепкий ствол дерева, Гарри опирается на свою любовь к этой девочке. У Милли всегда была вера, которой недоставало ему самому: вера в людей. Она не хотела стоять в сторонке. Она умела сочувствовать и стремилась помочь. Гарри срывается со скамейки и бежит, не разбирая дороги. Носки рвутся в клочья. Он бежит мимо озера, сквозь Средиземноморский сад, мимо храма Беллоны – и приходит в себя только в метро, под землей. Он выходит на станции «Эрлс-Корт», стоит на платформе, наблюдает за потоком людей, протекающим сквозь турникеты. Используя вместо оружия зонты, пассажиры пробивают себе дорогу – все спешат по делам, обгоняя горящие сроки. Пока Гарри ждет нужный поезд, кто-то из пассажиров стоит, парализованный неуверенностью, кто-то мчится вперед сломя голову.

– Кто добровольно захочет прийти в эту жизнь, сотканную из любви и потерь? – вопрошает он в пространство. – Кто по собственной воле сделает такой выбор?

По пути в Паддингтон он невольно подслушивает, как какая-то женщина жалуется на погоду. Гарри шепчет ей:

– Ты живешь, это самое главное. Все остальное неважно.

Он хочет, чтобы она поняла природу времени. Годы уходят, дни утекают, как песок между пальцами. Гарри выходит на станции «Бейсуотер», бежит вверх по лестнице, по мосту – на другую платформу, – и как раз успевает сесть в обратный поезд из Паддингтона. Он пробегает по всем вагонам, но Джоны там нет. Гарри выходит на «Равенскорт-Парк», ждет следующий поезд: Джоны по-прежнему нет. И в следующем поезде тоже, и в том, что приходит после него. Гарри уже начинает отчаиваться, но, проверив еще три поезда, все же находит Джону. Тот сидит, сгорбившись и натянув капюшон на глаза, и украдкой разглядывает пассажиров, сидящих напротив. Те тоже поглядывают на него и быстро опускают глаза, чтобы не встретиться с ним взглядом. Никто не замечает пожилого мужчину в заплесневелом костюме. Гарри садится рядом с Джоной и легонько подталкивает его локтем.

– Если бы здесь была Милли, – говорит он, – она бы не обратила внимания на грязь на стеклах. Но она бы заметила женщину напротив. Как ее колготы, сморщенные на коленках, напоминают две улыбающиеся рожицы.

Поезд мчится, покачиваясь на рельсах. Гарри рассказывает о надколотой тарелке, помнящей поцелуй после ссоры, о ржавчине на любимом мотоцикле, о полученном в детстве шраме… об изъянах, в которых таится ослепительная красота; и только потом замечает наушники в ушах Джоны. Тот отключился от мира и не видит мужчину, похожего на бездомного бродягу, в замызганном пиджаке без единой пуговицы.

Джона рассеянно разглаживает ладонью замятые складки на брюках, и у Гарри рождается мысль. Он достает из кармана рекламный листок с картой садов Кью и отрывает полоску с одного края, чтобы получился квадрат. Он сгибает бумагу неумелыми пальцами, не привыкшими к линиям и углам. Ему лучше знакомы спирали: семечки в сердцевине подсолнуха, привычки растений – закономерности живой природы.

Опираясь на правила Фибоначчи, он все же справляется, и у него в руке расцветает бумажный цветок. Гарри роняет его на колени Джоны. Свет в вагоне мигает. Джона опускает глаза, и поезд с грязными окнами вдруг озаряется новой надеждой.

* * *

Джоне кажется, будто он пил беспробудно несколько лет подряд, а теперь постепенно выходит из жуткого похмелья. Он сидит в неухоженном сквере рядом со станцией «Паддингтон», держит в руках цветок оригами. На соседней скамейке женщина читает книгу, сосредоточенно хмурясь. В луже плавает голубиное перо. Мимо проходит парень с сигаретой, дым в ранних сумерках кажется голубым. Все это так трогательно, так душевно. Джона вбирает в себя окружающий мир, гибкий и переменчивый.

Он не знает, что это за цветок: тайное сообщение или просто случайный мусор. Вчера вечером он развернул оригами и обнаружил там карту – бледное озеро посреди зелени разных оттенков, – но что ему говорит эта карта? В каком направлении следовать? Он сложил цветок заново, неукоснительно следуя всем изначальным изгибам. У него в голове явственно прозвучали слова Милли:

– Это ведь была только моя ошибка, Джона?

Мелькнула мысль, такая хрупкая и беззащитная, что ее лучше не трогать даже в воспоминаниях. Хлоя в голубом платье… или оно было красным? Глубокий вырез на спине, тонкие лопатки – Джона помнит, как шелестел подол, – но образ теряется, ускользает.

Джона в отпуске до сентября. Школа закрылась на лето. Он смотрит на дождь, как вечный студент, который зря тратит время каникул. Пол Ридли уговорил его записаться в студию медитации, и время от времени он занимается даже дома и прямо физически ощущает, как расслабляются его мышцы. Он периодически бегает по утрам, резинка спортивных штанов трется о складки жира на животе. В свой день рождения – сорок лет – он пораньше ложится спать и вдруг слышит три первых такта сюиты «Абделазар» Перселла, слышит так явственно, словно кто-то в соседней комнате играет на пианино. В гостиной никого нет, но Джона не возвращается в спальню. Он садится за пианино и играет все те же три такта, опять и опять.

Следующей ночью все повторяется. Джона лежит в постели, слушает ноты, обрывки мелодии, потом садится за пианино, рядом с которым витает легкий аромат табака. Джона играет, что слышал, потом переходит на новую фразу, звучащую как начало «Случая в космосе». Барочная музыка сливается с Боуи и превращается во что-то растерзанное, нестройное, но вполне перспективное.

Нота за нотой он выстраивает архитектуру звука, не нуждающегося в признании и аплодисментах. Чем тщательнее он изучает возможности разных аккордов и их сочетаний, тем больше вспоминает: сонная утренняя улыбка Хлои, комочки засохшей слизи в уголках ее глаз, полоски и вмятины на щеке от подушки.

В конце июля – начале августа он начинает сочинять текст. Записывает в блокноте все, что приходит в голову: поток сознания длиной в двадцать минут, без единого перерыва. Потом перечитывает написанное и красной ручкой подчеркивает отрывки, которые более-менее подходят для песни, и их потом можно будет переработать во что-то приличное. Он играет арпеджио так стремительно, что пальцы путаются, запинаются. Каждый раз, когда он встает из-за пианино, его губы искусаны чуть ли не в кровь. Но на следующий день он возвращается к пианино и колотит по клавишам до тех пор, пока не случается долгожданный прорыв – его тело наконец вспоминает, как расслабляться в игре. Он растворяется в волнах звука.

В ранние предрассветные часы его память невразумительна и туманна. Образ Хлои меняется, как лист бумаги, сложенный то в коробочку с секретом, то в птицу, то в кимоно. На секунду прерывая игру, он вспоминает ее гибкую спину… ее запах, тонкий и нежный, как роса на траве или сок дыни, едва уловимый, может, и вовсе воображаемый.

– Какой у тебя любимый запах? – спросила она однажды.

– Слезы. Соль. Кожа.

Джона смотрит на ковер, где она занималась йогой. В этом не было ничего показного – ее тело само требовало упражнений. Она всегда думала телом, даже когда рисовала; да, она рисовала, он играл на пианино, и теперь он понимает, как хорошо их тела и привычки подходили друг другу. Сейчас ее вера в него отзывается болью. Они могли бы стать замечательной парой, если бы он разглядел ее по-настоящему. Но он не сумел оценить по достоинству ее творчество, ее страсть к приключениям, ее ложь во спасение. Мысль бьет наотмашь, как хлыст.

Он помнит один тихий вечер в конце сентября, когда застал ее врасплох. Она смотрела в окно на сады Кью. В его футболке на голое тело, она была хрупкой и беззащитной, вся бравада исчезла. Ее тело было странно изогнуто, словно она пыталась обнять что-то такое, чего он не видел. Это была точно такая же поза, как у мамы Милли.

На следующий день он выбрасывает все бумаги из кабинета Одри и закрашивает имена их нерожденных детей. Мир упирается в голую стену и начинает меняться. Ближе к вечеру Джоне звонит университетский приятель. Говорит, что участвует в съемках документального фильма и ему нужна помощь. Джона собирается отказаться, мол, у него нет ни времени, ни настроения.

– Монтаж начнется еще нескоро, только в конце декабря. Им нужно всего-то семнадцать минут музыкального сопровождения. Как раз твоя тема. Океаны, моря. Коралловые рифы. Могу прислать тебе файлы с видео. Давай, Джо, соглашайся.

– Можно попробовать, да.

В последнюю неделю каникул он снова идет волонтером в общественный центр досуга и ведет музыкальные классы для людей, страдающих старческим слабоумием. Вернувшись домой после первого же занятия, он убирает с крышки пианино всю непрочитанную почту и кладет туда пачку нотной бумаги. Целыми днями он сидит за пианино, погруженный в работу настолько, что забывает о времени и постоянно теряет отложенный в сторону карандаш. К началу учебного года у него готовы три песни и одна инструментальная композиция.

В одно из октябрьских воскресений вместо того, чтобы проверять ученические работы и ставить оценки, Джона складывает бумажные самолетики. Он запускает их в кухне, экспериментирует с аэродинамическими характеристиками, потом берет себя за шкирку и садится читать рефераты о Бахе. Но уже через десять минут снова складывает самолетики, вспоминая дипломную работу Хлои: тысяча журавликов, сложенных из газет. Он вспоминает, как она ела яблоко, стоя у раковины у него в кухне, и рассказывала ему о знаменитом мастере оригами.

– Незадолго до смерти Ёсидзава сказал: «Всю жизнь я пытался выразить в бумаге радость существования… или последнюю мысль человека за секунду до смерти».

Хлоя выплюнула косточки себе в ладонь.

Вырвав страницу из журнала «Сандей», Джона пытается сложить фигурку, вычерчивая в уме углы и края хрупкого тела Хлои. Бумага упорно сопротивляется, и Джона уже сомневается в своих шансах; он явно не годится для этой роли.

– Черт!

Он порезал палец о край листа. Резкая боль возвращает его в настоящее, и здесь, в настоящем, все завязано на одном слове: «да». У Джоны все переворачивается внутри, когда он понимает, сколько еще других «да» вытекает из этого, самого первого. Они могут поцеловаться, создать семью, переехать жить на побережье – но что, если Хлоя ответит «нет»? Джона берет нотный лист и записывает мелодию. В конце концов, если вообще не пытаться, то ничего и не будет.

* * *

Художница стала строгой и неприступной. Черная водолазка, черные брюки, иссиня-черные волосы гладко зачесаны и собраны в хвост на затылке. Хлоя открывает дверь и стоит на пороге, безукоризненно вежливая и немного циничная. Почтальон вручает ей вполне безобидную картонную коробку, и, лишь поднявшись к себе, Хлоя читает обратный адрес. Адрес Джоны, написанный черным фломастером.

После странного случая в роще, где колокольчики, Хлоя хотела ему позвонить, но не то чтобы побоялась, просто… что бы она сказала? Она убедила себя, что у нее разыгралось воображение и, наверное, какие-то дети решили над ней подшутить, однако ботинки, подобранные в тот день, так и стоят у нее на полке, собирая пыль и сомнения.

Хлоя берет нож и делает первый разрез. Коробка так плотно обмотана скотчем, что приходится повозиться, чтобы ее открыть. Внутри – большой шар из смятых газет. Хлоя разворачивает его, снимая лист за листом, шар становится меньше и меньше, как в игре «Передай посылку». Хлоя рассматривает портреты улыбающихся политиков, сообщения об убийствах и новых модных тенденциях, потом – на предпоследнем листе – видит размашистую надпись. Красным фломастером через всю страницу: Потому что, вопреки всему, мысль о тебе дает мне силы вставать по утрам. Последний лист – страничка с нотами, скомканная в плотный шарик. Хлоя разглаживает его ладонью. Она не умеет читать ноты, для нее это китайская грамота, но она понимает простое заглавие: Что я нашел.

* * *

Гарри наблюдал за распорядком одинокого вдовца; видел, как Джона мучается сомнениями, видел его неуверенность в себе. Слышал, как он смачно выругался, когда наступил в поддон с краской, но видел и юную, мальчишескую надежду в его глазах, когда он смотрел в окно. Гарри играл на его пианино, и наблюдал за ним спящим, и в бледном утреннем свете вдруг понял, что в нем любила Одри.

Гарри едет в метро на восток. Его старый зеленый свитер растянут тоской и давно просится на помойку. Когда Гарри выходит в Долстоне, там идет дождь. Он снимает свои раскисшие носки в сплошных дырках и выкидывает их в урну. Он стоит под окном Хлои и поет серенаду. Он выучил песню Джоны наизусть. Сидя за пианино, Гарри надеялся – как надеется и сейчас, – что никакого вреда не будет. Только не от этого крошечного проявления сочувствия. Не от этой невидимой любви, которой так долго противились.

Дождь превращается в ливень, вода течет по лицу Гарри, капает с подбородка. При всех их минусах, недостатках, обоим мужчинам хватает веры, чтобы подчеркивать в книгах любимые фразы или создавать что-то свое в надломленном мире и надеяться, что их творения выживут и расцветут. И совершенно не важно, что Гарри совсем не умеет петь.

* * *

Странное любовное письмо Джоны лежит на столе в кухне уже несколько дней. Хлоя мельком глядит на него, берет папку с образцами своих работ и идет к двери, радуясь поводу выйти из дома. Шагая по осенней улице, она размышляет, не играет ли Джона в ее собственную игру.

– «Вполне безопасно желать невозможного», – напевает она себе под нос.

Изысканно бледная, в элегантном синем пальто, она садится в автобус и едет до станции «Хайбери и Айлингтон».

В Юстоне она встречается с человеком, который хочет заказать у нее несколько бумажных мобилей[42] для детской больницы на Грейт-Ормонд-стрит. Перебирая образцы своих работ, Хлоя вспоминает свою привычку убегать без оглядки; потом обсуждает с заказчиком цветовую палитру и пространство под мобили.

Хлоя обедает с владельцем художественной галереи, где весной будет выставка ее работ. Сейчас решается вопрос о выставке в Америке, и они обсуждают практические аспекты транспортировки бумажных фигурок за океан. Хлоя вновь спускается в метро в самый час пик, но не садится в поезд. Она стоит на платформе, прижимая к груди папку с работами, и наблюдает за пассажирами, их беспорядочным передвижением. Семейная пара обсуждает наилучший маршрут к площади Пикадилли. Женщина настойчиво тычет пальцем в карту, но карта в ее руках превращается в лабиринт множественных вариантов выбора.

Последняя мысль

Поезд выезжает из тоннеля в яркий солнечный свет. Хлоя смотрит на небо, прижавшись лбом к оконному стеклу. Ощущение, как будто ныряешь в бассейн. Через тридцать минут она стоит у часов Дали в садах Кью – с ненакрашенными губами, в элегантном синем пальто, – нервно переминается с ноги на ногу и размышляет о посылке от Джоны. Она уговаривает себя, что ее намерения чисты и прозрачны, как небо: она согласилась встретиться с Джоной лишь из-за той другой женщины, с которой она никогда не встречалась. Потому что она не желает становиться еще одной бывшей любовницей – призраком прошлого, отравляющим его будущее.

Ей почти удается расслабиться под ярким осенним солнцем, но когда к ней подходит Джона, она вдруг понимает, что все забыла. Нет, конечно, не все. Она помнит его оранжевую куртку с деревянными пуговицами, но почему-то забыла, как звучат его шаги. Словно маленькое землетрясение. Он уже совсем близко, буквально в десяти шагах. Он улыбается ей и снимает вязаную шапку. Подходит к Хлое почти вплотную.

– Привет. – Он бьет шапкой себя по ладони. – Потрясающе выглядишь. Пройдемся?

Он подставляет ей локоть, чтобы она взяла его под руку, но она держит руки в карманах.

– Конечно. Куда пойдем?

– Может, к пагоде?

Они идут рядом, но Хлоя держится на расстоянии в шаг-полтора.

Джона хвалит ее инсталляцию.

– Замечательная концепция. Тебе удалось поразить воображение зрителей.

– Ты сложил птицу?

Она и так знает, что да. Она развернула каждую фигурку и внесла все надписи в каталог. Она сразу поняла, чьей была серая птица с нотами внутри.

– Да, – говорит он. – Не помню, какого цвета. – Он указывает на скамейку, стоящую между кленом и ясенем. – Давай присядем.

Ей не хочется останавливаться, но его улыбка такая надломленная, такая искренняя. Хлоя садится. Скамейка теплая, нагрета солнцем. Сады Кью наблюдают за ними и ждут.

У каждого были свои причины прийти на встречу. Шансы на провал и успех предприятия примерно равны. Он оборачивается к ней, и время, словно весы, застывает в шатком равновесии.

– Мы сидим на скамейке Эмили, – говорит он. – Эмили Ричардс.

Глядя на ее бледное лицо, он думает о тонком китайском фарфоре. В воображении рисуются пагоды, такие же ослепительно-синие, как глаза Хлои. Как не разбить это хрупкое блюдце, которое он держит в руках? У нее утонченные, выразительные черты. Он не знает, как рассказать ей о его прогулках с мертвой девочкой – о его сумасшествии. Он до сих пор не оправился от потрясения.

– Ты была последней, кто видел ее живой.

Она вцепляется в край скамейки, словно боится упасть. Боится, что ветер подхватит ее и унесет прочь.

Ему отчаянно хочется положить руку ей на колено.

– Я прочел это в газете. Почему ты мне ничего не сказала?

– Потому что, если бы я повела себя по-другому, то с ней ничего не случилось бы. Потому что я думала… – Она улыбается бледной улыбкой. – Я думала, ты меня возненавидишь.

Она неуверенно умолкает, а потом начинает рассказывать. С самого начала. Как однажды наткнулась на плачущего ребенка. Она рассказывает о сломанном стебле подсолнуха и бумажном кораблике. Джона пытается сообразить, с чего начать самому, и начинает с конца:

– Ты ни в чем не виновата.

Хлоя озадаченно хмурится. Он хочет погладить ее по лицу, словно так можно стереть морщины, тревоги и мрачные мысли.

– У меня были сны… то есть галлюцинации. Мой психолог сказал, такое часто бывает при затяжной бессоннице. – Он морщится и делает глубокий вдох. – Я ее видел, Хло.

Она усмехается:

– У тебя были видения?

Он тоже пытается усмехнуться.

– Я понимаю, звучит как бред сумасшедшего. Но послушай… Тебе когда-нибудь снились сны, после которых ты просыпаешься с ощущением, что там, в сновидении, тебе пытались сказать что-то важное? – Он по-прежнему мнет шапку в руках. – У нее был пресс для гербария. С засушенными ромашками, одуванчиками…

Хлоя качает головой:

– Откуда ты знаешь? Ты знал ее раньше?

– Нет.

Хлоя смотрит в пустоту. Наступает неловкое молчание. Он ждет, сомневается и ждет еще.

– Либо ты вправду сошел с ума, либо просто выдумываешь, чтобы я не… Ты действительно хочешь, чтобы я… Погоди. Ты же не веришь в привидения?

– Нет, не верю.

Они снова молчат. Хлоя по-прежнему не смотрит на Джону. И по-прежнему держится за край скамейки, как будто боится, что если его отпустить, то ее здесь ничто не удержит.

– Я сам не раз оставлял Милли одну, – говорит Джона. – Это могло бы случиться с каждым.

Она сидит, стиснув зубы. Вся напряженная.

– Но ты же сказал, это было не по-настоящему…

– Мой выбор был настоящим. – Он роняет шапку и кладет руку на руку Хлои. Они оба смотрят на ее обкусанные ногти. – Зря ты мне не сказала.

Она оборачивается к нему, и он видит слезы в ее глазах.

– Я была на ее похоронах. Но не смогла подойти к ее маме и сказать, что это я не уберегла ее дочку. Но она знала, кто я. Мы обе знали. Мы обе винили себя и друг друга.

– Прекрати себя винить.

– Тебе легко говорить.

Джона на миг закрывает глаза.

– Я ходил на Эрл-роуд, искал Гарри, – говорит он. – Мне сказали, ты тоже туда приходила.

Хлоя отвечает не сразу, но все-таки отвечает.

– Я его видела, – признается она. – Видела Гарри. В роще, где колокольчики. Он просто исчез. Но это смешно. Это…

– Помнишь, что ты мне говорила? Ты мне рассказывала об оригами и японских традициях. Ты сама говорила, что некоторые японцы верят в привидения, как мы верим в прогноз погоды.

– Господи. Ты сам себя слышишь? – Она пытается поймать его взгляд. – Я тебе не доверяю.

Он издает короткий смешок и поднимает руки, сдаваясь.

– Теперь ты знаешь, что это такое.

Он сказал это без злости, без желания обидеть или уязвить. Они смотрят друг другу в глаза, и ее лицо неуловимо меняется: небо, затянутое хмурыми тучами, еще не светлеет, но в нем уже есть надежда на свет.

– Прости меня, Хло. Я обращался с тобой совершенно по-скотски.

От ее вздоха его слова разлетаются, как семена с головки одуванчика.

– Надо было сказать тебе раньше.

Они наперебой вспоминают свои промахи и ошибки. Джона смотрит на Хлою и никак не может наглядеться.

Потом они оба долго молчат и смотрят на оранжерею, где Хлоя встретила девочку с подсолнухом. Их позы не изменились, но их молчание обрело новое качество – это молчание двух людей, разглядевших друг в друге невероятную красоту. Женщина рядом с Джоной обретает плотность и осязаемость; никогда прежде она не казалась такой человечной и близкой. Ему хочется пообещать ей, что все будет хорошо, но это было бы ложью, замаскированной под веру.

Сегодня последний день лета. Небо над ними такое тихое, словно весь мир затаил дыхание.

Она больше не может держаться.

Все начинается с едва различимой дрожи, содержащей в себе больше вопросов, чем есть ответов у Джоны. Слезы текут у нее по щекам, и он знает, что это за слезы. Знает их терпкий соленый запах. Она плачет о своем потерянном детстве, о несбывшемся детстве Милли.

Когда он прижимает ее к себе, каждая клеточка тела Хлои вспоминает его объятия и раскрывается ему навстречу. Все, что он ей говорил, – это конечно же полный бред. Но еще более странная, чем призрак девочки, его непривычная искренность. Она прижимается лбом к его лбу, воздух сгущается от неуверенного дыхания.

– Хлоя, я…

– Кажется, ты хотел пойти к пагоде.

Она вытирает лицо и встает; рассудительная, энергичная, деловитая. Зачем ей возвращаться в этот край, населенный призраками, к этому прежде недосягаемому человеку, который теперь так пугающе доступен? Она пытается сосредоточиться на пении птиц, на шелесте травы под ногами. Когда они с Джоной подходят к пагоде, она застывает на месте и смотрит во все глаза. На облупившуюся краску, большие арочные окна, гниющие красные колонны.

– Я знаю, ты скажешь, что я сумасшедший, но я надеялся… – Джона трет лоб рукой. – Я опять посещаю психолога, – добавляет он невпопад. – Мне уже лучше, правда.

– Я даже не волновалась на этот счет.

Звучит обидно, пренебрежительно, несправедливо, но Хлоя еще не оправилась от удара, которым стала для нее история с Милли. Она смотрит на верхушку пагоды, и у нее кружится голова.

– Может быть, – говорит Джона, – любовь – это когда ты вцепился во что-то двумя руками и падаешь с высоты. И сам не знаешь, падаешь ты или летишь…

– Пока не грохнешься на асфальт, – говорит Хлоя.

Джона знает, что этот день запомнится ему навсегда. Запомнится Хлоя, такая, какая она сейчас: ее пальто – синее, как стены пагоды.

– Чего ты хочешь, Джо? Если по правде.

Он старается не замечать ее руки, скрещенные на груди, ее нарастающее раздражение.

– Я хочу всего, – говорит он. – И точно знаю, чего не хочу. Я не хочу легковесной жизни.

Она вопросительно смотрит на него.

– Уж лучше страдать, – продолжает он, – чем сидеть в своей скорлупе, в одиночестве и… – Он щурится на солнце. – Я хочу быть как дерево. Ветвями тянуться к небу, но держаться корнями за землю. Не метаться туда-сюда. Может быть, завести ребенка.

Мир кружится, как карусель, вокруг синей пагоды.

– Это нормально, если ты не хочешь детей. Только пусть это будет оправданный выбор, пожалуйста…

– Но…

– Когда ценишь то, что имеешь, когда понимаешь, что можно довольствоваться тем, что есть, жизнь наполняется новым смыслом.

– Довольствоваться тем, что есть?

Его порыв сломлен, смят.

– Я вовсе не это имел в виду.

Она опять повернулась к нему спиной. Да, у нее красивая спина, но ему надоело, что она так упорно отворачивается от него. Ее напряженная шея, вызывающе вскинутый подбородок, ее юная хрупкая воля против его горячечного напора.

– Отношения – это не вещь, – произносит она ровным, бесцветным голосом, – которую можно удержать в руках или распланировать на бумаге. Это движение. Любовь – это то, что ты делаешь.

Джона знает, что это правда. Любовь – это способность выслушать свою жену, когда ты устал и тебе хочется спать; не забыть похвалить ее новые туфли или вынуть белье из стиральной машины. Неисчислимое множество мелочей, ежедневное старание совершенно по-новому увидеть женщину, которая рядом. Превратить ее в музыку. Но Хлоя бормочет:

– Пойдем. Я тебе кое-что покажу.

Они идут по Аллее пагоды, и Хлоя вспоминает, как однажды вечером они с Джоной, напившись пива, бродили по рынку – когда быть вместе им было так же легко, как дышать. Потом она вдруг понимает, что они идут в ногу. Правая, левая, правая. Хотя их разделяет не меньше метра, идущий навстречу прохожий извиняется, протискиваясь между ними. Она вспоминает, что писала в своем письме. Надежда есть ритм.

Они минуют Пальмовый дом и останавливаются у скамейки с табличкой:

Ну, вот и все. Или нет?

В память о Дилис «Филлис» Шуб

1920–2003

Не сводя глаз с таблички, Хлоя чувствует некий сдвиг, еще не движение, но импульс к движению, едва уловимый. Она пытается удержать это мгновение, прислушаться к этому тихому всплеску.

Не глядя на Джону, она знает – чувствует, – что он больше не хмурится.

– Ты чему улыбаешься?

– Ничему. Просто так.

Она оборачивается к нему.

– Нет, правда… О чем ты думаешь?

– Спасибо тебе. Если бы не ты, даже не знаю, как бы я пережил эти годы. Я был…

– Идиотом?

Предвкушение поцелуя иногда даже слаще, чем сам поцелуй: робость, сомнения, настороженное ожидание. Они смотрят друг другу в глаза, удостоверяясь в согласии своих устремлений. Их поцелуй – долгожданный и от этого пронзительно-нежный. Все двусмысленные слова, обиды, все разделявшие их преграды были стерты этим поцелуем.

Хлоя слегка отстраняется и видит его робкую радостную улыбку.

Она берет его за руку.

– Хочу тебе кое-что показать. Это недалеко.

Она ведет его мимо дворца Кью к неприметной тропинке, которую он никогда раньше не замечал. За плотной стеной из кустарника – потайной сад. Джона смотрит по сторонам. Справа – современная оранжерея, состоящая из ломаных линий и закругленных изгибов.

– Она закрыта для публики, – говорит Хлоя. – Но я была здесь по работе, изучала коллекцию бумаги.

Они углубляются в сад, который не бередит память Джоны, поскольку он здесь впервые. Тут есть заросший кувшинками пруд и тропинка, вьющаяся среди камней. Тропинка выводит к мосту над ручьем и Залу имени сэра Джозефа Бэнкса. У фонтана стоит цапля, которую Джона ни разу не видел раньше: она изящнее тех, что на озере, наверное, моложе. Она чистит перья в лучах заходящего солнца.

День подходит к концу, но ощущается как начало. Хлоя тащит Джону за собой, словно она приготовила ему подарок и хочет, чтобы он быстрее его развернул и увидел. Она приводит его на другую сторону пруда, где на невысоком холме стоит круглая кованая беседка. С холма открывается вид на классический английский сад у дворца Кью. Квадраты подрезанного кустарника, статуи и клумбы с декоративными травами. Справа – Темза. Хлоя стоит, раскинув руки, будто желая обнять все это великолепие. Джона достает из кармана телефон и делает снимок. Он фотографирует не пейзаж. В лучах заходящего солнца одна половина лица Хлои залита светом, другая скрыта в тени. Она пристально смотрит на Джону, и тот улыбается ее образу на экране, потом – ей самой. Сверяет картинку и оригинал, чтобы убедиться, что он запечатлел именно то, что хотел. Он знает: 17.09 и будет названием. В 17.09 двадцать девятого октября.

Они стоят лицом друг к другу. Хлоя пытается удержать равновесие, как канатоходец, застывший на середине каната.

– Сады сейчас закрываются. Нам надо идти.

– Еще минутку. Смотри, какой закат.

Джона садится на траву, Хлоя смотрит на него сверху вниз. Миг нерешительности – и она садится рядом. Джона ложится и кладет голову ей на колени. Она подставляет лицо теплым лучам заходящего солнца, чувствует, как его свет пронизывает все ее существо. Она смотрит на тонкую линию горизонта, разделяющую небо и землю, и размышляет о том, что они создадут вместе с Джоной. Дружбу? Ребенка?

Кажется, путь будет долгим, но, прервав размышления и вернувшись в реальность, Хлоя понимает, что она уже здесь, его рука лежит на ее бедре. Она снова смотрит на угасающий свет.

– Стоит лишь отвернуться, каждый раз он меняется, – шепчет она.

Солнце уже опускается за горизонт. Хлоя ложится на землю и кладет голову Джоне на грудь. Она наконец позволяет себе быть слабой. Она вспоминает его слова о тишине, о паузах, на которых держится ритм. Удары его сердца отдаются ей в щеку, как пульсирующие басы.

– Надо идти, – говорит Джона. – Полицейский у ворот…

– Ладно, пойдем.

Он берет ее за руку и поднимает на ноги. Не зная, что ждет их в будущем, они идут прочь. Сегодня кончается британское лето. Сегодня ночью переводят часы.

* * *

Гарри продолжает перестановку: передвигает забытые скамейки на солнышко или сдвигает скамейки попарно, чтобы на них могла расположиться большая семья и всем хватило бы места. Особое внимание он уделяет скамейкам тех, о ком никто не скорбит, тех, кому не хватало любви и кто сам никого не любил, потом отдыхает на лавочке с простой табличкой: «Мы по тебе скучаем». Вытянув перепачканные в грязи ноги, он гадает, а что будет с Хлоей и Джоной: возможно, когда-нибудь здесь появятся и их скамейки. Интересно, а как они будут стоять, вместе или раздельно? Однажды ночью он заглядывает к ним в окно и видит, как они спят в обнимку. Гитара стоит прислоненная к стене. Ветер перебирает струны, но Джона с Хлоей этого не слышат. Гарри так тронут, что ему приходится сесть на ближайший бордюр.

В ноябре по саду развозят дымящуюся мульчу. В гигантской компостной куче тонны гниющих растений, смешанных с навозом, выделяют тепло. Когда мульчу разбрасывают вокруг деревьев, энергетическая душа умерших растений возвращается в корни. Команда уборщиков с губками на длинных палках отмывает стеклянные стены Пальмового дома. Плесень, лишайники и выхлопные газы создают постоянную проблему. На улице холодно, с утра были заморозки, но работники оранжереи обливаются потом в тропиках.

В декабре в садах тихо, почти безлюдно. Под низким зимним солнцем сады Кью превратились в застывший остов, от голых деревьев тянутся длинные тени. Гарри, лишившийся своего садового сарайчика, заменявшего ему дом, стал похож на опустившегося бомжа, его оранжевый шарф весь покрыт кляксами птичьего помета. Гарри уныло бредет мимо оранжерей, словно это руины былых романтических устремлений. Сады принимают его, заключают в объятия, у него на ногах растет плесень, брюки подбиты мхом.

В один тихий пасмурный день Гарри стоит у флагштока. Когда привезли этот ствол, дереву было триста семьдесят лет. Гарри сам помогал бойцам двадцать третьего инженерно-строительного батальона закрепить на стволе стальные скобы. Флагшток торжественно установили пятого ноября 1959 года – в памятную Ночь костров[43]. Но дятлы попортили калифорнийскую пихту, и среди сотрудников уже прошел слух, что следующим летом флагшток уберут. Когда это случится, Гарри почувствует себя последним солдатом на поле боя. Он смотрит в сторону Разрушенной арки. Ноги, стертые до волдырей, чешутся и саднят. Как-то все глупо, нелепо… Что же он сам не последует собственному совету? Зачем притворяться, что тебя что-то здесь держит.

И вот тогда он их видит, их всех. Все начинается с легкого марева, уплотненного сгустка воздуха, а потом из него возникает женщина. Она сидит на скамейке и решает кроссворд. Гарри подходит к ней, смотрит на газету. «Таймс», 1953. Он читает табличку на спинке скамейки.

– Нэнси? Нэнси Драббл?

– Да?

Но ее взгляд затуманен. Она рассеянно чешет нос и возвращается к кроссворду, который будет решать вечно.

У Гарри колет в груди, словно сердце свело судорогой. Он хлопает себя по карманам, будто ищет очки. Сколько еще человек отказалось покинуть эти сады? Он бредет по тропинке и видит маму с коляской. Мама – в своей неизменной шубке из искусственного меха. Она ее носит в любую погоду. Младенец в коляске – всегда младенец. Что с ними случилось? Крушение поезда, пожар?

На Аллее пагоды Гарри видит мужчину в военной форме, сидящего на скамейке Дувана Новаковича; чуть дальше – Ванесса Танстон, «которая обрела покой в этих садах». Есть еще женщина в длинном вечернем платье, фотограф со старомодной «Лейкой»; но их мысли в смятении. Их тоска словно радиопомехи, что беспокоят воздух, – смутное эхо, сбивчивые сигналы. Они трясут свои жизни, пока из них не вываливаются все упущенные возможности. Погруженные в свои сожаления и печали, они не замечают друг друга.

Гарри не хочет быть таким же, как они. Не хочет вечно барахтаться в горьком, навязчивом ощущении, что он остался за бортом. Эти люди упустили корабль, а теперь у них нет и моря. Они уговаривают себя, что у них были причины остаться. Кто-то боится, что попадет в ад, кто-то ждет, когда умрет жена, чтобы уйти вместе, кому-то хочется узнать результаты финального матча Кубка Англии по футболу – но это все отговорки. При жизни им всем недостало счастья.

Эта мысль как удар под дых. Он всегда думал, что не уходит отсюда, потому что слишком влюблен в жизнь, потому что эти деревья важнее всего. Он даже не знал, что о чем-то жалеет, пока не встретил Одри. Ему никогда не хватало смелости.

В груди теплится незнакомое чувство: свобода воли. Гарри идет к Разрушенной арке, в садах сгущаются сумерки. Он расправляет плечи, потом наклоняется, смотрит в центральный проход – в бесконечное, неведомое пространство, – и молится про себя, чтобы воображение Вселенной превосходило его собственное. И, наверное, так и есть, если судить по растениям, собранным в Кью. Но все равно это риск. Его существование еще не доказывает, что там что-то есть. Он всего лишь клубок электронов, которые делают то же, что и всегда… вращаются вокруг ядра… чего-то, что они любят…

Он мнет в руках кепку, смотрит на небо, но оно не дает никаких направляющих знаков. Он садится на ближайшую к арке скамейку и достает записную книжку. Огрызок карандаша такой крошечный, что Гарри с трудом держит его в руке. Он пытается сосредоточиться на мысли о том, что может ждать его с той стороны – смутные очертания его будущего, его свободы. Он пишет: Может быть, там будет Одри.

В полночь он по-прежнему сидит на скамейке, словно ждет на вокзале прибытия поезда, на котором приедет хороший друг, а поезда все нет и нет. Человеку, который так сильно боялся жизни, совершенно не нужно бояться смерти, но как можно отсюда уйти? Здесь, в этих садах, для полного счастья ему нужно всего ничего: больше слов. Да, слова. Вот оно! Он срывается с места, мчится в Секвойную рощу, роет землю руками – все глубже и глубже – и вынимает из своего тайника дюжину пластиковых пакетов.

Внутри – больше пяти сотен записных книжек. Работа всей его жизни. Гарри планирует оставить их в столовой для персонала. Он включает фонарик и открывает первую попавшуюся под руку книжку. Но страница пустая; лишь кое-где смутно проглядывают бледные линии выцветшего карандаша. Гарри листает книжку: несколько упрямых слов, две-три даты, потом – ничего. Он открывает еще одну книжку, еще одну и еще… Но прочесть можно только последние три.

Ночное небо смеется. Он снова чувствует, что над ним потешается Бог, в которого он перестал верить еще на войне. Но ничего большего он не заслуживает. Старый дурак, он решил, что в его власти уберечь что-то живое от смерти. Гарри лихорадочно листает последнюю книжку, перечитывает свои записи. Повседневные маленькие чудеса. Он читает заметки о смерти растений и их возрождении и отчаянно надеется, что его существование все же имело смысл. Для Милли, для Одри – для каждого, кто приходил полюбоваться на орхидеи.

Встает солнце. Гарри сидит, сгорбившись, на скамейке в своем замшелом костюме. Он вырывает страницы из последних двух записных книжек. Достает из кармана смятую фотографию застывшей секунды в Буффало, штат Нью-Йорк. Трясущимися руками он перегибает страницу: тело падающей женщины, рекламные вывески, кирпичную стену отеля, – и вот у него на ладони сидит черно-белая бумажная птица. В таких же птиц он превращает листы своих записных книжек – истории, которые он рассказывал сам себе.

Мастер Ёсидзава однажды сказал, что он пытался выразить в бумаге радость жизни и последнюю мысль человека за секунду до смерти. А это попытка Гарри Барклая, его любовное письмо. Может быть, кто-то из посетителей забредет в рощу и найдет этих птиц. Подбросит их в воздух и будет смотреть, как они упадут. Или, может быть, улетят, подхваченные ветром. Раскинут хрупкие крылья над городом.

Уже рассвело. Гарри стоит перед Разрушенной аркой и обдумывает варианты выбора. В этом году будет волшебная зима; он это чувствует. Он срывает лист плюща и растирает его в пальцах. Вдыхает его аромат и вспоминает, как лежал на земле под синим небом, и небо ему подмигнуло, как старый друг, с которым они потерялись, а потом вдруг нашлись. Ощущая знакомые спазмы в груди, Гарри пытается сохранить самообладание. Босиком, но в костюме, он стоит, скрестив руки на груди, словно в церкви на воскресной службе. Мысль о церкви пробуждает воспоминание о первом поцелуе с девочкой. Ему десять лет, они спрятались за высоким надгробием на церковном кладбище – ее губы были на вкус как фруктовое мороженое. Могильный камень крошится, рассыпается белой мукой. Мамины руки пахнут тестом. Она стряхивает с ладоней муку и целует его в уголок рта. Что это за поцелуй? Сколько их забылось. Вот его шестилетний брат – налетел, повалил Гарри на землю и слюняво чмокнул в коленку. А вот и сам Гарри в военной форме, рядом с ним – умирающие соратники. Они цепляются за его воротник, что-то шепчут ему прямо в ухо, прикасаясь к нему губами. Потом он видит Одри. Ее удивительная улыбка, все времена года в ее поцелуе. Но от этих воспоминаний у него кружится голова, в душе поселяется неуверенность. Он стоит на пороге, пытаясь собраться с духом. Он не знает, что будет дальше, но одно знает точно: нужно сделать всего один шаг.

* * *

На том месте, где он стоял, – только дым, только дождь. Мутная лужа. Теперь Джона стоит на пороге – не на этом пороге, а в дверях нашей квартиры. История начинается заново, в переиначенном мире.

Образы повторяются, как фрагмент записи на заевшей пластинке, игла цепляется за одну и ту же секунду. Каждый раз все заканчивается в той точке, где Гарри стоит перед аркой, – или это мои собственные босые ноги ждут, когда можно будет шагнуть вперед?

Потом я возвращаюсь к началу, где мой муж смотрит на тюльпаны.

Джо? Почему вянут цветы?

Почему я непрестанно думаю о поцелуях?

О садах Кью

Королевские ботанические сады Кью – одно из главных действующих лиц в этой книге. Как любое живое существо, они постоянно меняются. «Тысяча бумажных птиц» – не реалистическое изображение садов, а картина в стиле импрессионизма. Ради сюжета я изменила некоторые даты и позволила вымыслу взять верх над правдой. Например, пагода открылась для посетителей не в 2005 году, а в 2006-м. Земляная скульптура «Мать-Земля» была создана Мэри Рейнольдс[44] для летнего фестиваля «Стань диким», проходившего в садах Кью в 2003 году. На летних концертах в Кью играют в основном современную – не классическую – музыку. В книге не упоминается об осушении озера и открытии моста Саклера в мае 2006-го. На самом деле озеро очень мелкое.

Замечательная скульптура «Раненый ангел I» Эмили Янг стояла в садах Кью с 2003 года. В книге также упоминается бронзовая скульптура «Профиль времени» Сальвадора Дали. К сожалению, обе скульптуры уже убрали из Кью. Надпись на скамейке Одри вдохновлена словами Франца Шуберта: «Некоторые люди приходят в нашу жизнь и оставляют следы в нашем сердце, и мы уже никогда не будем такими, как прежде».

В работе над «Птицами» мне очень помог Журнал садов Кью, а также их официальный сайт: неисчерпаемый источник удивительной информации. Книги, посвященные ботаническим садам Кью, и документальный сериал на Би-би-си «Один год в Кью» тоже были весьма полезны. Все неточности и ошибки, связанные с содержанием растений, – полностью на моей совести. Я надеюсь, что знающие садоводы меня простят. Пусть извинением послужит моя любовь к садам Кью.

Я хочу искренне поблагодарить всех сотрудников садов Кью за их такой важный и нужный труд. Они не только содержат этот сад, они берегут красоту мира в целом. Всю информацию об этом потрясающем месте вы найдете на сайте www.kew.org.

Благодарность

Автор и издатели признательны всем, кто любезно позволил использовать в этой книге материалы, защищенные авторским правом:

Фрагменты песни «О, прекрасные твари» © Музыка и слова Дэвида Боуи, 1971, печатаются с разрешения EMI Music Publishing ltd., Лондон W1E 9LD.

Цитата из книги «Ремесло жить: Дневник 1935–50» Чезаре Павезе печатается с разрешения Transaction Publishers.

Репродукция фотографии «Самоубийство в “Отеле Дженеси”» печатается с разрешения государственного архива SUNY Buffalo.

А также наша благодарность…

Йэну и Стиву Удоллам – за безусловную веру в меня. Без вашей любви и поддержки эта книга никогда бы не состоялась.

Всему семейству Керри – за содействие и поддержку.

Всему коллективу nowhere – особенно Нику Удоллу, Марку Корнуэллу и Андреа Тернер. Спасибо Джо Ноулесу за бук-трейлер «Тысячи бумажных птиц»; Бозу Кею, Джейн Джеймс и Джудит Хемминг – за дружбу и феноменальную мудрость.

Франческе Мейн, Ханне Гриффитс, Рейчел Малиг, Джонатану Пеггу, Арабелле Пайк, Элис Уильямс и Джошу Тоубу – ваша поддержка на ранних этапах придала мне сил довести начатое до конца.

Эндрю Гордону, Джудит Меррей, Керри Канья, Керри Плитт и Джо Анвину – за то, что вы полюбили этот роман и помогли сделать его лучше.

Спасибо Писательскому фестивалю в Йорке, который стал катапультой, запустившей меня в маниакальные поиски литературного агента. Спасибо Эндрю Уиллу – за мудрые наставления и советы. Огромная благодарность замечательным писателям, которых я встретила на Фестивале, и особенно – Деборе Инсталл, Аманде Сейнт и Сэди Хансон. Спасибо Шелли Харрис – она потрясающая!

Спасибо неподражаемому Сэму Бейну за добрый совет и очаровательному Бену Окри за волшебный вечер в «Сохо-Хаус», когда мы обсуждали силу вымышленных историй, а за окном бушевала снежная буря.

Моим коллегам писателям Деборе Эндрюс и Элеанор Анструтер – за то, что вы всегда рядом. За то, что вы знаете: каждый раз, когда мы уходим с боксерского ринга, мы понимаем, что сражались только с собой. Вы – талантливые и прекрасные, вы меня вдохновляете.

Доктору Аннетте Стил – за советы по медицине и за то, что она превращает свою жизнь в произведение искусства. Филипу Рэби – за то, что он самоотверженно читал первые варианты рукописи и научил меня слову mudita[45]. Джин Литтлджон и покойной Джулии Капрара, которые, как и моя мама, стали для меня вдохновляющим идеалом творческих женщин и образцом для подражания.

Моим друзьям – за терпение и поддержку, – и особенно Сушмите Банерджи, Шону Блэру, Низами Камминсу, Кэролайн Удолл, Мануэле Хардинг, Медан Габбей и Дженни Ленхарт.

Джули Макбридж и Саймону Массею – за то, что так щедро и искренне поделились со мной своим опытом скорби. Масс, я люблю тебя так, что не выразить словами.

Спасибо всем, кто помог получить разрешение использовать в книге строки из песни «О, прекрасные твари»; это была непростая задача! Отдельное спасибо Лие Мак, Ричарду Палку и Мику Гадви. Без вас у меня бы ничего не получилось!

Всем сотрудникам Королевских ботанических садов Кью, и особенно Ричарду Девереллу и Магде Норд. Спасибо Нине Дэвис и Аврелии Грол – за то, что они так любезно показали мне гербарий.

Питеру Энджелу за его книгу «Оригами от А до Я: морской ангел и дзен». Его интервью с мастером Акирой Ёсидзавой вдохновило меня на размышления об оригами. Также в книге Энджела я нашла репродукцию гравюры Кацусики Хокусая, которая послужила основой для татуировки Хлои: «Чародей превращает листы бумаги в птиц».

Спасибо художникам, вдохновлявшим меня – включая Тори Амос, Мэри Рейнольдс и Эмили Янг за ее серию скульптур «Раненый ангел». И, конечно, большое спасибо Дэвиду Боуи, обогатившему этот мир.

Спасибо всем сотрудникам литературного агентства Andrew Nurnberg Associates – у вас замечательная команда. Спасибо моему потрясающему литагенту Дженни Савилл. Я так рада, что этот путь мы прошли вместе. Ваша дружба и ваша любовь к этой книге стали для меня настоящим подарком.

Большое спасибо моему невероятно талантливому и мудрому редактору Алексе фон Хиршберг – и всем сотрудникам Bloomsbury, включая Имоджен Денни, Кала Кенни, Филиппу Коттон, Джо Томаса, Лию Берсфорд и Александру Прингл. Также хочу поблагодарить моего редактора-корректора Сару-Джейн Фордер – за ее безукоризненную работу (любовь и вправду таится в деталях), Эмму Эубенк за прелестный дизайн обложки и Ливи Гослинг – за красивую карту садов Кью.

Большое спасибо…

Моей бабушке, Одри Бейни, которая поддержала мое стремление стать писателем. Я очень рада, что перед самым ее уходом – в почтенном возрасте сто один год – я успела ей сообщить, что «Тысяча бумажных птиц» будет летать.

Моим детям, Уиллоу и Тео – за то, что они научили меня всем оттенкам любви и всевозможным обличьям смеха.

И Тому – за все поцелуи, которые были и есть и которые будут.

Сноски

1

Дэвид Боуи (1947–2016) – британский рок-певец и автор песен, пользовавшийся мировой известностью, а также продюсер, звукорежиссер, художник и актер; его творчество оказало огромное влияние на целые поколения. – Здесь и далее примеч. пер.

2

Вид многолетних растений семейства Орхидные; охраняется во всех европейских странах.

3

Крупная авиационная катастрофа, произошедшая 21 декабря 1988 г.; Локерби – город в Шотландии.

4

Район в Лондоне.

5

Леонардо Пизанский, более известный под прозвищем Фибоначчи (ок. 1170 – ок. 1250), – первый крупный математик средневековой Европы.

6

Вероятно, речь идет о современном японском архитекторе Су Фудзимото (р. 1971), известном своими футуристическими постройками в стиле «примитивного будущего».

7

«Ласточки и амазонки» (1930) – детская книга английского писателя и журналиста Артура Рэнсома (1885–1967).

8

«Любите ли вы Брамса?» (1959) – книга французской писательницы Франсуазы Саган (1935–2004).

9

Мик Джаггер (р. 1943) – вокалист рок-группы «Роллинг стоунз».

10

Район Лондона.

11

Уильям Батлер Йейтс (1865–1939) – ирландский поэт и драматург; лауреат Нобелевской премии по литературе (1923).

12

Blue Peter («Флаг отплытия») – познавательная телепрограмма для детей, которая передается Би-би-си-1 с 1958 г.; именуется так по названию синего флага с белым квадратом, поднимаемого перед отплытием судна.

13

Томас Эдвард Лоуренс, или Лоуренс Аравийский (1888–1935), – британский офицер и путешественник, сыгравший большую роль в Великом арабском восстании 1916–1918 гг.

14

Соответственно: крокус Томазини; рябчик шахматный (бот.).

15

«История О» (1954) – эротический роман французской писательницы Доминик Ори (наст. имя: Анна Декло; 1907–1998).

16

Эмили Элизабет Дикинсон (1830–1886) – американская поэтесса.

17

После Японского фестиваля 2001 г. Сады Кью приобрели японский деревянный дом постройки 1900 г., получивший название Минка, который первоначально находился в предместье города Окадзаки.

18

Название этого первоцвета – «снежная красавица» – связано с тем, что он распускается, когда только начинается таяние снега.

19

Согласно западноевропейским народным преданиям, Песочный человек сыплет заигравшимся допоздна детям в глаза волшебный песок, заставляя их засыпать.

20

Роман канадского писателя и поэта Филипа Майкла Ондатже (Ондатчи; р. 1943).

21

Уильям Чемберс (1723–1796) – шотландский архитектор, представитель классицизма в архитектуре.

22

Августа Саксен-Гота-Альтенбургская (1719–1772) – принцесса Уэльская, супруга принца Уэльского Фредерика, мать короля Великобритании Георга III.

23

Кельтский праздник начала лета, традиционно отмечаемый 1 мая.

24

Брюс Чатвин (1940–1989) – английский писатель, журналист, археолог и антиквар; лауреат нескольких литературных премий.

25

Международное объединение общественных организаций по борьбе с бедностью во всем мире и связанной с ней несправедливостью.

26

«Здравствуй, грусть» (1954) – роман Франсуазы Саган.

27

Фильм американского кинорежиссера Джорджа Роя Хилла (1921–2002), вышедший на экраны в 1969 г.

28

Volado, seco, ligero (исп.) – соответственно: листья нижнего, среднего и верхнего ярусов табачного куста.

29

«Я буду ждать» (фр.) – знаменитая лирическая песня времен Второй мировой войны.

30

Памятник, изображающий «мягкие часы» с картины испанского художника (1904–1989) Сальвадора Дали «Постоянство памяти» (1931).

31

Эдвард Бенджамин Бриттен (1913–1976) – британский композитор, дирижер и пианист.

32

Генри Перселл (1659 – 1695) – английский композитор, представитель стиля барокко.

33

Австралазия – регион, включающий в себя Австралию, Новую Гвинею, Новую Зеландию и прилегающие к ним острова Тихого океана.

34

«Кармина Бурана» (1937) – сценическая кантата немецкого композитора и педагога Карла Орфа (1895–1982).

35

«Ле Фрик» (1978) – песня американской диско-группы «Шик» (Chic), имевшей огромную популярность в конце 1970-х гг.

36

Книжный магазин, магазин дисков BD, CD, DVD.

37

«Старое доброе время» (1788) – шотландская песня на стихи Р. Бёрнса (1759–1796), известная во многих англоязычных странах; обычно поется при встрече Нового года.

38

Небольшой магазин (в формате «маркет») крупнейшей продовольственной сети «Теско» в Лондоне.

39

Пол Саймон (р. 1941) и Артур Айра Гарфанкел (р. 1941) – американские музыканты, создавшие самый известный дуэт 1960-х гг.

40

Чезаре Павезе (1908–1950) – итальянский писатель и переводчик.

41

Stabat Mater (лат.) – средневековая католическая хоровая композиция, автором которой считается итальянский поэт XIII в. Якопоне да Тоди. В первой части говорится о страдании Богородицы во время распятия Иисуса Христа, во второй приведена мольба грешника о спасении.

42

Мобиль – композиция, подвешенная в воздухе, элементы которой двигаются за счет потоков воздуха или механической тяги.

43

Пятого ноября 1605 г. во время посещения королем Яковым I парламента на него готовилось покушение группой заговорщиков во главе с неким Гаем Фоксом. Заговор был вовремя раскрыт, и злоумышленников казнили. С тех пор каждый год 5 ноября (в Ночь Гая Фокса, или Ночь костров) в Англии зажигают костры, празднуя спасение монарха.

44

Мэри Рейнольдс (р. 1974) – ландшафтный дизайнер. В 2002 г. Рейнольдс стала единственным лауреатом из Ирландии, завоевавшим золотую медаль на всемирно известной выставке цветочного и ландшафтного дизайна в Челси.

45

На санскрите – «радость».

Content

Тор Юдолл
Тысяча бумажных птиц

Часть первая. Противодействие силе тяжести

Улыбка Одри

Книга поцелуев

Как практикуются боги

Приют для потерянных вещей

Настольная книга садовника

Жизнь птиц

Соло на гитаре

Прекрасные встречи

Часть вторая. Падение

«Порвать» – значит «сдаться»

Как падает платье

Лист бумаги (может стать чем угодно)

Один день в сентябре

Часть третья. То, что мы ищем, лежит в разделяющем нас пространстве

Шахматы

Кусок веревки

Как не сказать: «Я тебя люблю»

Раненый ангел

Часть четвертая. Непростое искусство

Райский сад

Почтовый голубь

Игра в каштаны

Интерлюдия в конце октября

Мертворождение всего, что так отчаянно хочет родиться

Часть пятая. Пресс для гербария

Ловец снов

Разрушенная арка

Часть шестая. Песня в тональности Кью

Изгой

Закономерности живой природы

Последняя мысль

О садах Кью

Благодарность

Сноски