Дмитрий Емец

Вселенский неудачник

ПРЕДИСЛОВИЕ ИЗДАТЕЛЕЙ

Перед вами — книга воспоминаний известного астронавта Тита Лукича Невезухина, сгинувшего в прошлом году в созвездии Змееносца в одной из черных дыр (NGS 1345), от которого он по обострившейся на старости лет клептомании попытался отковырять кусочек на память. До черной дыры, судя по всему, астронавт добрался благополучно, затем связь оборвалась, и дальнейшая судьба Невезухина неизвестна.

На момент своего исчезновения Титу Лукичу Невезухину было семьдесят семь лет. Он оставил после себя рыдающую безутешную вдову и двенадцать детей, взявших на себя нелегкий труд подготовить его воспоминания к печати.

Именно они обратили наше внимание на тот факт, что год гибели легендарного астронавта — две тысячи четыреста тридцать второй — совпадает с годом смерти, который их отец предсказал сам себе в одной из частей своих воспоминаний. Мы не смеем утверждать, было ли это прозорливым предвидением или случайностью, но считаем своим долгом указать читателям на это примечательное совпадение.

Тит Лукич Невезухин относится к тому ныне почти исчезнувшему типу звездопроходцев-бродяг, которые в своих путешествиях по Вселенной не имеют целью скорое обогащение или преумножение научного познания, и без того объявшее все мыслимые и даже немыслимые области, а действуют по наитию, не придерживаясь заранее составленных планов. Их неписаный девиз: странствие — ради странствия, Вселенная — ради Вселенной! Космос для них — это средство обрести гармонию в собственной душе, что необходимо им точно так же, как и воздух. Они — истинные донкихоты нашего времени, хранители и единственные носители романтического потенциала человечества — в этом их крест и их награда…

Как уважаемые читатели вскоре поймут, Невезухин прославился более своими невероятными приключениями и врожденной способностью «влипать в истории», нежели литературным дарованием. Однако из уважения к памяти астронавта мы оставили стилистику воспоминаний без изменений, с тем чтобы дать ценителям возможность познакомиться с его оригинальной, яркой манерой письма и мышления, которая противоречит всему тому, что поднято на щит современной литературой. Автора невозможно уличить во вторичности или преемственности, свойственной неопытным литераторам.

Надеемся, что любителям мемуаристики, знакомым с работой нашего издательства — а их на тридцати тысячах освоенных человечеством миров должно найтись немало, — воспоминания легендарного астронавта покажутся интересными.

РЕДАКЦИОННЫЙ СОВЕТ ИЗДАТЕЛЬСТВА «АСТРОС» БЕТЕЛЬГЕЙЗЕ

ВОСПОМИНАНИЕ ПЕРВОЕ

Взглянув на обложку этой книги в том месте, где пишется имя автора, вы прочтете «Т. Л. Невезухин» — что означает «Тит Лукич Невезухин». Неизвестно, кто первый у нас в роду получил эту фамилию, но она полностью отражает наше общее свойство: хроническое неизлечимое невезение, закрепившееся, должно быть, в одном из генов как постоянный признак. Но если остальные мои предки были просто неудачниками, то я, аккумулировав в себе все их худшие качества, родился неудачником в квадрате. Не стану перечислять все конкретные проявления моего хронического невезения — одно упоминание их составило бы книгу примерно такого же объема, как эта. Скажу только, что в молодые годы я был уверен, что если на стадион, где собрались десять тысяч человек, залетит одна-единственная оса, то с вероятностью сто к одному ужален буду именно я.

Один пример я все же, не удержавшись, приведу. Когда я был еще совсем маленьким, космические цыгане подсыпали нашему домашнему роботу алмазной пыли в суставы, дождались, пока он, скрежеща, утащится на техобслуживание, и выкрали меня из кровати, подложив на мое место куклу-биоробота, которая выполняла все то, что ожидают родители от стандартного младенца. Меня же цыгане погрузили в свою дышащую на ладан ракету вместе с десятком других таких же бедолаг, приготовленных для продажи в Диких мирах, и стартовали с Земли.

Но мое невезение сыграло и с цыганами злую шутку: случайным метеоритом на их ракете разбило навигационный блок, и, все на свете перепутав, они вместо поджидавшей их базы работорговцев состыковались с военным крейсером. Впрочем, мне и тут не повезло: других детей сразу отправили родственникам, меня же сочли маленьким африканцем и отдали в детский приют в Мозамбике, где я пробыл несколько месяцев, пока не отмылся черный пигмент, в который меня покрасили на цыганской ракете. Наконец, после всех мытарств меня вернули родителям, которые не только не хватились пропажи, но и налюбоваться не могли на свою синтетическую куклу, засыпавшую сразу после кормления и не доставлявшую никаких хлопот…

А в юности! Если бы вы знали, друзья мои, как мне не везло в любви! С тех пор я убежден: нет во Вселенной другого биологического организма более капризного и нелогичного, чем хорошенькие девушки! Основываясь на своем отрицательном опыте, я бы отнес девушек к так называемой группе sapiens antinomius — существ, ошибочно признанных разумными. Они бросали меня из-за пустяков: стоило мне отравиться при них в китайском ресторане, неловко опрокинуть на платье кетчуп или прихлопнуть им мизинец дверцей флаерса — тотчас моих спутниц как ветром сдувало, и лишь на горизонте мелькали их ускользающие спины… Один-единственный раз, на двадцать третьем году жизни, мне почти удалось поцеловать девушку, с которой я встречался два месяца, но в этот момент я вдруг ощутил ужасную боль, подобную той, как если бы в рот мне попала раскаленная гайка. Это была пчела, ужалившая меня в язык!

Данный случай стал последней каплей, переполнившей чашу моего терпения. Я вернулся домой, взял бластер и хотел застрелиться, но энергообойма оказалась почти разряженной, и я лишь сильно обжег себе ухо и щеку. Лежа в больнице с забинтованной головой и дожидаясь, пока на ухе приживется искусственная кожа, я хандрил и подумывал уже, не заморозиться ли мне лет на двести, чтобы вместе с собой заморозить и свой невезучий ген, но тут случилось событие, определившее всю мою дальнейшую судьбу.

Я лежал в двухместной палате, но соседняя со мной кровать пустовала, и я порой жалел, что мне не с кем поговорить, как вдруг однажды утром у меня появился сосед. Это был старый космический волк, с лысой головой и дубленой кожей, попавший в больницу с тяжелыми радиационными ожогами. Первые дни он чувствовал себя неважно и молча смотрел в покрашенную стенку, чертя на ней что-то ногтем, но потом кризис миновал, и он разговорился.

Он рассказывал о суровых звездных ветрах, о золотом сверкании созвездий Млечного Пути, об ослепительных вспышках при рождении сверхновых звезд, о пыльных хвостах комет, об отражательных туманностях, эллиптических галактиках и нейтронных вихрях, о безумно полыхающем закате на планете Трех Солнц, о сокровищах заброшенных баз; о невероятной способности жертвовать собой ради других, когда весь экипаж из благородства отказывается от последнего баллона с кислородом — и потом их так и находят: несколько задохнувшихся мертвецов, а посредине — нераспечатанный баллон; о тесной космической пивной, затерявшейся где-то в созвездии Орла, в которой собираются космические волки и пьют самогон, наливаемый им ворчливым, почти двухсотлетним роботом со скрипящими коленями и таким же характером; о преданной любви прекрасных девушек с планеты Новая Амазония, на которой уже триста лет не рождался ни один мужчина; о петлях времени, когда завтра наступает раньше, чем вчера; о тысячах парсеков, которые каким-то чудом преодолевают старые колымаги-звездолеты — неразлучные спутники астронавтов-бродяг, знающих их до последнего болта; и о многом-многом другом, что ныне уже стерлось из моей памяти…

Вдобавок космический волк был полон абсолютного презрения к земным крысам — презрения, не замечаемого им самим, но въевшегося в него до мозга костей. Презрение это было таким заразительным, что уже очень скоро я и сам стал презирать земных крыс, к которым, кстати, и сам тогда относился.

Многое, о чем рассказывал этот покрытый радиоактивными ожогами человек, я уже забыл, но, клянусь, это была самая прекрасная ода космосу, которую мне когда-либо доводилось слышать! Каждое слово космического волка я впитывал словно губка, и мне казалось, что я уже глотаю межзвездную пыль или преодолеваю притяжение сливающихся галактик.

Ночами, когда утомленный космический волк засыпал, приняв снотворное и еще нечто, спрятанное от медсестры под матрасом, я мечтал о вселенских далях, а потом в мои сны, раскрыв объятия, входили пылкие девушки с Новой Амазонии, единственную одежду которых составлял кожаный ремень, на котором висела кобура с бластером.

Я и сам точно не помню, когда именно под влиянием этих рассказов у меня оформилось настойчивое желание выйти в космос и пуститься в межзвездные скитания. Уж туда-то, в глубины Вселенной, думал я, невезение точно за мной не увяжется…

Едва повязку с моего уха сняли, я немедленно начал действовать. Записываться младшим астронавтом в военный флот и целыми днями шлепать с прапорщиком в карты на лафете лазерной пушки, или в должности техника-электрика обходить с тестером коридоры медлительного космотанкера из тех, что курсируют по ближним созвездиям, или даже в синей форме стюарда приставать к пассажиркам туристических рейсов, заводя с ними мимолетные романы, — нет, такая жизнь была не для меня, и я отверг ее со всем максимализмом юности. Куда больше привлекала судьба звездного волка-одиночки, который на скоростном звездолете рассекает глубины дальнего космоса, отдаляясь от Земли на многие десятки и сотни парсеков. Правда, по статистике звездные волки куда чаще остальных ломают себе шеи, зато лишь им одним ведома суровая прелесть неосвоенной Вселенной.

Как это было принято у нас, у Невезухиных, я немедленно созвал семейный совет и сообщил родне о своем решении отправиться в космос. Я не заблуждался насчет особого восторга моих родственников, но рассчитывал хоти бы на известное понимание, однако родные и близкие посчитали меня сумасшедшим. Кое-кто, из слабонервного женского пода, даже сымитировал обморок, и пришлось пускать в ход нашатырь.

— Нет, вы только подумайте! Да он и на Земле не может пяти шагов ступить, чтобы ничего себе не сломать! Да он разобьется еще при взлете, размажется по первой же звезде! — восклицали мои тетки и моя впечатлительная матушка. Помалкивали только троюродные племянники-балбесы: они рассчитывали, что им достанется моя коллекция пивных банок.

Впрочем, особенно долго меня не отговаривали: в семье я давно имел устоявшуюся репутацию упрямого осла. В конце концов близкие, смирившись, махнули на меня рукой, а одна милая старушенция, приходившаяся нам седьмой водой на киселе, уверенная, что мой отход в мир иной не заставит себя ждать, сразу заказала панихиду об упокоении новопреставленного Тита.

Я же, не собираясь больше возвращаться на Землю, продал все, что имел, и, испытав наплыв великодушия, свойственного тем, кому уже терять нечего, подарил свою коллекцию пивных банок (ее никто не захотел покупать) троюродным племянникам.

Затем я взял толстый рекламный каталог звездолетов и стал изучать его со всей ответственностью и тщательностью — ведь, выбирая ракету, я выбирал себе единственного верного спутника на много десятилетий, от которого напрямую зависела моя жизнь. Каталог был самым подробным: в нем упоминались и гигантские торговые звездолеты классов F,G,H, и космотанкеры, и базы, и научные модули. Меня же интересовали маленькие скоростные корабли, подходящие для одиночного звездного плавания. Поэтому я бегло пролистывал каталог, пока не остановился на нужной странице:

«Вояджер «Комфорт»— ракета для жизни. Два абсолютно безопасных атомных двигателя. Искусственный мозг-навигатор с памятью в 17 млрд. миров. Все системы жизнеобеспечения. Земной комфорт. Бассейн. Оранжерея. Спортзал. Общая площадь без складских отсеков — 300 кв. метров. Класс безопасности — А. Цена — 13 000 000 косморублей.

Рейдер «Молния». Одноместный скоростной корабль для дальнего космоса. Ультрасовременный дизайн. Один турбулентный высоконадежный двигатель набирает околосветовую скорость всего за 23,4 часа. Мозг-навигатор. Есть все необходимое оборудование для дальних космических гонок и скоростных перелетов. Общая площадь — 40 кв. метров. Класс безопасности — В. Цена — 5 000 000 косморублей.

Рейдер «Романтическое путешествие». Отлично подходит для тех, кто желает провести свой медовый месяц в космосе. Модель, особо отмеченная королем Иордании Гусейном XXXI! Бесшумный протоновый двигатель. Искусственный мозг. Три уютных каюты. Большая спальня. Детская комната. Сауна с маленьким бассейном. Неназойливый робот-повар, способный приготовить из элементарных жиро-углеводно-белковых соединений более 50 тысяч деликатесных блюд. Общ. площадь — 250 кв. метров. Класс безопасности — А. Цена — 6 000 000 косморублей.

Вояджер «Ковчег». Разработан специально для космонавтов-первопроходцев (существует возможность иной перекомпоновки салона для мормонов, ортодоксов, буддистов и проч.). Рассчитан на 6–8 человек. Два безопасных атомных двигателя. Околосветовая скорость за 100 часов. Мастерская с безупречным набором инструментов. Клон-резервуар модели «Ной» с клетками всех основных видов животных и растений. 10 роботов различного хозяйственного назначения. Оранжерея. Детские комнаты. За дополнительную плату предлагаются наборы саморазворачивающихся молекулярных домов. Жилая площадь — 130 кв. метров. Общая площадь — 330 кв. метров. Класс безопасности — В. Цена — 17 000 000 косморублей».

Чем сильнее рябили у меня в глазах эти нули, тем ниже сползал барометр моего настроения. Увы, мне стало ясно, что все эти роскошные вояджеры и рейдеры — плоды современного инженерного гения — недоступны для меня так же, как недоступен локоть моим зубам. Я располагал всего лишь скромной суммой в 350 000 косморублей, полученной от продажи всего моего имущества. Больше денег взять было абсолютно неоткуда, на крупный заем рассчитывать тоже не приходилось, а чтобы заработать недостающую сумму, пришлось бы потратить несколько десятилетий, и я смог бы выйти в космос лишь ветхим старцем.

Под конец, когда я уже всерьез подумывал, не ограбить ли небольшой банк, вломившись в него с бластером и в маске, в самом низу страницы мой страждущий взор зацепил небольшое объявление:

Космомагазин робота Али.

Продажа и ремонт старых кораблей различных видов по самым умеренным ценам. Адрес: Юпитер, Долина Скелетов, владение 13.

Пятью минутами спустя я мчался в космопорт, откуда первой же пассажирской ракетой вылетел на Юпитер. Вечером того же дня я стоял под искусственным куполом юпитерианского космодрома и уныло изучал карту. Долина Скелетов оказалась такой дырой, что прямого сообщения с ней не было, а пересадочный интервал на промежуточных станциях составлял почти сутки: таким образом хитрое юпитерианское правительство повышало доходность своих гостиниц. Делать нечего, пришлось облачиться в скафандр и голосовать грузовым флаерсам, за штурвалами которых сидели болтливые юпитерианские роботы, охотно берущие пассажиров за пол-литра смазки.

Путешествуя автостопом, за двенадцать часов я добрался-таки до Долины Скелетов. Это оказалась самая большая свалка космических кораблей, которую мне когда-либо приходилось видеть. Огромная долина была буквально завалена остовами старых ракет, флаерсов и звездолетов самых разных конструкций и веков выпуска, по которым вполне можно изучать историю космонавигации. В правой части долины, километра за четыре от того места, где меня высадили, виднелся большой, кое-как склепанный ангар. Никаких других сооружений рядом не было, я предположил, что это и есть космомагазин Али. Отыскав между остовами ракет тропинку, я добрался до ангара и увидел на его пороге большого, добродушно поскрипывающего робота с пятнами ржавчины на корпусе.

Этот обломок древности сидел и глубокомысленно ковырял отверткой в коленном суставе своей правой ноги, которую, видимо, открутил незадолго до моего появления.

— Вы Али? — спросил я у него.

— Он самый! — встрепенулся робот. — А вы покупатель? Ах, молодой человек, как я рад вашему появлению! Последнее время люди совершенно перестали приобретать звездолеты. В жизни становится все меньше романтики. Где, скажите мне, безумная увлеченность первых лет звездоплавания, где отважные пассионарии, рвущиеся навстречу галактикам, как это было в годы моей юности? Нынешний молодой человек посмотрит на небо лишь в том случае, если ему сказать, что на его голову сейчас упадет метеорит. Если он что-то и покупает, так только флаерсы. Кстати, может быть, я ошибаюсь и вам тоже нужен флаерс? У меня есть несколько штук в очень приличном состоянии.

— Нет, спасибо. Я ищу небольшой исправный корабль для дальнего космоса.

— Прекрасно, юноша, прекрасно! Я угадал с первого взгляда — опыт, знаете ли, не пропьешь. Позвольте потрясти вашу мужественную руку! Пройдемте в ангар, там есть все, о чем можно только мечтать.

Робот Али попытался встать, чтобы сопровождать меня, и едва не упал. С трудом удалось удержать эту двухцентнеровую громаду.

— Нога! — напомнил я.

— Ах да, я же ее отвинтил! — спохватился он. — Вот проклятая рассеянность! Здесь, знаете ли, в грунте слишком много песка. Третий подшипник за год.

Робот ловко привинтил ногу на место и, чуть прихрамывая, повел меня внутрь ангара, где на блоках было подвешено два десятка кораблей.

— Вот, рекомендую — отличная модель: «Протон-25G». Совершил три путешествия к Лебедю, участвовал в освоении Хвоста Змеи, Орла и Лиры. Скажу вам по секрету, развивает очень неплохую скорость, хотя внешне, конечно, скрывать не буду, имеет некоторые косметические дефекты. Но что такое внешность, когда сердце звездолета в двигателе, а он у него почти новый! — бодро начал робот, подводя меня к совершенной рухляди, измятой метеоритами, как консервная банка.

Последнее замечание Али сделал, заметив, какой взгляд я бросил на этот звездолет.

— Надеюсь, эта мятая кастрюля не все, что у вас есть? — вежливо спросил я. Мне были хорошо известны уловки торговцев, которые вначале всегда показывали самое плохое из того, чем располагали.

— Значит, вы не будете брать «Протон»? — огорчился робот. — Что ж, не стану уговаривать, но, поверьте, вы делаете ошибку. Разумеется, это не самая современная модель, зато очень надежная. Некоторые, знаете ли, любят ретрозвездолеты… Ладно, пройдемте дальше. Вот, смотрите, «Челенджер» модели 2230 года! Прекрасный, ухоженный корабль! Рассчитан для дальнего космоса, но почти не летал — только короткие рейсы в пределах Солнечной системы. Великолепный, практически новый двигатель! А какой салон! Настоящие кожаные кресла в кабине пилота, а отделка каюты! Пойдемте, я вам покажу!

Робот ухватил меня за рукав и почти силой потащил внутрь. Это показалось мне подозрительным, и я предпочел сперва повнимательнее присмотреться к звездолету снаружи. Интуиция не обманула. Почти сразу я обнаружил то, что силился скрыть этот титановый пройдоха.

— А что, у «Челенджеров» первых моделей совсем не было хвостовой обшивки? — спросил я. — И как насчет гравитационной установки? Здесь ее нет, а мне не улыбается десятилетиями плавать в невесомости.

— Но гравитационную установку можно поставить новую, — быстро возразил робот.

— Найти нужную запчасть на модель трехсотлетней давности практически нереально, и вам, как торговцу ракетами, это должно быть известно. Нет, спасибо, сидите на своих кожаных креслах сами, — решительно сказал я.

Али не стал спорить, лишь с хитрым видом потряс указательным пальцем у меня перед лицом. Координация движений у него была неважная, и он едва не вдавил мой нос в голову.

— Aх, юноша, вы из молодых да ранних! Теперь я вижу, что вас не проведешь. Но законы коммерции… Признаюсь, у меня просто руки не поднимаются продать по-настоящему хороший корабль тому, кто ничего не понимает. Но вы, я вижу, знаете в них толк. Ваша взяла: я покажу вам то, что действительно заслуживает внимания.

Говоря, что у меня есть опыт, робот беззастенчиво льстил. За штурвалом я до этих пор сидел только однажды, когда приобретал звездоплавательный патент. Все остальные познания почерпнул из обучающих дисков, которые вставлял в гипнонаушники во время сна.

Робот прохромал вдоль ряда рассыпающейся рухляди и свернул в узкий проход между кораблями. Я был поражен, когда внезапно из-за махины тяжелого танкера выплыл узкий, окрашенный в серебристый цвет звездолет со строгим, смело и решительно очерченным силуэтом. Рядом с неуклюжим, круглым, как бочка, танкером он казался особенно стройным и стремительным. Мои руки дрожат, когда я вспоминаю об этом… Нет, не могу и не хочу описывать, что я ощутил тогда, ибо все будет ложью. Скажу лишь, что если я когда-либо и испытал любовь с первого взгляда, то это была любовь к нему — к могучему красавцу-звездолету. Я сразу, в первое же мгновение понял, что куплю его, но, разумеется, постарался не подать виду, чтобы хитрый робот не заломил цену. Хотя Али, кажется, все понял, потому что его фотоэлементы как-то совсем иначе, с эдакой скрытой ехидцей уставились на меня.

— Вот он! — Звездолет модели «Сокол-3D», — с гордостью сказал робот. — Отличный корабль. Семьдесят лет назад поставлен в серийное производство, но выпущено было всего десять или двенадцать таких красавцев. Легкие в управлении, комфортные, быстро набирают скорость, а какая экономичность! Подбросьте в реактор всего пару горстей любых молекул — мусора, песка, чего угодно, — и на несколько недель можете забыть о всяком топливе. Правда, этому кораблику пришлось немало побегать: нет такого уголка Вселенной, где бы он не побывал. Думаю, он много чего мог бы нам рассказать, если бы у него был язык.

Мы обошли звездолет со всех сторон. Я не поленился и пролез под днищем, потрогав управляющие тяги. Внешне все было как будто в норме. Когда я вылез, дожидавшийся меня робот похлопал по борту ладонью:

— Посмотрите, какой металл! Что и говорить, умели раньше делать! Семь десятилетий прошло, а ни одного пятнышка коррозии! Для таких бортов метеоритный поток что легкий дождик… Правда, должен признаться, есть у него и кое-какие недостатки. Говорю это с тем, чтобы вы не сочли меня недобросовестным.

— Что за недостатки? — с беспокойством спросил я.

— Надо следить за атомным двигателем — порой он начинает греться, впрочем, ничего критического. Прежний владелец говорил, что нужно просто достать из реактора стержень, дать ему остыть и сразу же всунуть обратно.

— И сильно двигатель успевает нагреться?

— Самую малость! — спохватился робот. — Но если вдуматься, найдете немало хороших сторон. Например, на нем можно отлично жарить яичницу.

«Ничего себе самую малость, если до яичницы дело дошло», — подумал я.

— Вот, пожалуй, и все основные недостатки, — сказал Али, которому, видно, не терпелось свернуть эту тему. — Кстати, забыл похвалиться, эта модель снабжена безотказным мозгом-навигатором, который, кроме штурманских, может выполнять еще и функции пилота, не говоря уже о том, что и собеседник он просто замечательный.

Заметив, что на этот раз робот явно предпочитает держать меня снаружи, я решил осмотреть внутренности ракеты. Сразу же стало ясно, почему Али так поступал. Жилая площадь звездолета была совсем мизерной. Всего одна средних размеров каюта, которая служила одновременно и спальней, и кухней, и мастерской, и навигаторской, и шлюзовой, и вообще всем, чем угодно. В углу отсека выступала задняя часть атомного двигателя, над которой предыдущий хозяин натянул веревку для просушки носков. Каюта была такой загроможденной, что робот даже не рискнул в нее войти, а остался снаружи и отпускал комментарии, просунув внутрь голову.

— Помещение, правда, небольшое, но, кроме него есть еще складик! — заявил он, стремясь улучшить впечатление.

Я открыл дверцу и заглянул в соседний отсек. Он не наврал: складик и в самом деле был небольшим. Честнее было бы назвать его стенным шкафом, которым он в действительности и являлся. На одном гвозде там висел скафандр, на другом — реактивный ранец. Вознамерься я положить туда что-нибудь еще, например чемодан, пришлось бы долго его впихивать.

— Ну как вам? Это же почти еще одна каюта! — крикнул снаружи робот, очевидно, ожидавший, что я упаду от счастья в обморок.

— Сам не хочешь заглянуть? — колко предложил я.

— Нет, я лучше здесь постою! Вдруг появятся еще клиенты?

— Ванной, конечно, нет?

— Э-э… Зато есть отличное жестяное корыто. Поставите его на атомный реактор — вскипятите, разбавите холодной водичкой и плещитесь на здоровье хоть целый день. Только при этом не забывайте присматривать за датчиком внутриракетного давления.

— А что, он неисправен? — забеспокоился я.

— Датчик-то как раз исправен, — успокоил робот. — Насос барахлит. Он нагнетает воздух интенсивнее, чем необходимо, и от избыточного давления может закладывать уши.

— Хм… А класс безопасности у ракеты, надеюсь, достаточно высокий? — спросил я.

Робот уставился на меня немигающими зрительными датчиками. Его квадратное с оспинами ржавчины лицо ровным счетом ничего не выражало. Али молчал довольно долго. В башке у него что-то поскрипывало, а на лбу изредка вспыхивал красный процессорный диод — очевидно, он рылся в своей дряхлой компьютерной памяти, причем безуспешно.

— В чем дело? Забыл что-нибудь? — нетерпеливо спросил я, зная, что старые роботы иногда зависают из-за ерунды: например размышляя, с какой ноги — с правой или левой — сделать первый шаг, или безуспешно извлекая квадратный корень из нуля.

— Забыл, — признался торговец. — Какая последняя буква в английском алфавите?

— Кажется, «зэт».

— Точно, Z! — воскликнул робот. — Класс безопасности этой ракеты — Z! Во всяком случае, был таким, когда она была новой.

Я присвистнул, почувствовав себя почти смертником. Класс Z — подумать страшно! Для сравнения: ядру, на котором летал барон Мюнхгаузен, тоже присвоили бы класс Z. Так вот основная причина, по которой модель так скоро сняли с производства. «Интересно, — подумал я, — зачем он сказал правду? Хотя эти сведения указаны в техпаспорте, и я все равно бы увидел».

— Ну что? — мрачно спросил робот, проницательно изучая мое лицо. — Не будете покупать?

Его скрипучий голос вывел меня из задумчивости.

— А вот тут ты, братец мой, ошибся! Буду! — твердо сказал я.

Внезапно я понял, что этот звездолет создан именно для меня. Если бы людям присваивали класс безопасности, мне бы тоже дали Z, не более того.

— Я знал, что вы решитесь! — воскликнул Али, быстро приходя в себя. — Купить такой чудесный корабль всего за шестьсот тысяч — это, согласитесь, большая удача!

— За триста! — твердо сказал я, прикинув, что как минимум пятьдесят тысяч уйдут на экипировку и провизию в дорогу. — Не за шестьсот, а за триста. Больше у меня нет.

Робот поскреб лоб. Посыпалась ржавчина.

— Это ваша последняя цена? М-м… Вы меня грабите, я сам взял его за четыреста… Ну, так и быть, хоть и себе в убыток, но ради хорошего человека — берите. Платите, полагаю, наличными? С этими кредитными картами столько мороки, и потом налоговая ставка так высока… Если пропускать все через бухгалтерию, то останешься без штанов… — проскрипел торговец, и по возросшей вибрации его голоса я понял, что переплатил, дав чуть ли не вдвое, чем робот ожидал получить.

Ах ты хитрая ржавая бочка! Но брать слово назад было уже поздно. Потом мы оформляли документы, вписывая в них номер моей лицензии, и робот дважды пересчитывал деньги, бормоча, мусоля купюры в коротких пальцах и с подозрением проверяя бумажки на свет. Порой он даже подносил палец ко рту, будто хотел послюнить его. Когда деньги были сосчитаны, робот засунул их в сейф, находившийся прямо у него в груди, и захлопнул дверцу. Судя по толщине этой дверцы, ее не взял бы даже атомный резак. Повинуясь внезапно возникшему у меня подозрению, я спросил:

— Послушайте, Али, а вы не дистанционник?

Покосившись на меня, торговец открутил свою голову и показал небольшую принимающую антенну, закрепленную там, где у нормальных роботов расположен электронный мозг.

— Только умоляю, никому не говорите, а то я потеряю последнюю торговлю! — предупредил он. — В наше меркантильное, неискреннее время роботам доверяют больше, чем людям.

— Буду нем как рыба, — пообещал я. — А где вы находитесь на самом деле?

— На Луне у меня небольшая контора. Оттуда я и управляю всеми дистанционниками. У меня, знаете ли, несколько магазинчиков, торгующих подержанными вещами.

Торговец опасливо косился на меня: не знал, как я отнесусь к тому, что он оказался человеком. Но мне было безразлично, мыслями я уже блуждал в лабиринтах созвездий. Попрощавшись, я направился к ракете и собрался захлопнуть за собой люк, но, услышав топот, оглянулся и увидел, что робот торопливо хромает за мной.

— Погодите! Я забыл вас предупредить! Мозг-навигатор настроен таким образом, что первое слово, которое вы произнесете после его включения, и будет новым названием звездолета!

Заверив его, что все понял, я закрыл люк и загерметизировал его. Потом подошел к Мозгу и, раздвинув прикрывавшие его шторки, протянул руку к рубильнику. Мне хотелось назвать корабль «Невозмутимый» или «Удачливый», но судьба распорядилась иначе. В тот момент, когда, дернув рубильник Мозга, я открыл рот, чтобы произнести выбранное название, какая-то железка, которую я забыл закрепить, огрела меня по лбу так, что из глаз полетели искры.

— Блин! — воскликнул я, хватаясь за лоб, на котором в этот момент вздувалась шишка размером с хорошую сливу, и тут же вздрогнул, услышав чуть хрипловатый мужской голос:

— Звездолет «Блин» рад приветствовать вас на своем борту. Ну что, взлетаем?..

ВОСПОМИНАНИЕ ВТОРОЕ

С Юпитера я отправился сразу на Землю: нужно было попрощаться с родственниками и захватить с собой в дорогу провизию. Предупредив, что двигатель перегревается, робот не сказал и трети правды: он не просто перегревался — он вскипал. Через каждые несколько миллионов километров приходилось доставать из реактора стержень и дуть на него, пока я не приспособился делать это почти на автомате.

Другой не менее серьезный недостаток был связан с Мозгом. Продавая мне корабль, торговец, разумеется, ни словом не обмолвился о том, что Мозг страдает пространственным идиотизмом. Он ухитрился заблудиться даже в Солнечной системе и вместо Земли прилетел поначалу на Марс, а когда я сделал ему замечание, то Мозг стал оправдываться тем, что у меня якобы неясная дикция и вместо «Земли» он услышал «Марс».

— А выражение «сдать на металлолом» тебе не послышалось? — хмуро спросил я.

— Ась? — переспросил Мозг, прикидываясь глухим.

На Земле я быстро купил все необходимое для длительного путешествия. При этом вместо того, чтобы завалить три четверти ракеты консервами и крупами, я приобрел искусственный молекуляризатор пищи. Как утверждалось в инструкции, молекуляризатор из самого простого сырья и даже из мусора был способен приготовить до трех тысяч вкуснейших блюд, удовлетворяющих самый изысканный вкус. Я выложил за этот прибор почти все оставшиеся у меня деньги и при этом даже не потрудился испытать его, о чем впоследствии мне пришлось не раз пожалеть.

Прощание с родственниками вышло скомканным и малоприятным. Они смотрели на меня, как на сумасшедшего, и, кажется, расставшись, все мы испытали большое облегчение. Единственным, кто меня понял, был звездный волк, которого я навестил в больнице.

— Дерзай, салага! — сказал он, крепко стиснув мне руку. — Космос быстро выбьет из тебя земную дурь. Вот тебе два совета: держись подальше от черных дыр и поменьше доверяй роботам. Во всем остальном ты разберешься сам.

Когда я показал ему фотографию своей новой ракеты, брови старика чуть приподнялись, и, ничего не сказав, он сунул руку под матрас, где, как я знал, у него лежала бутылка.

Перед стартом я успел еще залететь в мастерскую и кое-как подлатать атомный двигатель. Затем я задал Мозгу курс на созвездие Возничего. Мне хотелось посмотреть недавно открытые пирамиды, по слухам очень похожие на египетские, что позволило ряду ученых предположить, что наши предки населили Землю, прибыв из глубин космоса.

Чтобы Мозг уже не смог прикинуться глухим и свалить собственный идиотизм на мою дикцию, слово «Возничий» я повторил не меньше десяти раз. После этого, ничем уже больше не интересуясь, завалился спать. В последнюю неделю, занятый сборами, я спал лишь урывками, и теперь мне хотелось наверстать упущенное.

Но мечтам не суждено было сбыться. Не прошло и нескольких часов, как я был разбужен ужасным ревом корабельной сирены, от которого у меня едва не лопнули барабанные перепонки. Решив спросонья, что произошла авария или разгерметизация, я подскочил на электрокровати, едва не стукнувшись лбом о низкий потолок, и увидел на тумбочке рядом с собой роботизированный будильник, злорадно покачивавшийся на четырех тонких ножках и издававший чудовищные звуки.

Ошалевший, оглушенный, я протянул руку, чтобы его выключить, но будильник отбежал ровно настолько, чтобы я не смог до него дотянуться. Теперь, чтобы обезвредить его, нужно было встать с кровати, что я и сделал. С боевым воплем я метнулся к будильнику, но не успел. За мгновение до того, как моя рука сомкнулась на его корпусе, будильник успел подать сигнал электрокровати, и она со щелчком стала вдвигаться в стену.

Пока я безуспешно пытался удержать электрокровать за спинку, чтобы помешать ей исчезнуть, будильник куда-то ловко спрятался, и я так и не сумел расквитаться с ним.

Поневоле встав, я подошел к иллюминатору. Вокруг, сколько позволял охватить глаз, золотыми мерцающими самородками, чуть затянутыми дымкой газовых туманностей, рассыпались созвездия Млечного Пути — Жертвенник, Центавр, Южный Крест, Парус, Киль. Слегка напрягшись, я нашел Хвост Змеи, Орла, Лиру, Волка и Возничего, а потом, выглянув из противоположного иллюминатора, обнаружил Близнецов, Корму и Большого Пса. Порывшись в памяти, я припомнил, что маленькое созвездие между Орлом и Лебедем называется Стрела, а золотая запятая рядом — Лисичка. Я чувствовал: где-то рядом должен быть еще Дельфин, но в тот раз мне так и не удалось его отыскать.

Зная, что теперь все равно не уснуть, я решил навести в каюте порядок, а заодно разобраться, что еще из экипировки приобрел вместе со звездолетом. Первым делом я нашел в углу веник, подмел пол и ссыпал всю пыль в атомный реактор, увеличив таким образом запас топлива. Потом пересмотрел книги на полке, но был разочарован: ничего, кроме навигационного справочника и стопки развлекательных журналов, я там не обнаружил. Судя по всему, предыдущий владелец «Блина» не был любителем серьезного чтения. Его гипнотека тоже не отличалась разнообразием: десяток дисков боевиков и примерно столько же эротики. Вначале я хотел отправить все это прямиком в реактор, но потом, подумав, решил оставить: мало ли как могут измениться мои вкусы во время долгого перелета?

Перелистывая страницы навигационного справочника, я обнаружил заложенную между ними фотографию, взглянул на нее — и челюсть у меня отвисла. Со снимка смотрело лицо звездного волка — моего больничного соседа, сфотографировавшегося на фоне какой-то спиральной галактики. В тот момент я понял, что предопределение существует, и усмотрел в этом его направляющий перст…

Продолжив поиски, я обнаружил в шкафу две кастрюли, сковороду, фонарик, нуждавшийся в штопке скафандр, бластер допотопной модели, неплохой набор инструментов, распечатанный ящик космического мыла, надувную лодку и палатку.

Прибравшись в каюте и замочив грязные занавески в гревшемся на атомном реакторе тазу, я уселся на табуретку — электрокровать упорно не желала выдвигаться — и предался мечтам о заманчивом будущем. Полет до созвездия Возничего, по моим расчетам, должен был занять около месяца, а за это время, чтобы не спятить со скуки и не потерять дни даром, я намеревался изучить основы космонавигации, а также воскресить в памяти кое-что из высшей математики и звездной физики. Все необходимые книги и гипнодиски я взял с собой с Земли. Я свято верил и верю в возможность самосовершенствования и изменения собственной личности в лучшую сторону методом постоянной работы над собой и тренировки воли. Космос как нельзя лучше подходит для размышлений о возвышенном, ибо, находясь в крошечном кораблике посреди Вселенной, даже самый приземленный человек не может думать лишь о мелком и ничтожном.

Но не успел я надеть гипнонаушники и разложить перед собой книги по космонавигации, как неожиданно услышал голос Мозга:

— Что-то ты какой-то молчаливый, приятель. О женщинах думаешь? Я тут набросал пару новых сцен, тебе понравится. «Тот, кто первым сказал, что ночью все кошки серы, был глухим, слепым и бесчувственным. Новым было все — от ее тихих стонов до хрипловатых просьб. Она обладала крепким, плотным телом девушки-подростка. У нее были упругие груди, твердые, но не стальные бедра и плоский живот…»

Я зажал уши ладонями и сделал вид, что увлечен чтением. Будь проклят торговец, подсунувший мне этот блудливый хлам! Может, Мозг увидит, что я занят, и отстанет? Но не тут-то было. На некоторое время он действительно примолк, а потом удивленно спросил:

— Эй, парень, ты чего? Может, что-то не в порядке? Не волнуйся, я не ханжа. Тогда тебе должно понравиться это: «Люк был крупным англичанином со светлыми волосами, накачанными мускулами и не сходившей с лица ухмылкой. Он всегда носил обтягивающие джинсы и рваную футболку. Его язык был…» Ну как, я угадал?

Вместо ответа я запустил в Мозг ботинком, который ударился о его процессор.

— Заткни динамик или я вырублю тебе звук! — пригрозил я.

— Вот ты как? Хорошо, я замолкаю, но ты об этом еще пожалеешь! — гневно прошипел Мозг.

Я же еще раз выругал про себя конструкторов, которые снабжают роботов искусственным интеллектом, и принялся грызть фундамент космонавигации. Об угрозе Мозга я почти сразу забыл, хотя, как впоследствии оказалось, делать этого не следовало.

Прошло около двух недель. Я наслаждался тишиной, изучал космонавигацию и мало-помалу обнаруживал все больше прелестей в уединенной, размеренной жизни астронавта. Единственным, кто отравлял существование, был будильник, заставлявший меня подскакивать среди ночи в самое неподходящее время. Трудно сказать, чем он руководствовался, — скорее всего, попросту был испорчен.

От его сирены у меня вскоре начала дергаться голова и я стал заикаться. Несколько раз я ставил на будильник капканы, но он ловко избегал ловушек и прятался за переборку, откуда достать его можно было, лишь разобрав всю ракету, а сделать это, находясь в космосе, не так-то просто. Днем я не раз ловил себя на том, что вместо занятий космонавигацией мечтаю, как расправлюсь с будильником. Постепенно это навязчивое желание стало принимать у меня характер мании, и тогда я понял, что пора ставить точку.

Я вытащил из-под кровати старый тульский дробовик, доставшийся по наследству от одного из прадедушек, зарядил оба его ствола самой крупной дробью и, спрятав ружье под одеяло, притворился спящим. Часа через три сквозь прищуренные веки я увидел, как будильник, семеня на тонких ножках, злорадно выполз на тумбочку и приготовился оглушить меня воем своей сирены, но тут, прицелившись через одеяло, я выпалил сразу из двух стволов. Стрелок я скверный, но с такого расстояния промахнуться невозможно. Будильник взвизгнул, дернулся, а потом опрокинулся на спину и засучил ножками.

Из его простреленного брюха посыпались пружинки и колесики. Клянусь, это кровожадное зрелище доставило мне истинное наслаждение. Я бросил искореженный трупик будильника в атомный реактор и завалился спать. Проснулся я от рыданий. Рыдал Мозг, голос которого я слышал впервые после нашей ссоры.

— Чудовище! Мерзавец! — стенал он. — Ты убил его! Как часто в своей маленькой нише за переборкой он шептал мне, что любит тебя и что трезвонит среди ночи лишь затем, чтобы ты хоть раз заметил его, сказал ему ласковое слово. Да знаешь ли ты, что в этом хрупком будильнике жила ранимая и чуткая душа?! Он и звучал так громко, потому что это была песнь торжествующей любви, его ода тебе, ничтожеству! Он был моим единственным другом все эти годы, а теперь я осиротел. О, если бы ты знал, как я тебя ненавижу!

Голос Мозга то и дело прерывался рыданиями, и я почувствовал раскаяние:

— Прости, но я не знал, что этот трескучий будильник был ангелом. Не производи он столько шума, я и пальцем бы его не тронул. Эй, Мозг, ты меня слышишь?

Но Мозг лишь сопел с глубокой ненавистью, как если бы решил испепелить меня своим молчаливым презрением.

Выбросив все из головы, я вновь занялся космонавигацией. Надо сказать, что теперь жизнь моя стала куда приятнее. Я ложился и вставал, когда хотел, и уже не вздрагивал при мысли, что среди ночи на моей тумбочке истошно завоет сирена. Однако наслаждался покоем я недолго.

Примерно через десять дней, когда лететь до созвездия Возничего оставалось около недели, мой «Блин» как-то странно задергался, и, выглянув в иллюминатор, я обнаружил, что отвалился один из двух задних стабилизаторов. Вернуться и найти его было нереально: ракета уже отлетела на миллионы километров. К счастью, в ящике с инструментами я обнаружил запасной стабилизатор и гайки нужного размера (зная, что звездолет мне попался подержанный, я предусмотрительно взял с собой в дорогу целый ящичек всевозможных гаек, винтов и пружинок).

Я остановил ракету, надел скафандр и, захватив с собой гаечный ключ, вышел наружу. Впервые в жизни я оказался в открытом космосе, подвешенный, словно паук в паутине, в золотом лабиринте созвездий. Одно неосторожное движение — и меня понесло прочь от «Блина». Я забарахтался и этим только ухудшил свое положение. Хорошо еще, догадался привязаться к люку веревкой и, потянув за нее, смог снова вернуться к кораблю.

Ремонт был, в сущности, пустяковым, и я управился с ним быстро, несмотря даже на то, что дважды выпускал ключ из рук, и он начинал вращаться вокруг ракеты по эллипсу. Устранив неисправность и гордясь собой, я вознамерился вернуться в каюту и продолжить путешествие, но не тут-то было. Шлюзовой люк оказался заблокированным изнутри, и я был лишен возможности попасть внутрь. Я в панике забарабанил кулаками по люку, не понимая, что случилось, но тут в скафандровых наушниках раздался злорадный голос Мозга:

— Ну что, попался, ничтожный? Теперь ты заплатишь за все!

Поняв, что это он захлопнул люк, я вскипел от ярости и потребовал:

— А ну открывай немедленно, кому говорю!

— И не подумаю! — хладнокровно отвечал Мозг. — Я долго ждал минуты, чтобы расквитаться с тобой. Не надейся, что я открою, пока ты не принесешь мне самых искренних извинений.

— Я не собираюсь перед тобой извиняться! Кто ты вообще такой? Несчастная искусственная личность с раздутым самолюбием! Компьютерный идиот!

Кажется, я сболтнул лишнего, потому что голос Мозга буквально задрожал от бешенства.

— Вот ты как! Продолжаешь упрямиться? Ладно, я заставлю тебя молить о пощаде, ползать на коленях, как жалкого червяка, стенать и рыдать. И тогда, кто знает, может, и сжалюсь над тобой. Умоляй же меня! Повторяй: «Прости меня, ничтожнейшего и глупейшего Тита! Я знаю, что не заслуживаю твоего великодушия, поэтому молю тебя, как раб, как зажатая дверью крыса!»

— Не жди! Не буду ни о чем просить, жалкая спятившая железка! — рассвирепел я.

— Еще как будешь, — заверил меня Мозг. — Ты будешь умолять меня на коленях, вопить и пресмыкаться, а я стану упиваться твоим унижением.

— Размечтался! Ты не заставишь меня это сделать!

— Заставлю, — захихикал он. — Кислорода у тебя в баллоне осталось всего на пятьдесят минут. Потом начнешь медленно задыхаться, в глазах у тебя потемнеет, и тогда ты не выдержишь и начнешь умолять.

— Ты не посмеешь убить меня! — взвизгнул я. — Существуют законы робототехники: ни один робот не может причинить вреда человеку.

— А кто сказал, что я причиняю тебе вред? — захихикал Мозг. — Я же не бью тебя по голове трубой и не подсыпаю яд в кофе. По инструкции я обязан следить, чтобы люк всегда был загерметизирован, а тебя, хи-хи, я вполне мог не заметить. Мало ли кто там шляется по космосу? По правилам ты должен был перед выходом из корабля известить меня и сделать запись в журнале. Ты этого не сделал, так что теперь ко мне не придерется ни один самый строгий законник. Я всего лишь следовал инструкции о недопущении разгерметизации.

Пришлось обозвать себя трижды болваном. Как я мог забыть сделать запись в журнале? По правде сказать, все эти записи казались мне ненужным крючкотворством. Оказывается, я дал Мозгу отличный повод прикончить меня, не нарушив при этом ни одного из предписаний.

— Ладно, будь по-твоему… — выдавил я, сделав над собой усилие. — Прости, я был не прав. А теперь открой люк и впусти меня.

— Как бы не так! — заупрямился Мозг. — Неужели ты думаешь, что я поверил в твое неискреннее раскаяние? Мне этого мало — я хочу испытать истинное торжество. Бейся головой, пресмыкайся, умоляй меня, рви на себе волосы!

Но вместо того, чтобы рвать на себе волосы и пресмыкаться, я осыпал Мозг ругательствами и стал пинать люк скафандровыми ботинками. Казалось несправедливым, что я должен погибнуть в расцвете лет, по вине спятившего механизма.

— Давай, давай! Пинай сильнее! Так, так, еще разик! — подбадривал меня Мозг. — Чем сильнее будешь пинать, тем скорее у тебя закончится кислород. Ну, что я говорил? Видишь, ты уже сбиваешься с дыхания, а вскоре начнешь задыхаться.

Я почувствовал, что Мозг прав, и перестал колотить по люку. В любом случае, высадить его ногой мне бы не удалось: он рассчитан на прямое попадание метеорита, и после моих ударов на нем не оставалось даже царапин.

Дышать становилось все труднее. Кислород в баллоне, по всей видимости, уже иссякал. Я ощутил, как меня захлестывает тугая петля отчаяния. Неужели мой рок последовал за мной в космос, отыскав меня среди созвездий? И что станет причиной бесславной гибели Невезухина? Не взрыв сверхновой и не раскаленный белый карлик, а жалкий, свихнувшийся Мозг, мерзкий процессор с микросхемами и памятью, битком набитой похабными историями! Теперь я понял, что имел в виду старый хозяин, когда предупреждал, чтобы я не доверял роботам, и мне сразу захотелось высказать этому типу все, что я о нем думаю, — свинья, не мог честно сказать, что Мозг на его ракете — спятивший дегенерат.

— Хорошо, пускай будет по-твоему, — сказал я, решив на первой же планете отправить Мозг в утиль. — Какие извинения ты хочешь услышать?

— Я знал, что ты согласишься, — захихикал Мозг. — И уже составил небольшой текст. Всего-то пятьдесят страниц.

— Сколько? Я не успею произнести пятьдесят страниц за десять минут!

— Успеешь, если поспешишь! — успокоил меня Мозг. — А теперь не теряй времени и повторяй: «Я, Тит Невезухин, — кретин, болван, жалкий идиот! Я — муха, сидящая на куче навоза; червяк, раздавленный сапогом; тупая башка! Я — кошка, ошпаренная кипятком, куцая болонка, мерзкий глист! Я — ноль, я — нелепая биологическая конструкция, кое-как слепленная из слизи, я…»

Делать нечего, пришлось все это повторять. Страниц двадцать я оттарабанил за четыре с половиной минуты, установив своеобразный рекорд скороговорки. Я как раз называл себя мозолью на пятке восточного аксакала, закисшей жижей на дне мусорного бака и, не помню уж точно, кажется, дохлым верблюдом, как вдруг услышал сзади смешок и оглянулся.

Оказывается, пока я препирался с Мозгом, не замечая ничего вокруг, рядом остановилась одноместная ракета «Феррари», выкрашенная в модный алый цвет, с затемненными иллюминаторами, фосфорически мерцающими рулями и витыми спутниковыми антеннами — ракета, словно только что сошедшая со страниц рекламного каталога.

У открытого люка этой дивы стояла красивая молодая девушка и смотрела на меня, широко распахнув от изумления огромные зеленые глаза. Стояла она, судя по всему, давно и наверняка прослушала все двадцать страниц ругательств, которыми я себя осыпал. При одной мысли, что все так и было, мне сразу захотелось провалиться под… Да только куда провалишься в космосе?

— Что с вами? Отчего вы вначале били свою ракету ногами, а потом ругали себя? — сочувственно спросила девушка, включая радиосвязь.

Я сообразил, что она не слышала голос Мозга, суфлировавшего мне на других частотах, а слушала лишь меня, поэтому я должен был показаться ей по меньшей мере сдвинутым. Возможно, стоило рассказать, что на корабле взбесился компьютер, но выставлять себя на посмешище не хотелось. Вдобавок меня разозлило, что, подслушивая, девушка не дала знать о своем присутствии.

— А вам-то что? — невежливо ответил я. — У меня такая привычка. Я каждый день колочу свою ракету ногами и ругаю себя. Отличный способ спустить пар и одновременно не возгордиться.

— Вот как… — ошарашенно протянула она. — Если так, то простите, что отвлекла от столь увлекательного занятия. Если вам не нужна помощь, то я, пожалуй, полетела. Меня ждут друзья.

— Почему ты замолчал? Кто тебе разрешил делать паузу? — перебивая ее, нетерпеливо заорал в наушники Мозг. — Живо повторяй за мной: «Я — пустое место, я — таблетка от расстройства желудка, я — отвратительный слизняк…»

Но эта груда металлолома плохо меня знала. Я воспитан в старинных традициях, а они запрещают ругаться в присутствии дамы.

— Не жди, что я буду и дальше чернить себя! Сам ты отвратительный слизняк! — закричал я и тотчас спохватился, что девушка, способная слышать лишь вторую часть диалога, может меня неправильно понять.

— Это не вам. У меня, знаете ли, привычка разговаривать с самим собой, — объяснил я.

В ответ девушка неискренне улыбнулась и стала поспешно отступать к своему звездолету.

— Я так все и поняла. В космосе у многих появляются странные привычки. Желаю удачи!

— Всего хорошего! — попрощался я. — Вряд ли вам понравится то, что вы сейчас увидите.

Воплощая недавно возникшую мысль, я вытащил из набора инструментов самый большой гаечный ключ и взвесил его в ладони. Ключ оказался тяжелым, и я удовлетворенно кивнул.

— Не вздумайте совершить какую-нибудь глупость! Предупреждаю, меня будут искать! — взвизгнула девушка.

— Не беспокойтесь, вам ровным счетом ничего не угрожает! А теперь посторонитесь, мне нужно как следует размахнуться!

Девушка торопливо посторонилась, а я подлетел к своему иллюминатору и стал колотить по нему гаечным ключом. Иллюминатор, как я только что сообразил, место куда более уязвимое, чем люк, особенно на ракетах старых конструкций, где они еще не бронировались. После пятого или шестого удара иллюминатор треснул, а после десятого от него откололся порядочный кусок. Вдохновленный успехом, я замахал ключом вдвое быстрее, стараясь одновременно удержаться за обшивку, ибо силой отталкивания меня норовило отнести в сторону. Кислород уже кончался, поэтому приходилось спешить. Неудивительно, что про девушку я почти забыл и вспомнил о ней лишь тогда, когда услышал ее голос:

— Вы сошли с ума: увечите собственный звездолет! Если вы себя еще хоть сколько-нибудь контролируете, мой вам совет — обратитесь к психиатру!

Оглянувшись, я увидел, как захлопнулся люк в ее ракете и с низким вибрирующим подрагиванием взвыли двигатели — стремясь выразить мне свое «фи!», малышка явно перегазовывала. Мгновение спустя красный звездолет «Феррари» исчез. Я вздохнул: примерно так заканчивались все мои встречи с девушками..

Размышляя о том, что и в космосе мне продолжает катастрофически не везти, я высадил иллюминатор и кое-как, едва не ободрав себе бока, протиснулся в ракету. Теперь уже Мозг был в моих руках, и, понимая это, он испуганно притих.

Заткнув разбитый иллюминатор подушкой, я поставил поверх нее герметизирующую заплатку из ремкомплекта. После этого, убедившись, что воздушный насос восстановил давление внутри ракеты, снял скафандр и, повесив его на плечики, убрал в шкаф. Я делал все нарочито медленно, зная, что Мозг в ужасе наблюдает за мной.

Затем я взял из набора инструментов молоток и, похлопывая им по ладони, подошел к Мозгу. Его процессор взволнованно дрожал, ожидая расправы.

— Хочешь жить? — спросил я у него. — Если хочешь, повторяй за мной: «Я — муха, сидящая на навозной куче, я — ничтожество, я — склизкий червяк…»

ВОСПОМИНАНИЕ ТРЕТЬЕ

Кое-как на своем подлатанном звездолете я дотянул до Мавририи, где в мастерской мне вставили новый иллюминатор, а заодно изготовили небольшой переносной пульт, который позволял в случае необходимости отключать Мозг и брать управление «Блином» на себя. Правда, механики долго не могли понять, зачем мне нужен такой пульт, но я прикинулся чудаком и в конце концов получил желаемое.

Мавририанские пирамиды, ради которых я провел в космосе целый месяц, по правде сказать, разочаровали. Торчат в пустыне три истукана, сложенные из потрескавшихся, огромных камней, а рядом толпятся легионы туристов. Впрочем, как потом выяснилось, туристов среди них было всего человек пятьдесят, остальные же оказались ищущими заработка экскурсоводами, болтливыми и назойливыми. Однако моей персоной ни один из них не заинтересовался: то ли меня самого принимали за экскурсовода, то ли на моей физиономии было написано, что у меня нет ни гроша.

Поглазев с полчаса на пирамиды, я отправился в космопорт и покинул Мавририю. Намерение посетить Новую Амазонию и ее очаровательных обитательниц я, по зрелом размышлении, отложил. Печальный опыт с представительницами прекрасного пола у меня уже имелся, расширять его не хотелось. Время показало, что я оказался прав. Но это тема другого рассказа… Теперь же мне хотелось наведаться в созвездие Дракона, где, как я почерпнул из справочника, в системе звезды Альфа есть «интереснейший мир Ханжония, в котором материальная культура и государственное мироустройство приобрели самые неожиданные и яркие формы, способствующие раскрепощению и наиболее полной реализации личности» (цитата из справочника).

О том, в чем именно заключались эти неожиданные и яркие формы, в справочнике не было ни слова. Клянусь, знай я все заранее, никогда не сунулся бы на Ханжонию и даже обогнул бы этот мир за несколько триллионов километров. А вы, уважаемые, если когда-нибудь встретите составителя этого каталога — что маловероятно, так как со дня выхода из печати сего опуса прошло уже шестьдесят пять лет, — оттузите его за меня от души, не обращая внимания на седины и почтенный возраст. Поверьте, он этого заслуживает!

Неприятности обрушились на меня еще на пути к Альфе Дракона. Я обнаружил, что мне подсунули негодный молекуляризатор. Первый месяц путешествия я вообще не включал его: было достаточно свертков и пакетов с провизией, которые собрали мне в дорогу заботливые родители, стремившиеся, очевидно, заглушить терзания своей совести, вызванные тем, что они произвели меня на свет. Когда же наконец с домашней пищей было покончено, я включил молекуляризатор, засыпал в него, как было сказано в инструкции, сто граммов пыли, вылил три стакана воды и набрал на дисплее: «Куропатка жареная с белыми грибами под винным соусом».

Вооружившись вилкой и ножом, я уселся перед молекуляризатором и заблаговременно приготовился к дегустации. Когда я представлял, как прожаренное крылышко куропатки будет похрустывать у меня на зубах, мой желудок сжимался от нежного трепета. На две секунды позже указанного срока дверца молекуляризатора открылась, и из нее выехала тарелка с манной кашей. При ее виде у меня на коже сразу стала появляться красная сыпь, а глаза зачесались — манную кашу я ненавижу с детства.

Вначале я решил, что неправильно задал молекуляризатору команду. Я набрал куропатку на дисплее во второй раз и для верности дважды нажал клавишу подтверждения, но в результате опять получил манную кашу. Тогда, предположив, что вследствие ошибки программирования куропатка с белыми грибами не входит в число известных молекуляризатору блюд, я стал последовательно требовать тефтели с гречневой кашей, плов, курицу с рисом, уху и отбивные котлеты с жареной картошкой. Но что бы я ни выбрал, эта дурацкая машинка вновь и вновь потчевала меня манной кашей. Лишь когда на столе выстроились в ряд по меньшей мере двадцать одинаковых тарелок, я понял, что мой молекуляризатор больше ни на что не способен. Он не умел приготовить даже гречневой и овсяной каши, которой я, окончательно разочаровавшись, смиренно просил под конец.

К тому времени я отмахал от Земли уже слишком много парсеков, чтобы возвращаться и устраивать в магазине скандал. Два дня я голодал, а потом, зажав нос прищепкой, кое-как проглотил тарелку этого варева. Вопреки ожиданиям, манная каша не показалась мне такой уж противной. Утолив голод, я надел гипнонаушники и засел за космонавигацию.

Через две недели, когда я уже запросто щелкал любые практические уравнения, в двигателе что-то стало подозрительно дребезжать — треснуло одно из седел поршней. В принципе, с такой неисправностью можно было продолжать полет, но я предпочел остановить ракету и, разобрав двигатель буквально по винтикам, вновь его собрать. «Это будет отличная практика! Нельзя полагаться на одних ремонтных роботов!» — убеждал я себя. До этих пор я никогда не собирал и не разбирал двигателей, поэтому к концу работы у меня осталось несколько шестеренок и две резиновых прокладки. Я представления не имел, куда их приткнуть. Впрочем, двигатель неплохо работал и без них, поэтому я особенно не переживал по этому поводу.

Пока я занимался ремонтом, Мозг хранил зловещее молчание и не помог мне ни единым советом. Только изредка из-за занавесочки, которой я задернул процессор, чтобы он не мозолил мне глаза, доносились звуки, похожие на злорадный смех.

— Подлый завистник! — говорил я ему, и хихиканье смолкало.

В последнее время у нас с Мозгом установилось нечто вроде вооруженного нейтралитета: каждый демонстративно старался не замечать присутствия другого, одновременно внимательно наблюдая за ним. Денег на замену процессора у меня пока не было, и Мозг это отлично знал.

Завершив ремонт, я продолжил полет, но не прошло и суток, как двигатель вновь заглох. Заглянув в топливную камеру, я обнаружил, что она пуста. Я удивился, потому что совсем недавно заправлял ее. Я подсыпал в двигатель еще молекул, и он заработал, но новой порции хватило всего на двенадцать часов. Я добавил еще мусора и бросил в камеру свои старые ботинки, надеясь, что их-то хватит надолго, но не тут-то было. Через сутки топливная камера вновь опустела. Тут я понял, в чем дело: собирая двигатель, я где-то допустил оплошность, и теперь он потреблял сырья раз в десять больше. Если прежде мой двигатель был на редкость экономичным, то теперь он пожирал вещество с жадностью черной дыры.

Это открытие меня обеспокоило: лететь до созвездия Дракона еще около месяца, а запасы топлива уже почти вышли. Однако разбирать двигатель вновь я не решился — кто знает, в очередной раз он мог вообще не завестись, и тогда я бы оказался затерянным среди созвездий без всякой надежды когда-нибудь добраться до обитаемого мира.

«Ладно, как-нибудь долечу. Заодно избавлюсь от хлама. Если задуматься, у меня полно лишних вещей», — успокоил я себя и стал постепенно подбрасывать в реактор то, что считал наименее ценным.

Вначале туда отправились развлекательные журналы моего предшественника и эротические диски, затем старые часы, утюг, кофеварка, половик и кресло. Все это двигатель сожрал с завидным аппетитом за каких-нибудь трое суток, а потом снова заглох.

Делать нечего — пришлось скормить ему расколотый на кусочки письменный стол, книжные полки, электрокровать вместе с одеялами и подушками, бритву, запас космического мыла, шоколадки с обертками, настольную лампу и даже дневник, который я вел, начиная с девяти лет. Затем настала очередь чемодана с вещами, обуви, бластера, скафандра, тульской двустволки, учебника по космонавигации, а потом я уже и не помню чего. Бегая по ракете, я в запале швырял в топливную камеру все, что попадалось под руку. Отправился бы туда и Мозг, но ему повезло: набор инструментов пошел на топливо в самом начале, а вручную отвинтить гайки, которыми Мозг крепился к борту звездолета, я был не в состоянии.

За оставшиеся три недели пути каюта опустела. Я сорвал даже обшивку со стен, и теперь то там, то здесь свисали оголенные провода. Под конец не осталось ничего, и тут, да простят меня дамы, мне пришлось раздеться донага и бросить в двигатель собственную одежду.

К счастью, к этому времени я как раз добрался до созвездия Дракона и находился неподалеку от Ханжонии. На мой радиовызов она не отозвалась. Чтобы дотянуть до планеты, я вынужден был отправить в топливную камеру свою рубашку, трусы и носки, оставленные в качестве последнего резерва топлива.

Сверху Ханжония выглядела необычайно привлекательно. Это была большая зеленая планета, примерно на треть покрытая мелким теплым океаном. Остальные две трети занимала суша с широколиственными лесами и сочными долинами, раскинувшимися вдоль полноводных рек.

Уже с орбиты я видел многочисленные следы человеческого присутствия — города, железнодорожные рельсы, большие промышленные свалки, пятна подтекшего мазута на океанской глади и высокие заводские трубы. Однако, к моему удивлению, ни одна из труб не дымила.

Настроив телескоп и направив его на ближайший город, я увидел, что он заброшен: на улицах ни единого пешехода, машины и флаерсы ржавели, брошенные где попало, многие дома были разрушены до основания, а сквозь их крыши и из пустых окон пробивались деревья.

Обнаружив на широкой равнине кладбище сгоревших танков, бронетранспортеров и другой военной техники, я догадался, что лет эдак сто пятьдесят назад на планете произошла война, причем, возможно, даже ядерная. Во всяком случае, вблизи городов мой дозиметр показывал очень высокий уровень радиации.

Я облетел еще несколько континентов — везде было одно и то же. Особенно жалкое зрелище представлял космопорт, похожий на огромную воронку. Вряд ли после взрыва с него взлетал хотя бы один корабль.

Я решил, что никто из жителей не спасся и планета необитаема. Огорченный, уже хотел собрать на Ханжонии какого-нибудь мусора, чтобы было на чем дотянуть до другого населенного мира, но тут на берегу реки, вдали от всех городов, увидел в телескоп картину поистине идиллическую.

В воде на сваях стояли деревянные хижины с крышами из сухого камыша. По реке сновали весельные и парусные лодки, а на берегах во множестве видны были люди. Одни стучали топорами, другие сгребали сено. По травянистым прибрежным лугам бродили тучные стада коров, коз и лошадей.

Я обрадовался, что жизнь на Ханжонии не угасла, и направил ракету к этому селению. В атмосфере топливо расходовалось быстрее, и мой «Блин» обрушился на поверхность планеты километрах в десяти от деревни. Кое-как, уже в самый последний момент, мне удалось выровнять рули, и, сломав верхушки десятка деревьев, ракета рухнула на небольшую лесную поляну.

Велев Мозгу открыть люк, я спрыгнул на землю и, волнуясь, обошел вокруг корабля. Кроны деревьев смягчили удар, и «Блин» почти не пострадал, если не считать незначительных вмятин. Но в любом случае, чтобы исправить двигатель и вытащить звездолет из чащи, мне требовалась помощь. Вспомнив, в какой стороне деревня, я решительно зашагал через лес. На ходу то и дело приходилось подпрыгивать и хлопать себя ладонями по бедрам, животу и груди: комары на этой планете были с хорошую осу.

«Чего же ты хочешь, Тит? Разве не романтики и суровых испытаний? Вот тебе и то, и другое!» — подбадривал я себя.

Часа через два, порядком распухший от укусов, с перекошенным набок лицом, я вышел к деревне. В стороне от остальных построек виднелся большой сарай, в котором, очевидно, располагалась мастерская или кузня. У входа стоял здоровый, простодушного вида детина в кожаном фартуке и сосредоточенно колотил молотом по наковальне. Занятый своим делом, меня он не замечал.

Прикрывшись лопухом, я подошел к нему поближе и негромко кашлянул, привлекая внимание. Детина поднял голову, уставился на меня и буквально остолбенел, вытаращив глаза. Я приписал его удивление своему жалкому виду — еще бы, голый да вдобавок и покусанный…

— Чего-то я тебя раньше не видал? Ты откуда, мужик? — подозрительно спросил он.

— Издалека, — объяснил я, с умилением слушая русскую речь. Уж кто-кто, а соотечественники не должны бросить меня в беде.

— Тогда, может, из Залесья? Хотя и там, кажись, голышом не бродят. Или тебя кто ограбил? — расспрашивал детина. Видимо, он хотел казаться доброжелательным, но сам так и буравил меня своими медвежьими глазками.

— Да не из Залесья я, приятель! С Земли. У меня на ракете движок накрылся, вот и пришлось все в топливную камеру побросать, даже одежду. — Вызывая к себе сочувствие, я на мгновение развел руки. — Где у вас тут ремонтников найти?

Продолжая испытующе разглядывать меня, детина сплюнул под ноги.

— Ремонтников, говоришь? — повторил он. — А зачем они тебе?

— Я же говорю: ракету нужно вытащить… — объяснил я и, начиная раздражаться его непонятливостью, заново повторил всю историю.

Но, кажется, детина уже просек, в чем дело. Его широкое лицо омрачилось.

— Ракету, говоришь? — протянул он с непонятной значительностью. — Подожди, мужик, я сейчас кликну кой-кого. Только смотри — никуда не уходи!

Повернувшись, он быстро побежал за сарай, зачем-то прихватив с собой кувалду. Я уселся в тени и принялся терпеливо ждать. Минуты через две ветер донес до меня топот множества ног.

«Ого, как спешат! Видно, надеются подзаработать. Жаль будет их разочаровывать», — с симпатией к милым простакам подумал я.

— Где техноман? — крикнул кто-то, не видя меня за оградой.

— Здесь! — Я высунулся из-за забора, поражаясь меткому местному юмору.

Но то, что я увидел, меня поразило. По полю неслись человек тридцать крестьян, вооруженных вилами, топорами и кольями. Впереди, указывая на меня, бежал тот самый детина.

— Вот гад, сам пришел! Хватай его, ребята! — орал он.

В следующую минуту кольцо сомкнулось. Я видел вокруг себя злые бородатые лица. Сжимая вилы, крестьяне разглядывали меня и переговаривались.

— Глянь, дядя Антип, и впрямь голый! Весь срам видать! — петушиным голосом прокричал какой-то парень лет семнадцати.

— Встань мне за спину, Серега! Не суйся вперед! Может, он с собой какую адскую стрелялку прихватил, — прогудел немолодой мужик с окладистой бородой — судя по важности, с которой он себя вел, то ли староста, то ли кто-то в этом роде.

— Я его сразу просек. Разнюхивать, гад, пришел! Разнюхает, а потом вся ватага сюда нахлынет. Им, сволочам, в их развалинах жрать нечего! — орал уже известный мне детина. — Топором его, и в реку — нечего церемониться!

— Погоди, Яшка! Надо прежде выпытать, где он свою железину припрятал, да узнать — один пришел али со товарищами? Они, техноманы, хитрые: одного вперед вышлют, а всей бандой в зарослях прячутся.

— А если не скажет, дядя Антип?

— Скажет, никуда не денется. Угли раздуем, ногами в них поставим — все выложит!

— Эй, техноман, говори, зачем пришел? Где твои железины? — высовываясь из-за спин, крикнул мне паренек.

— Какие железины? Ничего не понимаю, — пролепетал я.

— Не запирайся, техноман! Отвечай, где твоя банда? Куда железины спрятал? — спросили меня вкрадчиво.

Я вспомнил совет из справочника: при всех недоразумениях с переселенцами или аборигенами главное — демонстрировать дружелюбие. Лучше всего улыбнуться и в знак добрых намерений показать пустые руки.

— Послушайте, я не понимаю, что вы имеете в виду, называя меня техноманом! Я турист с Земли. Моя ракета упала в лесу. Здесь какое-то недоразумение! — Широко улыбаясь, я шагнул вперед, показывая пустые руки, но в этот момент кто-то, прокравшийся за оградой, засветил мне колом по уху так, что я упал. Крестьяне окружили меня и принялись сосредоточенно пинать. Делали они это без жестокости, но с чувством долга.

— Бей его, Серега, да не носком — отобьешь носок-то! Ты его пяткой шпыняй, да по ребрам, по ребрам! — советовал староста.

— А я пяткой и шпыняю, дядя Антип! Ишь ты, наглый какой: сам во всем признался! — это было последнее, что я услышал, прежде чем лишился чувств.

Когда я пришел в себя, над деревней уже сгустились сумерки. Все тело болело так, как если бы меня пропустили через камнедробилку. Языком я пересчитал зубы — осталось на удивление много. Затем попытался привстать, но лишь застонал. Связанный по рукам и ногам толстой грязной веревкой, я лежал в деревянной клетке посреди площади. Неподалеку пылал костер, возле которого прохаживались несколько крестьян. Судя по всему, настроены они были воинственно. Один держал в руке цеп, другие вооружились топорами и косами.

Мой стон привлек их внимание.

— Ишь, очухался, техноман! Живучий, сволота! — удивился один из сторожей, подходя к моей клетке. Я разглядел его: это был мужчина лет пятидесяти с толстым бабьим лицом.

— Что, техноман, болят ребры-то? — сочувственно спросил он.

Я кивнул. Во рту у меня так пересохло, что даже язык распух.

— Небось пить хочешь?

Я снова кивнул. Крестьянин отошел к костру и вернулся с большой бутылью. Заметив, что у меня связаны руки, он разрезал веревку ножом и просунул бутыль сквозь прутья. Я стал жадно пить. Вода была чуть солоноватой на вкус, но прохладной.

— Ну что, скажешь, где твоя шайка? — спросил сторож, протягивая руку за бутылью.

— Нет у меня никакой шайки. Я с Земли! — устало сказал я.

— Оно и верно. Какой тебе резон говорить? Все одно утром повесят… — добродушно сказал сторож.

— За что? — завопил я, подскакивая и ударяясь головой о крышу своей клетки.

— Так решил мир. Всех пойманных техноманов испокон веку вешают. Будто ты этого раньше не знал? Вы наших убиваете, а мы ваших.

— Да не знал я ничего! Даже не слышал никогда о техноманах! — крикнул я, ощущая, как тонко и жалко прозвучал мой голос.

— Полно врать-то! — зевнул крестьянин, равнодушно поворачиваясь ко мне спиной.

— Постойте! Позовите старосту! Я все ему объясню.

— Да не станет он тебя слушать. Тут и дураку все ясно. Одежи на тебе не было?

— Не было.

— В том, что использовал механизмы, сознался?

— Сознался.

— Ну вот видишь, кто же ты, как не техноман? — заявил мой собеседник, довольный тем, как ловко припер меня в угол.

С другой стороны площади из темноты послышались равномерные удары топора.

— Что это? — невольно спросил я.

— Виселицу тебе сколачивают. Да ты не слушай, парень, спи.

— Не стану я спать! Если уж меня повесят, объясните во всяком случае, кто такие техноманы! Имею я право знать? — завопил я.

Мой страж долго отнекивался, чесал в затылке, повторяя: «Что я, дурень — техноману про техноманов рассказывать? Ты мне лучше сам про них расскажи», — но в конце концов разговорился, и вот что я узнал.

Сто семьдесят лет назад на Ханжонии случилась атомная война. Кто с кем чего не поделил и кто напал первым, темный крестьянин не знал, но в результате девяносто восемь процентов всего населения было уничтожено, а значительная часть территории загрязнена. Выжившие постепенно разделились на две группы: первая называла себя «естественниками», провозглашала полный отказ от технического прогресса и уничтожение всех существующих механизмов, обвиняя их во всех своих несчастьях; другая — эти самые техноманы — считала, что технику можно оставить, проблема не в ней, а в самом человеке.

От Земли никакой помощи не поступало: там придерживались мнения, что взбесившийся мир, забросавший себя атомными бомбами, должен сам решить свои проблемы. Более того, пассажирская и торговая навигация на Ханжонию была запрещена, и эта земная колония оказалась предоставлена сама себе, а потом о ней вообще забыли — кажется, она попросту затерялась в памяти правительственных компьютеров.

Прошло лет сто, и потомки уцелевших ханжонийцев, вынужденные вести натуральное хозяйство и тем самым отброшенные в средневековье, окончательно утратили память о прошлом своей планеты. Внуки и правнуки естественников знали только, что техники надо бояться как огня и обязательно казнить того, у кого найдут хотя бы наручные часы.

Потомки же техноманов, напротив, относились к технике как к божеству. Они поклонялись будильникам, ржавым тракторам, сенокосилкам, флаерсам и приносили им жертвы. Самое забавное, что пользоваться большинством механизмов техноманы постепенно разучились и вели себя подобно анекдотическому чукче, который, колотясь лбом в пол перед телефоном, повторял: «Телефона, телефона, позвони, чукча кушать хочет!» Новых механизмов техноманы строить не умели, зато ходили обвешанные железками, шестеренками, компьютерными кабелями и другим техническим хламом, давно пришедшим в негодность.

Вдобавок вследствие твердого убеждения, что за них все должны делать механизмы, техноманы оказались неспособными к физическому труду. Если естественники не сидели сложа руки, а ковырялись в земле, выращивая пшеницу, то техноманы ровным счетом ничем не занимались, сбивались в шайки и грабили поселки естественников, отбирая у них урожаи и угоняя скот. Разумеется, крестьяне ненавидели техноманов и расправлялись с ними, когда представлялась возможность.

Отличить техномана от естественника было довольно просто — техноманы ходили голыми, потому что не умели соорудить себе даже самой примитивной одежды, а та, которую они иногда отбирали у естественников, быстро превращалась в лохмотья, так как за ней должным образом не следили. Впрочем, климат планеты позволял обходиться без одежды.

Всю эту картину я восстановил по сбивчивому рассказу крестьянина, а кое-что, уже много лет спустя, вычитал в энциклопедии. Стало ясно, каким идиотом я был, когда, появившись голым в деревне, стал рассказывать про свою ракету.

Поразмыслив, я пришел к выводу, что надежды на помилование нет: улики против меня, с точки зрения крестьян, были неопровержимыми. Стук топора не прекращался ни на минуту. На фоне Млечного Пути начинал уже вырисовываться мрачный силуэт виселицы.

И я решил бежать, причем немедленно, пока не рассвело. К счастью, охранявшие меня крестьяне не имели никакого представления о караульной службе. Вскоре трое стражей разбрелись спать по домам, а оставшийся улегся у костра, положил топор рядом с собой и захрапел.

Ощупав толстые деревянные палки, служившие прутьями клетки, я обнаружил, что они скреплены между собой кожаными ремнями. Кое-как с помощью ногтей и зубов мне удалось отвязать одну из палок и, ободрав бока, протиснуться между прутьями. Хотя я старался сделать все тихо, какой-то звук разбудил моего стража. Парень проснулся и заорал.

Не долго думая я огрел его по голове прутом от клетки и, прихрамывая, побежал к лесу. Кромешная тьма помогла мне скрыться. Затаившись в зарослях, я видел, как в деревне мелькают огни факелов. Можно было углубиться в лес, но я не решался, зная, что ночью непременно собьюсь с пути. В темноте я не мог сориентироваться, в какой стороне оставил ракету, а чтобы вспомнить, необходимо было дождаться рассвета.

Вначале факелы в деревне мелькали бестолково, но вскоре разделились на несколько групп, одна из которых направилась в мою сторону. Я забрался на дерево и спрятался в его кроне. Крестьяне с факелами ходили поблизости, но искать меня на дереве никто не догадался. Хорошо, что у них не было собак-ищеек, а бестолковые дворняги, увязавшиеся за хозяевами из деревни, лишь облаивали кусты и грызлись. Сидя на дереве и прижимаясь к его шершавому стволу избитым, ноющим телом, я пережил несколько неприятных часов, пока наконец на рассвете мои преследователи не собрались на лугу. Судя по оживленной жестикуляции, они спорили, продолжать ли поиски. Видимо, решено было, что хорошего — помаленьку, потому что вся толпа двинулась к деревне.

Осмотревшись и вспомнив, в какой стороне осталась ракета, я хотел уже слезть с дерева, но тут из леса донеслись воинственные крики, и на луг высыпала ватага голых людей, вооруженных кусками железных труб, булавами, цепями и копьями. Их было человек около ста.

На шее у каждого болтался амулет, представлявший собой какую-нибудь часть механизма — гайку, шайбу, болт, пружину… Предводительствовал шайкой мускулистый молодой мужчина в мотоциклетном шлеме. Я понял, что это — техноманы, собравшиеся для нападения на деревню.

Естественники, не успевшие уйти с луга, и техноманы с воинственными криками бросились друг на друга, и две толпы схлестнулись. Я так и не узнал, удалось ли крестьянам отстоять деревню, потому что со всех ног помчался к ракете. Я был так напуган, что все десять километров преодолел на одном дыхании, ни разу не остановившись, чтобы отдохнуть. Каким-то чудом мне удалось расчистить для ракеты стартовую площадку и, набив отсек корой, листьями и ветками, которые я потом использовал как топливо, за две с половиной недели дотянуть до одной из ремонтных станций.

Так закончилось для меня изучение одного из «интереснейших миров, материальная культура и государственное мироустройство которого приобрели самые неожиданные и яркие формы…»

ВОСПОМИНАНИЕ ЧЕТВЕРТОЕ

Эксмена — одна из красивейших планет Млечного Пути. Расположенная в созвездии Центавра на оживленной космической трассе, она уже несколько столетий является межгалактическим курортом. Материков как таковых на Эксмене нет, зато огромный теплый океан, занимающий всю поверхность планеты, изобилует многими тысячами небольших коралловых островков, покрытых тропической растительностью, похожей на земную. По этим островкам разбросаны сотни небольших хижин, в которых можно отдохнуть как от шума и гама промышленных планет, так и от сосущей космической пустоты.

Жизнь островов на Эксмене очень интересна. Кораллы в тамошних теплых водах растут быстро, и каждый год на карте появляется с десяток новых островков, некоторые из них так малы, что там с трудом можно поставить походную кровать. В то время, как возникают новые острова, наиболее старые исчезают под водой, поскольку их основа — кораллы — столь же быстро разлагается, как и вырастает.

Что же до красоты эксменских ночей, то они давно стали одной из космических достопримечательностей, посмотреть на которую слетаются тысячи туристов. Стоит светилу закатиться за горизонт, все небо заливает голубоватое полыхающее свечение соседней газообразной галактики Центавр-А, подобное никогда не прекращающемуся северному сиянию.

За годы странствий мне многократно случалось бывать на Эксмене, и всякий раз, отдыхая от космоса, я оставался на ней по месяцу-два, плавая с аквалангом или надеясь найти среди тысяч островов такой, которого не было на карте, — за это полагалась хорошая премия, не говоря уже о том, что такой остров немедленно назывался в честь того, кто его обнаружил.

Межгалактический космопорт расположен на самом большом острове планеты — Елевферии. Основное занятие жителей этого острова — обслуживание (честнее было написать «обжуливание») туристов, продажа сувениров[1] и попрошайничество. Когда я прибыл на Эксмену впервые, там как раз было внесезонье, и, едва шагнув из ракеты, я увидел, что ко мне устремилась толпа человек в четыреста. Испугавшись, что я по неразумению нарушил какой-нибудь местный обычай и теперь меня будут за это бить[2], хотел было заползти под свой корабль, но меня вежливейшим образом вытащили оттуда за ноги. Как я убедился в следующую минуту, толпа состояла в основном из экскурсоводов, таксистов и гостиничных зазывал. Смуглые лица с белозубыми хищными улыбками окружили меня со всех сторон, а нетерпеливые руки вцепились в скафандр.

— Отличный пансион! К вашим услугам двадцать комнат и три бассейна. Запомните — пансион «Девятый вал»!

— Выберите меня, господин хороший! Я покажу вам остров!

— Молчи, осел, пока я тебе нос не своротил! Разве ты не видишь, что господин приехал охотиться на акул? Прошу, сюда… У меня есть все необходимое снаряжение!..

Видя, что я в замешательстве, таксисты и экскурсоводы, постепенно входя в раж, стали тянуть и толкать меня каждый в свою сторону. Очень быстро они разбились на партии и стали вдумчиво молотить друг друга кулаками, стремясь отвоевать меня у конкурентов. Затрещал скафандр. Я почувствовал, что еще немного — и буду разорван в клочья. Крики, что у меня нет денег, не помогали: видно, не верили.

Спасло меня лишь то, что я догадался вывернуть карманы, продемонстрировав их зияющую пустоту. Тотчас экскурсоводы и таксисты потеряли ко мне интерес и сомкнутым строем атаковали пожилую японскую чету, появившуюся на трапе одной из ракет и немедленно начавшую щелкать фотоаппаратами. Ко мне же эти подхалимы настолько охладели, что едва соизволили объяснить, как пройти к гавани.

Там у меня была назначена встреча с Артамоном Николаевым, с которым мы лично не были знакомы, но который приходился двоюродным братом одному из моих друзей. Насколько я был наслышан, Артамон занимался тем, что отлавливал редких животных и продавал их в зоопарки разных галактик. Неделю назад я получил от него лазерограмму, в которой он буквально умолял меня прибыть на Эксмену по очень срочному делу. Так получилось, что в то время я находился всего в шестидесяти миллиардах километров и счел возможным сделать небольшой крюк.

Встреча была назначена в ресторане «Галактические бродяги» — прокуренном кабаке с роботами-официантами, оркестром и зеленоволосой певичкой с красивыми ногами, которая разгуливала с микрофоном по залу и отсутствие голоса возмещала тем, что охотно садилась посетителям на колени. За стойкой бара взбалтывал коктейли чешуйчатый квадратный труфальдиец со сломанным носом и оценивающим взглядом каннибала.

Хотя в «Галактических бродягах» были заняты все столики, Артамона я узнал сразу по рассказам моего приятеля. Описание оказалось очень точным: он действительно смахивал на бочку весом эдак килограммов в двести, украшенную бородкой и мушкетерскими усиками.

Не успел я подойти, как Николаев вскочил и, отодвинув животом столик, сгреб меня в медвежьи объятия.

— Ба, Тит! Сколько лет, сколько зим! — завопил он, нимало не смущаясь тем, что это была наша первая встреча.

Честно говоря, я не понимал, как он вычислил меня: моя внешность отнюдь не была такой примечательной.

— Я тоже очень рад, — сказал я, стараясь спасти свои ребра. — Но как ты узнал меня? По скафандру?

— Ничего подобного! Здесь куча народу в скафандрах. Но, войдя сюда, ты ударился лбом о притолоку и в упор не заметил робота-официанта, который пытался указать тебе свободное место за столиком. Это вполне совпадает с тем, что я о тебе слышал.

Я усмехнулся, поняв, что наш общий приятель и мне дал самую исчерпывающую характеристику. Мы сели за столик и заказали два вишневых харакири — местный коктейль, названный так по ощущению в желудке, которое он после себя оставляет.

После обмена новостями о Земле Николаев сразу перешел к делу.

— Твой звездолет на ходу? — спросил он.

— Пока да, — ответил я осторожно.

С «Блином» никогда нельзя точно знать, на ходу он или нет: всякую минуту мой корабль мог выкинуть фортель.

— Вот и отлично. Брат говорил, ты собираешься к Змееносцу?

— Собираюсь, — кивнул я, ругая себя за болтливость.

— Просто чудесно! Не мог бы ты захватить с собой пассажира? Его нужно доставить на Рас Альгети. Это тебе по пути.

— Я почему-то всегда считал, что Рас Альгети в Геркулесе, — сказал я с сомнением.

Брать с собой пассажира не хотелось: моя ракета не так велика, чтобы два человека могли разместиться в ней, не наступая друг другу на головы.

Артамон расплылся в обаятельной улыбке:

— Я смотрел по карте, Геркулес и Змееносец почти рядом. Ну, может быть, лишняя неделька пути. Заодно посмотришь Геркулес. Говорят, там прекрасное шаровое скопление звезд.

Я попытался открутиться, говоря, что скорее всего полечу в ту сторону не сейчас, а в следующем году, но Артамон напирал, как танк, и я в конце концов уступил.

— Ладно, черт с тобой! Надеюсь, твой пассажир хотя бы не болтун?

— В этом ты можешь быть совершенно уверен. Ты не услышишь от него ни звука. Это эксменский ленивец.

У меня глаза на лоб полезли.

— Что? Когда я соглашался, то не знал, что речь идет о животном!

— А ты раньше видел эксменских ленивцев? — с легким беспокойством спросил Артамон.

— Не видел. А что?

— То-то и оно, что не видел! — В голосе моего собеседника явно прозвучало облегчение. — Если бы ты был с ними знаком, то знал бы, что это не животное, а прекрасная небольшая зверушка. Убежден — ты в нее влюбишься. Это единственный биологический вид, населяющий Эксмену, не считая рыб, разумеется. Он обитает на больших и средних по размеру островах. Эти звери поразительно ленивы: целыми днями лежат под пальмами и ждут, пока им на голову не свалится банан. Если банан не сваливается, они умирают с голоду. Поймать ленивца не составило никаких хлопот. Он даже не пошевелился, когда мы набросили на него сеть.

— Я счастлив, что ты его поймал, но я-то здесь при чем? У меня маленькая одноместная ракета, а не летающий зверинец.

— Видишь ли, Тит, этого ленивца оплатил зоопарк на Рас Альгети, но отправлять его багажом не хочется, а самому проводить в ракете три месяца — от одной этой мысли жуть берет. Если ты все равно летишь в те края, то почему бы тебе меня не выручить?

— Где твоя зверушка? — вздохнул я.

— Она уже в твоей ракете. Ее должны были доставить десять минут назад, — как бы невзначай сказал Артамон, бросив взгляд на часы.

Я посмотрел на него с таким бешенством, что он сразу стал расплачиваться:

— Прости, что сразу тебя не предупредил, но я был уверен, что ты не откажешься. И потом: погрузка животных — это такая морока, от которой мне хотелось тебя избавить. Не волнуйся, таможенные формальности я все уладил, а кормление ленивца не составит проблем. Я распорядился, чтобы тебе загрузили несколько ящиков бананов. Кстати, и сам можешь их есть. Эй, не смотри на меня так. Мне пора!

И Артамон исчез с поразительной для такого толстяка поспешностью. Мне же отчего-то стало не до местных красот, и я отправился в космопорт.

Когда я заглянул в приоткрытый люк своего звездолета, мне почудилось, что трап ушел куда-то из-под моих ног. То, что торговец животными описывал как небольшую, симпатичную зверушку, оказалось громадным, размером с гориллу, существом, мохнатым и большеглазым, с грустным вислым носом и мускулатурой ярмарочного борца. Ленивец сидел в клетке и меланхолично жевал бананы, роняя кожуру себе на колени. Когда я вошел, он, не поворачивая головы, покосился на меня и продолжил свое занятие. Не заходя в ракету, я немедленно бросился искать Артамона, но мне сообщили, что десять минут назад он отбыл на пассажирском корабле в созвездие Стрельца. Меня надули! Я остался один на один с эксменским ленивцем, оставалось только выполнить взятое на себя обязательство. И как я не почувствовал подвоха, когда Артамон мимоходом поинтересовался, не видел ли я прежде этих зверей?

Клетка с ленивцем и ящики с бананами загромоздили всю каюту, оставив лишь узкий проход. При одной мысли, что мне придется жить бок о бок с этим нечистоплотным мохнатым гигантом три месяца, мне немедленно захотелось вышвырнуть его в открытый космос.

Зевнув и продемонстрировав желтые клыки, ленивец нехотя просунул сквозь прутья лапу, придвинул к себе ящик и, открыв крышку, занялся очередным бананом. Судя по размеру его брюха, там располагалась настоящая фабрика по переработке продовольствия.

Вздохнув, я тоже взял банан и, присев на кресло, спросил:

— Ну, и что мы будем с тобой делать?

Вместо ответа ленивец икнул и уронил кожуру на дно клетки.

Не задерживаясь на Эксмене, ибо каждый лишний час, пока этот жующий зверь находился у меня на звездолете, приносил лишь новое расстройство, я поспешил покинуть планету и взял курс на созвездие Геркулеса. Судя по расстоянию между звездными системами, полет должен был занять около восьмидесяти семи дней. Первые несколько недель полета ленивец страшно раздражал меня, и я даже пробовал завесить его брезентом. Но постепенно я привык к своему постояльцу и даже стал относиться к нему с легкой симпатией.

Ленью это животное обладало просто поразительной. Когда оно не спало, прислонившись спиной к прутьям клетки и громко при этом храпя, то жрало, а если не жрало, то тупо глазело в пространство. Правда, порой ленивец оживлялся — это происходило тогда, когда я включал классическую музыку, в основном Чайковского или Свиридова. Оживление проявлялось в том, что зверь слегка приподнимал огромную, как котел, голову и прислушивался.

Казалось, каждое движение доставляет ленивцу физическую муку. Прежде чем протянуть лапу за бананом, он обычно долго вздыхал и гипнотизировал меня взглядом, словно умоляя, чтобы я сунул банан ему в рот, не заставляя его самого заниматься этим непосильным трудом. Иногда, поддавшись, я швырял ему банан, и тогда ленивец слегка кривил край рта, видно, довольный результатом своего опыта.

Постепенно убедившись, что гигант абсолютно безопасен, я перестал запирать его клетку после уборки. Когда я в первый раз не запер его, ленивец слегка приподнял одну бровь и покосился на меня с некоторым беспокойством, словно опасался, что я заставлю его вылезти из клетки и пройтись.

На сорок восьмой день полета, примерно на полпути к Геркулесу, я проснулся от запаха гари. Открыв глаза, я обнаружил, что весь отсек заполнен едким дымом, который струился из фотонного ускорителя — одного из главных блоков двигателя. Схватив огнетушитель, я погасил огонь. Когда вентиляционная система всосала дым, я открыл крышку дымившегося блока и застонал. От короткого замыкания все его детали и провода сплавились в единый почерневший ком, который теперь годился лишь на то, чтобы запустить его в конструктора этого дурацкого агрегата.

Усевшись на пол, я сжал виски руками.

— Вот что значит покупать корабль класса Z! — горько произнес я, обращаясь к ленивцу.

Без фотонного ускорителя продолжать полет было возможно лишь с самой мизерной скоростью — с такой, что дорога до ближайшей населенной системы заняла бы около трех тысяч лет.

Мы находились в неосвоенном созвездии Лиры вдали от основных космических трасс. Рано или поздно Артамон, конечно, спохватится, что его ленивец пропал и я вместе с ним, организует поиски и нас найдут, но когда это произойдет? Через три года, через пять?

Вспомнив про лазеропередатчик, я бросился к нему, чтобы послать сигнал бедствия, но в этом секторе космоса он не действовал — сигнал надежно глушила соседняя радиогалактика через две пульсирующих переменных звезды-цефеиды.

— Можешь считать, что наше путешествие закончилось! — сказал я ленивцу, испытывая потребность в собеседнике. — Без фотонного ускорителя что лететь, что стоять на месте — разницы никакой.

Ленивец посмотрел на меня довольно осмысленно, а потом протянул лапу, вытащил из ящика банан и уставился на него с таким видом, будто мучительно размышлял: очистить банан, а потом его съесть, или съесть нечищеным, что не так приятно, зато работы меньше?

— Давай, давай! Пользуйся моментом! Скоро придется переходить на манную кашу и трескать ее очень долго, — сказал я ему.

Пробыв в унынии до вечера и решив проверить, нельзя ли как-нибудь починить ускоритель, я открутил блок от двигателя, разложил его на газете и стал удрученно разглядывать спекшиеся детали. Надеясь на помощь Мозга, который соображал в этом больше меня, обратился к нему, но Мозг ехидно сообщил:

— Если тебе действительно нужен совет, вот он: надень все чистое, ляг на кровать и возьми в руки свечку.

— С какой это стати? Не собираюсь умирать! — вспылил я. — Рано или поздно нас начнут искать и найдут.

— Ты не знаешь элементарной физики, — не без злорадства произнес Мозг. — Полистай-ка справочник и убедишься, что без фотонного ускорителя через десять часов начинается необратимая атомная реакция, а потом двигатель взрывается.

Я схватил справочник, открыл его на нужной странице и увидел, что Мозг не обманул. Если бы в первые минуты после аварии я догадался отключить двигатель, нам удалось бы еще спастись, но теперь было слишком поздно — реакция, вероятнее всего, уже началась.

— Почему ты меня сразу не предупредил? — заорал я на Мозг.

— Сам виноват — не надо было отключать мне звук! — негодуя, заявил он.

— И что, сейчас уже ничего нельзя сделать?

— Абсолютно, — заверил меня Мозг. — Впрочем, надеть белые тапочки ты еще успеешь. Самое обидное в этой ситуации, что при взрыве я тоже погибну, но меня утешает, что во мне нет схемы страха.

Не желая слушать его разглагольствований, я выключил рубильник, а сам бросился к двигателю, решив вытащить из него стержень в надежде, что это остановит реакцию. Я уже протянул руку, как вдруг в сознании у меня прозвучал незнакомый голос:

— Не трогай стержень! Это приведет к ускорению процесса! Лучше сними с двигателя стальной кожух и соедини красный провод с синим.

Я обернулся и увидел, что эксменский ленивец внимательно смотрит на меня из своей клетки. «Не может быть, чтобы со мной говорила эта инопланетная обезьяна, — подумал я. — Но кто же тогда? Должно быть, у Мозга есть запасной динамик».

— Нет у него никакого запасного динамика! Ты что — оглох, не слышишь, что советуют? Снимай кожух с двигателя! — вновь услышал я тот же голос.

— Это ты со мной говоришь? — борясь с безумием, нерешительно спросил я.

— Разумеется, я! — Хотя ленивец не приоткрыл рта, его голос явственно прозвучал у меня в мозгу.

— А кто «ты»?

— О боже, я предчувствовал, что начнутся вопросы!.. Я — разумное существо с Амтаракса. Вы зачем-то называете наш мир Эксменой. А теперь пошевеливайся, если жизнь на этом свете тебя не слишком утомила!

— С какой стати я буду тебя слушать? — заупрямился я.

Ленивец просунул лапу сквозь прутья, положил мне ее на плечо и подтянул меня к клетке.

— Послушай, дружище, надо поторопиться. Выбирай: или ты будешь, не задавая вопросов, делать то, что я говорю, или мы с тобой вместе взлетим на воздух. В этом Мозг совершенно прав.

Утопающим свойственно хвататься за соломинку, так и я, не раздумывая, подчинился звучащему у меня в сознании голосу, взял гаечный ключ и стал снимать с двигателя кожух.

— Молодец, быстро справился! — одобрил ленивец. — Видишь красный провод? Обрежь его и соедини с синим… Нет, синий не обрезай, только зачисти, чтобы был контакт… Сделал? Теперь отсоедини трансформатор от вентилятора и установи его на место центральной катушки зажигания. Это должно отсрочить взрыв… Готово? Теперь отвинти пульсатор от гамма-излучателя… Ты не то трогаешь! Гамма-излучатель — это вот та фиговина, похожая на цилиндр… Теперь вытащи из пульсатора шестерню и установи ее на дополнительный разъем… Отлично! Теперь отдери от стены свою электрокровать. Нам понадобится ее электромотор и пара пружин…

Следующий час я работал, как каторжник: разбирал пылесос и молекуляризатор, спаивал провода, раскручивал гайки, складывал мозаики из цветных стекол… и вообще был занят каким-то безумием. Я выбрасывал из двигателя самые важные части и вставлял на их место такую дрянь, что было даже неловко перед кораблем.

Ленивец занимался исключительно руководством, разве что однажды, когда одному мне было никак не справиться, он соизволил придержать гаечный ключ, высунув лапу из клетки.

Наконец, когда, на мой взгляд, двигатель годился лишь на то, чтобы, привязав его себе на шею, прыгнуть с ним на какую-нибудь звезду, ленивец неожиданно объявил:

— Теперь можешь надеть крышку. Оставшиеся детали выброси. Их ваша цивилизация изобрела явно от больного воображения.

— Все равно без фотонного ускорителя мы надолго здесь застряли, — растерянно сказал я.

— О фотонном ускорителе можешь забыть. Теперь двигатель будет работать и без него. Я малость усовершенствовал эту примитивную конструкцию. Мы уже летим, если ты еще не заметил.

Я недоверчиво взглянул в иллюминатор, и по тому, что звезды слегка сместились, заключил: «Блин» неуклонно набирает скорость.

— Невероятно! Как вам это удалось? — пораженно спросил я ленивца.

— Видишь ли, друг мой, этот двигатель разработала дюжина недалеких и противоречащих друг другу умов. Все, что от меня требовалось, — упростить конструкцию, приведя труд этих мужей к единому знаменателю. Кстати, мы еще не знакомы. Меня зовут Эр.

— Спорю: вы — специалист по механике и двигателям! — сказал я, думая польстить инопланетянину, но ленивец лишь поморщился:

— Чушь! Я никогда раньше не видел ни одного двигателя. Нашей цивилизации они вообще неизвестны. Я действовал чисто интуитивно, воспользовавшись кое-какими познаниями — весьма неполными и хаотичными! — из вашего мозга.

— До сих пор не привыкну, что вы разумны, — пробормотал я. — После этой клетки… Почему вы раньше не открылись? Я… я относился бы к вам совсем иначе.

— Именно этого я и боялся. Того, что вы будете утомлять меня своей болтовней, — вздохнул Эр. — Если бы не необходимость, я ни за что бы не вышел на контакт. Вижу, вам не дает покоя любопытство — отличительная черта тех, кто не может мыслить самостоятельно. Так и быть, задавайте вопросы.

— Э-э… — замялся я, не зная с чего начать. — Вы — представитель разумной высокоразвитой цивилизации…

— Не просто высокоразвитой, — снисходительно уточнил Эр. — Не в обиду будет сказано, я превосхожу любого из ваших гениев по меньшей мере в несколько десятков раз. Мои знания по сравнению с вашими безграничны, и это при том, что ничего мне не стоили: они наследственны и интуитивны, они не нуждаются ни в зубрежке, ни в материальных носителях — таких, как ваши нелепые компьютеры или книги.

— Но позвольте… как же вы, разумное существо, позволили затолкать себя в клетку? На вас напали неожиданно?

— Напротив, это был сознательный выбор. Захоти я — никакая клетка не помешала бы мне. Я расплавил бы ее, собрав из воздуха горстку нейтронов, или так отфильтровал бы сознание зверолова, что он не увидел бы меня, даже находясь в трех шагах. Но я не собираюсь ничего предпринимать. Положение меня вполне устраивает.

— Но разве свобода для вас не важна?

— Исключительно как свобода мысли, а движение — величайшее зло. Поэтому нам безразлично: жить ли в зоопарке или на родных островах… Вся главная, что-то значащая для нас часть жизни проходит в глубинах сознания. Это вам, землянам, чтобы существовать, надо бегать и суетиться. Порой я удивляюсь, сколько лишних и бессмысленных движений вы совершаете! Девяносто пяти, даже девяносто девяти процентов из них можно было бы легко избежать. Но, думаю, бессмысленно осуждать вас: путь вашего народа во Вселенной — это путь действий, лишенных смысла. Наш же — путь чистой мысли. Мы — народ идеальных мыслителей, то есть таких мыслителей, которые мыслят, ничего при этом не предпринимая.

— Мыслить — это хорошо, но почему ваш народ до сих пор не вышел на контакт с человечеством? Неужели вас устраивает положение вещей, при котором вас считают животными? — удивленно спросил я.

— Безразлично, что вы о нас думаете. Становится жутко, когда мы представляем, сколько лишней беготни и суеты вы поднимете, если узнаете, что мы разумны. Нахлынут ваши так называемые «ученые мужи» — и пошла кутерьма. Надо будет говорить, что-то объяснять, спорить, доказывать, а для нас это невыносимо. Ведь на разговоры тратится та энергия, которая в ином случае пошла бы на мысль. К тому же наш разум весьма своеобычен. У нас нет ни машин, ни одежды, ни домов, мы не летаем в космос и не пашем землю.

— И войн у вас тоже не бывает?

Эр поморщился:

— Разумеется, нет. Для того чтобы воевать, нужно вставать на ноги, брать в руки палки, камни, колотить по головам и туловищам… Сколько бессмысленных, глупых усилий, какие затраты энергии, а все ради чего? Если бы нам было что отнимать друг у друга…

— А чем же вы в таком случае занимаетесь?

Хотя на лице Эра не шевельнулся ни один мускул, но на нем появилось какое-то иное — неуловимое — выражение.

— Мы мыслим, созерцаем и мечтаем. Причем мечтаем совсем иначе, чем вы, земляне. Все ваши мечты так или иначе привязаны к утилиту — домам, предметам, чувственным наслаждениям, и вы не можете вырваться из этого круга. Мы же создаем внутри своего сознания целые страны и континенты, населяем их народами, которые перемещаются, действуют, сражаются, влюбляются, совершают тысячи подвигов и безумств. Но даже в мечтах… нам… не… удается… избежать жизненной… пра… а-а-ф! (Здесь Эр, не выдержав, зевнул.)

— Какой правды? — спросил я, чувствуя, как речь собеседника замедляется в моем сознании: ленивцем, вероятно, овладевала дрема.

— А-а?! Простите, — очнулся инопланетянин. — А правда в том, что эти народы жиреют, привязываются к комфорту, становятся сухими, эгоистичными, стареющими, а под конец погибают, и нам приходится представлять новые. Причем каждый из нас воображает свои миры — у кого-то это может быть мир гуманоидов, а у кого-то — мир летучих камней или космических систем. Например, я могу совершенно четко представить, как две галактики ссорятся из-за того, что одна случайно обчихала другую метеоритами, а та сгоряча запустила в нее черной дырой или радиотуманностью… Землянам этого не постичь.

— Ну, положим, я тоже могу себе это представить! — сказал я с обидой за свой народ.

— Разумеется, можешь, тем более что примеры я беру из твоего сознания, как наиболее тебе доступные, — снисходительно согласился Эр. — Другое дело, если бы я взял тебя в область своего сознания, — тогда ты утонул бы в нем, но так ничего и не понял. Поверь мне на слово: землянам никогда не постигнуть, в какие дали Вселенной мы забредаем мысленно. Каждый из нас несет в себе мир намного более сложный и прекрасный, чем тот, что мы видим вокруг. Иногда, поверишь ли, лежишь утром на песке и глаза лень открыть, потому что, во-первых, знаешь все, что увидишь, а во-вторых, потому что реальность куда скучнее, чем мечты. Если я в конце концов и открываю глаза, то только мучимый голодом, чтобы посмотреть, не упал ли с пальмы очередной банан, и если упал, то не слишком ли далеко и можно ли дотянуться до него, не вставая. Порой мы мечтаем о тех временах, когда сконструируем машину, которая будет сама выращивать бананы и ронять их прямо нам в рот. По правде сказать, придумать такую машину не составляет труда, но среди нашего народа нет никого, кто был бы в состоянии собрать ее по чертежу. Любой из нас умрет от изнеможения, прежде чем накрутит гайку на болт. И это при том, что у нас нет ни болтов, ни гаек.

Я хмыкнул. Громадный ленивец, который, свесив голову на грудь, сидел в клетке и во время разговора лишь изредка покачивал правой ступней, внушал мне больше жалости, чем уважения, хотя я и признавал его интеллектуальное превосходство над собой.

— Могу себе представить, во что для вас превращаются семейные отношения. Должно быть, это сущая мука, — сказал я.

Эр уныло кивнул:

— Верно подмечено. Для нас это большая проблема, ибо семья и любовь, к сожалению, требуют многих неоправданных движений. К счастью, наши дети рождаются уже достаточно приспособленными и не требуют к себе внимания. Правда, они не сразу могут находить бананы, зато интуитивными знаниями наделены с момента рождения. К сожалению, год от года у нас рождается все меньше детей, а все потому, что мы ленимся производить те сопутствующие усилия, которые предшествуют их появлению на свет. Если так пойдет и дальше, то вскоре наш народ вымрет окончательно. Впрочем, возможно, мы найдем способ, как существовать ментально, не существуя физически.

С каждой минутой инопланетянин говорил все медленнее и увеличивал паузы. Очевидно, телепатическое общение со мной было ему утомительно. Я подошел к иллюминатору. Скорость корабля неуклонно возрастала. Уже сейчас, хотя это был далеко не предел, заново собранный двигатель решительно бил все рекорды. В иллюминаторе отчетливо обозначился Рас Альгети — маленькая золотая песчинка, словно приклеенная к небосклону прямо по курсу «Блина». Я прикинул: если звездолет будет разгоняться так и дальше, мы достигнем заданной планетной системы не позже, чем недели через две.

— Эр, вы уверены, что мне не стоит изменить курс? Еще не поздно вернуться на Эксмену. Неужели вы хотите, чтобы я доставил разумное существо в зоопарк, где вас посадят в вольер с толстыми прутьями и станут бросать вам кусочки булок? — спросил я с волнением.

— Булки — это вкусно, — заторможенно откликнулся он. — Меня вполне устраивает, если кто-то будет заботиться о моем физическом теле. Признаться, самого меня эти заботы обременяют. Если бы ты только знал, землянин, сколько наших утонуло на Амтараксе лишь потому, что поленилось перейти с затонувших островов на соседние… Я — только первая ласточка, пробный шар… Между собой мы уже обо всем договорились. Если в зоопарке мне понравится, я дам знать на Амтаракс и тогда весь мой народ разбредется по многочисленным зоопаркам и зоосадам Вселенной, чтобы свободно мыслить, не заботясь о бренном.

Внезапно он спросил меня:

— Не возражаешь, если я воспользуюсь твоей кроватью? Невыносимо затекла спина…

Ленивец зевнул и, шагнув из клетки к моей кровати, упал на матрас как подкошенный. Через минуту каюта уже оглашалась его могучим храпом. Я глубоко вздохнул, сообразив, что гигант прочно оккупировал кровать до конца путешествия, а мне, пока я не сбуду его с рук, придется спать на пустых банановых ящиках.

Через двенадцать дней мы были в планетной системе Раса Альгети. Я передал эксменского ленивца в зоопарк и лично проследил, как его устраивают в зеленом вольере со специально клонированными пальмами, на ветвях которых зрели тяжелые банановые гроздья.

— Имейте в виду: он любит хорошо созревшие бананы — такие, которые сами падают! И не тормошите его слишком часто — ему это не нравится! — предупредил я.

Уже уходя из зоопарка, я почувствовал мысленный призыв Эра. Обернулся и увидел, как он машет мне лапой. Могу представить, каких усилий ему это стоило.

ВОСПОМИНАНИЕ ПЯТОЕ

Как-то утром, чтобы не утратить спортивную форму, я занимался с гантелями и от нечего делать переругивался с Мозгом, как вдруг в иллюминаторе что-то мелькнуло. Я бросился к нему и увидел пузатую стеклянную бутылку, неторопливо следовавшую куда-то в метеоритном потоке. Мне почудилось даже, что в бутылке лежит свернутый лист. Развернув звездолет, я догнал метеоритный поток и, высунувшись из люка, ловко ухватил бутылку за горлышко.

Она была темно-йодного цвета и запечатана плотной сургучной печатью. Сразу стали вспоминаться легенды о терпящих бедствие ракетах и флибустьерских кладах, спрятанных на отдаленных астероидах. Уверенный, что мне попало в руки именно такое уникальное послание, я вытащил из бутылки лист, оказавшийся свернутым пергаментом со множеством печатей. На пергаменте золотыми буквами сияли слова, которые я довольно быстро расшифровал с помощью компьютера:

* * *

ПРИМИ НАШЕ МИЛОСТИВЕЙШЕЕ ПРИВЕТСТВИЕ, НЕВЕДОМЫЙ ЧУЖЕЗЕМЕЦ!

ГОСУДАРЬ ВСЕЯ РОЗИЛИИ, МАЛОЙ И БОЛЬШОЙ ИБИРИИ, А ТАКЖЕ КРАИНИЛИИ, ЛОРУСИИ И ВСЕЯ КОНТИНЕНТИИ ОТ ЛЕДИЛИИ ДО ЧЕРНЫХ ГОР ИВАНИУС II ВЕЛИКОДУШНО ПРИГЛАШАЕТ ТЕБЯ НА ПЛАНЕТУ ПРИЗИЮ.

ТЕБЯ ПРИМУТ В МРАМОРНОМ ДВОРЦЕ НА БЕРЕГУ МЕЗОЗОЙСКОГО ОКЕАНА, ТЫ БУДЕШЬ УДОСТОЕН ЧЕСТИ УЧАСТВОВАТЬ В ОХОТЕ НА ДИНОЗАВРОВ И В СКАЧКАХ НА ГРИФОНАХ, БУДЕШЬ ПРЕДСТАВЛЕН ЦАРСКИМ РУСАЛКАМ, СМОЖЕШЬ НАСЛАДИТЬСЯ ЗРЕЛИЩЕМ НАГИХ ДЕВУШЕК, ПЛЯШУЩИХ ПОД ЦВЕТУЩИМИ ФИГЛЯМИ, СОВЕРШИШЬ ПРОГУЛКУ В ПРОЗРАЧНОМ КОЛОКОЛЕ ПО ОКЕАНСКОМУ ДНУ, А ТАКЖЕ ЕДИНСТВЕННЫМ ИЗ ЧУЖЕЗЕМЦЕВ СМОЖЕТ ЛИЦЕЗРЕТЬ ЦАРСКУЮ СОКРОВИЩНИЦУ.

СЕЙ НЕСКАЗАННОЙ МИЛОСТИ ТЫ УДОСТОЕН В ДЕНЬ ТОРЖЕСТВА В ЧЕСТЬ ДЕСЯТИЛЕТНЕГО МИЛОСТИВЕЙШЕГО ПРАВЛЕНИЯ ГОСУДАРЯ ВСЕЯ РОЗИЛИИ, МАЛОЙ И БОЛЬШОЙ ИБИРИИ, А ТАКЖЕ КРАИНИЛИИ, ЛОРУСИИ И ВСЕЯ КОНТИНЕНТИИ ОТ ЛЕДИЛИИ ДО ЧЕРНЫХ ГОР ИВАНИУСА II.

* * *

Под пергаментом была проставлена дата пятилетней давности. Тогда же, очевидно, бутылка и была запущена в космос. Я порядком удивился и обрадовался. Судя по множеству царских печатей, гербов и собственноручной размашистой подписи Иваниуса II, свидетельствующей о том, что этот славный монарх лучше владеет копьем, чем пером, приглашению на Призию можно было доверять. Возможность отдохнуть на одной из красивейших планет показалась мне весьма привлекательной, тем более что в данный момент я был абсолютно свободен. Брачный сезон межзвездных лососей, которые для нереста преодолевают многие триллионы километров, путешествуя по центральным созвездиям Млечного Пути, еще не начался, равно как в связи с метеоритными дождями не открылась и навигация в созвездиях Паруса и Киля, куда я давно собирался.

Пролистав межзвездный атлас на букву «П», я узнал, что Призия — самая большая освоенная планета в созвездии Летучей Мыши. Двести десять лет назад Призия была обнаружена звездолетом-разведчиком, который сообщил на базу, что протяженностью по экватору планета превосходит Землю в 1,1 раза, на ней имеются довольно большие запасы руд, два океана и три континента, атмосфера пригодна для дыхания, а продолжительность суток — 27 земных часов. Все это сразу поставило Призию на одно из первых мест в списке планет, рекомендуемых для заселения.

Но уже после того, как на Призии высадились первые колонисты, выяснилось, что на планете существует и собственная гуманоидная жизнь, переживающая стадию раннего Средневековья: с рыцарскими замками, становлением городов, феодальными распрями, крестьянскими волнениями и другими проявлениями, характерными для данной социоисторической эпохи.

Межгалактической этикой строго возбраняется колонизировать планеты, заселенные разумными существами, на какой бы стадии развития они ни находились. По этой причине земная колония с Призии была немедленно вывезена, однако несколько десятков первых поселенцев все же тайком остались, смешавшись с местным населением. Никаких серьезных изменений в историческом развитии это за собой не повлекло, а, напротив, способствовало развитию межпланетной торговли. Призианские цари, князья и бояре с удовольствием покупали стальные наконечники для копий и стрел, бижутерию, лекарства, голографические фильмы развлекательного содержания, динамитные шашки, очки и прочие «достижения цивилизации», которые привозились землянами в обмен на рожь, пшеницу, овес, пеньку и мед.

Все эти скупые сведения о планете я почерпнул из расширенного космосправочника. Помню, меня удивило: почему в справочнике напротив Призии стоит запрещающий знак — красная буква «Т» на черном фоне? Знак этот предупреждал, что туры на Призию нежелательны и небезопасны. Однако после прокола с техноманами и естественниками, которые в справочнике были поименованы «интереснейшим и гуманнейшим миром», я не доверял больше этому изданию.

Именно поэтому, ничтоже сумняшеся, я решительно задал Мозгу курс на Призию. Но, несмотря на то что созвездие Летучей Мыши было от нас всего на расстоянии недельного полета, мой страдающий пространственным идиотизмом Мозг ухитрился снова сбиться с пути и вместо Призии доставил меня на Барабах — раскаленную необитаемую планетку, которая уже вторую тысячу лет колебалась, сталкиваться ли ей со своим светилом или повременить? Видимо, появление нашего корабля каким-то образом повлияло на хрупкое равновесие, потому что едва мы отлетели от Барабаха, как позади нас раздался ужасный грохот, и в космическое пространство вырвалась струя раскаленного газа.

— Ну и что ты скажешь в свое оправдание? Опять моя дикция виновата? Подумай, что общего может быть в звучании слов: «При-зи-я» и «Ба-ра-бах»? — с иронией спросил я у Мозга.

— Я отказываюсь работать в удушающей атмосфере зависти и злобы! У меня тоже есть чувства! Я объявляю тебе бойкот! — с дрожью в голосе заявил Мозг и самоотключился.

«Вот свинья, опять сделал хорошую мину при плохой игре», — подумал я. Делать нечего, пришлось самому браться за астрономические справочники и прокладывать «Блину» курс. Как выяснилось, мои занятия космонавигацией не были напрасными, потому что пятью днями позже в иллюминаторе показалась Призия — мерцающе-голубая планета, утопавшая в белых пушистых облаках.

Подлетев ближе, я разглядел три континента и два полюса, которые легко было отличить по нетающим ледяным шапкам. Пока звездолет медленно облетал планету по орбите, я прильнул к телескопу и в разрывах между облаками увидел мрачные рыцарские замки, гнездившиеся на неприступных скалах, желтеющие нивы пшеницы, по которым ветер прокатывался волнами, точно по океанской глади, и большие города, обнесенные каменными стенами.

На двух других континентах культура еще не достигла высокого уровня. Один из них был почти целиком покрыт снегом и необитаем, а на втором я не обнаружил ничего, кроме небольших, обтянутых шкурами шалашей, вокруг которых бродили бесчисленные стада странного вида тварей.

Таким образом, вопрос, на каком континенте искать Розилию, Ибирию, Краинилию и Лорусию, прояснился сам собой. Выбрав ровную площадку вблизи самого большого из городов, я направил «Блин» на посадку и благополучно совершил ее.

Открыв люк, я спрыгнул в высокую, доходившую почти до пояса траву, несколько раз жадно вдохнул свежий, насыщенный кислородом воздух и тотчас поплатился за это, ощутив, как начинают отекать глаза и переносица. Очевидно, где-то на лугу цвела одна из злаковых трав, на которые у меня с детства жуткая аллергия. Пока я искал в аптечке капли и закапывал их в нос, на горизонте показались с десяток быстро увеличивающихся точек. Я догадался, что мое появление на планете не осталось незамеченным, и приветственно замахал руками.

Поначалу мне померещилось, что приближаются всадники, но каково было мое удивление, когда я увидел в небе нескольких драконов с золотистой чешуей и кожистыми широкими крыльями. У драконов[3] были узкие с зазубринами морды, немного похожие на осетриные, и по паре когтистых лап, выглядевших очень грозно. На спине каждого дракона сидели по два воина. Первый управлял крылатым чудовищем, а второй, стоявший сзади него в специальной корзине, был вооружен арбалетом. Едва драконы опустились на луг, арбалетчики выскочили из корзин и, опустившись на левое колено, взяли меня на прицел. Было ясно, что, стоит сделать одно неверное движение, и, утыканный стальными арбалетными черенками, я моментально стану похож на ежа. Здесь не помог бы даже бластер, который я, кстати, оставил в ракете.

Призианцы настороженно изучали меня, а я — их. Сходство местных уроженцев с землянами было поразительным, разве что скулы у них были чуть шире и напоминали монгольские. Руководил арбалетчиками невысокий худощавый мужчина, очевидно придворный, с тонкими щегольскими усиками и бородкой. На нем, единственном из всех, вместо доспехов были бархатный камзол и высокие охотничьи сапоги с отворотами, по которым он задумчиво пощелкивал хлыстом. Лицо у него было надменное, но не глупое. Именно с этим щеголем я и решил завязать контакт, тем более что от него зависело, спустят ли арбалетчики тетиву.

— Я гость Иваниуса II! У меня от него письмо! Учтите, Иваниусу не понравится, если меня пристрелят! — заорал я, размахивая пергаментом.

Не знаю, понял ли меня щеголь, но пергамент был им замечен. Сделав арбалетчикам знак, чтобы они были настороже, придворный выдернул свиток у меня из пальцев и, развернув, уставился на него. Наблюдая за его неподвижным пресыщенным лицом, я ощутил сосущее беспокойство. Кто знает, что изменилось на Призии за прошедшие пять лет? В средневековых мирах история меняется быстро: заговоры и войны случаются там с частотой июньских дождей, а монархи теряют троны и того чаще.

Пока бутылка болталась в метеоритном потоке, Иваниуса II вполне могли свергнуть, если он сам не умер, свалившись спросонья с трона или подавившись щиколоткой динозавра. Нельзя было также исключить вероятность того, что я попал на территорию одного из воюющих с Иваниусом государств, где меня, приняв за его шпиона, казнят после длительных пыток. Эти тревожные мысли пронеслись у меня в сознании в ту томительную минуту, пока придворный таращился на пергамент.

Я весь истерзался, пока внезапно не обнаружил, что он держит письмо вверх ногами и не догадался, что офицер так же неграмотен, как и сам Иваниус. Но едва его хаотично блуждающий взгляд дошел до подписи и печати, как холеное лицо мигом утратило свое высокомерие. Он почтительно поцеловал царскую печать и с достоинством поклонился мне, приложив левую ладонь к груди. Затем офицер проследовал к ближайшему дракону, бесцеремонно согнал с шеи возничего, сам сел на его место и знаком попросил меня встать в корзину. С опаской косясь на дракона, из ноздрей которого шел пар, я встал позади провожатого.

Разобрав поводья, мой спутник что-то крикнул солдатам. Слов я не понял, но догадался, что он велел им охранять ракету от разграбления, потому что вояки немедленно сомкнулись вокруг «Блина», выставив в первую линию обороны боевых драконов. Я порадовался, что, выходя из ракеты с каплями для носа, машинально блокировал люк. Не хотелось, чтобы, пока я буду отстутствовать, любопытные солдаты заглядывали внутрь и рылись в моих личных вещах.

Дракон поднялся в небо и, подчиняясь твердой руке моего провожатого, полетел в сторону видневшихся в отдалении городских стен. Летел он неторопливо, скорее даже планировал на широких крыльях, изредка издавая короткий, хриплый рев, зарождавшийся где-то в глубинах его бочкообразной груди. Оглянувшись, чтобы еще раз с высоты посмотреть на свою ракету и на всякий случай запомнить, где она осталась, я увидел океан, доходивший до самых скал, к которым примыкала восточная часть города.

Мы пронеслись над стенами с громоздкими тяжелыми башнями, напоминавшими шахматные ладьи, и опустились на площадь возле роскошного, но мрачноватого замка с узкими окнами-бойницами.

Закованная в латы стража сомкнула перед нами алебарды, но мой спутник показал им свой перстень, сказал несколько слов, указывая на меня, и воины раздвинулись, пропуская нас в замок. Здесь мой сопровождающий ненадолго исчез куда-то, сделав знак обождать. Я остался один в просторном помещении с вытянутыми на полу пятнами света, пробивающимися сквозь узкие окна. На стенах висели выщербленные щиты с гербами — не парадные, а настоящие щиты, побывавшие в боях и турнирах. На потолке была свежая фреска, изображавшая рыцарей, склонивших колени перед владыкой и протягивавших ему свои мечи, что, вероятнее всего, символизировало вассальную зависимость.

Вскоре офицер вернулся и повел меня по узким дворцовым переходам, в которых через каждые несколько шагов замерли неподвижные как изваяния рыцари. Наконец мы очутились в круглом зале с высокими потолками. Посреди него тянулся длинный деревянный стол, во главе которого на возвышении сидел высокий мужчина в горностаевой мантии. В руках у него был тот самый пергамент, благодаря которому я оказался на Призии.

Почтение, с которым относились к мужчине окружающие, подсказало мне, что это и есть царь. Иваниус II был мужчиной лет пятидесяти, крупным, дородным, с горделивой осанкой и начинающей седеть бородой. Движения и речь у него были решительные и властные, а правую щеку рассекал длинный шрам. По всему было видно, что это царь-воин и царь-охотник, предпочитающий седло боевого дракона и надежный меч лакированному дворцовому паркету.

Я сделал несколько шагов и поклонился, повторив то же движение, что и мой провожатый, хотя, разумеется, далеко не с тем же непринужденным изяществом. Иваниус II поднял голову, взглянул на меня и что-то громко сказал. Его свита захохотала, и даже сам царь улыбнулся. Потом государь задал вопрос, и мне пришлось вежливо пожать плечами. Догадавшись, что я не понимаю языка, Иваниус II нетерпеливо мотнул головой, и вскоре рядом со мной нарисовался переводчик.

Это был маленький человечек, курчавый и смуглый, с кислым унылым лицом, имевшим такое выражение, будто он держал за щекой муху, которую боялся проглотить. Каждое свое слово он сопровождал быстрым мелким кивком, так что вскоре и у меня невольно задергалась голова.

— Государь Всея Розилии, Малой и Большой Ибирии, а также Краинилии, Лорусии и всея Континентии от Ледилии до Черных гор, князь Шарыпии и Боборыкии, а также герцог Трик-Трак, всемилостивейший Иваниус II рад привествовать чужеземца на своей земле. Вы его гость. Все, что есть в его царстве и в его дворце, к вашим услугам. Завтра утром он приглашает вас на царскую охоту, а теперь просит извинить его, так как у него назначен государственный совет, — забормотал переводчик.

Он еще не закончил говорить, а государь уже отвернулся, видно, потеряв ко мне интерес.

Сообразив, что аудиенция закончена, я поклонился и вышел. Переводчик следовал за мной, как тень. Очевидно, ему было приказано меня опекать.

— Прошу вас, господин, сюда! Я проведу вас в ваши покои. Его Величество приказал поселить вас в лучших гостевых комнатах, — сказал он, сворачивая в одну из галерей.

— Как тебя зовут? — спросил я.

— Терезий, господин.

— Хорошо говоришь по-русски. Ты с Земли?

— Нет, господин, но моя мать была с Земли, — неохотно сказал он.

Мы проходили по галерее между двумя башнями, когда вдруг откуда-то со двора раздался душераздирающий крик.

— Что это, Терезий? — спросил я.

— Ничего, вам послышалось. Пойдемте, господин, здесь нельзя стоять. Вас ждут в комнатах, — забормотал смутившийся переводчик, подталкивая меня вперед.

Но я вырвался, подбежал к бойнице и успел увидеть, как несколько солдат бросают в глубокий колодец связанного человека. Его крик сперва разнесся эхом, а потом сразу оборвался.

— Что это было? Этот несчастный казнен? Что он натворил? — содрогнувшись, спросил я.

Поняв, что я от него не отстану, Терезий потупил взгляд и ответил:

— О, это был умнейший вельможа и первый царский фаворит, но он не сумел оценить подарка, который сам себе выпросил…

Больше, сколько я его ни расспрашивал, переводчик не сказал ни слова, и мы молча дошли до покоев. Хотя отведенные мне комнаты были так великолепны, что потрясали всякое воображение, настроение мое испортилось.

На другое утро Терезий появился не один. Рядом с ним шел симпатичный юноша со свежим румянцем на щеках, одетый в бархатный камзол. На юноше были новые красные сапоги с загнутыми носками, которыми, видимо, он очень гордился, потому что все время на них посматривал.

— Вы уже проснулись, господин? Этот паж — личный оруженосец Его Величества, посланный подобрать вам доспехи. Сегодня весь двор отправляется на охоту, — сказал Терезий, голос которого звучал буднично и кисло.

Я свесил ноги с кровати. Нельзя сказать, чтобы меня переполнял воинственный пыл, но поучаствовать в царской охоте я был не прочь. Оруженосец наметанным взглядом окинул мою фигуру и исчез, а минутой спустя в залу длинной вереницей стали заходить разодетые слуги, несшие кто шлем, кто кольчугу, кто чеканный нагрудник, а кто наплечники. Все это оруженосец надевал на меня быстро, ловко и необыкновенно деликатно, демонстрируя немалый опыт. Под конец паж пристегнул мне на пояс короткий широкий меч и отошел с поклоном, что-то сказав через переводчика.

— Он говорит, чтобы господин не беспокоился. Он подобрал вам надежное копье, которое ожидает вас на варагоне, — пояснил Терезий.

— Поблагодари. И скажи ему, что у него очень забавные сапоги, — произнес я, думая доставить юноше удовольствие.

Терезий как-то странно ухмыльнулся и перевел. Смутившись, оруженосец что-то быстро проговорил в ответ.

— Он спрашивает: неужели его сапоги могут вам нравиться? — сказал Терезий.

— Разумеется, очень симпатичные, — отвечал я. Неожиданно паж быстро сел на пол, снял с себя сапоги, с поклоном опустил их возле моих ног и удалился босиком. Вид у мальчика при этом был очень огорченный, а взгляд, кажется, даже затуманился от слез.

— Вы правильно сделали, что его урезонили. Последнее время он стал зазнаваться! — одобрительно шепнул мне Терезий.

Я озадаченно смотрел на лежащие на полу сапоги, совершенно не представляя, зачем они мне нужны: размер ноги не позволял мне втиснуться в них. Однако размышлять над странным поступком пажа времени не оставалось — во дворе замка нетерпеливо трубил охотничий рог.

Когда я ступил с крыльца на брусчатку, царская свита уже была в седлах. Иваниус II махнул мне рукой и что-то крикнул. Тотчас пятеро слуг, повиснув на поводьях, подвели ко мне оседланного ящера-варагона. При виде этого чудища у меня отвисла челюсть, и я пожалел, что вообще согласился ехать на охоту. Вчерашний дракон казался мне теперь безобидной и довольно симпатичной зверушкой. Ростом варагон был с двухэтажный дом и весь покрыт зубчатыми костяными наростами. Морда у него была длинная и невыразительная, а сзади тянулся по меньшей мере пятиметровый хвост, заканчивающийся крупным костяным шаром.

Седло, представлявшее собой деревянную увешанную щитами корзину, крепилось на основании шеи ящера. Попасть в него можно было, карабкаясь по веревке с узлами.

Ловко управляя своим варагоном с помощью длинного копья, которым он покалывал шею страшилища, Иваниус II подъехал ко мне и что-то крикнул, кивая на мое чудовище.

— Его Величество советует вам быть потверже с этим варагоном. Недавно он покалечил наездника. Не позволяйте ему вставать на задние лапы и заваливаться набок. Еще Его Величество говорит, что охота обещает быть интересной. Егерям удалось загнать несколько рвулей, — перевел Терезий.

— Скажи царю, что я просто счастлив, — проворчал я, под хохот свиты забираясь в корзину. Мне уже стало ясно, что Иваниусу захотелось позабавиться, поэтому он и взял меня на охоту, да еще подсунул бешеного ящера. Ну и отвратное же чувство юмора у этого средневекового тирана!

Иваниус II протрубил в рог, давая сигнал к началу охоты, и вся кавалькада вынеслась из замка на побережье. Слуги, удерживавшие моего ящера, отпустили поводья и разбежались кто куда.

Я надеялся, что варагон не сдвинется с места и я смогу потихоньку с него слезть, но не тут-то было. Эта зверюга заревела, встала на дыбы и бросилась за охотниками, волоча за собой громадный хвост. О том, чтобы управлять ею, и речи не было. Все мои усилия сосредоточились на том, чтобы не вывалиться и не сломать себе шею. Обеими руками я вцепился в край корзины.

Сокрушая все на своем пути, варагон выскочил из замка, снес хвостом ворота и вскоре нагнал кавалькаду. Мы пронеслись вдоль побережья и оказались в узкой долине, с трех сторон огражденной скалами, а с четвертой — океаном. В эту естественную ловушку егеря и заманили рвулей, бросая им коровьи туши, части которых валялись на вытоптанной траве. Уже по названию я не ожидал от этих зверей ничего хорошего и не ошибся.

Каждый рвуль был размером с дворцовую башню и вдобавок передвигался на задних лапах с удивительной быстротой. На громадных таранообразных головах горели злобой крошечные, несимметрично расположенные глазки. Загнанные рвули бестолково метались по ущелью, напуганные огнями, которые егеря развели со стороны океана. Увидев охотников, рвули заревели и бросились навстречу. Охотники выстроили своих варагонов в ряд и встретили зверюг дружными ударами копий.

Начало схватки я пропустил, потому что мой варагон, возбужденный битвой, стал кружиться на месте и я, не устояв на ногах, свалился на дно корзины. Оттуда хорошо были слышны сухой треск копий, рев чудовищ и крики охотников. Когда я вновь высунул голову, схватка была в самом разгаре. Один из рвулей уже лежал на земле и в агонии колотил хвостом. В горле у него торчало два или три копья. Среди охотников тоже, кажется, имелись потери, потому что бок одного из варагонов был ободран, а корзина пустовала.

Иваниус II, этот монарх-воин, отважно сражался в самой гуще битвы. Он искусно управлял своим варагоном, маневрируя между рвулями, и ни одно из копий, которые он метал, не пролетало мимо цели. Щиты на его корзине уже носили следы зубов кого-то из хищников. В следующие десять минут схватки были убиты еще два рвуля, а один из царских егерей лишился руки.

Я обрадовался, что охота приближается к концу, но в этот момент последний рвуль, сделав вид, что атакует цепь егерей, неожиданно метнулся в противоположную сторону, вцепился зубами в шею царского варагона и опрокинул его. Иваниус II вылетел из корзины и неподвижно замер на земле, очевидно, потеряв от удара сознание.

Охотники взволнованно закричали и стали с седел осыпать рвуля копьями, которые отскакивали от костяных пластин на боках чудовища. Свита и егеря пребывали в замешательстве. Броситься на помощь царю на варагонах они не могли, потому что тогда рвуль, подавшись назад, мог раздавить оглушенного царя лапой, а спешиться никто из них не решался.

В этот момент вопреки своей воле я оказался в гуще схватки, вмешавшись в нее самым невероятным образом. Мой бестолковый варагон угодил хвостом в один из егерских костров и, завизжав от боли, взбрыкнул. Я вылетел из его корзины и, описав в воздухе полукруг, приземлился прямо на морду рвуля, напавшего на царя. Понимая, что, если сейчас упаду, мне сразу придет конец, я изо всей силы вцепился в морду чудовища. Рвуль затряс головой, но этим лишь заставил меня крепче ухватиться за его костяные пластины. Повиснув на морде ящера самым неудобным для себя образом, я заметил, что рвуль наклоняется, чтобы вцепиться зубами в лежащего на земле Иваниуса II. Не раздумывая, я крепко обхватил шею чудовища ногами, а ладонями закрыл ему глаза. Ящер, лишенный возможности видеть, сразу забыл про царя и заметался по ущелью. Все во мне сотрясалось от этой бешеной скачки. Уносясь на ящере, я краем глаза заметил, как приближенные помогают Иваниусу подняться, а сам он, морщась от боли, что-то говорит, показывая на рвуля и на меня.

Минутой позже — можете себе вообразить, что это была для меня за минута! — сотня егерей загнала ослепленного рвуля в угол ущелья и опутала его сетями. Я же кубарем скатился с головы чудовища и не свернул себе шею только потому, что меня вовремя подхватили сильные руки охотников.

Когда меня опустили на землю, ко мне, прихрамывая, подошел сам Иваниус II. Он сдавил меня в своих медвежьих объятиях и что-то громко сказал своим басистым голосом, в котором слышна была искренняя благодарность ко мне и одновременно презрение ко всей его свите.

— Государь благодарит вас за то, что вы спасли ему жизнь и тем самым облагодельствовали всех его подданных, — забормотал вынырнувший неизвестно откуда Терезий. — Его Величество говорит, что вы проявили больше мудрости и отваги, чем лучшие из его охотников. За это он присваивает вам пожизненный титул царского друга, а также нарекает вас князем Шеремятьевским, Зацепским и Змейским, а также графом Колюбакинским и Ухоцапским. Отныне ваше место за столом справа от самого государя, вы сможете присутствовать при его утреннем одевании, а также удостаиваетесь чести третьим по счету пробовать любое блюдо.

— Почему третьим? — спросил я машинально.

— Первым отведывает раб-дегустатор, вторым государь, а третьим, сразу после него — вы. Это величайшая честь, — пояснил Терезий.

С этого дня мое положение при дворе резко изменилось. Придворные косились на меня с откровенной завистью, а награды и титулы сыпались на вашего бедного слугу, как из рога изобилия. Кроме князя Шеремятьевского, Зацепского и Змейского, а также графа Колюбакинского и Ухоцапского, я был наречен герцогом Карбонийским, бароном Рявожским и Трусопским, маркизом Черногорским, адмиралом Океании и маршалом Поднебесий. Иваниус II оказывал мне всевозможное покровительство, гневно прогнав от себя всех прежних фаворитов.

Видимо, железному тирану доставляло удовольствие наблюдать, как никому не известный чужеземец, прилетевший с неба на грохочущей машине, становится первым вельможей в государстве, возвышаясь над его свитой.

Вместе с почестями у меня появилось и немало обязанностей. По утрам, как хранитель государственной печати, я без разбору ставил штампы на всех пергаментах, которые мне приносили, затем, надев мантию главного канцлера, заглядывал в царскую сокровищницу, куда каждый день стекалось все новое и новое золото — дань с завоеванных земель, собираемая наместниками.

Затем, восседая по правую руку от государя, я присутствовал на царском завтраке, где восемь слуг спешили упредить каждое движение моей руки. После обеда никаких дел уже не было и начинались сплошные увеселения, которые, сменяя друг друга, продолжались до глубокой ночи. Через несколько недель я уже знал толк и в скачках на грифонах, и в турнирных правилах, разбирался, какую рыбу предпочитают русалки и какую пику из семи нужно выбирать, когда охотишься на равнинного свинтуса.

Неумеренная роскошь царского двора и новое положение казались мне очень привлекательными, и неизвестно, не застрял бы я на Призии на всю жизнь, пополнив собой и своими потомками ряды местной знати, если бы не допущенная оплошность, настолько серьезная, что жизнь моя повисла на волоске.

Как-то во время пира, охмелев от вина, Иваниус обнял меня за плечи и сказал:

— Друг мой Тит! Ты уже в курсе всех моих дел, ты второй после меня человек на планете, но еще ни разу не видел моей жены. Эй, кто-нибудь, скажите госпоже Маризии, что мы ее ждем!

Вскоре двери отворились, и в сопровождении фрейлин вошла стройная женщина в белом платье, в волосах которой сверкала бриллиантовая диадема. Ее лицо скрывала вуаль.

Маризия была юной женой государя. Прежде я никогда ее не видел, но не раз слышал шепот придворных, что стареющий монарх безумно любит супругу и ревнует настолько, что даже не разрешает на людях снимать вуаль.

— Вот он — главный самоцвет моей короны! — с гордостью сказал Иваниус, кивая мне на Маризию. — Хочешь, я велю ей открыть лицо, чтобы ты мог увидеть его?

— Как вам будет угодно, Ваше Величество, — отвечал я.

За прошедшие месяцы я успел довольно прилично выучить призианский язык и теперь легко обходился без переводчика.

— Маризия, голубка моя, откинь вуаль, чтобы мой друг мог посмотреть на тебя! — с нежностью, которую, честно говоря, трудно было ожидать от такого солдафона, попросил царь.

Поклонившись, его жена взялась за край вуали и легким движением откинула ее. Я увидел свежее молодое лицо с большими глазами. Честно говоря, на мой вкус женщина была мила, но не более того. Во всяком случае, она не шла ни в какое сравнение с той земной девушкой, с которой я повстречался в день, когда Мозг не пустил меня внутрь собственного звездолета…

— Ну как тебе нравится моя жена? — услышал я голос Иваниуса.

Почувствовав, с каким нетерпением он ждет моей оценки, и думая сделать государю приятное, я произнес:

— Она удивительно красива. Вашему Величеству повезло. Уверен, что любой мужчина, и я в том числе, желал бы иметь такую жену…

Не успел я договорить, как в зале повисла мертвая тишина. Взглянув на государя, я заметил, как страшно изменилось его лицо. Оно вдруг вытянулось и побагровело, будто Иваниус задыхался. Он схватился за меч, но, взяв себя в руки, разжал ладонь и прохрипел:

— Воля попросившего — закон. Забирай ее и будь ты проклят!

Юная царица охнула и словно тряпичная кукла упала в обморок. Шатаясь словно пьяный, Иваниус прошел мимо нее и направился к дверям. Свита устремилась за ним. Ничего не понимая, я попытался удержать государя, но он с гневом оттолкнул меня и крикнул:

— Пошел прочь! Ты получил что хотел! Я и так отдал тебе все! Неужели этого было мало?

Вскоре, подбежав к окну, я увидел, как Иваниус выскочил во двор, вырвав поводья, прыгнул в седло боевого дракона и улетел.

«И что я такого сказал, я ведь только похвалил ее», — проворчал я с недоумением и, предчувствуя беду, отправился к себе в покои. Я надеялся лишь на то, что государь к утру протрезвеет и успокоится. Все, кого я встречал на пути, шарахались от меня, словно я был прокаженным. Даже мои собственные слуги разбежались, сообразив, что я попал в немилость.

Минут пять спустя несколько рыцарей внесли царицу ко мне в покои и, положив ее на мое ложе, удалились. Бедняжка все еще была без чувств. Лица у рыцарей были каменными, как если бы они едва сдерживались, чтобы не прирезать меня.

— Зачем вы ее принесли? Кто просил? Отнесите назад к фрейлинам! — крикнул я рыцарям, но ни один из них даже не обернулся.

Я бросился было вдогонку, но тут заметил в углу своих покоев Терезия. Переводчик прятался за балдахин кровати и мелко дрожал.

— Ты что-нибудь понимаешь, Терезий? — закричал я, подбегая к нему. — Зачем мне эта женщина? Немедленно позови фрейлин: пускай унесут ее. Я уверен: утром государь раздумает и все прояснится.

— Это невозможно, господин, — дрожа, проговорил Терезий. — Теперь государь уже не сможет ее вернуть, даже если захочет. Слишком поздно.

— Почему поздно? Он думает, что у нас с ней сговор? Да я первый раз ее вижу. Что за глупая ревность!

— Ревность тут ни при чем. Таков древний обычай, господин. У нас нельзя отказываться от подарка, который вы себе выпросили.

— Я выпросил царицу? Что ты несешь?

— Вы говорили, что вам хотелось бы иметь такую жену, не так ли?

— Сказал, но я не имел в виду, что…

— По нашему обычаю, сказать, что вы хотите чего-то, — значит выпросить это себе в подарок. Хозяин не имеет права отказать гостю в его желании. Даже хвалить что-либо, тебе не принадлежащее, нужно с большой осторожностью. Помните сапоги, которые отдал вам оруженосец и которые, между прочим, прислала ему мать? Думаете, пажу очень хотелось с ними расставаться? — объяснил Терезий.

Я застонал. Просто невероятно, каким я был ослом! Уже после случая с пажом я мог бы обо всем догадаться. И где была моя голова?! Волей судьбы я оказался в одном из тех средневековых воинственных обществ, где желание гостя является законом и хозяева, какого бы высокого ранга они ни были, не в силах нарушить традицию и дарят гостю все, что он ни попросит.

Внезапно передо мной забрезжила надежда.

— Послушай, Терезий, а если я подарю Иваниусу его жену? Как ты думаешь, он согласится принять ее обратно?

Переводчик в ужасе уставился на меня:

— Чтобы государь принял подачку от своего слуги после того, как женщина провела ночь в ваших покоях? Исключено. Это было бы для него страшным унижением. Как бы сильно царь ни любил Маризию, теперь ему придется забыть ее.

— А если я объясню царю, что не знал местных традиций?

— Это ничего не меняет. Знали вы обычай или нет — все равно оскорбление уже нанесено.

Я ударил себя кулаком по лбу:

— Чтоб у меня язык отсох! И зачем я похвалил эту дуру! Послушай, Терезий, а есть какой-нибудь способ вернуть царю жену, не ставя его в ложное положение?

Переводчик посмотрел на меня и усмехнулся. Клянусь, это был едва ли не первый случай, когда я видел на его кислой физиономии подобие улыбки:

— Такой способ есть, но вряд ли он вам понравится.

— Что я должен сделать? Говори! — рявкнул я.

— Ничего. Это не в вашей власти. Но по закону если вы будете казнены, то все ваше имущество перейдет в казну.

— И Маризия тоже?

— И Маризия. И тогда государю уже не зазорно будет взять ее себе. Правда, по нашим законам ему придется жениться на ней вторично, но, думаю, ему не составит труда уговорить епископа.

Я заметался. Мне уже мерещились шаги палача. Все стало вдруг ясно как белый день. Прежний фаворит тоже попросил себе слишком много. Государь выполнил его волю, а потом велел бросить в колодец. Нет человека — нет проблемы.

— Я — почти покойник! — Мой голос дрожал. — Наверняка Иваниус уже отдал приказ. Что ты тут стоишь, Терезий? Беги, спасайся, а то и тебя казнят под горячую руку.

— Все не так просто, — пояснил переводчик. — Чтобы казнить вас, государю нужен очень веский повод. Ведь вы не просто его фаворит, вы спасли ему жизнь, и слух об этом распространился по стране.

— Подумаешь, повод! Он может объявить, что я устроил против него заговор.

— Нет, не может. Если государь обвинит вас в заговоре, народ станет шептаться. Никто не поверит, что вчера вы спасли ему жизнь, рискуя своей, а сегодня вдруг ни с того ни с сего устроили заговор. Нелогично.

— Тогда обвинит меня в казнокрадстве! Устроит ревизию и сделает вид, что не досчитался нескольких бриллиантов, тем более что они и вправду могли затеряться.

— Тоже исключено. Никто не поверит, что вы стали бы красть, когда достаточно было просто попросить и вы получили бы в подарок хоть всю казну.

— Чтоб меня черти слопали, а ведь ты прав! И что же он станет делать?

Терезий передернул узенькими плечиками и сочувственно посмотрел на меня.

— Не знаю, господин, но, поверьте, мне очень не хотелось бы сейчас оказаться на вашем месте.

Прошло несколько дней. Внешне все было как будто по-прежнему. Я сохранил все свои титулы, оставался и казночеем, и хранителем печати, но придворные теперь обходили меня стороной, как зачумленного.

Все попытки объясниться с Иваниусом II ни к чему не приводили. Он не удостаивал меня аудиенций, а за столом, когда мы сидели с ним рядом, смотрел так, будто я был дохлой жабой. Царские пиры, прежде такие шумные, теперь больше напоминали поминки: в зале висело гробовое молчание, и лишь слуги обносили всех блюдами.

Выпрошенная мною царица продолжала жить у меня в покоях — тихая и скорбная. Всякий раз, когда я подходил к ней, она начинала дрожать и, кажется, даже глохла от ужаса.

Я ощущал, как день ото дня надо мной все сильнее сгущаются тучи и еще немного — ударит гром. Однажды ночью я попытался сбежать, надеясь, что смогу добраться до корабля и покинуть эту негостеприимную планету, но стража не открыла мне ворот, заявив, что повелением государя никто не может выйти из замка.

А на другой день утром, после того как завтрак прошел в гнетущей тишине, государь поднялся со своего места. В тот же миг все замерло. Слышно было даже, как на дальнем конце стола с перепугу подавился какой-то пожилой придворный.

— Чужеземец, я давно не делал тебе никаких даров, — отчетливо произнес Иваниус II.

Не понимая, к чему он клонит, я растерянно пробормотал, что всем доволен.

— И вот сегодня я решил исправить эту досадную оплошность, — не слушая меня, продолжал государь. — За то, что чужеземец спас мне на охоте жизнь, я решил сделать ему самый дорогой подарок, который может преподнести благодарный монарх. Я дарю ему всех своих придворных — фрейлин, копейщиков, егерей, арбалетчиков, короче всех, кто есть у меня во дворце! Отныне вы — собственность моего канцлера, князя Шеремятьевского, Зацепского и Змейского, графа Колюбакинского и Ухоцапского, герцога Карбонийского, адмирала Океании и маршала Поднебесий! Он — ваш господин!

С этими словами государь повернулся и тяжелой поступью вышел из зала. Вопреки обыкновению, никто не последовал за ним. Все — от вельмож до последнего поваренка — стояли как истуканы и смотрели на меня, а в дверях появлялись все новые и новые слуги, до которых, очевидно, уже дошла весть об их дарении. Я чувствовал, что в «великодушном» подарке государя таится какая-то неведомая угроза, но вот откуда ждать беды — не понимал.

Я попятился к дверям и быстро, не оглядываясь, отправился в свои покои. Худшие опасения подтвердились: все придворные до одного повалили за мной. Я надеялся, что хотя бы в моих покоях они отстанут, но не тут-то было: «подаренные» набились внутрь и заняли все комнаты. Их было так много, что мне приходилось проталкиваться сквозь толпу.

— Зачем они сюда пришли? Разве у них нет никаких дел? — шепотом спросил я у Терезия, отыскав его за занавеской.

— Таков древний обычай. Все подарки обязаны всюду следовать за своим господином, — отвечал он.

— А от них никак нельзя отделаться?

— Невозможно, ведь они подарены вам самим государем.

С этой минуты моя жизнь превратилась в кошмар. Куда бы я ни шел: на пиршество ли, в сокровищницу, в баню или в отхожее место — всюду за мной следовала огромная толпа. Я ни на секунду не мог остаться в одиночестве. Даже ночью, когда я лежал в кровати, совсем рядом, из-за балдахина, доносилось горячее дыхание ненавидящих меня людей. Я не понимал, когда они спят и едят: должно быть, незаметно отлучались по очереди.

Хотя у меня теперь было больше свиты, чем у кого-либо в королевстве, за столом мне никто не прислуживал, никто не чистил моей одежды, не взбивал перин, не седлал варагона и не оказывал ни одной из тех услуг, что я во множестве получал прежде.

Как-то, ощутив жажду и не зная, где найти воду, я отыскал в толпе одного из своих прежних слуг и велел ему принести мне напиться. Прежде это был услужливый и веселый парень, теперь же он стоял как истукан и таращился на меня. Сколько я ни повторял своей просьбы, он даже не сдвинулся с места.

— Что он стоит и глазеет на меня? Забыл, как прислуживают? — по-русски крикнул я Терезию.

— То, что было раньше, не имеет значения. Теперь он больше не слуга, как остальные больше не егеря, не латники и не повара, — спокойно объяснил мне переводчик.

— Что? А кто они теперь такие?

— Они ваши подарки, а подарки не выполняют поручений. Они не имеют права заниматься ничем, кроме того, чтобы быть подарками. По нашему обычаю, нельзя даже пользоваться выпрошенными предметами. Другими словами, если бы вы надели сапоги пажа и стали их носить — это было бы грубейшее нарушение традиции.

— Хм… А какие-нибудь просьбы эти люди выполняют? Есть мне от них хотя бы минимальная польза или сплошные неудобства?

— Польза только та, господин Тит, что они всюду следуют за вами. Вы же должны следить, чтобы они всегда были сыты и довольны.

— Но почему?

— Так для вас будет лучше. Если кто-то из подаренных умрет, заболеет или хотя бы пожалуется на вас, вы будете казнены. Помните того фаворита, который был брошен в колодец? Он всего-то и выпросил себе сокола, а тот на другой день возьми да издохни. А ведь он был царским подарком!

— Черт бы вас всех побрал! Но почему так?

Скорчив кислую физиономию, Терезий развел руками:

— Таков обычай. Неуважение или плохое обращение с подарком — самое тяжкое преступление у нас в государстве. А ваше преступление было бы вдвойне тяжким — ведь подарок сделан самим государем.

План мести Иваниуса II открылся во всем своем дьявольском коварстве. Этим подарком царь буквально затянул петлю у меня на шее. Стоит одному из бесчисленной оравы тунеядцев прищемить дверью палец или несколько раз чихнуть, симулировав простуду, как я немедленно буду казнен за неуважение к царскому подарку.

После этого открытия мое положение еще более осложнилось. Теперь я вынужден был целыми днями сновать между придворных и собственноручно раздавать им еду, которую мне самому же приходилось и готовить: ведь повара-то тоже были мне подарены! Вечером я раздавал им все свои подушки и одеяла, а под конец уступил и саму кровать, которую заняла подаренная мне раньше всех Маризия.

Эта бабенка уже вполне освоилась и день напролет кокетничала со всеми мужчинами подряд. О чем тут говорить, когда она даже переодевалась у всех на глазах, не завешивая кровать балдахином! Видимо, прав был Иваниус, когда держал ее в ежовых рукавицах. Единственным, кого Маризия терпеть не могла, был я, и она всякий раз поднимала ужасный визг, стоило мне приблизиться к ней хотя бы на три метра. «Умная баба! Когда меня казнят, всякий сможет подтвердить, что она была Иваниусу верной женой, а уж о том, что весь двор видел ее голой, никто и не заикнется!» — думал я с раздражением.

Заботясь о том, чтобы никто из моих «подарков» не простудился, я перестал открывать окна и вздрагивал от всякого случайного чиха, который доносился из толпы. «Подарки» это вскоре заметили и стали чихать и сморкаться нарочно.

Вскоре, впрочем, я придумал неплохой способ, как улучшить с ними отношения: пользуясь своим положением казначея, утащил из сокровищницы, которая никем теперь не охранялась, пару мешков с драгоценностями и рассовал их по ладоням своих «подарков». Чихание и кашель мигом прекратились — и, клянусь вам, не было ни одной ладони, которая бы не сжалась, когда в ней оказывался изумруд! Вот и доверяй после этого людям!

Два дня и две ночи прошли относительно спокойно. «Подарки» старались особенно не отравлять мне жизнь в надежде на новые подношения, которые я каждый вечер регулярно рассовывал им по карманам. Даже когда какой-то старикан, живший при дворе еще со времен деда нынешнего государя, в самом деле раскапустился (он стоял слишком близко к окну и его продуло), бедняга изо всех сил крепился и, кашляя, даже заталкивал себе в рот рукав камзола, чтобы его не было слышно. Я же каждый час, поддерживая сражающийся с болезнью организм, выдавал ему по золотой монете.

Но как-то ночью гроза все же разразилась. Две дряхлые фрейлины от скуки стали вспоминать былые времена, и первая вспомнила, что другая когда-то отбила у нее кавалера. Слово за слово полоумные старухи раскричались и дошли до того, что одна толкнула другую. Ее противница с грохотом обрушилась на пол и, ударившись головой, вскричала на весь зал:

— Ах, умираю! И зачем только государь подарил нас этому деспоту?

Я схватился руками за голову. Мне почудилось, что крик старухи разнесся по самым отдаленным уголкам дворца. Все придворные пришли в движение. Двое или трое бросились вон из моих покоев, вероятно, спеша известить государя, что долгожданный момент наступил. Стало ясно, что вскоре, спутанный, точно барашек, я полечу в колодец вниз головой.

Не давая ужасу овладеть собой, я метнулся к окну и, разбив его старой алебардой, вскочил на подоконник. Кто-то из придворных попытался задержать меня, но я швырнул в него мешочек с алмазами, а сам, выпрыгнув из окна, побежал по крыше. Прыгая из стороны в сторону, как заяц, я бежал и слышал за собой шум погони. Совсем близко от моего уха пронеслась арбалетная стрела — стрелявший не промахнулся бы, не будь так темно. Не раздумывая, я подбежал к той части крыши, которая выступом выходила в океан, и с громким воплем кинулся вниз.

До сих пор не пойму, как мне удалось остаться в живых. Пролетев метров пятнадцать, я с плеском обрушился в волны, нахлебавшись воды, кое-как вынырнул, выбрался на сушу и побежал вдоль берега. Уже рассветало, когда я встретил вдрызг пьяного крестьянина, который неторопливо ехал куда-то на тележке, запряженной добродушным ушастым животным, слегка похожим на осла. Подбежав к крестьянину, я сунул ему в руку свой адмиральский орден, украшенный бесценными бриллиантами, и, вскочив в тележку, погнал осла к своей ракете. Сидя на земле, крестьянин что-то мычал мне вслед, но был слишком пьян, чтобы даже встать.

Звездолет по-прежнему охраняли солдаты с боевыми драконами. Увидев меня, они выставили перед собой пики.

— Стойте! Вы — мои подарки! Приказ Иваниуса! — крикнул я им.

Солдаты ошарашенно замерли, я же заскочил в открывшийся при моем приближении люк и захлопнул его за собой.

Десятью секундами позже я уже мчался прочь от Призии, но спокойно вздохнул лишь тогда, когда планета в иллюминаторе сжалась до размеров куриного яйца.

ВОСПОМИНАНИЕ ШЕСТОЕ

Созвездие Скорпиона издавна пользуется у астронавтов дурной славой, чем разительно отличается от расположенного неподалеку вполне благополучного созведия Весов. Нигде, кроме Скорпиона, нет такого количества двойных переменных звезд, радиогалактик и газовых туманностей, нигде так часто не встречаются метеоритные потоки и не происходят нейтронные бури. Недаром именно Скорпион со всеми входящими в него галактиками стал кладбищем Пятого межзвезвездного флота, полностью сгинувшего в нем в первые столетия освоения Вселенной.

Естественно, с моим роковым невезением я никак не мог избегнуть ловушек Скорпиона, и это дьявольское членистоногое, сотканное из многих десятков звезд, обрадовавшись новой забаве, вцепилось в меня своими клешнями.

За несколько месяцев до описываемых событий мне крупно повезло. Я обнаружил в созвездии Малой Медведицы автоматическую базу с ископаемыми, отбившуюся от каравана, и на буксире приволок ее в ближайший космопорт, где мне был выплачен страховой приз в размере ста тысяч. На эти деньги я основательно подлатал свою ракету: покрыл борта антикоррозийкой, обновил краску, заменил электропроводку, установил новое навигационное оборудование, усилил рули и, наконец, на остаток денег восстановил внутреннюю обшивку каюты, отсутствовавшую у меня со времени первой поломки двигателя, когда я швырял в топливную камеру что попало.

После ремонта мой «Блин» стал таким красавцем, что я добрых полчаса вытирал ноги, прежде чем решился вновь шагнуть на его борт. Практически это был теперь новый корабль: от старого остались лишь двигатель, борта и, увы… Мозг.

В самом начале, когда я затевал ремонт, у меня было искушение заменить и его, но я успел уже привязаться к этому старому брюзге и махнул рукой. Неблагодарный Мозг не оценил моего великодушия и ежедневно платил мне за него тройной порцией ворчания. Он брюзжал на меня совершенно безнаказанно, пользуясь тем, что ремонтники, натягивая обшивку каюты, оставили выключатель звука под обшивкой. Теперь, чтобы лишить болтуна права голоса, требовалось отодрать лист обшивки, а уродовать новенькую каюту рука у меня не поднималась.

Едва ремонт ракеты был завершен, как я получил лазерограмму из созвездия Стрельца. Старинный приятель приглашал меня на свадьбу и просил быть его свидетелем. Совершать месячный перелет к Стрельцу мне не хотелось, тем более что свадьба у приятеля была чуть ли не пятой, но отказать было неудобно, и я лазерографировал, что вылетаю немедленно.

Самый короткий путь к Стрельцу пролегал через созвездие Скорпиона. Я задал Мозгу координаты, а сам обложился книгами и взялся штудировать земную историю, давно привлекавшую меня своей удивительной циклической повторяемостью — от плохого к худшему и от просто глупого к явно идиотическому.

Я дошел до Калигулы и уже плавно перетек на безвольного Клавдия Друза, как вдруг совсем крошечный метеорит пробил борт звездолета, пулей просвистел мимо моего виска и, ударившись о рукомойник, куда-то закатился. Случилось это в самом центре так называемого «треугольника» Скорпиона, расположенного на равном расстоянии от обоих его клешней.

Не дожидаясь, пока произойдет разгерметизация, я заткнул дыру в борту пальцем, а немного погодя поставил на место пробоины прочную стальную заплату. Заплата портила вид новенькой обшивки, и я завесил ее картиной, которую некогда всучил мне один настырный художник.

Про маленький метеоритик, доставивший мне столько хлопот, я абсолютно забыл и вернулся к Клавдию Друзу.

Прошло дня два или три. Я продолжал ругаться с Мозгом, заниматься историей и неустанно клясть гарантийщиков, которым отдавал в починку свой молекуляризатор. Вернувшись из гарантийного ремонта и проработав пару дней нормально, молекуляризатор зациклился на гороховом супе, от которого мой желудок вконец расстроился и в животе то и дело начиналась самая настоящая пальба. Я все чаще с тоской вспоминал манную кашу, которая хоть и не отличалась изысканным вкусом, зато не вступала в ожесточенную вражду с моими внутренностями.

Как-то утром я сидел за столом и, проверяя память, вычерчивал родословное древо князей Рюриковичей. В ушах у меня были беруши, которыми я обзавелся, чтобы не слышать ворчание Мозга. Неожиданно одна из берушей выскочила и упала на пол. Наклонясь за ней, я заметил, что у ножки стола копошатся какие-то насекомые. Первым моим побуждением было их раздавить, но прежде, по свойственной мне любознательности, я решил разглядеть их в микроскоп. Каково же было мое изумление, когда я увидел микроскопических гуманоидов в скафандрах, которые быстро и целеустремленно следовали куда-то по предметному стеклышку микроскопа.

Опустившись на корточки и заглянув под стол, я разглядел недалеко от гуманоидов сплющенный кусочек металла. Направив на него микроскоп, я определил, что это разбитая космическая база. Теперь мне все стало ясно. Пролетая клешни Скорпиона, я столкнулся не с метеоритом, а с крошечным звездолетом пришельцев. База пробила борт моей ракеты и, вконец искореженная, оказалась под столом. Микроскопические же гуманоиды были выжившей частью ее экипажа. Должно быть, моя небольшая каюта казалась им огромным миром, а я сам — неким неведомым титаном или божеством, если они вообще в состоянии были воспринимать такие величины.

«Что они будут делать дальше? — задумался я. — Судя по тому, что база разбита и починить ее нельзя, им придется осваивать мою каюту. Что ж, не буду им в этом препятствовать».

И, растрогав себя мыслью, что жизнь священна, я спустил микросам под стол кусок сахара, а сам вновь принялся за родословное древо Рюриковичей.

Когда на другое утро, вспомнив о микросах, я вновь заглянул под стол, то обнаружил произошедшие там существенные перемены. Под столом сантиметра на два от пола возвышалась основательная крепость, сооруженная из обломков базы и кусочков дерева, которые микросы откололи от стула. У крепости были разбросаны маленькие сторожевые вышки-башни, вокруг которых ютились совсем крошечные домики. Взяв микроскоп, я присел на корточки и, направив его на поселение, увидел, что микросы, значительно увеличившиеся в числе, вскапывают плугами синтетическое покрытие пола, и кое-где на вспаханных участках уже виднеются небольшие зеленые ростки. Очевидно, микросы, уцелевшие при крушении базы, не сохранили значительных технических познаний, поэтому занялись натуральным хозяйством, откатившись таким образом почти в самое начало истории.

Внезапно, словно потревоженные муравьи, микросы заметались по вспаханному полю и укрылись в крепости. Мне потребовалось несколько секунд, чтобы сообразить, что их напугало затмение лампы, которую я нечаянно заслонил своей головой.

Я отошел от света и занялся обычными делами, надеясь вернуться к микросам позднее, но после завтрака с крана сорвало прокладку, на замену которой ушел весь день, поэтому вновь заглянуть под стол я удосужился лишь на следующее утро.

Изменения, произошедшие в жизни микросов за эти сутки, были ошеломляющими. Под столом на разных его окраинах раскинулись обширные города с площадями, башнями, ремесленными рядами и подъемными мостами, за которыми расположились деревни. Синтетическое покрытие было взрыхлено почти везде, а между золотистыми полями пшеницы темнели лиственные леса, самые высокие деревья которых достигали полутора сантиметров. Численность самих микросов составляла уже несколько десятков тысяч. В основном они занимались сельским хозяйством и строительством, хотя порой мне случалось видеть небольшие дружины, проносившиеся по дорогам от одного города к другому. Вооружение этих дружин составляли копья, короткие мечи и луки.

Я был поражен таким стремительным развитием крошечных гуманоидов и не находил ему объяснения, пока, наблюдая за быстрыми, почти неуловимыми для моих глаз перемещениями микросов, не сообразил, что их время течет в несколько тысяч раз быстрее моего. Средняя продолжительность жизни была у них двенадцать часов, а поколения сменялись примерно четыре раза в сутки. По этой же причине микросы не догадывались о моем существовании, вероятно, принимая меня за одно из атмосферных явлений со сложной периодичностью.

На третий день цивилизация микросов шагнула еще дальше. Города разрослись настолько, что отдельные их улицы и посады уже не ограничивались крепостными стенами. Теперь я не мог даже поставить под стол ноги без опасения раздавить несколько деревень. Делать нечего, пришлось перебраться за кухонный стол, оставив письменный микросам.

Как-то во время обеда я услышал доносившуюся из-под стола пушечную пальбу. Настроив микроскоп, я увидел, что два города вступили между собой в союз и напали на третий. Армии численностью до нескольких десятков тысяч микросов каждая увлеченно уничтожали друг друга. Оружие тоже порядком усовершенствовалось: появились мушкеты и первые орудия, выстрелы которых я и услышал. Наконец одна из союзных армий была разбита, а ее столица осаждена. Победители подкатили тяжелые орудия и начали сколачивать осадные лестницы. Не желая сдаваться на милость победителей, горожане ожесточенно сопротивлялись, устраивая вылазки и поливая неприятеля расплавленной пластмассой, которую они отковыривали от пола.

По меркам микросов осада длилась долго — минут десять. Я как раз доел гороховый суп и поставил чайник. Потом город был все же захвачен и разграблен, а его стены срыты до основания. Часа через полтора, правда, город восстановился, но уже не в этом месте, а пятнадцатью сантиметрами левее.

Примерно в это же время мой лазеропередатчик запищал и выдал штормовое предупреждение. В нескольких световых днях от меня в районе левой клешни Скорпиона происходило образование сверхновой звезды, сопровождаемое интенсивным выбросом микрочастиц. Всем ракетам, находившимся в этом секторе космоса, предписывалось лечь в дрейф до особого распоряжения, так как движение навстречу потоку нейтронов было крайне опасным.

Делать нечего. Я лазерографировал приятелю, что из-за космической бури не смогу быть вовремя, заглушил двигатель и лег в дрейф. Сколько времени продлится мое вынужденное бездействие — я не знал. Порой звездолеты, попавшие в такую передрягу, застревали на месяцы. Чтобы не скучать, я взял корабельный журнал, вооружился ручкой и стал записывать в него основные вехи стремительно развивающейся истории микросов. Опасаясь запутаться в двойной хронологии, все даты я приводил по земному летоисчислению, однако следует учесть, что один мой день соответствовал примерно столетию цивилизации микросов.

Из хроники истории микроцивилизации, записанной мной, Титом Невезухиным.

1 июня. Утром обнаружил, что у микросов есть море, образовавшееся из-за подтекания водопровода, который я толком так и не починил. По морю, бороздя его гладь в разных направлениях, скользят десятки парусных флотилий. Некоторые пройдохи, живущие у стены, наживаются тем, что отковыривают от нее части обшивки и продают ее тем, кто живет в глубине «континента», где она используется как строительный материал для домов и крепостей. Рассердившись, я подул на «море», оно нахлынуло на несколько прибрежных селений и затопило их. Думаю, это будет микросам хорошим уроком, и они наконец оставят мою обшивку в покое.

2 июня. Ничего подобного. За ночь селения вновь отстроили и отковыряли уже кусок обшивки размером с ладонь. Теперь грузы перевозят специальными баржами. Кажется, у микросов начинает появляться нечто вроде языческой религии. Так, чтобы умилостивить море, они каждые несколько часов приносят ему в жертву по молоденькой девушке. Пытаясь спасти одну из девушек, я вмешался в церемонию и придавил с десяток жрецов пальцем. Это событие отразилось в истории всего народа: через полчаса на этом месте был воздвигнут храм в мою честь, названный Храмом Божественного Гнева. Бедных девушек это, однако, не спасло: их по-прежнему продолжают приносить в жертву, но уже мне. Очевидно, ритуал придуман затем, чтобы вымогать с родителей остальных девушек выкуп. Обещал себе никогда больше не вмешиваться в историю микросов. Ни к чему хорошему это привести не может.

3 июня. Сконструировал сверхчуткий микрофон, который, усиливая звук в тысячи раз, позволяет мне слышать голоса микросов. Помирился с Мозгом и засадил его за расшифровку. Если все пойдет удачно, вскоре я начну понимать, о чем они говорят.

Города разрастаются. Все пространство под столом уже заселено, пол вскопан. Цивилизация микросов переживает бурный расцвет, и численность населения удваивается каждые сутки. Из заселенной Подстолии выходят караваны и разбредаются по комнате, стремясь освоить новые территории.

Кстати, на «континенте» появилось несколько полноводных рек. Одна из них течет от раковины к шлюзу, а вторая — от кухонного стола к моей кровати. Это оттого, что водопровод продолжает подтекать, несмотря на все мои попытки починить его.

4 июня. Мозг закончил расшифровку и теперь синхронно переводит мне все, что говорят микросы. Как и все существа, они болтают много пустого, но есть кое-что и полезное. Оказывается, у микросов постепенно формируется единобожие. Я — их главное божество. Хотя увидеть они мое лицо не могут, но договорились гипотетически считать меня основой всех первооснов. Согласно их вере, я даю им кров и пищу, наказываю за грехи и щедро одаряю за праведность. Они представляют меня огромным существом, которое держит на своей ладони их плоский мир. Существует даже книга, куда они записывают все совершенные мною чудеса и насланные кары. Кстати, из перечня кар я узнал, что как-то раздавил целую деревню, а в другой раз наслал на один из городов столетнюю тьму. (У меня упала тарелка и провалялась на полу весь день.) Ну и свинья же я! Надо впредь быть осторожнее…

Сегодня утром видел колонию микросов за кухонным столом в том месте, куда я всегда сметаю крошки. У них там рай и благоденствие. Вот уж действительно медовые горы и молочные реки! Озорства ради капнул туда пива. Они быстро смекнули, что это такое, и ополоумели от счастья. Из всех остальных земель и особенно из голодной Подстолии туда весь день шло настоящее паломничество. Пока я обедал, они построили храм в мою честь и пируют прямо в храме. Не жизнь, а рай земной! Вот бы и мне стать маленьким!

5 июня. Вот гаденыши! Строят стены, чтобы не делиться крошками с остальными. Впрочем, крошки у них уже кончаются, а подкармливать этих тунеядцев и дальше я не намерен.

(Вечером того же дня.) Ну вот и все! Лафа закончилась! Съели крошки, выдули пивные озера до дна и, убедившись, что новых даров с небес не предвидится, со злости взорвали храм в мою честь и разбрелись во все стороны. Кстати, выяснилось, что местность с пивными озерами у них называлась земля обетованная, крошки — манна небесная, а проживавшее там разбредшееся племя микросов — семито-хамитами. Какое совпадение!

6 июня. Пока я устраивал под кухонным столом Эдем, остальные микросы продолжали уверенно осваивать мою каюту. Теперь колонии расположены повсюду, хотя Подстолия по-прежнему продолжает оставаться главным культурным и историческим центром. Самые крупные поселения расположены за моей кроватью, под умывальником и около шкафа со стороны иллюминатора. Развивается техника — недавно микросы придумали нечто вроде паровых повозок, передвигающихся по рельсам. Рельсы они делают из проводов, которые вытаскивают из-под обшивки. Удивляюсь, как до сих пор не произошло короткого замыкания.

У микросов появился первый гений. Зовут его Саввун Подстолийский. Это личность в высшей степени замечательная, равная по смелости мысли и всеохватности интересов нашему Леонардо. Саввун Подстолийский прожил мало — всего около пяти с половиной часов, но за это время написал несколько великолепных картин, изваял три статуи редкостного совершенства, изобрел увеличительное стекло и фарфор, бумагу и спички. Он же написал несколько томов сочинений по общей механике, в которых привел довольно похожий чертеж будущей ракеты и вертолета, приводимого в действие мускульной силой ног.

Размеры статуй Саввуна впечатляют даже меня — около полусантиметра каждая. Если сопоставить размеры землянина и микроса, то в нашем измерении каждая из статуй была бы порядка сорока метров!

Главный обобщающий труд Саввуна называется «Периоды ламповых затмений». В этом труде он прозорливо связывает происходящие иногда землетрясения с движением в пространстве некоего бесконечно большого тела. Разумеется, это бесконечно большое тело — я. И лестно, и жутковато одновременно. Обещал себе больше не топать, а то у них, оказывается, от этого рушатся дома.

Да, кстати, чуть не забыл! Вчера вечером обнаружил, что несколько десятков микросов поселились на стуле, вскарабкавшись на него по микротрещинам ножки. Там, на сиденье стула, на ровном горном плато — с их точки зрения — они живут в абсолютной аскезе, целые дни проводя в созерцании. И как только они туда забрались? Ведь одно восхождение на вершину стула должно было занять у них добрую четверть жизни! Расшифровав их разговоры, Мозг сообщил мне, что эти микросы проповедуют конец мира и забрались на стул, потому что уверены, что лишь на этой вершине смогут уцелеть. Мне осталось только пожать плечами — и охота же забивать головы такой дурью!

7 июня. Хандра. Лежу на кровати, кашляю и глотаю таблетки. Сам не понимаю, как я ухитрился простудиться в космосе, где нет никаких сквозняков? Только со мной могут происходить такие вещи! Микросы между тем продолжают благополучно плодиться и размножаться, заселяя мою каюту. Опасаюсь свешивать ноги с кровати, потому что почти наверняка они уже построили внизу какое-нибудь поселение.

Болезнь настроила меня на философские размышления. Кто знает, быть может, и мы сами, вся наша земная цивилизация, являемся цивилизацией таких же микросов, в то время как Бог лежит на кровати и температурит?.. Тьфу ты, какая чушь лезет в голову!

8 июня. Все пространство пола застроено городами и поселками микросов. В стороне от шоссе проложены проволочные дороги, по которым пыхтят паровики со множеством вагонов. Подробнее рассмотреть ничего не могу, потому что нужно настраивать микроскоп, а я вконец расклеился. Лежу, замотанный шарфом до самого носа, и жалею, что у меня нет даже малины — один гороховый суп, который опротивел до чертиков…

Мозг день и ночь увлеченно слушает разговоры микросов. Его зрительные объективы постоянно направлены на их поселения, и он жадно впитывает любую информацию. Неудивительно, что ему известно о жизни микросов раз в десять больше, чем мне, причем делится он со мной явно не всем, что знает. Мозгу нравится быть более осведомленным, чем я, и он пользуется тем, что я не могу отказаться от его услуг.

В самых общих чертах среда географического обитания микросов такова:

1. Моя каюта представляет собой континент.

2. Посередине континента расположено море с втекающими в него двумя реками.

3. Если не брать в расчет кучу мелких поселений, то наиболее крупные центры жизни следующие: Подстолия, Закроватия, Умывальния и Зашкафия. Если пару дней назад культурной и административной столицей была Подстолия, то после недавней войны (пушки грохотали всю ночь, мешая мне спать) столицей сделалась Зашкафия. Подстолия же с каждым часом все больше утрачивает свое былое административное значение, но пока остается признанным центром микросской культуры.

Мозг, недавно заглянувший в главный из подстолийских музеев с помощью дальнего космического телескопа, который мы перенастроили внутрь отсека, утверждает, что видел там такие шедевры живописи, рядом с которыми Мона Лиза, или Джоконда, просто настенный календарь.

10 июня. Сегодня ночью у микросов случилась трагедия. Когда я спал, сорвало колено водопровода над умывальником, и вода в отсеке поднялась почти на пять сантиметров — четыреста метров для микросов! Все их города погибли. Спаслись только те, кто был на стуле. Выжившие возносят мне хвалу за свое спасение. Не напрасно несколько поколений обрекали себя на аскезу и голод: конец мира, ожидавшийся ими, все-таки произошел.

Позор мне: пока крошечные микросы безуспешно боролись с потопом, моля небеса о помощи, я спал и, кажется, даже видел во сне что-то приятное…

Сегодня целый день собирал воду тряпкой. Трубу заделал намертво — теперь долго не потечет. Оказалось, какой-то идиот-ремонтник попросту не зафиксировал ключом контргайку, и от вибрации она раскрутилась. По вине этого болвана сегодняшняя ночь стала роковой для нескольких миллиардов разумных существ.

15 июня. Цивилизация микросов постепенно возрождается. Те, что были на стуле, спустились и заселили обновленный потопом мир. Вода, впитавшаяся в покрытие пола, способствует активному росту микродеревьев и растений — пол моей каюты представляет собой сплошную зеленую ниву. Потоп унес все прежние достижения цивилизации — города, поселки, шоссе, проволочную дорогу, крепости и водонапорные башни, а от Подстолии, оказавшейся в «низине» (там уровень воды достигал почти десяти сантиметров), осталось лишь несколько живописных руин, которые со временем, безусловно, заинтересуют микросских археологов.

Признаться, новая цивилизация нравится мне больше прежней. Хотя прошло уже пять дней — около двадцати поколений для крошечного народца, — они не перестают восхвалять меня за свое спасение, воздвигают храмы и жертвуют мне десятую часть своего зерна и скота. Хотя ни их зерно, ни скот мне абсолютно не нужны, сама мысль, что эти маленькие существа любят меня и почитают за своего бога, возвышает в собственных глазах. Платя микросам за их любовь, я начинаю все больше привязываться к ним.

Вчера утром высыпал им горсть крошек, а сегодня вечером, убедившись, что мои микросы нуждаются в водоемах (старое море я вытер тряпкой, когда ликвидировал последствия наводнения), вылил на пол полведра воды и создал новое море и несколько рек.

За это микросы неустанно возносят мне хвалу. Мозг, вероятно, завидуя, что хвалят меня, а не его, издевается, называя их глупыми, лживыми и лицемерными. «Они любят тебя, пока у них все идет хорошо, а устрой им испытание — и от их любви не останется и следа», — утверждает он.

С каждым днем Мозг начинает все хуже относиться к микросам: он заявляет, что они портят ракету и что благодаря им новенькая каюта все больше походит на сырую помойку. Меня же Мозг называет чокнутым ханжой и закомплексованным идиотом, который ничего не добился среди равных себе, поэтому возомнил себя богом карликов и упивается надуманным величием. Я вспылил, швырнул в Мозг гаечным ключом, разбив одну из видеокамер, и он за это, кажется, возненавидел микросов еще больше. Жалею, что во время ремонта проявил излишнюю мягкотелость и не избавился от этого маразматика со ржавыми извилинами.

В чем-то, однако, ощущаю его правоту. Возможно, я и в самом деле чересчур увлекся, играя в бога микросов? Ведь не я же сотворил их народ? Основываясь на множестве исторических параллелей, я задумываюсь, не являются ли микросы таким же творением Единого Бога, как и человечество?

20 июня. Цивилизация микросов продолжает стремительно развиваться! За какие-то десять дней они восстановили все, что существовало до потопа: железные дороги, шахты, корабли, заводы — и теперь, не снижая темпов, движутся дальше. Кажется, кто-то из них додумался уже до телеграфа и телефона, а недавно под потолком я видел первый дирижабль. Не могу ничем объяснить такой неестественно быстрый технический прорыв. Если и дальше так пойдет, то всего через неделю микросы догонят землян, а там, глядишь, и перегонят, и тогда нам, смирив гордыню, придется учиться у них. Они уже придумали средство от чумы, начинают успешно лечить туберкулез, дифтерию, холеру, но, честно говоря, меня это особенно не радует.

Технически цивилизация процветает, но стремительно происходит ее духовное разложение. Появляются так называемые нигилисты и богоборцы, доказывающие, что меня не существует. Их аргументация звучит так убедительно, что порой я под ее влиянием бросаюсь к зеркалу, ожидая увидеть вместо своего лица пустоту. Ладно, не хотят верить в меня, пускай не верят. Плохо то, что, отрицая существование Бога, они проповедуют отказ от всех моральных и нравственных норм. Их логика проста до идиотизма: если Бога нет и нет бессмертия, то нет и наказания за грехи, а раз так, то да здравствует вседозволенность! Можно делать все, что угодно, лишь бы за руку не схватили!

Если раньше ложь считалась у них страшнейшим преступлением, то теперь лгут абсолютно все, причем по самому незначительному поводу и почти на автомате. Именно поэтому мои микросы придумали судебные присяги, юриспруденцию, психологические тесты и детекторы лжи, через которые прогоняют всех, даже молодежь, собравшуюся вступить в брак. Особый государственный чиновник надевает на брачующихся детекторные шлемы и задает вопрос: «Любишь его? А ты ее любишь?» — и смотрит, какая из лампочек загорится.

Отрицая Бога, микросы верят теперь в гражданскую справедливость и гражданское возмездие. Понастроили виселиц, тюрем и каторг, написали тридцать пять томов гражданских и уголовных законов, и утром, идя к умывальнику, я то и дело спотыкаюсь о колючую проволоку их лагерей.

21 июня. Омерзительно! Сегодня я наконец узнал, кто виноват в столь быстром разложении микросов, равно как и в их научно-техническом развитии, — Мозг, будь он трижды проклят! Сводя со мной счеты, он тайком подбросил микросам несколько крошечных микрофонов и теперь учит их всяким гадостям.

Для микросов он стал всемогущим дьяволом. На своих иконах они изображают его в виде сладкоречивого змея, обвившего их плоский мир своими скользкими кольцами. Мозг предлагает микросам земные блага в обмен на блага духовные и нравственные, а про меня нашептывает всякие гадости: что я глуп, слаб, болен, падок на дешевую лесть и не властен над их судьбами.

Беда в том, что семена сомнения, оброненные Мозгом, день ото дня прорастают все глубже. Лишь за день-два у него появилась масса единомышленников. Большая часть всех микросских правителей и чиновников поклоняется Мозгу, и он возвеличивает своих верных сподвижников.

Итак, наши с Мозгом интересы разделились. Я теперь бог микросов, а он — дьявол. И он, и я все больше вовлекаемся в эту игру и стараемся досадить друг другу посредством микросов. Плохо то, что я практически не могу бороться с Мозгом его оружием, потому что он куда больше моего знает о цивилизации и обычаях микронарода. Я же, честно говоря, основательно отстал от современной микросской жизни и продолжаю мыслить средневековыми (по их меркам) категориями. Даже язык микросов меняется так быстро, что, едва я успеваю его выучить, он уже оказывается архаичным. Мозг же с его тысячей гигабайтов памяти куда мобильнее меня.

Пришло время положить его влиянию конец. Сейчас, дописав этот абзац, возьму зубило, молоток, оторву от стены обшивку и вырублю у этого негодяя звук. Давно нужно было это сделать…

Бесполезно! Только что отодрал обшивку, но ничего под ней не обнаружил. Видимо, предвидя, что я захочу лишить его голоса, Мозг заблаговременно подослал несколько тысяч верных ему микросов, и они, отсоединив выключатель, сбросили его вниз. Свои же провода Мозг спаял таким хитроумным способом, что если я теперь перережу их, то вместе с ними отключу и подачу кислорода в каюту. Таким образом этот негодяй поставил меня перед выбором: либо задохнуться, либо оставить ему голос. Делать нечего, придется выбрать второе.

24 июня. На полы смотреть страшно: они изрыты шахтами, в том числе и метрополитеновскими. За обшивкой стен давно проложены скоростные лифты, которые поднимают платформы с микросами на любую высоту. Отдельные группы этих существ (так называемые геологоразведчики) обосновались за покрытием потолка, отдирают провода, откручивают гайки и сбрасывают все это вниз. Растущей промышленности нужны металлы, и они добывают их любой ценой. Скоро, я уверен, микросы начнут сверлить борта, если уже не начали. Неужели они не понимают, что если разгерметизируют мой звездолет, то им тоже наступит конец? Впрочем, едва ли они способны мыслить так масштабно.

29 июня. Микросы строят буровые вышки, высверливают стенки двигателя и выкачивают из него ракетную смазку. Из нее они изготавливают горючее для своих машин и самолетов. Вся их техника ужасно дымит, вверх поднимается отвратительный смог. Устройства очистки воздуха уже давно работают на пределе мощности, но все равно не справляются. Теперь я день и ночь сижу в респираторе, который снимаю только во время еды. Удивляюсь, как сами микросы еще не начали задыхаться! Впрочем, эти крошечные существа быстро приспосабливаются к меняющимся условиям среды.

Сегодня утром я проснулся от грохота и обнаружил, что у микросов случилась революция и они взрывают мои храмы. Наверняка их подучил Мозг, хотя он истово клянется, что не делал этого. Мозг говорит, что микросы давно перестали его слушать и не верят в него точно так же, как и в меня. Правда, они иногда пользуются его советами, но лишь тогда, когда это им самим выгодно. «Они используют меня как дойную корову, а сами даже не уважают!» — плачется мне Мозг. По его словам, микросы теперь верят только в утилитаризм, рациональную философию и технический прогресс, а это похлеще любого дьявола!

Всюду натыкаюсь на свалки, занимающие иногда до полуметра в диаметре. Сколько же у этих созданий мусора, и они еще жгут его. Куда ни глянь — из всех углов ползут зловонные струйки дыма. Уже дважды включалась противопожарная сигнализация, а теперь и включаться перестала. Думаю, микросы ее развинтили и быстренько переработали в новый мусор… Стоп! Только что поймал себя на том, что вместо того, чтобы писать историю микросов, я жалуюсь на них. Оба — и Бог, и дьявол — мы устали от них.

1 июля. Микросов развелось уже несколько десятков миллиардов. Мне кажется, что я живу внутри гигантского муравейника. Сейчас отдельные их колонии пытаются обосноваться на моей тетради, на столе, а также на мне самом. Ночью сплю лишь урывками, потому что, стоит закрыть глаза, микросы начинают бурить мое тело в поисках полезных ископаемых. Ракета походит на голландский сыр: обшивка почти везде сорвана, а провода висят. Ремонт пошел насмарку, и от корабля уцелели практически одни борта. Очень сомневаюсь, что мой несчастный «Блин» способен куда-либо долететь, даже если разрешение будет получено. Раньше я хоть радио слушал по вечерам, а теперь и этого удовольствия лишен: весь эфир забивают микросские радиостанции — всюду кошмарная музыка и писклявые голоса их дикторов.

Периодически, примерно раз в сутки, у микросов вспыхивают мировые войны. Я уже перестал понимать, кто с кем и против кого воюет. Боюсь только одного: как бы они не изобрели атомную бомбу и не рванули ее у меня в каюте. Надеюсь, Мозг не дурак и не самоубийца, чтобы открыть им тайну атома!

Честно говоря, я вообще уже ничего не понимаю в этой бешеной микроцивилизации. Хочу верить, что мы доставляем Господу Богу меньше проблем, — иначе не поручусь, что у него надолго хватит терпения…

7 июля. Сижу на столе рядом с молекуляризатором. Это единственное место, которое мне пока удается защитить от микросов. Некоторые из них, впрочем, суются и на стол, но я беспощадно смахиваю их веником. Сегодня случайно услышал по радио, что мой стол (они считают его плоскогорьем) пользуется у микросов дурной славой — вроде нашего Бермудского треугольника.

8 июля. Мозг ненавидит микросов. Все чаще он требует, чтобы я уничтожил их, приводя бесконечные примеры их порочности, глупости, лицемерия. Эти примеры он собирает всюду, где только возможно, и каждый день предоставляет мне кошмарные сводки. Я уже в них и заглядывать боюсь. Кажется, нет такого греха, который бы мои микросы не совершили, и такой низости, до которой бы они не докатились.

Чтобы сделать свои сводки более устрашающими, Мозг шпионит за каждым микросом в отдельности, используя на это все резервы своей огромной памяти. Однако мне кажется несправедливым, что Мозг собирает только отрицательную информацию. Наверняка в микросах есть и что-то хорошее, просто мы утонули в потоке грязи и ничего не замечаем.

Уф! До чего же невыносимо быть Богом! Сколько для этого нужно кротости, смирения и спокойствия!

11 июля. Сегодня погасли все лампочки, кроме одной, при свете которой я и пишу. Виноваты микросы, которые перерезали провода и использовали их для строительства железных дорог. Кстати, они отлично знали, что лампы погаснут: их ученые давно предсказали это, подчеркнув зависимость «главных светил» от тонких нитей, которые они вытаскивают из стен. Но одно дело — знать, а другое — уметь сказать себе: «Стоп!» Короче говоря, повторилась та же история, что на Земле с озоновыми дырами и ледниками…

Лампочка мигает, вот-вот погаснет… Черт возьми! Ненавижу этих клопов! Мои нервы на пределе! Если и дальше так пойдет, то вскоре моя ракета станет ни на что не годным хламом и я не смогу даже запустить двигатель. Вчера вечером со злости разрушил несколько нефтяных вышек, но за ночь микросы построили новые. Все чаще хочется взять дихлофос и… Спокойно, Тит! Не забывай, что для них ты Бог и они сами не ведают, что творят.

15 июля. Микросы везде. На моем столе, на тетради, на одежде, даже в волосах. Я пишу при свете свечки, а они снуют у меня между пальцев. Теперь я не могу даже съесть тарелку горохового супа без того, чтобы не проглотить несколько сотен этих существ, которые падают туда с потолка. Не знаю, являются ли проглоченные микросы самоубийцами или покрытие потолка окончательно прохудилось и уже не держит тех, кто по нему ходит.

Сколько же всего микросов? Десять миллиардов, двадцать? Я чувствую, что терпение мое на исходе, рассудок на грани того, чтобы тронуться.

Что касается Мозга, то он окончательно свихнулся на идее массового уничтожения. Он изобретает способы, как покончить с микросами, и представляет их мне на рассмотрение. Оказывается, таких способов довольно много. Вот основное из того, что Мозг предлагает: можно затопить их водой, но тогда уцелеют микросы, живущие в платяном шкафу, на умывальнике, под обшивкой стен и на потолке; можно применить электричество или направленный заряд бластера; можно вытравить микросов дихлофосом; можно, наконец, на время надеть скафандр и разгерметизировать ракету. Однако самое лучшее, самое эффективное, утверждает Мозг, использовать все эти способы вместе. Впрочем, даже Мозг признает, что результат не будет стопроцентным, так как правители микросов давно построили себе комфортные убежища, в которых сумеют спастись от любого из перечисленных катаклизмов.

Самое ужасное, что я, хотя мысль о массовом убийстве мне отвратительна, не нахожу в себе сил заставить Мозг замолчать. Я и сам часто ловлю себя на том, что изобретаю способы их уничтожения и даже получаю от этого удовольствие.

Еще немного, и мы, Бог и дьявол микросов, объединимся против этого крошечного народца, который существует бок о бок с нами вот уже несколько десятков тысяч лет (по их летоисчислению, разумеется).

Единственное, что придает мне сил, мысль о Боге — не обо мне, разумеется, а о настоящем Боге. Находит же он терпение ладить с человечеством… или, быть может, Бог умер, как это утверждал Ницше?

17 июля. Сегодня едва не разыгралась трагедия. Проснувшись среди ночи от того, что микросы стали долбить мне веки отбойными молотками, я в гневе раздавил несколько десятков тысяч этих существ. Потом схватил баллончик с дихлофосом, представляя, как сейчас расквитаюсь с остальными, но в самый последний момент нашел в себе силы разжать руку.

— Ты не вправе уничтожать их, Тит! Ты — один, а их десятки миллиардов, и каждый разумен настолько же, насколько и ты, — произнес я вслух.

— Подумаешь, разумны! Что такое разум? — истерично крикнул Мозг, подзуживая меня. — Ты представь, сколько среди микросов сутяг, негодяев, развратников, жмотов, клятвопреступников, лжецов и убийц! Сколько кляузников, доносчиков, продажных прокуроров, безразличных судей, истеричных женщин, самодовольных мужчин, трусов, наркоманов, психопатов, ленивцев, сколько жирных бесполых обывателей, которые умеют лишь жрать и которым наплевать на завтрашний день! Не задумывайся! Возьми дихлофос и разом покончи с ними!

— Как бы не так! — возразил я. — Не все они мерзавцы и сутяги. Среди них есть и праведники, и безгрешные дети, и умудренные опытом старцы, и вдохновенные художники, и ученые, и музыканты, и писатели, и влюбленные, и самоотверженные герои, и лихие вояки, и многодетные матери, и скромные труженики. А сколько просто хороших людей! Кто мы с тобой такие, чтобы подписать смертный приговор целой цивилизации?

— Великолепно! — фыркнул Мозг. — Какая трогательная, прочувствованная речь! Да посмотри в зеркало — на кого ты похож! Глаза красные от недосыпания, лицо распухло и все в щетине, а живот ввалился так, что все ребра видны, — ты уже не человек, а полутруп! Когда ты последний раз нормально спал? А во что превратилась наша ракета? Да на нее теперь не позарится ни один старьевщик!

— Замолчи! — крикнул я, швыряя в Мозг подвернувшейся под руку тарелкой. — Не искушай меня!

Но Мозг не обиделся, а продолжал вкрадчиво вещать:

— Не злись, давай рассуждать логически. Если микросов не уничтожим мы, они сами себя прикончат. Переплавят и растащат весь наш корабль, а потом околеют, потому что им нечего будет есть и закончится воздух. Заметь, последняя лампочка уже погасла, а ее провод наверняка пошел на их воняющие бензином машины и одноразовые бритвы. Сделай же милость, Тит, возьми дихлофос и облегчи их агонию! Зачем им страдать — пускай умрут без мучений! Будь мужчиной, докажи, что ты остался тем мужественным капитаном, которым я всегда гордился.

Этой наглой ложью Мозг помог мне вовремя очнуться и взять себя в руки. Спокойно, Тит, спокойно! Ищи выход, и ты его найдешь!

20 июля. Выход найден. Решение пришло под утро, после бессонной ночи, которую я провел на столе, слушая, как микросы высверливают борта звездолета. Они поступают так не потому, что хотят уничтожить себя или меня (в меня они по-прежнему не верят и о моем существовании не подозревают), а лишь потому, что у них совершенно не осталось сырья и они перерабатывают все, что могут.

Выход вот какой. Уничтожать цивилизацию микросов я не имею права, но и оставаться с ними рядом больше не в состоянии. Мое терпение на исходе, и я способен сорваться и натворить глупостей. Поэтому завтра утром я надену скафандр и выйду в космос, оставив микросам ракету. Кислорода в баллоне всего на несколько часов, но это уже не имеет значения. Главное — я уступлю свое жизненное пространство этому народу, а что дальше — загонят ли они себя в угол или найдут выход — будет зависеть только от них. Я же умываю руки. Мозг взять с собой не могу и оставлю его микросам. Пускай, если сможет, наслаждается зрелищем того, до чего бедная цивилизация дошла, следуя его советам.

Тетрадь с историей микросов и бортовой журнал оставлю на столе. Надеюсь, когда-нибудь микросы, если, конечно, выживут, найдут способ прочесть их и поймут, что Бог, в которого они не верили, все же существовал, хотя и был смертным…

Итак, решено, завтра утром…

21 июля. Уже вечер, а я все еще у себя в каюте. Лампы под потолком горят непривычно ярко. Недавно я починил проводку, использовав несколько веток железной дороги. Все равно она микросам больше не нужна. Вокруг стоят их пустые города, и нигде нет ни души. Иногда я специально навожу на дома микроскоп, надеясь, что остался хоть кто-то, но нет — все абсолютно пусто, только хлопают незапертые двери и скрипят крошечные ворота. Даже Мозг молчит, неспособный осмыслить того, что произошло.

— Это ты их научил! — крикнул я ему, когда все началось.

— Клянусь, они сами! Я даже не знал, что микросы на такое способны! — ошарашенно отвечал Мозг, и сам не знаю почему, я ему поверил.

Сегодня на рассвете, уже надевая скафандр, чтобы выйти в космос, я вдруг заметил, что у микросов царит непривычное оживление. Они расчищали между городами большие площадки и затевали на них оживленное строительство. Примерно через полчаса стало ясно, что это гигантские космоверфи, на каждой из которых ежеминутно изготовлялось до тридцати-сорока космических баз. Одновременно в бортах ракеты были сооружены двойные шлюзы, через которые вновь построенные базы одна задругой стартовали в космос. По моим подсчетам, на каждом корабле помещалось примерно десять тысяч микросов.

Строительство баз происходило непрерывно, такими же непрерывными были и вылеты. Ежесекундно я слышал негромкие хлопки шлюзов, выпускающих в космос новые базы.

Для того чтобы все микросы, включая стариков и новорожденных, покинули мою ракету, потребовалось около четырех земных часов. Вначале я думал, что базы микросов вскоре станут возвращаться, но потом обнаружил, что сделанные ими шлюзы односторонние и, следовательно, не рассчитаны на возвращение. Значит, микросы намеренно отрезали себе возможность вернуться назад. Теперь у них одна дорога — в звездные дали. Их крошечные кораблики уже рассеялись во Вселенной.

Как много нужно мужества, чтобы вот так, всем до единого, сняться с места и уйти в космос! Сколько же должно пройти времени, прежде чем хоть один из их корабликов найдет себе новый дом? Тысяча лет, две? А сколько поколений сменится за этот срок? Уверен, что бескрайние космические просторы сотрут с цивилизации микросов все то, что было в ней чуждого и наносного, и, прибыв на новое место, они начнут писать свою историю заново, с чистой страницы. И на этот раз уже не ошибутся. Хотя кто знает? На этом я заканчиваю известную мне часть истории микронарода.

* * *

Примерно через неделю после отлета микросов было получено разрешение продолжить полет: опасность, вызванная взрывом сверхновой, миновала. Я запустил двигатель — удивительно, но он работал! — и вырвался из клешней Скорпиона. Когда «Блин» прибыл в созвездие Стрельца, оказалось, что мой нетерпеливый приятель не только справил свадьбу, но и успел развестись, так что свидетель ему уже не требовался.

Посетовав вместе с ним на женское непостоянство, мы выпили несколько бутылок водки, которые я вез ему в подарок, и расстались. Несколько лет спустя он приглашал меня на свою шестую, а потом и на седьмую свадьбу, но я в то время находился в противоположном конце Вселенной и потому ограничился поздравительными лазерограммами.

С тех пор прошло уже много десятилетий. После очередного ремонта моей ракеты города микросов прекратили свое существование, а их хрупкие машины рассыпались еще раньше.

Единственное, что сохранилось у меня в памяти об их цивилизации, — крошечная мраморная статуя юной девушки, которая стоит на берегу океана и смотрит вдаль, — один из трех гениальных монументов Саввуна Подстолийского.

ВОСПОМИНАНИЕ СЕДЬМОЕ

В жизни часто случалось так, что я оставался без копейки, а моя задолженность Галактическому банку возрастала настолько, что кредитные автоматы начинали вибрировать от возмущения, едва я вставлял в них идентификационную карту. Но это была еще первая, относительно легкая стадия безденежья; вторая же начиналась тогда, когда я брал спицу и начинал выковыривать из-под радиатора атомного двигателя монету достоинством в один рубль, которая когда-то давно (я это точно помнил) закатилась туда.

В тот момент, когда этот рубль, будучи почти извлечен, цеплялся за соты радиатора и закатывался еще глубже, я понимал, что пришла пора искать себе работу, заключавшуюся обычно в перевозке небольших грузов в дальние секторы Вселенной. Бывало ужасно тоскливо трястись по три месяца в ракете только для того, чтобы передать семена репы фермерам с Космеи или сценический реквизит в театр Ортезии…

Однажды безденежье застигло меня врасплох на Эхинацее — маленьком захолустном мирке в созвездии Волопаса. Думаю, я бы протянул некоторое время без новых финансовых вливаний, так как запас продуктов был, накопилось немало мусора для топлива, но на «Блине» начала пошаливать электрика. Когда я, к примеру, включал вентилятор, одновременно врубалась печь и задвигалась электрокровать, а когда нажимал на тормоз, то начинала завывать сирена метеоритного предупреждения. Хочешь не хочешь, электрику нужно было чинить, а для этого требовались деньги, причем срочно.

Я отправился на биржу труда и оставил там свои координаты, указав, что ищу работу, связанную с дальними разъездами. Я был уверен, что предложений придется ждать долго и, безвылазно торча в космопорту, пялиться на стометровую, естественного происхождения базальтовую скалу в форме кукиша, составлявшую единственную достопримечательность Эхинацеи. Но уже через час мой лазеропередатчик внезапно сработал. В сообщении просили срочно зайти в институт межпланетных исследований на кафедру галактической океанологии.

На кафедре меня встретил необыкновенно жизнерадостный толстяк с розовой лысиной, опушенной мягкими волосами. Когда я вошел, толстяк кинулся навстречу, долго мял мою руку, а потом, отступив на шаг назад, громко воскликнул:

— Не узнаю! Вы, собственно, кто такой?

— Я по поводу разъездов… получил от вас лазерограмму.

— А! Тот самый Тэ-Лэ Невезухин, которому нужна работа? Считайте, что она уже ваша! — обрадовался толстяк и снова набросился на мою руку, видно, считая, что прошлый раз он тряс ее по ошибке.

Я поинтересовался, в чем заключается работа.

— О, сущая безделица! Вы должны отправиться на планету Феррарум, набрать в эту баночку воды из океана и доставить ее нам на кафедру. Вот, собственно, и все! И за этот пустяк — две тысячи.

«Так много!» — едва не воскликнул я, но, спохватившись, спросил, могу ли получить задаток.

— О, разумеется, Тэ-Лэ, разумеется! Мы оплачиваем все расходы. Вам как лучше?

— Наличными, если можно, — быстро сказал я, сообразив, что деньги, положенные на карту, будут немедленно зачтены в счет долга, а я останусь на бобах.

Толстяк открыл ящик стола, насвистывая, отсчитал мне тысячу рублей и, уже протягивая деньги, сказал с внезапной озабоченностью:

— Только вы нас, пожалуйста, Тэ-Лэ, не подведите. А то, знаете, мы на этот Феррарум пятого курьера посылаем.

— А где первые четыре? Потеряли фирменные баночки?

Не оценив шутки, толстяк уверил меня, что баночек курьеры не теряли, а попросту сгинули, и лично он считает такое поведение крайне непорядочным.

— Не волнуйтесь. Я буду беречь вашу баночку так, как если бы в ней находились мои собственные анализы, — пообещал я и после трехминутного прощального рукопожатия вырвался наконец на свежий воздух.

Первым делом я направил свои стопы в ремонтную мастерскую, а затем, уже выведя «Блин» на орбиту, открыл космический справочник, чтобы выяснить, где расположен Феррарум. Это оказался глухой угол, затерянный в Хвосте Змеи. Чистого времени полета было, по моим расчетам, месяца полтора. Признаться, я ожидал худшего, поэтому даже обрадовался. Полтора месяца в космосе я решил потратить на то, чтобы изучить греческий и латинский языки, а заодно, отдыхая в перерывах, разгадать новый сборник кроссвордов до тридцатой страницы включительно.

Я задал Мозгу координаты Феррарума, а сам завалился на диван, открыл кроссворд и стал вспоминать, как называется дойное рогатое животное из шести букв, имеющее самца всего из трех букв….

Полет к Ферраруму прошел без поломок и приключений. Когда шесть недель спустя моя ракета заходила на посадку в его космопорт, я уже почти выучил спряжения неправильных греческих глаголов и сносно понимал по-латыни.

С орбиты Феррарум выглядел неважно! Это была небольшая красноватого оттенка планета с разреженной атмосферой, вращающаяся вокруг своей оси с такой стремительностью, что было удивительно, как она еще не потеряла океан цвета куриного бульона.

Посадив ракету среди огромных ржавевших баз, я натянул скафандр и вышел наружу. Было ясно, что космопортом не часто пользовались, иначе на стартовых полосах не валялись бы листы жести, сорванные ураганом с крыши соседнего ангара. Впрочем, рядом с административным зданием ровно, как по линеечке, выстроились четыре одноместных звездолета.

Вспомнив, что нужно отметиться на таможне, я направился туда. К моему удивлению, в помещении царил разгром, какой бывает при поспешных сборах: сейфы распахнуты, шторы сорваны, а на полу валялись пачки брошенных бумаг. Постояв некоторое время в задумчивости, я пожал плечами и вышел. Уже на крыльце заметил скомканный клочок газеты и поднял его. К сожалению, можно было прочесть лишь часть слова: «…ятили».

Я захватил из ракеты банку и через город пошел к океану, шум которого слышался в отдалении. Улицы выглядели пустынными. Навстречу попались всего две-три фигуры, которые, увидев меня издали, пугливо нырнули в подворотни. Я решил, что дело тут в обжигающем дневном солнце, от которого все жители прячутся по домам, а те, кого я спугнул, — мелкие воришки, пользующиеся сиестой в своих целях.

Не было никого и на пляже; лишь два робота устанавливали жестяные щиты с надписями: «С честью пронесем доброе имя людей!» и «Слава великому Супрунию!» В стороне андроид выдирал из газона траву и сажал на ее место искусственную. Мне эта несуразность показалась забавной, тем более что неподалеку на столбе висел щит, на котором значилось: «Не покупайте синтетическую растительность! Живые растения — живым людям!»

Я зачерпнул в банку мутной воды из океана и решил прогуляться по городу. Ближайшие полтора месяца вновь предстояло провести в ракете, я успел соскучиться по человеческим лицам и твердой почве под ногами. Ничуть не меньше истосковался по хорошим прожаренным бифштексам, блинам и свежей, шкварчащей на сковородке яичнице. «Конечно, Феррарум не лучший из миров, но даже и здесь наверняка есть где перекусить», — подумал я.

Заметив недалеко от побережья мерцающую вывеску «ПИВНАЯ», направился туда, дабы утолить жажду. Полутемное помещение почти пустовало, лишь за дальним столиком темнели две фигуры — судя по позам, дремавшие пьяницы. За стойкой торчал старый скрипучий робот, протиравший салфеткой стаканы. Надпись за его спиной гласила: «Обслуживаются только люди!»

Я попросил подать меню. Робот недовольно скрипнул и кивнул на кусок картона, на котором было написано: «Пиво «Жигулевское», «Клинское», «Туманность Андромеды», «Балтика». Свежее. 1 кружка — 50 космокопеек».

Поразмыслив, я заказал «Балтику-9», и робот нацедил мне его из деревянной бочки. Я поднес бокал ко рту, и… меня едва не стошнило от резкого запаха. Попробовав жидкость на язык, я убедился, что это чистейшее машинное масло, и возмущенно воскликнул:

— Что вы мне налили? Это же смазка!

— Ах ты, хмырь навозный! А ну повтори! — вскинулся бармен.

— Это смазка!

— Смазка? Клянусь Супрунием, никто не смеет оскорблять мое заведение! Да я тебе все кости переломаю! — взревел робот.

Он выхватил из-под стойки железную трубу и попытался огреть меня, но я швырнул в него кружкой и опрометью кинулся к выходу. Сердце бешено колотилось.

«Этот старый робот сбрендил, если бросается на людей с трубой! Поразительно, что городские власти еще не приняли мер. Ждут, чтобы он проломил кому-нибудь голову?» — подумал я с возмущением, с трудом восстановив душевное равновесие.

Я протиснулся в узкую щель между домами и оказался на оживленной улице. На Ферраруме, где, благодаря стремительному вращению планеты, сутки сменяли друг друга с непривычной для землянина быстротой, был уже вечер. Мимо круглых разноцветных фонарей чинно прогуливались парочки роботов. Ярко сияли вывески кафе и закусочных.

Мечтая об ужине, я сунулся было на порог кафе с подсвеченным изнутри шахматным полем, но ошарашенно замер у входа. За столиками в смокингах и вечерних платьях сидели роботы и роботессы и, непринужденно беседуя, заливали себе в глотки литры бензина и машинного масла. Под звуки механического оркестра на небольшой сцене бешено отплясывал пластиковый андроид, судя по всему, перебравший смазки. Другой андроид, окончательно окосев, барабанил по клавишам пианино кулаками.

Ко мне подошла официантка-роботесса в белом кружевном переднике. Ее динамик был ярко обведен помадой, а на шее висело золотое сердечко на цепочке. На подносе, который она держала перед собой, в фарфоровой тарелке дымилось нечто отвратительное, напоминавшее кусок дымящейся резины.

— Не хотите сесть за столик? Что вам подать? Отбивную? Омлет? Оладьи? — спросила она меня.

— Нет, ничего, — поспешно отказался я и вышел из кафе.

Голова кружилась, ощущение нереальности происходящего овладело мною. Увидев автомат, продающий газеты, я бросил в него монету и, когда из щели выполз толстый еженедельник, стал читать заголовки:

«Роботы вконец обнаглели — законы робототехники для них ничего не значат».

«Очаги сопротивления роботов подавлены».

«Три робота, напав из-за угла, развинтили бедную старушку».

«Новый ресторан «У Ибрагима»: хорошим людям добро пожаловать!»

«Человек — это звучит гордо. Робот — это звучит тошнотворно», — с этих слов известный писатель Р. Железняцкий начал свое выступление в концертном зале».

Удивленный однотипностью заголовков, я стал читать статью со вполне нейтральным названием «Мечта матери», но и здесь натолкнулся на то же самое: «Я спокойно вздохну только тогда, когда последний робот будет помещен в клетку с электрическими прутьями, и, водя своих детей в зоопарк, чтобы они посмотрели на этого урода, я буду рассказывать им о великом Супрунии».

Открыв еженедельник на последней странице, где обычно печатаются любовные истории для домохозяек, я прочитал следующее: «Жан-Поль сдавил трепетно вибрирующую Артемиду в своих объятиях и поцеловал ее: их рты страстно звякнули».

— Зациклились тут все на роботах, что ли? Видно, у них это больной вопрос! — воскликнул я в сердцах, отшвыривая газету.

— Полностью с вами согласна, молодой человек. Больнее вопроса нет. Роботы — бич планеты, мерзкие, аморальные твари! Супруний открыл нам на них глаза, объяснив ясно и доступно, что они собой представляют. Нарушить закон для них ничего не стоит! — послышался скрипучий голос позади.

Я оглянулся и увидел старую роботессу, настолько дряхлую, что вся она была подвязана веревочками и скреплена пружинками. Роботесса опиралась на палку, а на нос ее была водружена оправа очков с выдавленными стеклами.

Вид у старухи был вполне миролюбивый, не такой, как у бармена, и я наивно задал ей вопрос, который меня давно занимал: почему на планете не видно людей? Очевидно, дело тут в радиации или солнечной активности и они все сидят в убежищах?

Старуха поправила на носу очки и удивленно уставилась на меня.

— Странный вы, молодой человек. Как вам не стыдно говорить такое? Людей, видите ли, у нас нет! Да вон их сколько, один другого лучше! А роботы дрянь! Сама бы им всем головы поотрывала, своими руками!

Я хотя и усомнился в том, что руки у старухи достаточно сильные, чтобы, выполнив угрозу, оторвать голову хотя бы одному матерому роботу, однако удивился столь высокой критичности по отношению к собственному племени.

— Ну что вы! — сказал я умиротворяюще. — Разве все роботы могут быть такими уж плохими? Все-таки что ни говори, а это изобретение полезное. Вот вы, например, сразу видно, что хороший робот.

Но вместо того чтобы почувствовать себя польщенной, старуха издала высокий визжащий звук, огрела меня клюкой и, цепко схватив за руку, задребезжала на всю улицу:

— Хам, мерзавец! Чтоб у тебя датчики полопались! Обозвать меня, почтенную женщину, роботом! Хватайте его, люди добрые!

Видя, что старуха заносит клюку, чтобы ударить меня по лицу, я изо всей силы толкнул ее, вырвался и помчался по улице. Убегая, я краем глаза успел заметить, что старуха упала и рассыпалась на части.

— Женщину убили! Хватай его! Вон он бежит! — понеслись мне вслед крики.

Со всех сторон, выскакивая из кафе и закусочных, мчались роботы. Один из них схватил меня за плечо, но я вырвался, пнув его ногой в коленный шарнир. При этом с моей головы соскочил скафандровый шлем, отличный шлем с затемненным лицевым стеклом, которым я обзавелся совсем недавно. Я поспешно наклонился, поднимая его, и свет от фонаря упал на мое лицо.

На мгновение роботы оцепенели, а потом один из них крикнул, показывая на меня:

— Смотрите, у него волосы! Это робот! Робот-убийца! Держи его!

Я метнулся в неосвещенный переулок и бросился петлять между домами, выбирая арки потемнее. Оторвавшись от погони, я перемахнул через край мусорного контейнера. Пустой бак казался безопасным убежищем, был смысл отсидеться в нем до рассвета. Я ломал голову, стремясь осмыслить происходящее. Было абсолютно непонятно, почему роботы так обнаглели. И куда подевались люди? Найти ответ помогла случайность. Какое-то время спустя кто-то вывалил мне на голову ведро с мусором, среди которого оказался и скомканный, пропитанный машинным маслом журнал трехлетней давности. Кое-как я развернул его и при свете встроенного в шлем фонарика стал рассматривать.

На обложке был огромный портрет одутловатого человека с выпученными глазами, делавшими его похожим на жабу. Подпись под портретом гласила: «Великий Супруний приветствует народ Феррарума!»

Отбросив журнал, я продолжал рыться в мусоре, периодически сыпавшемся сверху, и вскоре мне удалось обнаружить газету, выпущенную четыре года назад. Эта газета была абсолютно нормальной, роботы в ней практически не упоминались, а состояла она в основном из местных политических дрязг, сплетен из жизни звезд и светской хроники. Лишь на одной из последних страниц, где обычно печатаются деловые новости, я прочитал набранное мелким шрифтом сообщение:

«В связи с неблагоприятным климатом, отрицательно влияющим на магнитную память механизмов, на Ферраруме будет производиться массовое перепрограммирование роботов. Просим направлять ваших роботов в специально оборудованные пункты в период с 5 по 15 мая. Ответственным за перепрограммирование назначен инженер А. В. Супрун».

Крошечное фото под заметкой порядком размокло, однако я все же сумел рассмотреть одутловатого человека, уже виденного мной прежде на обложке журнала.

Внезапно все стало ясно. Инженер Супрун — он же Великий Супруний — безобразный, как жаба, и едва ли любимый хотя бы одной женщиной, был, что вероятнее всего, человеконенавистником и, когда представилась возможность, так запрограммировал роботов, что они признали его своим вождем. Одного я не мог понять: как Супруну удалось перехитрить законы робототехники, незыблемо существующие даже не в памяти, а в самом электронном биосе роботов, вмешательство в который конструктивно привело бы к немедленному самоуничтожению механизма?

Но, ломая голову над этим вопросом, я вспомнил, что все роботы на Ферраруме упорно мнят себя людьми, и мне стало ясно, какое гениально простое решение нашел Супрун! Он не стал залезать в компьютерный биос и менять в нем настройки. Все, что ему понадобилось, это лексически переставить местами понятия «человек» и «робот», с тем чтобы, считая себя людьми, роботы автоматически отказались от всех ограничивающих их законов. Одновременно они переняли весь букет людских привычек и недостатков, среди которых всегда было и известное недоверие к механизмам. Как следствие, многочисленные запреты, наложенные прежде на роботов, теперь переадресовались людям. Спохватившись, люди попытались что-то изменить, возможно, в ход пошли даже бластеры и ломы, но было уже поздно: численность роботов в таком промышленном мире, как Феррарум, наверняка в несколько раз превышала численность людей.

Рассвирепевшие роботы, над которыми уже не властвовали сдерживающие законы робототехники, набросились на людей, пылая праведным гневом, и тем пришлось спешно уносить ноги из этого мира. Кое-кто, похоже, рискнул-таки остаться и теперь занимался тем, что, нападая ночами из засад, разбивал вдребезги робота-другого.

Теперь стало ясно, кому принадлежали те четыре корабля, которые я видел в космопорту, — моим предшественникам-курьерам, посланным на Феррарум за океанской водой. Беднягам попросту свернули шеи, прежде чем они сообразили что к чему, меня же спас непрозрачный шлем, благодаря которому роботы какое-то время принимали меня за своего.

Под утро я задремал в баке, прислонившись спиной к его стенке. Не знаю, кто именно меня обнаружил, возможно, это были мусорщики, приехавшие за контейнером, но внезапно бак с грохотом перевернули, а меня самого, едва проснувшегося, схватили и потащили куда-то могучие стальные руки. Вскоре меня грубо втолкнули в какое-то помещение и захлопнули железную дверь.

Прямо передо мной за длинным столом сидел робот в красной мантии и колпаке, а справа от него — секретарь. Над головами у них висел поясной портрет Великого Супруния, мешки под глазами у которого стали еще больше, а на шее выпятился зоб. Приглядевшись, я увидел в левом углу портрета черную ленточку и понял, что недостаток йода и тяжелый климат утащили-таки этого человеконенавистника в могилу. Оба — судья и его секретарь — находились здесь, вероятно, уже давно и томились от безделья. Роботы-стражники сорвали с моей головы шлем и, крепко держа за руки, подвели к судье.

— Отвечай, ты робот? — строго пролязгал он. Я замешкался с ответом.

— Он запирается, Ваша Честь! Давайте проведем испытание сверлением! Если он робот, то при продолжительном сверлении из него польется жидкость, именуемая «кровь», и выпадет некая субстанция, называемая «внутренности», — нетерпеливо предложил секретарь, извлекая из-под стола электрическую дрель.

— Гм… Ты думаешь, это обязательно? — усомнился судья. — Хорошо, так и быть, можешь его просверлить.

— Не надо! Признаюсь! — завопил я.

Судья торжествующе подался вперед:

— Ага! И не будешь утверждать, что ты человек?

— Нет, не буду.

Судья задумался. Мне казалось, я даже слышу его процессор. Работал он с изрядным скрипом, должно быть, судья за ним не следил.

— А скажи-ка нам, робот, как ты относишься к людям? Наверное, ненавидишь их? — снова спросил он.

— Люди — мои хозяева. Выполняя их приказы, я получаю удовлетворение, — ответил я с издевкой, зная, что роботы все равно не наделены способностью к психологической интерпретации голоса.

Судья хмыкнул. Очевидно, мои ответы его порядком озадачивали.

— И законам робототехники ты тоже подчиняешься?

— Подчиняюсь.

Судья и секретарь переглянулись.

— А ну-ка перечисли все законы! — потребовал судья, хватаясь за казуистическую соломинку.

— Закон первый: не причинять вред человеку ни прямо, ни косвенно. Закон второй: повиноваться человеку. Добавление к закону второму: человеку нужно повиноваться во всех случаях, кроме тех, когда в его приказе содержится требование причинить вред ему самому или другому человеку… — начал бубнить я, радуясь, что когда-то вызубрил эти правила.

Взмахом руки прервав меня, судья вновь задумался, а потом я услышал, как он шепчет секретарю:

— Приятное исключение: этот робот не утверждает, что он человек. Сдается мне, что он исправен.

Секретарь кивнул:

— Похоже на то. И что мы будем делать? Отпустим?

— Нет, нельзя. Сегодня он нормальный, а завтра может свихнуться, как все остальные. Лучше все-таки переплавить его в атомной топке.

Мое сердце заколотилось. Надо сказать, что у меня с детства аллергия на раскаленные топки.

— С другой стороны, раз он пока нормален, тащить его в топку насильно не имеет смысла, он и сам в нее пойдет, — продолжал рассуждать судья.

Он повернул в мою сторону массивную голову и спросил:

— Ты честный робот?

— Так точно, Ваша Честь! — отвечал я.

— И выполнишь любой приказ, который я тебе отдам?

— Выполню!

— Даешь мне слово, что сам пойдешь на переплавку? Клянешься законами робототехники?

— Клянусь Великим Супрунием! — закивал я, боясь спугнуть свое счастье.

— Ну-ну, не кощунствуй! Ты знаешь, где переплавка?

— Так точно, Ваша Честь!

— Ладно, ступай и вели, чтобы тебя переплавили! — сказал судья и, необыкновенно довольный своим решением, откинулся на спинку кресла.

Затем он дал знак, и державшие меня роботы отошли в сторону.

Едва оказавшись на свободе, я помчался в космопорт, и вскоре мой «Блин» рассекал космическое пространство, уносясь прочь от Феррарума. Я сидел в ракете, глядел в иллюминатор на удалявшуюся планету и гордился тем, что вовремя вспомнил ахиллесову пяту всех роботов. Даже возомнив себя людьми и отказавшись от законов робототехники, они с их примитивными электронными мозгами оказались не в состоянии перенять главную способность человека, которую homo sapiens неустанно совершенствовал в себе на протяжении многих тысячелетий эволюции.

Другими словами — роботы так и не научились лгать.

ВОСПОМИНАНИЕ ВОСЬМОЕ

Кажется, эта история произошла еще до того, как меня сожрал вестузианский аршалот, и я три месяца вместе со звездолетом протомился у него в кишечнике, прежде чем, захворав несварением желудка, аршалот соблаговолил исторгнуть меня из своих недр. Впрочем, не исключено, что она произошла и после, во всяком случае, я бы этому не удивился: с тех пор как голову мне насквозь прошил микроскопический, всего с песчинку, метеорит, моя временная ориентация значительно ухудшилась, а последовательность тех или иных событий вообще стала загадкой. Из-за этого проклятого метеорита до сих пор приходится мучительно размышлять над самыми простыми вещами, из-за чего близкие называют меня чудаком.

Но факт, что все описанное далее действительно произошло. Я уверен в этом настолько, что готов отдать на отсечение правую руку[4].

В тот год я странствовал по южному полушарию неба в созвездиях Скульптора и Печи, мечтая заарканить набитый полезными ископаемыми астероид и сбыть его в какой-нибудь промышленный мир. Но, к сожалению, дела шли неважно. Хотя я и забрался далеко за границы освоенной части Вселенной, ничего подходящего не попадалось, а те астероиды, что мне встречались, не стоили и рубля за сто тонн.

Наконец, отчаявшись, я решил попытать счастья где-нибудь в другом месте, но, рассмотрев повнимательнее карту, обнаружил в соседнем созвездии Скульптора карликовую эллиптическую галактику. Состояла она в основном из старых звезд небольшой массы и содержала очень мало газа и пыли. Направив на нее телескоп, я присвистнул. Вид у этой карликовой галактики был таким древним и заброшенным, словно она несколько миллиардов лет пылилась в сундуке космического старьевщика. Судя по всему, когда-то эта галактика была одной из самых обширных и ярких в созвездии, но со временем прогорела, расфукала газ и пыль и теперь подобно головне тихо дотлевала на задворках Вселенной, никого не беспокоя и не привлекая ничьего внимания.

«Ладно, загляну еще сюда. Может, и повезет», — подумал я.

Задав Мозгу координаты эллиптической галактики, взял засаленную колоду карт и стал раскладывать пасьянс. В то время я уже устал от умных книг, мои мозги нуждались в некотором отдыхе.

Суток через двое звездолет достиг карликовой галактики, и я стал колесить от одной старой звезды к другой. Зрелище было удручающее: почти весь газ выгорел, некоторые из светил давно и всерьез задумывались — не разлететься ли им вдребезги и не превратиться ли в белых карликов? Я обшаривал звездные системы одну за другой, но не находил ни одного стоящего астероида. Порой мне попадались престранные планеты, точно подросток прыщами, испещренные кратерами правильной формы, но желания изучить их вблизи не было, тем более что локатор показывал полное отсутствие полезных ископаемых.

Наконец мне повезло. Я облетал угасающую звезду, которая то с отчаянной щедростью выбрасывала во Вселенную порцию излучения, то нахохливалась и почти затухала; только в трех-четырех местах на ее поверхности закручивались огненные протуберанцы. Внезапно — а такие вещи всегда любят происходить внезапно — локатор закудахтал, точно большая курица, собравшаяся снести яйцо. Справа по курсу на удалении всего в несколько миллионов километров был большой астероид, судя по спектральному анализу, напичканный всевозможными полезными ископаемыми. Нет, даже не астероид, а наглядная иллюстрация к таблице Менделеева! Что говорить, одного серебра там было почти десять тонн, не говоря о рубидии, меди, кремнии, марганце и других веществах, которые охотно купил бы любой промышленный мир. Это был буквально летающий сейф, дрожащий от нетерпения распахнуть свою дверцу тому, кто первый им завладеет.

Я человек не особенно корыстный, но при виде этого астероида у меня слюнки потекли. В воображении замелькали гоночные звездолеты, бриллиантовые запонки и роскошные мулатки курортных миров, приносящие мне по утрам горячий шоколад и банановый коктейль «банго-бунго» в чашах из кокосовых орехов.

Кое-как уняв нервную дрожь в руках и коленях, я направил звездолет к объекту. Приблизившись, я снизил скорость и, развернув «Блин» соплами вниз, осторожно пошел на снижение. Чем меньше метров отделяло посадочные подножки от поверхности астероида, тем удивительнее вела себя моя ракета. Не слушаясь руля, она целеустремленно направлялась к площадке на дне глубокого кратера, хотя изначально я выбрал для приземления совсем другое место. Когда же я навалился на руль всем своим телом и включил форсаж, желая все-таки изменить направление посадки корабля, «Блин» окончательно утратил видимость послушания и, вопреки законам физики, камнем обрушился на дно кратера.

Ругаясь на чем свет стоит, я надел скафандр и выскочил из ракеты. «Блин» стоял на ровной каменистой площадке, окруженной со всех сторон отвесными скалами — такими гладкими, что по ним не вскарабкался бы даже муравей. Это место словно специально было создано природой для ловушки, впрочем, природой ли? Об этом я задумался, когда, оглядевшись, увидел еще с десяток кораблей, притулившихся в разных углах кратера. Один походил на спрута; другой — на три больших шара, скрепленных тонкими стержнями; третий представлял собой длинную спираль, которая, по замыслу создателей, должна буквально «ввинчиваться» в космическую пустоту; четвертый напоминал пушечный снаряд, заканчивавшийся хрустальной чашей; остальные корабли я даже затруднюсь описать, поскольку они вообще были лишены какой-либо симметрии и в основе их лежала непонятная землянину логика.

Логика, ха! Что ты можешь знать о ней? Вы называете логикой или элементарные закономерности, или простейшие цепочки последовательностей. Глупцы, разве логика ограничивается лишь этим?

Один я знаю все… Спирали созвездий, зачатие новых звезд и взрывы сверхновых… Нет радости в жизни и ужаса в смерти! Время не имеет начала и конца. Безгранично огромное, оно образует множество колец, подчиняющихся лишь Могущественному. В каждом из них — череда бесконечных повторений. Ничего нового не может возникнуть, и ничто старое не исчезнет. Все, что будет, — уже было. Прошлое и будущее, ближнее и дальнее, древнее и новейшее, холодное и горячее, большое и маленькое, жизнь и смерть — все это части единого целого. Один лишь я знаю все!..

Чья-то чужая мысль, страшная и хаотичная, вторглась в мое сознание, зацепила его край и, разлетевшись ледяными осколками, покинула его. Я подумал, что допрыгался и начинаю сходить с ума. Сумасшествия я всегда боялся, имея к нему наследственную предрасположенность. Мой дедушка, допиваясь до чертиков, утверждал, что видит сквозь стол свои носки, а бабушка привязывала себя веревкой к спинке кровати, опасаясь, что во время сна ей взбредет в голову выпрыгнуть в окно.

Потоптавшись немного на месте, я решил обойти кратер. Изредка под моими ногами что-то лязгало — чаще всего это были части обшивки или детали давно рассыпавшихся звездолетов, ковром покрывавшие дно каменной чаши. Судя по плачевному виду, большинство из них находилось здесь не первый десяток, а то и сотню тысяч лет. Были и такие, что сохранились неплохо, а иные, особенно самые древние, превратились почти в труху, и я с большой осторожностью проходил между ними, опасаясь, что какая-нибудь полутонная железка, которой давно надоело висеть на своем месте, захочет шарахнуть меня по макушке. Я испытал суеверный ужас, представив, что многие из этих звездолетов находились уже здесь, когда наши предки, почесывая лбы, только еще прикидывали: что выйдет, если привязать к палке обтесанный камень?

Вначале я решил, что все корабли принадлежат одной неведомой цивилизации, но потом отбросил это предположение: слишком уж разными и непохожими они были в сравнении друг с другом…

Одним словом, это было невеселое местечко, способное испортить сон и отбить аппетит даже такому неисправимому оптимисту, как я. Ни с того ни с сего мне вспомнилось стихотворение Жуковского «Поэт на смиренном кладбище», а замершие неподвижно корабли показались надгробиями неведомых хозяев.

Я оглянулся на «Блин». Свеженький, недавно покрашенный, он настолько оживлял общий пейзаж и вписывался в него, словно решил обосноваться здесь навсегда. Настроение вмиг испортилось, как если бы кто-то затолкал мне в душу тухлую селедку.

Не глядя шагнув, я споткнулся обо что-то и упал, едва не проткнув скафандр. Перед носом торчал длинный металлический стержень, выступавший непосредственно из дна кратера. Внезапно мне стало ясно, почему приборы фиксировали наличие тут металлов, в том числе и серебра: этот чертов астероид искусственного происхождения! Более того, он — ловушка для олухов вроде меня!

Зачем бежать от звезды к звезде? Никуда не надо спешить, ибо никуда нельзя опоздать. Корень вечности — в неподвижности. Твои атомы разбегутся каждый в свою сторону, но пройдут триллионы лет, и они соберутся снова — не в этой Вселенной, так в той, которая будет после. Ведь и дороги разбредаются от перекрестка, но рано или поздно встречаются. Раз так, стоит ли метаться? Оставайся на месте и пытайся осознать истину, что мудрость не в движении, а в его отсутствии…

Пораженный этой пугающей, определенно чужой мыслью, забрезжившей вдруг в моем сознании, я бросился в ракету, включил двигатель и с места решительно дал полное ускорение. По логике вещей, меня должно было впечатать в стену, а «Блин» — пулей рвануться ввысь, но ничего этого не произошло.

Мой звездолет лишь чуть вздрогнул и остался на месте, и я, выглянув в люк, увидел вокруг все те же ржавые остовы. Должно быть, и они пытались когда-то взлететь, а теперь лишь равнодушно смотрели на меня пустыми глазницами иллюминаторов. Раз за разом я включал ускоритель, но все было тщетно: звездолет влип в кратер, как муха в варенье.

После множества безрезультатных попыток я осознал, что мулатки и бриллиантовые запонки отодвинулись на неопределенное время. Скорее всего, мне уготованы гороховый суп и одинокая старость на искусственном астероиде в незавидной роли смотрителя космического кладбища. В космосе у меня давно появилась привычка разговаривать с самим собой, и я громко спросил:

— Допрыгался, жадная твоя морда? Астероид заарканить захотелось? Застрял здесь навсегда, а, Тит? Сел на гигантский магнит?

— Магнит здесь ни при чем. Это я удерживаю тебя, поглощая стартовую энергию ракеты. От меня зависит, взлетит твой примитивный корабль или нет, — внезапно прозвучал громкий и ясный ответ.

Я испуганно огляделся, пытаясь определить, откуда доносится голос, разнесшийся по каюте гулким эхом. Одновременно он показался мне знакомым, как если бы я много раз слышал его прежде, и это особенно тревожило.

— Не трудись искать меня. Я говорю через динамик ракетного Мозга. Прежде я пытался связаться с тобой через твое сознание, но оно слишком хаотично и бестолково устроено, вдобавок страх парализовал твои мозговые реакции.

Я что-то промычал, пытаясь взять себя в руки и осмыслить происходящее. Попутно я продолжал тревожно озираться, словно некий шутник мог сидеть на шкафу с микрофоном и дразнить меня, дистанционно управляя Мозгом.

— Ты сказал, что от тебя зависит, взлечу я или нет. Вряд ли ты что-то имеешь против меня лично. Почему бы тебе меня не отпустить? — неуверенно предложил я.

— Ты должен пройти испытание. Что за испытание, я сообщу тебе позже. Если справишься — свободен, если же нет — твой корабль навсегда останется здесь и разделит судьбу других. Кстати, хочу сразу предупредить: вероятность того, что ты справишься с заданием, минимальна. За минувшие тысячелетия никто отсюда не улетел.

— Не смей мне угрожать! Да кто ты такой? — крикнул я, раздраженный менторскими нотками, так сильно напоминавшими мне занудство моего Мозга.

— Не надо лишних эмоций, гуманоид! Они только все ухудшат, испортив и то неважное впечатление, которое ты на меня производишь. Хочешь узнать, кто я? У меня сотни миллионов имен, но я выберу из них то, которое тебе будет проще всего осмыслить. Я — Всезнающий.

— Всезнающий? — ошарашенно повторил я. — А где ты находишься?

— Вопрос сформулирован неверно. Надо спрашивать не где нахожусь Я, а где находишься ТЫ! Вы с твоим звездолетом всего лишь жалкие блохи, ползающие по моему прекрасному корпусу! Весь астероид — это я! Я существую много миллионов лет, сотворенный самой могущественной цивилизацией из всех, которые когда-либо существовали во Вселенной. Я — олицетворение ее мудрости, всех ее навыков и познаний. Меня нельзя уничтожить — моя конструкция саморемонтируется, и даже когда моя звезда взорвется, превратившись в белого карлика — а это произойдет ровно через тысячу двести двенадцать лет и шесть дней, — я продолжу свое существование.

— Прости, конечно, за любопытство, но кто ты вообще такой? Робот? Компьютер? — спросил я, пораженный таким самодовольством.

— Я несоизмеримо больше, чем робот или компьютер, которые представляют собой примитивные схемы. Я — вершина эволюции — абсолютное мыслительное устройство. Я создан для того, чтобы знать обо всем, что происходит во Вселенной. Тайны жизни и тайны смерти, расположение всех созвездий, галактик и звездных систем, время их появления и время, когда они исчезнут, движение атомов, позитронов и нейтронов, алгоритмы зарождения сверхновых звезд, материи и антиматерии — для меня все эти вопросы элементарны. Я могу тысячей способов доказать существование Могущественного и тысячей же способов это опровергнуть. Я ведаю многое из того, чему на твоем языке нет названия, что ты и осмыслить-то не можешь в силу ограниченности гуманоидного сознания вообще и твоего конкретного сознания в частности.

— М-м… Очень рад, что ты такой мудрый, — протянул я, оскорбленный невысокой оценкой, данной моей персоне. — А что стало с той цивилизацией, которая тебя сотворила? Могу ли я как-нибудь с ней связаться? Возможно, твои хозяева отнесутся ко мне снисходительнее и не будут против, если я улечу.

— Моей цивилизации уже нет. Я — ее последнее воплощение. Народ, построивший меня, исчез, достигнув максимально возможного совершенства.

— Странно, что такая великая цивилизация просто исчезла. Взрыв звезды? Объелись шпинатом? — спросил я вызывающе, так как уже предвидел, что мне предстоит остаться на астероиде навсегда.

— Твои рассуждения глупы, делая выводы, ты не выходишь за границы привычной логики. Моя цивилизация сознательно уничтожила себя, как только почувствовала, что ею достигнут предел совершенства, подняться выше которого невозможно. Перед тем как самоуничтожиться, она создала меня — единственный высший продукт своей эволюции.

— Самоуничтожилась? Но зачем, я не понимаю… — растерялся я.

— Это меня не удивляет, — с бесконечным презрением произнес Всезнающий. — Ваша гуманоидная цивилизация, как и многие другие народы низшего типа, не ставит перед собой конечной цели. Вы существуете стихийно, не задумываясь — зачем? — как бактерии или дождевые черви. Единственное, к чему вы стремитесь, — это к простейшему биологическому размножению и заселению представителями вашего вида максимально возможных территорий. Верх мечтаний каждого гуманоида — здоровье, богатство, удовольствие, безопасность, комфорт и размножение. Все, что не вписывается в эту схему, кажется вам нелогичным. Вы, как водомерки, скользите по поверхности бытия, воспринимая его ровную плоскость и не догадываясь о глубине, которая раскинулась под вами!

— А у вашей цивилизации, конечно, было не так? — поинтересовался я.

— Молчи, ничтожный! Моя цивилизация имела другие ценности. Если вашим идеалом является бесконечное увеличение численности или, на худой конец, ее поддержание, то нашим стремлением было достижение совершенства. Изначально нас было много, многие миллиарды бессмертных мудрых существ, внешне прекрасных и вечно молодых. Мы могли обучаться бесконечно и бесконечно много умели. Нам не нужны были ни одежда, ни кров, мы не знали ни сна, ни отдыха в стремлении к мудрости. Мы не желали бестолково плодиться и занимать собой место, пожирая вещество Вселенной, как черные дыры. Мы понимали, что право на жизнь имеют лишь самые достойные, но, увы, мы были бессмертны — даже самые ничтожные из нас!

Первым величайшим нашим изобретением стала смерть — да-да, именно смерть, который вы все так боитесь. Чтобы изобрести смерть, нам потребовались многие тысячелетия. Мы пробовали один способ за другим, и все было тщетно: наши разрубленные тела срастались, мы не горели в огне и не тонули в воде, даже ядерный взрыв, увы, не мог навредить нам. Наконец, после долгих веков способ уничтожения себя был найден — весьма сложный способ, но он действовал. Да будет славен открывший его гений, который, кстати, первым опробовал свое изобретение на себе. Теперь мы могли прерывать существование, и это был величайший шаг вперед. Каждый, кто чувствовал, что достиг потолка развития, радостно, со спокойным сердцем и без страха — ибо страх тоже был нам неведом — уничтожал себя, освобождая жизненное пространство для других, более совершенных. Для любого из нас не было большего позора, чем признать, что есть предел нашей мудрости.

Шли годы, цивилизация крепла. Не существовало таких горизонтов и таких созвездий, куда не долетели бы наши корабли, не было такой задачи, даже самой смелой и невыполнимой, перед которой мы бы спасовали. Закрутить спиралью галактику? Пожалуйста! Собрать звездную пыль — нет проблем! Скажу только, что треть известных вам светил и планет, включая Юпитер и Сатурн в вашей системе, созданы нами.

Наконец нашелся другой гений, доказавший, что и этого мало. Достаточно ли совершенны оставшиеся или, может быть, лишь считают себя таковыми? Да и возможно ли, чтобы все были мудры в равной степени? Тогда мы стали проводить ежемесячные состязания в мудрости. Правила приняли исключительно простые: наши мудрецы, а мудрецами были у нас все, поочередно задавали друг другу вопросы, и тот, кто не мог достойно ответить, удалялся и убивал себя, ибо смерть считалась менее мучительной, чем признание собственного несовершенства.

Прошло несколько тысячелетий, прежде чем наконец все несовершенные уничтожили себя. Из целого народа остались только трое — Великий Философ, Великий Физик и Великий Биолог. В них сосредоточились все знания нашей цивилизации. Великий Философ знал все, что касается бессмертия души, Великий Физик голыми руками тушил и зажигал звезды, а Великий Биолог всего за несколько мгновений из кучи ничего не стоящей протоплазмы мог слепить любой организм — вроде тебя например.

Шли столетия. Мудрость этих троих увеличивалась и наконец вобрала в себя всю Вселенную и все мироздание. Не осталось ничего непознанного — все было известно, все пройдено, все элементарно, и мудрецы приуныли, так как им не к чему стало стремиться. Их знания достигли к тому времени такого уровня, что втроем они с закрытыми глазами могли бы возродить Вселенную, случись с ней что-нибудь.

И вот однажды, когда великие мудрецы сидели под гаснущим солнцем нашей планеты — юные и прекрасные, хотя каждому из них давно перевалило за миллион лет, Великий Философ сказал: «Братья, мы достигли совершенства, и нет никого во Вселенной совершеннее нас. Но разве, взятые вместе, мы не были бы совершеннее каждого из нас, взятого в отдельности?» — «Это так», — ответили слушавшие. «А раз так, — продолжал Философ, — то почему бы не объединить нас троих в единое целое и не получить действительно совершенное существо, которому не будет равных во всем мироздании?»

Остальным двоим идея понравилась, и они принялись за работу. Вскоре стало ясно, что ни одно биологическое существо не в состоянии вместить в себя их общие знания, равные знаниям Вселенной. Тогда Великий Физики построил меня — совершенную, вечную машину, и каждый из троих мудрецов вложил в мою плоть знания, которыми обладал. Когда все было закончено, они устроили мне испытание, очень тяжелое испытание, но я с честью выдержал его, ибо знал действительно все. Тогда Великий Философ посмотрел на меня и спросил, вытирая слезы умиления: «Братья, разве он не прекрасен, разве он не всезнающ? Разве не совершеннее он любого из нас? Разве сможем мы когда-либо достичь подобного совершенства?» — «Ты прав, никогда не сможем! Он — настоящий венец нашей цивилизации, выше нам по отдельности никогда не подняться», — ответили Великий Физик и Великий Биолог. «А раз так, разве мы имеем право существовать и продолжать поглощать вещество, если во Вселенной есть кто-то совершеннее нас?» — продолжал Философ. Мудрецы переглянулись и одновременно убили себя; остался лишь я — высшее воплощение величайшей и благороднейшей из цивилизаций.

Голос машины растроганно дрогнул.

— Мрачноватая история! Выходит, целая цивилизация самоуничтожилась, создав тебя, Всезнающего, — эдакое совершенное устройство, похожее на громадный бильярдный шар, который болтается во Вселенной, все знает и ничего не делает? — прокомментировал я.

— Молчи, маловер! Ты — ноль в сравнении со мной! Жалкая, бессмысленная молекула, которую мне ничего не стоит раздавить! — взревела машина так громко, что я едва не оглох и, спасая барабанные перепонки, был вынужден закрыть уши ладонями.

— Послушай, если я столь жалок, почему бы тебе не отпустить меня? Дай мне взлететь, я исчезну, а ты сможешь и дальше плавать в бульоне собственного величия, — предложил я.

— Не умоляй меня, существо! Прежде ты пройдешь испытание. Если выдержишь его, улетишь. А не выдержишь, то либо убьешь себя (разумеется, если у тебя хватит силы духа), либо останешься здесь навеки.

— Как экипажи тех звездолетов?

— Да. Кстати, большинство из них, ничтожных, влачило тут долгую бесполезную жизнь, проклиная свою судьбу.

— Не надейся, что это сойдет тебе с рук. Меня будут искать. Я успел послать лазерограмму о бедствии и свои координаты! — заявил я.

— Ты нагло лжешь, ничтожество! Никакой лазерограммы послано не было. Я делаю это заключение на том основании, что твои зрачки расширились, а потоотделение, артериальное давление и дыхание усилились. Но даже если допустить невозможное и лазерограмма все-таки была послана, то довожу до твоего сведения, что вокруг моего астероида существует нуль-поле, поглощающее все исходящие отсюда сигналы. Хватит болтать! Или ты немедленно соглашаешься на испытание, или я засчитываю тебе поражение.

Я уныло кивнул:

— Хорошо, согласен. Надеюсь, ты не будешь проверять мою способность вариться в кипящем масле?

— Нет, это не обязательно, — не поняв иронии, ответил Всезнающий. — Испытание будет традиционным для нашего народа. В моей программе, составленной тремя Великими, заложена необходимость состязаться с каждым, кто прилетит сюда, в абсолютных знаниях. Даже за дверью вечности они хотят быть уверены в незыблемости достигнутого ими совершенства.

— А как будет проходить состязание? Есть какие-то правила? — спросил я.

— Самые простые. Я задам тебе один-единственный вопрос. Ответишь — свободен, нет — остаешься здесь.

— Значит, нечто вроде загадки Сфинкса?

— Абсолютно верно. Только в отличие от загадки, допускающей одновременно несколько толкований, мой вопрос будет вполне конкретным. Учитывая общий низкий уровень твоего развития, не стану касаться ни гуманитарных наук, ни биологии, ограничусь элементарной арифметикой. Задание, с которым у нас смог бы справиться далее полный дебил, закручивающий спирали галактик в другую сторону. Ну что, начинаем? Не говори потом, что прослушал. По нашим правилам вопрос звучит только раз. Ты готов?

Я сглотнул слюну и кивнул.

— Отлично. Сосчитай, сколько атомов во Вселенной?

Я в панике потянулся было к калькулятору, хотя не представлял, чем он может мне помочь, но калькулятор рассыпался прямо у меня в руках.

— Использование дополнительных устройств запрещается. Отвечай немедленно! Вопрос элементарный, — строго предупредил Всезнающий.

— А как насчет времени на раздумье? — в тревоге забормотал я.

— Времени на раздумье у тебя нет, — отрезал Всезнающий. — Ну же, отвечай!

— Ладно, — выпалил я. — Атомов во Вселенной много, очень много, колоссально много!

— Ответ не может быть засчитан, ибо он весьма приблизителен, — отрезал Всезнающий.

— Почему не может? Разве «очень много» это не ответ? — закричал я, хватаясь за соломинку. — И вообще, математика не моя область! Хочу вопрос из гуманитарных областей. Я требую! У вас же тоже была специализация!

— Ты хочешь гуманитарный вопрос? Пожалуйста! Как понимают высшую ценность жизни жители планеты Брабус в созвездии Возничего?

— Доброта, любовь, справедливость? — выпалил я наудачу, так как никогда не слышал о такой планете.

— Ответ неверен. Высшая ценность состоит в освещении звездными лучами каждого квадратного сантиметра их медузообразных тел и в сложных ассоциативных образах, которые образуются у жителей Брабуса, когда лучи преломляются сквозь их зрительную сетчатку. Все существование этой цивилизации есть непрерывная игра воображения. В своем воображении они кто угодно: красавцы, герои, рыцари, даже порой галактики и сверхновые звезды. Каждый из них живет в собственном придуманном мире, бесконечно прекрасном и многообразном, благоухающем вонятлами и занюхлым цветом, с зубчатыми стенами лесов и бездонными океанами, в которых звучат трубные призывы влюбленных плевунов. Если бы кто-то из них увидел на миг свое истинное рыхлое тело, лежащее на голых камнях, подпитывающееся звездной энергией и размножающееся вегетативными отростками, как куст щуплени, то не поверил бы, что это он, а поверив, умер бы от омерзения. Теперь убедился, что ты ничего не знаешь? Итак, какую смерть предпочтешь? Быструю и славную, или долгую старческую агонию?

— Я не согласен! — закричал я в панике. — Это была не моя область! Хочу вопрос из физики!

— Ты все еще надеешься на удачу? Так и быть, ничтожество. Если прошлого позора мало, то вот тебе еще вопрос. Какова предельная скорость движения куратрониума в отрицательном пространстве?

— Куратрониум? Что это такое? — обреченно воскликнул я.

— О, это одно из малых физических тел, настолько малое, что ваши ученые никогда не смогут его открыть, даже гипотетически! Максимальная скорость его движения в отрицательном пространстве составляет одну сотую долю миллиметра за период в пять триллиардов лет. Итак, ты проиграл, землянин, и никогда не покинешь этого кратера! Надеюсь, ты признаешь справедливость этого решения?

— Не признаю! Мы изначально были в неравном положении. Ты задавал мне вопросы, а я тебе нет! — запротестовал я.

Всезнающий расхохотался так громко, что в динамике Мозга лопнула мембрана и голос его стал звучать хрипло.

— Что? О чем ты, глупец, можешь спросить меня, знающего абсолютно все во Вселенной? Ну что ж, попытайся! Испытай меня! Что, интересно, это будет за вопрос? Тайна бессмертия? Число звезд во Вселенной? Последовательность растасовки фонем в языке виожийцев? Правила игры в шахматы? Температура ядра какой-нибудь крошечной планеты с точностью до миллионной доли градуса? Количество волосинок в гриве у картезианского жирафа?

— Нет, Всезнающий, я хочу спросить тебя не об этом. Мой вопрос будет совсем иным. Возможно, внешне он звучит простовато, но кто знает, не в простоте ли следует искать глубинный смысл? — сказал я.

— Не разглагольствуй, глупец! Задавай свой вопрос! — нетерпеливо потребовал Всезнающий.

— Хорошо. Как моя бабушка называла моего дедушку, когда на него злилась? — зажмурившись, лихорадочно выкрикнул я, зная, что в этот миг моя судьба повисает на волоске.

— Что-что? — ошарашенно переспросил Всезнающий.

— Ваши правила, кажется, запрещают повторять. Но так и быть, не буду придираться. Я спрашиваю, как моя бабушка называла моего дедушку, когда он вконец доставал ее своими выпивонами?

— Эта информация не является важной, — после некоторого раздумья откликнулся Всезнающей.

— Напротив, — возразил я, — чтобы утверждать, что ты знаешь все, нужно знать действительно все. ВСЕ ДО МЕЛОЧЕЙ! Не деля знания на важные и неважные, стоящие и нестоящие. Никто не ведает, какая действительная связь существует между различными явлениями во Вселенной. Ну что, признаешь, что тебе это неизвестно?

— Не зли меня! Я знаю все, что происходит во Вселенной! Жди! Я тебе отвечу! — взревел Всезнающий.

Он замолчал, и вдруг я ощутил, как пол ракеты завибрировал. Внутри искусственного астероида начало что-то потрескивать. Я догадался, что Всезнающий роется в своей огромной памяти, перерывая триллионы байт всевозможной информации в поисках единственно правильного слова. Его нетерпение выдать ответ было столь велико, что астероид трясся, как в белой горячке. Система трещала, гудела, лопалась, скрежетала, а из вентиляционных отверстий валил густой черный дым.

Ракета ходила ходуном. Предметы падали со своих мест, а одна незакрепленная кастрюля, сорвавшись с кухонной полки, так огрела меня по затылку, что я рухнул как подкошенный. Попытался встать, но не тут-то было. Я уже не мог устоять на ногах и повис — на кресле, перевалившись животом через его подлокотник. Повернув шею, я увидел в иллюминатор, как рассыпаются от тряски инопланетные корабли.

— Она называла его молодцом, голубчиком, солнышком, красавцем? Отвечай: да или нет? — страшным голосом выкрикнул Всезнающий.

— Нет! Ответ неверный! — упрямо заявил я.

Невдалеке, всего метрах в тридцати от моей ракеты, грянул глубинный взрыв и, вырвавшись из-под поверхности астероида, в небо полетели какие-то колеса и детали. Механизм не выдерживал огромных нагрузок и разваливался на ходу.

— Чудовищем? Приживальщиком? Гадким типом? Алкашом? Иродом царя небесного? Говорила, что он испортил ей жизнь? — буквально стонал Всезнающий. Голос у него прыгал, как на старой пластинке.

— Нет! — отрицал я.

— Неужели не то? Тогда дураком, идиотом, болваном, хамом? Отвечай, так или нет?

— Похоже, все же придется признать, что ты чего-то не знаешь, — заявил я.

— Нет! Не могу не знать! Не имею права! Если я чего-то не знаю, пускай даже мелочи, дряни — значит, я несовершенен!

Всезнающий издал высокий звук, похожий на рыдание. Затем на несколько секунд тряска прекратилась, зато внутри астероида стал нарастать грозный низкий гул.

— Убирайся отсюда! Вон! Пошел прочь, или я распылю тебя на атомы! — крикнул вдруг Всезнающий.

Словно отброшенный могучей рукой, «Блин» сорвался с места и, бестолково вращаясь, отлетел на несколько тысяч километров. Я не был готов к такому резкому старту, поэтому описал в воздухе полукруг и со всего размаху впечатался носом в иллюминатор. Взвыв от боли, я увидел яркое белое пламя, которое, разом прорвавшись в нескольких местах, охватило только что покинутый астероид и слилось в мгновенную вспышку, ослепившую меня. Когда вспышка погасла, астероид исчез, и лишь град искореженных деталей забарабанил по бортам «Блина».

Смывая над раковиной кровь из разбитого носа, я вздохнул. Всезнающий уничтожил себя, не пережив позора незнания, столь исчерпывающе доказавшего ему собственное несовершенство.

Впрочем, надо признать, что вопрос, который я ему задал, изначально был сложнее требования сосчитать атомы во Вселенной. Как я и думал, машина, знавшая абсолютно все по физике, химии, биологии, астрономии и гуманитарным наукам, едва ли была осведомлена в психологии человеческих отношений, особенно таких запутанных, как у нас, Невезухиных.

Да и откуда ему, инопланетному существу, не знакомому с нашей семьей и ее традициями, могло быть известно, что моя бабушка, женщина весьма красноречивая и языкастая, называла моего назюзюкавшегося дедушку «проспиртованным крокодилом»?

ВОСПОМИНАНИЕ ДЕВЯТОЕ

— Прямохождение… ик… ошибка эволюции. Позвоночник конструктивно не предназначен, чтобы мы передвигались на нижних конечностях. Неестественные нагрузки и все такое прочее… А микромир: муравьи, травинки и другая мелкая дребедень, — когда идешь на двух ногах, эта красота — тьфу, ее и не заметишь, а вот на четырех точках опоры — совсем другое дело! Ползи и любуйся… ик… вдыхай ароматы. Решено — долой прямохождение!

Приблизительно это я бормотал, когда полз на четвереньках к своей ракете. Меня раскачивало и бросало из стороны в сторону, как парусник в штормящем море. Все попытки встать на ноги заканчивались падением, что только усиливало ненависть к прямохождению. Я полз и чувствовал себя Портосом, который после одной из пирушек утверждал, что он трезв, вот только ноги его не держат.

Я гостил на планете Аркадия и возвращался с вечеринки у своего приятеля, на которой перебрал бру-бру — местного алкогольного напитка. Как я узнал позднее, всего десятка капель янтарной жидкости, которую выделяет из хвостовой железы небольшая ящерица, если ее напугать, хватает, чтобы свалить с копыт лошадь. Я же переусердствовал и выдул по меньшей мере в пять раз больше. Не понимаю, почему никто из гостей меня не остановил. Возможно, это объяснялось тем, что я пришел ближе к концу застолья, когда добрая половина приглашенных храпела под столом, а отставшие стремились поскорее к ним присоединиться.

Кое-как на четвереньках дотащившись до ракеты, я забрался в люк, закрыл его за собой, сделал несколько заплетающихся шагов, а затем рухнул на пол и уснул.

Пришел я в себя от того, что щека замерзла. Самочувствие было мерзкое: как у человека, которого выпотрошили изнутри, а потом зашили, забыв половину внутренностей на операционном столе. Я встал, держась за стену, и вдруг увидел в иллюминаторе звезды. Это меня удивило, потому что, когда я засыпал, там были лишь борта соседних ракет.

— Откуда взялись звезды? Мы что — летим? — спросил я у Мозга.

— Вот именно, — злорадно откликнулся тот.

— А куда?

— Насколько я понимаю, на Одиссею в созвездии Жертвенника. Более точное направление полета — метагалактика Альфа-3.

— На Одиссею? А что нам там надо? — ошарашенно спросил я.

— Представления не имею, — заявил Мозг. — Мне лично там ничего не нужно. Мне вообще ничего не нужно, только чтобы меня оставили в покое.

— Если тебе не нужна Одиссея, зачем же ты взлетел с планеты, болван? — вспылил я.

— Я не сам взлетел. Мне приказали, — с ноткой злорадства сказал Мозг.

— Приказали? Кто?

— Вы.

— Ты бредишь.

— А вот и нет! Вы встали и очень ясно задали мне координаты Одиссеи. Если не верите, могу прокрутить звукозапись.

— Не надо… — обессиленно пробормотал я. — Говоришь, я вставал… Гм… А почему Одиссея, я тебе, случайно, не говорил?

— Никак нет, — отрапортовал Мозг. — Я пробовал было вас спросить…

— И что я?

— Внятных объяснений не последовало. Вы швырнули в меня ботинком, велели убираться ко всем чертям, а потом упали на пол и захрапели.

Я посмотрел на свои ноги. Действительно, ботинок был только на правой ступне. После непродолжительных поисков я обнаружил его в другом конце каюты возле иллюминатора. Таким образом, все, сказанное Мозгом, подтвердилось, и я ощутил позднее раскаяние.

— Так значит, я вставал… Вот в чем дело… — протянул я, понимая, почему заснул ногами к люку, а проснулся к нему головой.

— Когда это было? Вчера? — спросил я.

— Как же. И не мечтайте! Трое суток назад, — ехидно заявил Мозг.

Я бросился к электронному календарю. Вечеринка у приятеля состоялась тридцатого августа, это я точно помнил, на календаре же было третье сентября. Я тупо уставился на число, мучительно соображая, куда подевались три дня.

Голос Мозга задрожал от негодования:

— Вы, конечно, не способны прислушаться к доводам разума, но я все же сделаю попытку. Это мой святой долг, ибо, хотя вы и обходитесь со мной по-скотски, судьбы наши поневоле связаны. Если вы забыли, что даже незначительные доли спиртного, принимаемые регулярно, приводят к раздвоению личности, шизофрении, дистрофии, провалам памяти, ослаблению воли и самоконтроля, производят необратимые хромосомные изменения и в конечном счете доводят человека до крайних степеней деградации, то…

Дальше я уже не слушал. Зная, что Мозг способен бубнить так до бесконечности, я потянулся, чтобы отключить звук, но вдруг ни с того ни с сего захихикал, а потом, после пяти минут идиотского смеха, разобравшего меня при виде собственных рук, рухнул на пол и уснул, не успев даже удивиться чертовщине, со мной происходящей.

Когда я очнулся в следующий раз, на календаре было уже пятое сентября. Мозг мрачно отмалчивался. Ощутив ступнями холод, я посмотрел на них и увидел, что ботинка теперь нет не только на левой ноге, но и на правой. Очевидно, накануне я снова ненадолго очнулся и запустил в Мозг остававшимся ботинком. Причем запустил так удачно, что под его глазом-видеокамерой красовалась глубокая вмятина.

Созвездия в иллюминаторе основательно сместились. Это означало, что моя ракета продолжает полет к таинственной Одиссее. Я заглянул в справочник в надежде найти ответ, что мне понадобилось на этой планете, но, к моему крайнему удивлению, мира с таким названием в перечне не обнаружил. Более того, из справочника я почерпнул, что метагалактика Альфа-3 созвездия Жертвенника никогда прежде не исследовалась земными кораблями и лишь триста двадцать лет назад пролетавший где-то в соседнем секторе автоматический зонд послал на базу снимок, на основании которого Альфа-3 была признана бесперспективной.

«Ну и дела, сколько же надо выпить, чтобы выдумать целую планету!» — решил я, начиная фыркать от смеха. Сообразив, что у меня снова начинается приступ буйного веселья, я торопливо пролистал медицинскую энциклопедию. То, что я там прочитал, не утешало. Оказывается, проклятый бру-бру принадлежал к группе так называемого «многоступенчатого» алкоголя и, вытворяя какие-то штуки с обменом веществ, давал пять-семь последовательных опьянений, следовавших одно за другим после короткого периода протрезвления. И это после обычной дозы в три-четыре капли, я же, как уже говорилось, выхлестал целый стакан. Хохоча и икая, я заставил себя съесть тарелку холодного горохового супа, затем осторожно улегся на кровать, положил рядом с собой календарь и опять провалился в сон.

Когда я вновь открыл глаза, было уже восьмое число. Созвездие Жертвенника отчетливо различалось в иллюминаторе. «Вот будет смешно, когда никакой планеты там не окажется», — подумал я, но менять курс звездолета не стал: у меня попросту не хватило на это времени. Обуреваемый диким голодом, я бросился к молекуляризатору и заглатывал суп до тех пор, пока приступ буйного веселья и последовавший за ним сон не сразили меня в начале третьей тарелки.

В дальнейшем я просыпался девятого, одиннадцатого, тринадцатого и четырнадцатого числа. Интервал между пробуждениями сокращался — это означало, что действие алкоголя постепенно ослабевает. Наконец пятнадцатого утром я очнулся окончательно, не ощущая никаких позывов ни к хохоту, ни к сну.

Пошатываясь на ослабевших ногах, я подошел к иллюминатору и увидел, что большую его половину занимает крупная планета с замшевыми полосками лесов, желтым бархатом пустынь и темно-синим, словно из плотной бумаги вырезанным океаном, значительную часть которого закрывали тяжелые тучи, похожие на большие куски грязноватой ваты.

Я ошарашенно зажмурился и затряс головой, не понимая, каким образом я ухитрился дать Мозгу координаты планеты, которой не было в справочнике. Может быть, о недавно открытом мире мне рассказал кто-то из гостей на вечеринке? За эту спасительную мысль я ухватился как за соломинку. Хорошенько напрягшись, я даже припомнил какого-то тощего типа, сидевшего рядом со мной за столом и жевавшего с такой жадностью, что у него за ушами что-то похрустывало.

Отыскав объяснение, я почувствовал значительное облегчение и стал готовиться к приземлению. Но сначала, снизившись настолько, чтобы тучи не закрывали обзор, я направил на планету телескоп. В его объективе поочередно появлялись то горы, поросшие на кручах красноватыми соснами, то зеленеющие луга, которые ласково, как волосы любимой, ворошил ветер, то леса, окаймленные изгибами полноводных, казавшихся неподвижными рек, то озера — такие чистые и прозрачные, что сверху я мог разглядеть рельеф их дна.

Развернув ракету соплами вниз, я повел «Блин» на снижение и без всяких осложнений опустился на опушку леса. На всякий случай велев Мозгу заблокировать люк изнутри и никому, кроме меня, не открывать, я отправился бродить по планете. Первое впечатление не обмануло — Одиссея действительно была необитаемой. Хотя растительные формы жизни поражали небывалым разнообразием, животные полностью отсутствовали. Как я ни искал, мне не удалось обнаружить ни одного, даже самого мелкого.

На ночь я устроился на пригорке невдалеке от ракеты. Мне показалась привлекательной мысль переночевать на свежем воздухе после долгого перелета. Я закрыл глаза и постепенно, убаюканный шелестом ветра и запахом душистой пыльцы, уснул.

Сон был тревожным. Будто я лежу на мелководье, по телу катятся прохладные волны, погружая меня в гипнотическое состояние и заставляя пролистывать страницы жизни с момента рождения. Потом стало казаться, что корни растений, осторожно высунувшись из земли, пробираются в каждую клетку моего тела. Я беспокойно ворочался, пытался проснуться, но немедленно оказывался в следующем сне. То мне виделось, что я в школе и мучительно вспоминаю, как вычислить площадь круга, то представлялось, что я у зеркала выдавливаю прыщ на лбу, то появлялась темноволосая девица, имя которой я когда-то помнил, а теперь забыл, смотрела на меня и громко хохотала… Воспоминания помимо воли проносились одно за другим, и все это время меня не оставляло ощущение, что кто-то еще просматривает их с большим интересом.

Наконец я очнулся и рывком сел, с тревогой озираясь. Лучи восходящего светила отблескивали на борту ракеты, и то, что корабль на месте, меня успокоило. Внезапно я услышал какой-то подозрительный звук, оглянулся, и мне почудилось, что почва проваливается под ногами. Я увидел, как по лугу бродят какие-то сутуловатые типы, абсолютно нагие, если не считать кое-как сплетенных набедренных повязок. Решив, что это местные жители, я попытался нырнуть в траву. Однако сделать это достаточно быстро не удалось. Один из аборигенов подошел и, присев на корточки, испытующе на меня уставился. Его небритая физиономия с мешками под глазами смутно кого-то напомнила.

Изобразив улыбку, я показал этому типу пустые ладони, демонстрируя мирные намерения. В ответ абориген постучал себя пальцем по лбу и сказал на чистейшем русском языке:

— Ты что, больной? Своих не узнаешь? Ах да, я забыл, что мы все спросонья малость туповаты!

— Кто это «мы»? — подозрительно спросил я.

— Мы, Титы Лукичи. Разве ты еще не понял, что ты — это я?

— В каком смысле?

Абориген расхохотался — его смех показался мне отвратительным! — и показал пальцем на свое лицо.

— Да посмотри на рот, на глаза, на руки! Они тебе никого не напоминают?

— Ну да, — протянул я. — Кажется, мы знакомы.

— Ну и болван! Когда в последний раз в зеркало смотрелся? Ах да, мы же его в реактор выбросили, когда топливная камера забарахлила.

— Это я его выбросил, а ты тут ни при чем, — заупрямился я.

— Как это ни при чем? Видишь шрам у меня на подбородке — это мы в детстве упали с качелей. А эту родинку на щеке? Помнишь, сколько с ней было возни во время бритья? А криво растущий передний зуб? А седая прядь у уха — это после того, как нас напугала собака.

Тип разглагольствовал, приводя известные одному лишь мне подробности моей жизни, а я ошарашенно слушал, с каждой секундой все больше убеждаясь, что он говорит правду. И чем сильнее овладевала мной эта уверенность, тем жутче становилось. Да, абориген действительно был точной моей копией, только опухшей и заросшей щетиной после проклятого бру-бру. Поэтому-то я его не сразу узнал.

Я уставился на луг, по которому без видимой цели разгуливала еще сотня голых аборигенов, число которых с каждой минутой увеличивалось. Изредка аборигены наталкивались друг на друга и в испуге шарахались в стороны. Некоторые из них, правда, уже сбились в толпы и о чем-то оживленно спорили, размахивая руками и мешая остальным высказаться.

— А остальные? Они тоже Лукичи? — обуреваемый страшным подозрением, спросил я.

— Вот именно. Похожи на нас с тобой до последней хромосомы. Я убежден, даже заусенцы у них на пальцах там же, где и у нас. Позвать кого-нибудь?

— Не надо, — отказался я. — Лучше скажи, откуда вы все взялись?

Мой собеседник с вызовом подбоченился:

— Почему это, интересно, «мы взялись»? Лучше спроси: откуда ты взялся? Я, между прочим, помню, как недавно перепил на вечеринке, как меня занесло на эту планету и как сегодня утром я проснулся на лугу и увидел рядом кучу своих копий. Побродил среди них часок, чуть освоился, а потом подошел к тебе. Так что у меня есть все основания полагать, что истинный Лукич я.

Я задумался. Доводы двойника казались вполне убедительными, но все же у меня имелся неопровержимый аргумент.

— А все-таки есть доказательство, что именно я исходный и первоначальный! — Мой голос звучал вполне уверенно.

— Ну и чем ты это докажешь? — хмыкнул двойник.

Не знаю, как там насчет хромосом, но уж ослиным упрямством он точно меня напоминал.

— Чем? Да хоть этим! — Я ткнул пальцем вначале в свой скафандр, а затем в его кое-как сплетенную набедренную повязку. — Это тебя ни на какие мысли не наводит? Если бы настоящим Титом являлся ты, то скафандр был бы на тебе. А так ты просто двойник, жалкая, неизвестно откуда взявшаяся копия! Ну что, теперь поверил?

Мой собеседник нахмурился. Между бровями у него пролегла глубокая морщина, и я понял, что, назвав его «жалкой копией», явно перегнул палку.

— Вот как ты ставишь вопрос… — процедил он с затаенной злобой. — Значит, у тебя есть скафандр, а у нас нет? Ладно, и у тебя его сейчас не будет.

— С какой это стати? Отнимешь его, что ли? — заявил я вызывающе.

— Посмотрим… — туманно ответил он и, наклонившись к моему уху, деловито зашептал: — Поделишься со мной скафандровыми брюками? Тогда верхняя часть со шлемом останется у тебя.

— И не подумаю! — решительно отказался я.

— Эх, осел упрямый… Уговаривать тебя, конечно, бесполезно? Добром ты брюк не отдашь? — сокрушенно вздохнул двойник.

— Разумеется, — согласился я.

— Тогда считай, что сам напросился, — таинственно пообещал двойник.

И прежде чем я успел сообразить, что он собирается делать, мой собеседник вскочил и крикнул:

— Эй, Титы Лукичи! Все сюда! Здесь один скафандровый объявился! Утверждает, что только он настоящий, и делиться не хочет!

В ту же секунду к нам рвануло Лукичей двадцать. Меня моментально окружили, сбили с ног и схватили за руки. Я видел вокруг себя одинаковые небритые физиономии, в глазах которых светилась одна вполне определенная мысль. Не сомневаюсь: при других обстоятельствах и я поступил бы так же.

— Кого бьете, себя бьете! — заорал я и, не надеясь на снисхождение, стал лягать наседавших на меня Лукичей ногами. Двух или трех мне удалось украсить синяками, а одному расквасить нос, но скафандр это не уберегло.

Сосредоточенно пыхтя, двойники сорвали его, оставив мне лишь носок на правой ноге, а затем набросились друг на друга и стали перетягивать скафандр каждый в свою сторону.

С разных концов луга и из леса, горя желанием принять участие в драке, к нам неслось еще человек двести Лукичей. Сообразив, что в такой свалке мне наверняка свернут шею, я перестал размахивать кулаками и побежал под гору. Уже спустившись с холма, я посмотрел наверх и с удовлетворением заметил, что больше всего достается заложившему меня Лукичу, который ухитрился-таки напялить отнятые у меня брюки. Он весь уже был изукрашен синяками, нос ему свернули набок, однако брюки упрямый двойник не отдавал и лишь сосредоточенно пинался, проявляя завидное мужество.

Внезапно в голову пришла ужасная догадка. Вдруг, воспользовавшись сумятицей, кто-то из Лукичей забрался в ракету? Что ему теперь стоит взлететь и бросить меня на произвол судьбы на незнакомой планете в одном носке?

Я повернулся и, спотыкаясь, со всех ног помчался к звездолету. Добежав до «Блина», я забарабанил в люк кулаками и завопил:

— Эй, Мозг, пора отсюда смываться!

— Смывайся как-нибудь без меня! — язвительно заявил Мозг.

— Как это без тебя? Открывай!

— Не открою!

— Почему? — гневно взревел я.

— Не имею права.

— Как это?

— Когда хозяин покидал ракету, мною был получен приказ не открывать никому, кроме него. А как я могу быть уверен, что ты — это он, если вы все биологически абсолютно идентичны? И сам-то небось не знаешь точно, настоящий ты или одна из копий?

— Я — настоящий. Когда проснулся, на мне был скафандр, — воскликнул я.

— Ну-ну… И где же он сейчас? — поинтересовался Мозг, направляя на меня свой видеоглаз.

— Его уже нет. Но у меня остался носок… — оправдываясь, заявил я.

— Тоже мне аргумент, — фыркнул Мозг. — До тебя сюда приходили еще трое, и все утверждали, что они — настоящие Титы. И на каждом что-нибудь было. У кого шлем, у кого часы, а у одного галстук…

— Мерзкие самозванцы! Гадкие фальшивки, которые меня ограбили! — завопил я, сообразив, что опоздал.

— Ну, это еще неизвестно, кто кого ограбил. Откуда я знаю: вдруг ты тоже один из грабителей? Или, по-твоему, в твоем носке есть нечто такое, что делает его убедительнее галстука или часов? Где, скажи мне, шкала ценностей, которая ставит этот кусок материи выше, чем шлем, брюки или другие предметы экипировки? — разглагольствовал Мозг.

— Так ты не откроешь? — перебил я его.

— И не подумаю.

— Смотри, дошутишься! — пригрозил я, оглядываясь в поисках камня потяжелее.

— Если собираешься разбить иллюминатор, забудь об этом. Один Лукич уже пытался, да только стекло-то теперь бронированное, вот он и убрался ни с чем. Правда, для вразумления пришлось слегка стукнуть его током, — фыркнул Мозг.

Поняв, что он не собирается открывать мне люк, я отошел. Мерзавец Мозг явно забавлялся моей беспомощностью, и я решил не доставлять ему удовольствия. По крайней мере остальных Лукичей он тоже не пускал — и это было уже хорошо.

Удалившись от ракеты метров на сто, я сел на траву и, наблюдая за табунами шляющихся везде Титов, задумался. Для меня было абсолютно ясно, что все Лукичи являются моими копиями или клонами, каким-то образом возникшими этой ночью. Я вспомнил свой сон и преследовавшее меня ощущение, что я в нем не один. Значит, так все и было: пока я спал, во мне внимательно и бесцеремонно копались, разбирались, как я устроен, разглядывали мои мышцы, кости, межпозвоночные диски, сплетение внутренних органов, просвечивали кору мозга, считывая воспоминания о детстве и недавних событиях. Когда же все мерки с меня были сняты, началось массовое производство идентичных клонов. Причем тот, кто изготавливал мои копии, занимался этим так усердно, что воспроизвел даже шрамы и серу в ушах. Единственное, о чем он (она, оно, они) не позаботился, был скафандр, который он (она, оно, они) вполне логично счел не имеющим прямого отношения к моей биологии.

Оставалось только понять, кому нужно заселить моей скромной персоной целый мир? Я напрягся, пытаясь припомнить все, что когда-либо читал или слышал о подобных случаях. Что-то вполне определенное не давало мне успокоиться. Почему-то я был уверен, что ключ к этой загадке уже лежит у меня в памяти.

Внезапно словно назойливый комар зажужжал в лобных долях моего мозга, и я вспомнил прочитанную когда-то книжку, в которой один старый академик, наполовину выживший из ума, наполовину гениальный, рассуждал о теоретической возможности существования мыслящих планет, которые целиком — вместе с корой, магмой, внутренним ядром, полюсами и океанами — составляют единое разумное существо. Я не помнил точно обоснования этой теории, но, кажется, она базировалась на множестве сходств между планетой и мозгом. Говорилось, что форма планеты имеет такую же полушарную организацию, как и мозг, — ее ядро наделено личностным сознанием, а магма и лава, кипящие в ней, выполняют функции подкорки.

Если допустить, что Одиссея была одним из таких миров, то это все объясняло. Воздействовав на мой ослабленный алкоголем рассудок, мыслящая планета подкинула в него координаты, заманила меня на свою поверхность и теперь с интересом и смаком изучает.

Думаю, планете доставляло удовольствие наблюдать мое поведение в нестандартных ситуациях, и именно по этой причине она занялась клонированием Титов Лукичей. Что же касается лесов, полей и гор, удивительно повторявших земной пейзаж, то скорее всего Одиссея намеренно воссоздала их по считанному в моем сознании образцу, подобно тому, как заботливый зоолог, собираясь изучать, к примеру, сусликов, устраивает им в вольере естественный ландшафт с песчаными норками, камушками и посевами пшеницы.

Кто-то положил ладонь мне на плечо. Я повернул голову и увидел Лукича со свернутым носом. Вид у него был унылый.

— Ну что, брат, сидишь? — спросил он.

— Да вроде того, — ответил я.

Он смущенно переступил с ноги на ногу. Скафандровые брюки двойник-провокатор все-таки отвоевал, хотя одна штанина была оторвана почти до колена.

— Это ведь с тобой я утром разговаривал? Я тебя по носку узнал. Не возражаешь, если рядом сяду? — спросил он.

Я пожал плечами, показывая, что мне все равно. Брючник почесал нос и уселся рядом.

— Ты того… не злишься, что из-за меня на ракету не попал?

— Чего уж там… Я-то тебя понимаю. Сам, можно сказать, такой же гад, — сказал я.

Он хмыкнул, показывая, что тоже не чужд самокритики. Мы помолчали, думая то ли каждый о своем, то ли об одном и том же. Трудно сказать, насколько синхронно текли теперь наши мысли.

— И что теперь делать будем? — спросил Лукич, проводя по земле черту большим пальцем ноги.

— А что остается? Жить, — ответил я.

Потянулись дни, недели, месяцы. Каждой ночью число Титов возрастало. Одиссея вполне освоила мое производство и теперь штамповала меня с такой легкостью, словно я был поставлен на конвейер. Удивляло другое: ни один из новых Титов не помнил процесс своего клонирования и был железно уверен, что он — это я. Что же касается меня, то я уже во всем сомневался, даже в том, что я — это действительно я. Дело в том, что на вторую ночь мой носок пропал и обнаружился на другом Тите. Я смотрел на этого Тита и не знал, что мне думать: то ли он, пока я спал, нагло обворовал меня, то ли этот Тит и есть настоящий вчерашний «я», а я сам — не что иное, как клон, произведенный с него. Во всяком случае, «носковый» Тит придерживался именно этой гипотезы.

Но как бы там ни было, Одиссея постепенно заселялась моей персоной. Изредка даже из лесной чащи выходили Титы, обросшие и одичалые, и жадно набрасывались на еду, вырывая ее у нас из рук. Ссориться с этими лесными типами никому не хотелось, потому что, рыча, они с каннибальской задумчивостью косились на горло любого, кто вставал им поперек дороги. Впрочем, через пару дней они отъедались, отсыпались и, становясь вполне цивилизованными, приносили тысячу извинений за свое дурное поведение.

Мало-помалу часть из нас, человек пятьдесят или шестьдесят Титов, появившихся в первый день и немного притершихся друг к другу, сбились в большое племя и, вооружившись палками и камнями, стали охотиться на лосей и кабанов. Откуда в лесах взялись лоси и кабаны, мы и сами толком не знали, очевидно, Одиссея завела их, чтобы мы не умерли с голоду. Загнав кабана, мы, как первобытные охотники, жарили его тушу на костре и жадно пожирали горячее мясо, одновременно охраняя добычу от тех Титов, которые тоже хотели есть, но не собирались при этом бегать по зарослям, царапая руки и ноги колючками. К сожалению, вынужден признать, что среди моей персоны находились и такие ленивые и асоциальные субъекты, эдакие наполеончики, ставившие личные интересы выше других Титов и меня в их числе.

Вообще должен сказать, что в те дни я сильно в себе разочаровался. Выяснилось, что иметь дело с собственными копиями — занятие крайне неприятное. Все Титы оказались на редкость неуживчивыми, сварливыми, нетерпеливыми, все без исключения мнили себя непризнанными гениями, лезли командовать, а вот слушаться никто не желал. К физическому труду Титы были не расположены, не любили его и норовили свалить всю работу друг на друга, что являлось невозможным по той причине, что они имели дело с подобными себе. Всяческие комплексы произрастали на Титах таким пестрым букетом, что любой психиатр нашел бы здесь тему для диссертации. Я никогда не предполагал, что у меня столько отвратительных качеств!

Я узнал, что со мной нельзя договориться, что я не внимаю самым веским доводам, а когда меня убеждают, только презрительно фыркаю и смотрю волком. Несмотря на это, я мягкосердечен и порой, если на меня нажать, могу сделать что-нибудь себе во вред.

Мало того, не только внутренне, но и внешне я производил впечатление крайне неприятного субъекта. Все мои копии были косноязычны, сутулились, ставили ступни носками внутрь, задумываясь, бесконечно тянули «э-э», раздражаясь, становились вспыльчивыми, имели тягу к рукоприкладству, громко сморкались, а по ночам ужасно храпели.

К тому же мое исключительное невезение передалось всем Титам без разбору. То и дело во время загонной охоты какой-нибудь недотепа Лукич впечатывался носом в дерево, падал в яму или, замахиваясь дубиной, засвечивал не по кабану, а по затылку своего ближайшего собрата.

С общением дело тоже обстояло неважно. О чем бы ни начинал говорить один Тит, все другие Лукичи это уже знали и самым бесцеремонным образом его обрывали или ловили на лжи, особенно когда речь шла о юношеских воспоминаниях или успехах у женщин.

Если в первые дни мы еще как-то ладили между собой и даже затевали порой глубокомысленные философские дискуссии, в которых обсуждали выгоды и преимущества своего положения с самых разных точек зрения, проявляя удивительное единство мнений, то вскоре как-то незаметно перессорились, поменяли мнения и норовили закончить любой спор потасовкой. По этой причине физиономии многих из нас украсились синяками и шишками, а суммарное количество зубов у Лукичей перестало без остатка делиться на тридцать два.

Не доверяя друг другу и боясь, чтобы кто-нибудь из Титов не улетел под шумок, мы втащили ракету на высокий деревянный помост, утыканный колючками, и поставили вокруг него стражу из дюжины малознакомых между собой Лукичей.

Порой, забираясь на высокое дерево, я смотрел вдаль и видел на горизонте курящиеся дымки костров. Это означало, что Титы обитали и там, однако основное общение у меня происходило с теми несколькими сотнями знакомых Лукичей, которые жили по соседству.

К этим Лукичам я постепенно привык, а других, неизвестных мне Титов, побаивался, не зная, как они отреагируют, если я подойду к их костру. Скорее всего отколотят и прогонят, защищая свои шкурные интересы. На то, что они примут меня за своего, надеяться не приходилось. К описываемому времени мы научились неплохо отличать друг друга по различным мелким приметам. У нас появились даже прозвища, например, Поцарапанный, Насморочный, Откушенное Ухо, Спорщик, Пуговичник, Шлемовщик, Носочник и другие.

Если сначала все мы были абсолютно идентичны, то с течением времени у каждого из нас под воздействием различных обстоятельств стали развиваться индивидуальные черты[5].

Так в нашей среде появились Титы-ворчуны и Титы-стоики, трусоватые Титы и Титы-герои, Титы-хамы и Титы-счастливчики. Был даже один Тит-мыслитель, во всяком случае, многие его таковым считали, хотя лично мне долгое время казалось, что он малость не в себе. Целыми днями этот Тит сидел под деревом и чертил палочкой карты созвездий, а когда его пытались чем-нибудь загрузить, приходил в бешенство и начинал бросаться камнями.

Месяца через два дичи в лесу стало попадаться все меньше, и под угрозой голода отношения между разными племенами Лукичей вконец испортились. Стал процветать откровенный разбой.

Как-то вечером, когда мы, пробегав целый день, добыли лося, вытащили его на поляну и собрались жарить, из леса выбежала большая, человек в двести, толпа Титов, отколотила нас, отняла лося и скрылась в чаще. Предводительствовал шайкой Лукич со свернутым носом, одетый в скафандровые брюки. До сих пор не пойму, как мог я в лице этого Брючника так низко пасть? Понимая, что набеги его банды будут повторяться, мы вошли в союз с несколькими ближайшими племенами, разгромили шайку, а самого Брючника, поймав, так отмутузили, что он с неделю отлеживался у костра, а потом куда-то пропал.

В следующий раз о Брючнике мы услышали нескоро. Один из лесных Титов, прибившихся к нашему племени, принес известие, что Брючник отыскал где-то стойбище кочевых Титов и стал у них единовластным диктатором — вроде Чингисхана. Услышав об этом, мы долго качали головами, не понимая, что могло заставить других Лукичей подчиниться этому проходимцу, разве только то, что у него были штаны.

Месяц сменялся месяцем. Лишенные календарей и практически отброшенные в каменный век, мы не считали дни, поглощенные борьбой за существование. Не знаю, может быть, кто-нибудь из Титов и не ленился делать зарубки, но я этих зарубок не видел.

Ракета с закрытым люком стояла на постаменте, и порой, остановившись перевести дыхание, чтобы снова бежать за лосем, мы смотрели на нее как на далекое и недосягаемое божество, единственную оставшуюся у нас связь с космосом, о котором мы начинали уже забывать. Кое-кто из нас, окончательно втянувшись в первобытную жизнь, стал даже приносить ракете жертвы — кусочки мяса, мед и венки из диких цветов. Мозг ситуация поклонения абсолютно устраивала, и иногда, врубив на полную мощь наружный динамик, он оглушал нас потоком пророчеств и нравоучений.

Не знаю, как остальных, но меня его нудная болтовня лишь раздражала. Втайне я продолжал искать способы проникновения в ракету, минуя заблокированный люк. Однажды ночью, прокравшись мимо заснувшей стражи, я подобрался к ракете с каменным топором, решив испытать прочность бронированного иллюминатора. Я уже занес топор, но вдруг с другой стороны услышал какой-то шорох. Незаметно выглянув из-за стабилизатора, я увидел Мыслителя, который гвоздем сосредоточенно выцарапывал что-то на полированном борту, не замечая ничего вокруг. Не желая связываться с этим сумасшедшим, который наверняка поднял бы крик, я осторожно спустился и отправился к костру.

Жизнь первобытного племени чревата опасностями. Как-то один из Титов свалился в овраг, проткнул себе живот острым суком и умер. Мы вытащили его из ямы, принесли к нашему стойбищу и положили на траву. Он лежал белый и вытянувшийся, и я не мог без ужаса смотреть на его лицо, потому что оно напоминало мое собственное.

Слух о первой смерти быстро облетел планету. На похороны собралось несколько тысяч Титов, в том числе и из далеких поселений. Погибшего положили в сколоченный из досок гроб и опустили в могилу, выкопанную недалеко от ракеты. Так я в первый раз в жизни присутствовал на собственных похоронах.

Мозг разразился прочувствованной речью, в которой перечислял все достоинства покойного — сострадание к ближнему, щедрость, отзывчивость, кроткий нрав и доброе сердце. Если послушать его, то погибший Тит был самым замечательным из нас, именно по этой причине он и отправился на небо первым из всех. Закончил свою речь Мозг записанными на пленку истеричными рыданиями, которые отыскал где-то в корабельной фонотеке. Последнее явно было лишним и испортило общее впечатление.

Воцарилась тишина. Мы стояли вокруг могилы растерянные и грустные, объединенные общим горем. На глазах у многих были слезы.

— Эх, выпить бы… — нерешительно подал голос кто-то из Титов.

— Уже выпили один раз. До сих пор расхлебываем, — ответил ему Мыслитель и бросил в могилу первую горсть земли, гулко ударившуюся о крышку гроба.

Смерть этого несчастного Тита на время сблизила нас. Войны и разбои прекратились, и я смог воплотить свою давнишнюю мечту и совершить путешествие по Одиссее. Мне было любопытно посмотреть, как выглядит планета, населенная одними лишь моими двойниками.

Со мной отправилось еще с десяток Лукичей, душевные волны которых в данный момент совпадали с моими, остальные же остались у ракеты и ограничились тем, что пожертвовали нам в дорогу копченый окорок.

Войдя в чащу, мы несколько дней пробирались сквозь бурелом, изредка натыкаясь на землянки и шалаши, в которых обитали вконец одичавшие Лукичи — бородатые, с взлохмаченными длинными волосами. Завидев нас, эти Титы или начинали размахивать дубинами, защищая свое продовольствие, или спешили укрыться на деревьях. Наконец лес закончился, и перед нами вырос горный хребет, снежная вершина которого тонула в сплошном тумане.

Переваливая через хребет, мы наткнулись на поселение горных Лукичей. Горные Титы были храбры, воинственны и носили папахи из бараньих шкур. Вначале, когда они высыпали из-за утеса нам навстречу, мы решили, что не миновать драки, однако у горных Лукичей оказались очень сильны традиции гостеприимства. Мы прожили у них три дня, пили отличное вино, заедая его козьим сыром, пели гортанные песни, а затем отправились дальше.

С высокой горы мы увидели море. На его берегу в деревянных свайных хижинах обитали прибрежные Лукичи — загорелые, суровые люди с обветренной, просоленной кожей. Кормились они тем, что сетями ловили рыбу, а после приливов собирали на морском берегу моллюсков. Из-за подаренной одному из нас козьей папахи прибрежные Титы сперва приняли нас за горных Лукичей и хотели забросать камнями. Когда недоразумение разъяснилось, мы узнали, что горные Титы периодически досаждают морским своими набегами, предпочитая грабежи другим способам добычи пропитания.

По слухам, доведенным до нас прибрежными Лукичами, за морем обитали еще какие-то заморские Титы, которые отчего-то очень важничали и воротили от своих собратьев нос. К этим Лукичам мы уже не поплыли, потому что начиналась пора штормов и предпринимать опасное путешествие мы не решились.

Погостив немного у морских, мы отправились обратно, но заблудились в чаще и никогда не вышли бы к ракете, если бы Мыслитель, обеспокоенный нашим долгим отсутствием, не подал нам сигнал дымом. Назад вместе со мной вернулось только три Лукича — из остальных членов экспедиции двое пристали к горным, двое к морским, а еще остальные Титы затерялись где-то по дороге.

Снова потянулись месяцы. Дичь в лесу перевелась, и нам пришлось заняться корнесобирательством, рыболовством и земледелием. Наше племя Титов соединилось с несколькими соседними, постепенно начали образовываться государства, кто-то обучился плавке металлов, и теперь, расширяя пастбища и пахотные земли, мы корчевали лес железными топорами.

Как-то утром вновь объявился Брючник, предводительствовавший огромной ордой кочевых Титов, которые были вооружены луками и сидели верхом на коротконогих мохнатых лошаденках. Началось отвратительное иго, во время которого одни Лукичи наглым образом обирали и порабощали других. И порабощенным, и поработителям периодически становилось совестно, и мы прятали глаза от стыда, однако по большому счету ничего от этого не менялось.

Закончилось иго через три месяца из-за внутренней распри в кочевом племени. Брючник был убит, и кочевые отхлынули в степь.

После ига замедлившийся было технический прогресс раскочегарился с новой силой. На опушках вдоль рек вырастали деревеньки, которые постепенно увеличивались до размеров городов. Появились плотины и мосты, водопровод и канализация, из которой нечистоты сбрасывались прямо в реки, и это при том, что все Титы были самым искренним образом за экологию. Справедливо возникавший вопрос — кто же все-таки сбрасывает нечистоты? — повисал в воздухе и становился почти мистическим.

Возникшая частная собственность привела к тому, что почти все мы, хотя на словах и осуждали ее, все же на всякий случай отгородились друг от друга высокими заборами, утыканными поверху гвоздями или битым стеклом. Когда по улице проходил какой-нибудь незнакомый в этих местах Лукич, мы смотрели на него из-за своих заборов с большим подозрением. Одновременно с частной собственностью у нас появилась и своя денежная единица — титус. Вначале монеты были золотыми и серебряными, но вскоре с ростом товарообмена в ход пошли и бумажные купюры, среди которых встречались и фальшивые.

Возникли философские школы, течения и направления. Среди нас, Титов, обнаружились даже писатели, и в самое короткое время свет увидели две книги со сходным названием «Детство, отрочество и юность». Я просмотрел их мельком. В одной книге утверждалось, что в юности я был донжуаном. Согласно другой, женщины меня совсем не интересовали, а весь пыл отдан был фундаментальной науке, в которой я, впрочем, вскоре разочаровался, отчего и не получил никаких дипломов.

Но бог с ней, с литературой. В конце концов она всегда приукрашивала действительность и ничему, кроме бумаги, не вредила. Куда больше пугало меня то, что творилось с наукой. Буквально за несколько дней были повторно изобретены велосипед, пароход и автомат Калашникова. Из Лукичей-добровольцев начала формироваться регулярная армия. Ходили слухи, что гауптвахты этой армии постоянно полны, потому что упрямые Титы по-прежнему не желали повиноваться друг другу.

Кое-кто из Лукичей уже бурил землю в поисках нефти и полезных ископаемых, поговаривали даже о скором начале промышленной эры и объединении в общее государство с заморскими. В ожидании этого некоторые Титы заблаговременно стали политиками и, представляя определенные партии, выступали по вновь изобретенному телевидению. Большинство из них собирало друг на друга компромат, но, увлекаясь, они порой путались в датах и тогда выходило, что они собирают компромат сами на себя.

Наша история развивалась так быстро, что я то и дело вспоминал микросов, и мною овладевало смутное и тревожное предчувствие. Мне казалось, что мы своим бестолковым мельтешением порядком надоели Одиссее и вскоре она каким-то образом попросит нас убраться восвояси.

Так и случилось, причем даже скорее, чем я ожидал. Однажды утром я проснулся от необычной тишины. Не работало радио, не шумела водокачка, не ревели пароходы на реке. Я выскочил из дома, выглянул из-за своего утыканного гвоздями забора и увидел, что город пуст… Лукичи исчезли. Не думаю, что они погибли, — их просто не стало.

Я понял, что Одиссея утолила свое любопытство и убрала с шахматной доски все лишние фигуры. Нетерпеливое дрожание планетной коры и упавшее рядом дерево недвусмысленно дали понять, что меня больше не удерживают в гостях. Собрав в котомку провизию и необходимые вещи, я направился к ракете, которая теперь стояла на десятиметровом бетонном постаменте посреди города.

Кое-как с помощью альпинистских крючьев я забрался на постамент и, балансируя на его краю, стал думать, как мне быть дальше. Та часть ракеты, где был люк, теперь упиралась в одну из декоративных мраморных колонн, лишая меня возможности попасть внутрь, даже если бы Мозг и соблаговолил открыть его. Размахнуться же как следует кувалдой, чтобы высадить иллюминатор, было невозможно из-за узости площадки.

Положение казалось безнадежным, но случайно, разглядывая стальную обшивку борта, я заметил нацарапанный гвоздем чертеж. Он был прост, как все гениальное. Рисунок показывал путь проникновения в ракету через двигательный отсек: требовалось открутить всего-навсего три болта, удерживающих перегородку. Теперь я понял, чем занимался Мыслитель, застигнутый мною у ракеты в ту ночь, когда я хотел бежать.

Вскоре я уже был внутри корабля и, взлетая, искренне благодарил Мыслителя — этого мудрейшего и благороднейшего из Титов, который, зная способ проникнуть в ракету, не воспользовался им и, пожертвовав собой, оставил это открытие для кого-то другого.

До сих пор в моменты сомнений и острого недовольства собой я вспоминаю этого молчаливого и странного Лукича как пример величайшего самопожертвования.

ВОСПОМИНАНИЕ ДЕСЯТОЕ

Однажды, пролетая оживленный участок Млечного Пути, я по рассеянности не разглядел лазеросветофора, выскочил на перекресток и помчался прямо в борт здоровенному транспортнику. Лишь в последнюю секунду мне удалось круто повернуть рули и избежать столкновения, зато от резкого виража меня сорвало с кресла и впечатало головой в стену. Удар был такой силы, что я мгновенно провалился в черноту. Вскоре я пришел в себя. Голова болела, но, ощупав лоб, я не обнаружил на нем ни ссадины, ни даже обычной шишки и решил, что после такого удара еще легко отделался.

Встав с пола, я почувствовал, как тесно моим подмышкам, и с удивлением увидел на себе новый оранжевый скафандр, в то время как мой старый, серый, куда-то пропал. Изменилась и обстановка каюты. Так, немытые тарелки со стола исчезли, а на их месте стояла бутылка с какой-то зеленой жидкостью.

Подойдя к зеркалу, я обнаружил на своем лице по меньшей мере недельную щетину, хотя утром точно брился. Испытав внезапное прозрение, я кинулся к календарю и увидел, что на нем 1 июля, тогда как авария произошла 20 мая. Таким образом из моей жизни куда-то выпали сорок дней, и о том, что за это время произошло, я не имел ни малейшего представления. Однако я определенно не валялся все эти дни без сознания, что подтверждали новый скафандр и перестановки в каюте. Да и вид у меня отнюдь не был изможденным, более того, я даже ухитрился где-то загореть.

Поразмыслив, я понял, что потерял память из-за удара, давшего о себе знать спустя несколько недель. Возможно, у меня все это время было сотрясение мозга, а я даже не подозревал об этом.

Мысль, где я провел без малого полтора месяца, не давала мне успокоиться, тем более что вокруг обнаруживалось все больше настораживающего. Так, например, в ящике стола лежали заряженный бластер и пухлая пачка денег, а на плече у меня появился длинный свежий шрам, как-то самодеятельно зашитый и мешавший высоко поднимать руку. Вечером, заглянув в бумажник, я увидел в нем фотографию, на которой был снят вместе с незнакомой красивой женщиной, одной рукой обнимавшей меня за шею, а другой показывавшей на что-то, происходившее перед нами. На оборотной стороне снимка изящным женским почерком было выведено: «Котику от Евпраксии».

Было очевидно, что в эти сорок дней со мной произошло что-то захватывающе интересное, но вот что — я вспомнить не мог, сколько ни напрягал свои ушибленные извилины. Можно было, конечно, обратиться за подробностями к Мозгу, но я не хотел давать ему повод злорадствовать.

В поисках разгадки я раскрыл бортовой журнал, но записи в нем были более чем скупыми. Впервые в жизни я выругал себя за привычку наплевательски относиться к его заполнению. Из бортового журнала следовало, что 3 июня я прибыл на планету Кулибия в созвездии Дельфина (номер в каталоге обитаемых миров ЗК-567Де-АА) и пробыл там до 29 июня, причем улетать с планеты мне пришлось в большой спешке, потому что листок с таможенной декларацией, подшиваемый в журнал, оказался незаполненным.

На этикетке бутылки с газированной водой тоже значилось, что она произведена на Кулибии, так что в том, что я побывал там, сомневаться не приходилось. Зная, что теперь не успокоюсь, пока всего не узнаю, я развернул звездолет и вновь направил его к миру ЗК-567Де-АА. В те три или четыре дня, что длился полет, я то и дело напрягал память, но, увы, она молчала.

Сведения, которые я мог почерпнуть о Кулибии из справочника, были явно недостаточными. Я узнал, что это был довольно давно освоенный мир с полуторамиллиардным населением, развитой промышленностью и несколькими курортами, славящимися целебным водами и грязями. Столица Кулибии, Молюския, была огромнейшим мегаполисом, в котором проживало около ста двадцати миллионов человек. Как утверждал справочник, кулибийцы славились своей «доброжелательностью, предупредительностью и щедростью, а также красотой местных женщин».

Недалеко от Кулибии была еще одна населенная планета — Марсус, с двумя миллиардами населения, тоже промышленно развитая и тоже курортная, правда, знаменитая уже не грязями, а горячими гейзерами и ультрафиолетовыми солнечными ваннами. В том же справочнике можно было прочесть, что жители Марсуса «жизнерадостные, гостеприимные, с колоритным местным юмором».

Естественно, между «доброжелательными и предупредительными» кулибийцами и «жизнерадостными, гостеприимными» марсусианами, вынужденными быть столь близкими соседями по галактике, издавна существовали дрязги, вследствие которых в ход пускались часто не только «колоритный местный юмор», но и баллистические ракеты «космос — космос».

Около сотни лет назад, уже не помню, из-за каких событий, кажется, из-за тех же курортов, переманивающих туристов, а может быть, из-за кулибийского диктатора, сбежавшего с кораблем, полным бриллиантов, и не выданного властями Марсуса, обе планеты насмерть поссорились, причем так, что едва не закидали друг друга атомными фугасками. К счастью, они вовремя спохватились и умерили пыл, одновременно развернув гонку вооружений.

За следующее столетие ненависть между Марсусом и Кулибией не только не поутихла, но и усилилась так, что они разорвали между собой дипломатические отношения и произносили название другой планеты, не иначе как сопровождая самыми красочными эпитетами.

Через день созвездие Дельфина было уже отчетливо видно в иллюминаторе, а еще через двое суток, добравшись до нужной мне галактики, я имел возможность лицезреть вначале марсусианский военный космофлот, а затем кулибийский, которые с петушьей отвагой устраивали маневры на расстоянии всего в миллион километров друг от друга.

Едва избежав участи быть расплющенным, мне удалось проскочить между двумя стопушечными кулибийскими линкорами, производившими показательный разворот отстрелявшимся бортом, и совершить посадку на космодроме планеты.

Карантинное свидетельство еще действовало, поэтому, счастливо избегнув прививок, я сел во флаерс и велел таксисту отвезти меня в гостиницу «Алозия», квитанция от номера которой обнаружилась в кармане моих старых брюк. Узкоглазый, похожий на японца таксист наверняка имел в крови ген камикадзе. Не притормаживая на поворотах, он гнал флаерс со скоростью реактивного снаряда, поэтому, когда, расплатившись наличными и не взяв сдачи, я вывалился наконец на тротуар, спина у меня была мокрая, а колени дрожали.

Я стоял в центре огромнейшего из мегаполисов, который мне когда-либо приходилось видеть. Даже во Вселенной, повиснув среди звезд в крошечном звездолете, я никогда не ощущал себя таким пигмеем, как здесь, на самой обычной городской площади.

Очевидно, единственным желанием строителей Молюскии было поразить воображение любого мыслящего существа монументальностью архитектурных сооружений, и это им вполне удалось. Для сравнения скажу, что гостиница «Алозия», имевшая триста двадцать этажей, считалась в городе относительно невысоким зданием, и через два квартала ее было уже не видно, так как она заслонялась куда более высотными домами.

Я направился было к дверям гостиницы, но в этот момент кто-то энергично схватил меня за рукав. Это был щуплый бородатый человек в живописном восточном халате и тюрбане. На плече у него нахохлилась безобразная птица с голой головой и роговыми наростами на клюве.

— Вы не можете разобраться в своем прошлом? Вас беспокоит ваше будущее? Не проходите мимо! Птица-телепат с далекого Алмелуса поможет вам узнать свою судьбу, — быстро заговорил человек, пристально глядя на меня близко посаженными глазками.

Предположив, что наткнулся на одного из приставал-попрошаек, какими кишат все курортные планеты, я решительно высвободил свой рукав и пошел к гостинице, но предсказатель подбросил своего грифа, и он, опустившись на мое плечо, впился когтями в скафандр. Пришлось остановиться. Прорицатель мигом воспользовался этим и, подскочив ко мне, быстро затараторил:

— Видите, хотя на площади сотни людей, вещая птица выбрала именно вас! Значит, в вашей карме глубокая трещина и птица чувствует нависшую беду. Роковой меч судьбы повис на тонком волоске, который может каждое мгновение оборваться. Неужели вы пожалеете несколько рублей, когда на карту поставлена жизнь?

Пока прощелыга изощрялся в красноречии, его вещая курица явно метила клювом в мой глаз. Наконец мне удалось ухватить ее за крыло и стащить с плеча.

— Забирай своего грифа и катись! Не дам ни гроша! Хочешь денег — работай! — сказал я как можно тверже.

Только так и нужно разговаривать с этой назойливой братией.

На мгновение мне почудилось, что в глазах прорицателя мелькнула насмешка, а затем он взмахнул просторными рукавами своего халата и взвизгнул:

— Какой жадный человек! Давайте сюда мою птицу, вы не достойны держать ее!

Протягивая руки, чтобы принять у меня грифа, прорицатель внезапно наклонился к моему уху и прошептал уже совсем другим голосом:

— Вы отлично справляетесь с ролью! Будьте осторожны! Пока они не знают, что вы вернулись, но ни в коем случае не пользуйтесь идентификационной картой.

Едва закончив фразу, он быстро схватил птицу и скрылся в толпе. Я замер, не зная, что и думать. Кто был этот человек — уличный попрошайка или его действительно послали меня предупредить?

Размышляя, я столбом стоял посреди площади, как вдруг, выскочив из опустившегося рядом флаерса, ко мне подбежала броско одетая женщина — блондинка в меховой шубе и с ярко накрашенными губами. Она повисла у меня на шее и, обдав ароматом духов, возбужденно залепетала:

— Тит, милый, где ты пропадал? Я по тебе ужасно скучала! Пойдем скорее, я знаю одно тихое местечко. Мы будем там только вдвоем: ты и я. А потом заглянем в ювелирный магазин. Помнишь, плохой мальчик, ты обещал своему пусику заплатить за одну маленькую вещичку, а потом этого не сделал?

Я смутился и, оправдываясь, растерянно забормотал, что не помню, где мы встречались. Хотя я старался говорить как можно деликатнее, женщина резко отстранилась и проницательно заглянула мне в лицо.

— Что-то, милый, ты темнишь! В самом деле меня не узнаешь или не хочешь узнавать? — Ее голос стал вдруг сухим и подозрительным.

— Почему не хочу? Вы Евпраксия? — ляпнул я, запоздало соображая, что та женщина на фотографии не была блондинкой.

— Мерзавец! Теперь понятно, почему ты не звонил! Я подозревала, что ты спутался с этой дрянью! — крикнула блондинка, и щеку мне обожгла пощечина.

В следующий миг женщина вскочила во флаерс и умчалась, прежде чем я успел ее остановить. Оставалось выругать себя за то, что был таким тугодумом: у этой блондинки я наверняка мог бы о многом узнать.

В гостинице я приготовился было робко обратиться к портье — величественному и неприступному, точно он был не человеком, а мраморной статуей, но внезапно тот улыбнулся мне как хорошему знакомому.

— Рад приветствовать вас, господин Невезухин. Надеюсь, ваша поездка завершилась успешно? — зычно прогрохотал он.

— Спасибо. Более или менее, — сдержанно ответил я. — Хотелось бы снять номер.

— Снять? — удивился портье. — Зачем? У вас же зарезервирован люкс. Впрочем, если он вас не устраивает, мы можем поменять его на другой. Персидский шах как раз съезжает, и освобождаются апартаменты на пятнадцатом этаже.

Поперхнувшись, я потянулся за бумажником.

— Меня вполне устраивает тот, что зарезервирован. Сколько я вам должен?

Портье поднял брови.

— Нисколько. Ваш номер оплачен вперед за шесть месяцев.

Опасаясь совершить еще какой-нибудь промах, я взял ключ и направился к лифту. На шаг впереди семенил шустрый паренек в красной гостиничной униформе. Садясь в лифт, я случайно заметил, как портье снимает трубку и кому-то звонит.

Мы поднялись на двадцатый этаж. Остановившись у двустворчатых дверей, паренек повернул в замке ключ, потянул ручки на себя и отодвинулся, давая мне пройти. Я заглянул внутрь и замер, чувствуя, как у меня пересыхает во рту. Прямо передо мной из мраморной чаши бил фонтан, сверкающие струи которого, взмывая вверх, почти касались гигантской хрустальной люстры. Справа тянулась анфилада комнат, слева были спальня с огромной двуспальной кроватью в форме сердца и ванна, больше смахивающая на бассейн.

«Интересно, как сильно нужно стукнуться головой, чтобы оплатить номер на полгода вперед? Надеюсь, сделано это не в кредит?» — озабоченно подумал я, прикидывая, что сорок дней назад денег у меня не хватило бы и на десять банок консервированной фасоли.

Рядом раздалось дипломатичное покашливание. Я повернул голову и увидел коридорного, смотревшего на меня своими хитрющими глазенками и явно ожидавшего награды за то, что он прокатился со мной в лифте.

Я поманил его к себе пальцем.

— Иди сюда, юный питекантроп, мне понадобится твоя помощь. Видишь ли, я принимаю лекарства от аллергии, а среди их побочных действий — провалы в памяти. Мне нужно, чтобы ты напомнил, чем я занимался, когда был здесь в прошлый раз.

Паренек с недоверием уставился на меня. Видно было, что работа в гостинице неплохо натренировала его извилины.

— Нам запрещают совать нос в дела постояльцев. За это можно запросто вылететь отсюда. К тому же вы жили у нас всего неделю, а смена у меня через день, — испуганно сказал он.

Я достал купюру в двадцать косморублей и задумчиво стал разглядывать на свет водяные знаки.

— Жаль, что ты ничего не знаешь. Признаться, надеялся, но нет — так нет… — протянул я.

Коридорный облизнул губы: желание заработать явно боролось в нем с осторожностью, причем не просто боролось, но и побеждало.

— Погодите, вы правда ничего не помните? — выпалил он.

— Абсолютно, — подтвердил я.

Питекантроп расплылся в широченной улыбке.

— Раньше вы щедро давали на чай, — сказал он.

— С трудом в это верится. Что еще?

— Вы приехали в гостиницу девятнадцатого июня. Я запомнил это, потому что в тот день как раз дежурил. У вас была с собой только сумка.

— А эти апартаменты? Я их снял?

— Вряд ли, потому что они были уже оплачены. Может, это сделала ваша дама?

— Какая дама?

— Я знаю только, что она заходила к вам два или три раза. В последний раз дама выскочила отсюда как ошпаренная, вся в слезах. — Паренек испуганно уставился на меня, проверяя, не сболтнул ли он лишнего.

Увидев, что я отнесся к его сообщению спокойно, он с облегчением вздохнул.

— А как звали эту даму? — поинтересовался я.

— Не знаю, при мне вы не обращались к ней по имени.

— Как хотя бы она выглядела? Высокая? Блондинка или брюнетка?

— Не очень высокая, скорее, среднего роста. Но очень изящная. А волосы… я не знаю, как такие называются… Не темные и не светлые.

— Русые? — уточнил я, вспоминая фотографию.

— Во-во, русые, и довольно длинные.

— Хм… А с коротковолосой пышной блондинкой ты меня, случайно, не видел?

Коридорный с восхищением уставился на меня:

— Ну вы даете! Сколько же их у вас? Нет, такой не помню. Но мой сменщик рассказывал, что в его дежурство вы приводили сюда большую компанию. Человек двадцать или тридцать. Может, она была среди гостей?

— Все может быть. Ладно, вернемся к той русоволосой. У меня с ней что-то было?

Юный питекантроп потупился, неумело изобразив смущение.

— Откуда мне знать? Вы что, и этого не помните? — спросил он, разинув рот.

— Друг мой, ты юн и глуп. Лекарства от аллергии — ужасная вещь. У тебя, кстати, нет аллергии?

— Нет, — затряс головой коридорный.

— Везет некоторым. Береги здоровье смолоду… А эта дама? Она надолго оставалась в номере?

— Один раз долго, всю ночь. Второй раз где-то с час, а в третий — выскочила совсем быстро.

Я кивнул:

— Ладно. С дамой, будем считать, выяснили. Еще чем-нибудь я здесь занимался, кроме того, что огорчал хорошеньких женщин?

Паренек с тревогой оглянулся на дверь.

— Похоже, в последние дни у вас были неприятности. Как-то вечером вы пришли совсем бледный, держась за плечо. А когда убрали ладонь, я увидел, что она у вас вся в крови. Вы дали мне денег, чтобы я сбегал и принес бинт, йод, обезболивающее и иголку с ниткой.

— Что? — недоверчиво воскликнул я. — Ты хочешь сказать, что я сам зашил себе рану на плече?

— Сами. Я при этом едва в обморок не грохнулся. Предлагал позвать вам врача, у нас ведь в гостинице есть свой лекарь, но вы велели мне держать язык за зубами. Зашили рану, натянули скафандр, спросили, есть ли в гостинице черный ход, и сразу ушли. Примерно через час явились какие-то двое мужчин и искали вас. Я сказал, что вы отправились любоваться луной (это вы мне так велели передать), и они сразу умчались.

Я нахмурился. Известие, что за мной кто-то гнался, нельзя было отнести к числу приятных.

— Что было дальше? Я ушел и появился только сегодня?

— Ага, — подтвердил коридорный.

— А я уходил с вещами или без?

— Без вещей. Вы все оставили здесь. Правда, — тут паренек понизил голос, — когда вы уходили, я заметил у вас бластер. Вы держали его в правой руке, а сверху набросили куртку.

— Как в боевике, — сказал я. — Вот еще что… После моего отъезда в номере убирали?

— Каждое утро. Но, разумеется, в шкафы и ящики не заглядывали. У нас с этим строго.

— Это все?

— Да.

— Уверен, что тебе нечего добавить? — проницательно спросил я, заметив на лице паренька какое-то сомнение.

Юный питекантроп почесал в затылке:

— Вообще-то вы правы, я не все рассказал… Вчера утром я зашел в ваш номер и случайно заметил, что ящик стола приоткрыт чуть больше, чем накануне. Да и тот стул возле шкафа… По правилам, он должен быть выдвинут на десять сантиметров, а он стоял криво у самой стены.

— Думаешь, кто-то ночью рылся в моих вещах? — спросил я строго.

Коридорный отодвинулся.

— Не знаю. Но, клянусь, не я, иначе зачем бы об этом рассказывать?

— А уборщица не могла сдвинуть стул?

— Вряд ли. У нас все делают роботы.

— Браво, друг мой! — похвалил я. — Больше ты ничего не хочешь мне сказать?

Питекантроп честно захлопал глазами.

— Больше ничего, но могу вам спеть. Говорят, я хорошо пою! — без тени смущения заявил он.

На деньги у меня в руке он смотрел теперь с такой уверенностью, словно они были уже у него в кармане.

— Петь не надо. Я тебе и так верю. Удачи, юное дарование! — Я сунул ему в руку двадцать рублей, повинуясь импульсу, прибавил к ним еще десять и выставил сияющего паренька из номера.

После этого я бросился к столу и стал выдвигать ящики. В них лежали электробритва, маленький фонарик, затычки для ушей, перочинный нож и другие мелочи, которые я обычно беру с собой в путешествие. Обнаружив на столике у кровати свою записную книжку, я пролистал ее и увидел, что последние несколько страниц вырваны. В шкафу, которым я занялся, покончив с ящиками, стоял новый кожаный чемодан. Заглянув в него, я не увидел ничего, кроме нескольких новых рубашек и флакона женских духов.

Подумав, что перерывание собственных вещей все равно ничего не прояснит, я совершил небольшую экскурсию по своему номеру. Кроме спальни и зала с фонтаном, в которых я уже был, в нем оказалось еще комнат восемь, не считая бильярдной.

Не удержавшись от искушения, я попарился в сауне, поплескался в бассейне, побрился и, обращаясь к своему отражению в огромном зеркале, патетически произнес: «Тит Невезухин! Что же такое могло произойти в эти сорок дней, что ты сделался богат как Крез, полюбил шик, пользуешься успехом у женщин и снимаешь этажи в гостиницах? Скажи на милость, в какую историю ты влип, где обзавелся шрамом и почему тебе пришлось спешно убегать с планеты?»

Но, разумеется, отражение в зеркале ни о чем не проболталось, и тогда, одетый с иголочки, в новом костюме, обнаруженном в шкафу, я развалился в кресле и безуспешно стал пытаться свести воедино отдельные части головоломки, которыми располагал. Неожиданно на кристаллическом мониторе, установленном над дверью, появилась круглощекая физиономия человека, одетого в гостиничную униформу. В правой руке незнакомца был чемоданчик, а в левой он держал усовершенствованный электронный вантуз.

— Можно? — откашлявшись, спросил он.

— А вы кто?

— Сантехник. В вашем бассейне засор.

Я неохотно открыл дверь и посторонился, пропуская его.

— Валяйте, входите! Неужто вы всерьез собираетесь прочистить бассейн этой штуковиной? — поинтересовался я, кивая на вантуз.

— О нет, что вы! Для бассейнов у нас есть другое приспособление. Сейчас продемонстрирую. — Сантехник прикрыл за собой дверь, с широкой улыбкой сунул руку в чемоданчик и, внезапно выхватив бластер, направил его мне в лицо.

— Думал ускользнуть, сволочь? Мы его по всей планете ищем, а он сидит у себя в номере и в ус не дует! — Лицо незнакомца исказила гримаса ненависти.

— Э-э… позвольте… разве вы не сантехник? — растерянно спросил я, разглядывая смотрящее мне в нос дуло бластера с потускневшими от частого употребления оптическими линзами. Родственники всегда говорили, что я медленно соображаю.

Мужчина усмехнулся краем рта. У него была усмешка садиста, которая очень мне не понравилась.

— Я поджарил сантехника и одолжил у него форму. И тебя поджарю, если будет нужно. А теперь отвечай, куда ты его спрятал?

— Кого? — удивленно спросил я.

— Не прикидывайся ослом! Ты все отлично знаешь! Где он? Где? — крикнул лжесантехник и резко ткнул мне в живот дулом бластера.

От удара у меня потемнело в глазах, и я упал.

Псевдосантехник навис надо мной и, переложив бластер в левую руку, правой достал шприц, наполненный какой-то голубоватой жидкостью.

— Сейчас обо всем расскажешь! — просопел он и собрался вонзить иглу мне в руку. Но не успел я почувствовать укол, как раздался глухой звук удара, и, закатив глаза, лжесантехник сполз на пол.

Надо мной склонились трое мужчин. Одного из них я уже видел раньше — это был портье, — двое остальных, одетых в комбинезоны службы гостиничной безопасности, были мне незнакомы. В руках у этой троицы тоже были бластеры. Рукоять одного из них и опустилась только что на затылок псевдосантехника.

— Вам повезло, что у нас установлено слежение за номером. Как вы? Не ранены? — спросил портье, помогая мне подняться.

— Все в порядке. Он только меня ударил. Ему было что-то от меня нужно, не пойму, что именно, — ответил я.

Пришедшие переглянулись, а потом портье сгреб меня огромной ручищей за ворот и прорычал:

— Говоришь, не понимаешь? Хватит ваньку валять! Куда ты его спрятал? Отвечай по-хорошему, или мы просканируем тебе мозг. Предупреждаю, что после этого ты станешь полным идиотом.

— Ничего не понимаю… — простонал я. — Может, вы мне все-таки объясните, что ищете?

Мужчины недоверчиво уставились на меня.

— Наверняка он подкуплен марсусианами. Придется прибегнуть к считыванию, а то только время даром потеряем, — заявил тот, что стоял справа от двери.

Меня схватили за руки, заломили их за спину, а портье извлек откуда-то прозрачный шлем со множеством электродов и приготовился нахлобучить его мне на голову. Рассчитывать на снисхождение не приходилось. Обычно я стараюсь избегать резких действий, но в данном случае было ясно: проявить трусость опаснее, чем геройствовать. Я неожиданно пнул портье ногой, выбив у него шлем, но двое других держали меня крепко. Портье сразу наклонился и поднял шлем, озабоченно разглядывая провода.

— Ишь ты какой шустрый — чуть не разбил. Держите-ка его покрепче, ребята! — распорядился он, и меня тотчас скрутили так, что я мог двигать только зрачками.

Шлем неотвратимо стал приближаться к моей макушке, но в этот момент в комнате сверкнули две яркие вспышки. Портье, выпучив глаза, стал заваливаться на спину, а один из державших меня охранников со стоном схватился за бедро.

Словно в замедленном кино, я увидел, что лжесантехник сидит на полу и в правой руке у него бластер. Второй из гостиничных охранников оттолкнул меня и, укрывшись за фонтаном, открыл огонь. Воздух раскалился, запахло паленым пластиком.

Я не стал выяснять, чем закончится перестрелка и кто из них кого ухлопает. Мне это было безразлично. Перескочив через тело портье, я бросился к дверям, сбежал по лестнице и, задыхаясь, выскочил на площадь. В Молюскии был уже вечер. Прохожие удивленно оглядывались на меня — запыхавшегося, в расстегнутой рубашке, со сбившимся галстуком.

Не успел я пробежать и тридцати шагов, как от главного входа в гостиницу донеслись звуки сирены. Из «Алозии» выбежали четверо мужчин в сероватых комбинезонах службы безопасности и остановились, высматривая кого-то в толпе. Сообразив, что бегущий человек скорее привлечет их внимание, я заставил себя перейти на шаг и нырнул за первый же угол.

К сожалению, как и повсюду в Молюскии, дом, рядом с которым я оказался, протянулся на целый квартал, а с другой стороны улицы виднелась серая стена другого такого же бесконечного строения. Между двумя этими зданиями я был точно в западне: ни подворотен, ни арок, ни запутанных улочек — стоит сюда свернуть флаерсу, и я буду как на ладони. Решив, что безопаснее где-нибудь отсидеться, я нырнул в первое попавшееся кафе и выбрал самый дальний от двери столик. Кафе было не самого высокого пошиба. В воздухе, не разгоняемый, а лишь закручиваемый вентиляторами, висел удушливый дым безникотиновых сигарет. У стойки бара, вызывающе покачивая бедрами, стояли жрицы общедоступной любви, а по углам, буравя всех медвежьими глазками, сидели какие-то подозрительные личности, с которыми я не захотел бы встретиться ночью на узкой улочке.

Скрипя несмазанными коленями, рядом возник робот-официант и до тех пор стоял у меня над душой, бормоча меню, пока я не заказал себе ужин, не видя другого способа отвязаться. Не чувствуя вкуса, я поглощал какое-то местное обильно перченное блюдо, а сам искоса посматривал в затемненное окно кафе. Дважды или трижды мимо на небольшой высоте летал черный флаерс, и всякий раз я отворачивался, хотя едва ли из кабины можно было разглядеть то, что происходило в помещении.

Заметив лежащую на стойке бара газету, я взял ее, чтобы в случае необходимости заслонить лицо. Когда флаерс в очередной раз показался у окон, я поднял газетный лист повыше и едва не грохнулся со стула: на меня смотрела моя собственная физиономия.

Под фотографией была небольшая заметка, написанная кошмарным стилем, столь свойственным провинциальным газетчикам.

СЛУЧАЙНЫЙ СВИДЕТЕЛЬ

3 июня в галактике Пси созвездия Дельфина в результате столкновения с метеоритом серьезно пострадал автоматический беспилотный зонд Л-45-А, обслуживающий лунный пояс нашей звездной системы и исчезнувший 27 мая при невыясненных обстоятельствах.

Свидетелем столкновения стал случайно пролетавший мимо на своей ракете землянин Т. Л. Невезухин, первым получивший сигнал SOS с пострадавшего зонда. Остановив ракету, Т. Л. Невезухин вышел в космос и, взяв черный ящик, доставил его на Кулибию. Если бы не этот самоотверженный поступок, мы никогда не узнали бы о гибели зонда. Через полчаса после того, как астронавт, открутив черный ящик, вернулся на свою ракету, пострадавший зонд взорвался в результате топливного подтекания и нарушения герметичности двигателя.

Что касается исследователей, то они до сих пор бьются над загадкой, каким образом зонд, предназначенный для проведения работ в лунном поясе, самостоятельно изменил курс и оказался так далеко от нашей планетной системы. Скорее всего, речь здесь идет о сбоях в автоматике, ставших в последние десятилетия головной болью конструкторов.

На фото: Т. Л. Невезухин получает страховую премию в размере 500 000 косморублей.

Я взглянул на число и увидел, что газета была почти месячной давности, за 10 июня. Страховые премии налогами не облагаются. Значит, уже тогда я ощутимо разбогател. Тем не менее многое оставалось непонятным. Например, 500 тысяч косморублей — сумма, конечно, немалая, но с моими слишком щедрыми тратами не настолько большая, чтобы меня преследовали по пятам и врывались в мой номер, размахивая бластерами. Значит, было еще что-то, о чем в статье умалчивалось.

Посетители за соседними столиками менялись быстро: видно, это заведение было чем-то вроде забегаловки, куда заскакивали на пять-десять минут. Несколько раз я замечал на себе недоуменные взгляды хозяина, подзывал робота, заказывал еще порцию местного варева и глотал его, задаваясь вопросом, содержит ли оно что-нибудь, кроме перца? Так прошло часа три, а потом, сморенный теплом, я незаметно для себя задремал, что было неудивительно, так как в последний раз спал еще в ракете. Не знаю, сколько времени я находился в отключке, но, когда меня разбудил свирепый голос, в зале уже никого не было.

— Эй, вы, подъем, заведение закрывается! Здесь не ночлежка! Платите — и выметайтесь!

Хозяин кафе, коренастый низколобый детина, образчик местной «доброжелательности и радушия», стоял у входа, мрачно скрестив на груди волосатые лапы. Встав, я стал рыться в карманах — в одном, потом в другом. Не знаю почему, но, несмотря на хороший костюм, моя платежеспособность не вызывала у хозяина доверия. Он что-то негромко приказал роботам-официантам, и те выстроились у него за спиной.

Судя по виду этих андроидов, они очень даже были склонны к насилию, и первый закон робототехники им нисколько не препятствовал. «Интересно, как хозяин ухитрился снять основной запрет? Может, убедил их, что неоплативший клиент человеком не является?» — подумал я.

Внезапно стало ясно, почему я ничего не могу нашарить — все мои деньги остались в скафандре. Единственное, что у меня было, это идентификационная карта. Под тяжелым взглядом хозяина я вставил ее в прорезь автомата и подождал, пока загорится надпись, что за ужин заплачено. Как только я вышел, хозяин с грохотом захлопнул металлические двери и опустил жалюзи. Я даже не успел поблагодарить его за ненавязчивый сервис.

Втянув голову в плечи, я быстро пошел вдоль стены дома. С каждой минутой я все сильнее жалел, что уступил любопытству и сунул нос на Кулибию. Теперь мне хотелось лишь одного: поймать флаерс, поскорее попасть в космопорт и сразу стартовать, пока преследователи не обнаружили мою ракету!

Неожиданно рядом со мной остановился старомодный лимузин, казавшийся бесконечно длинным, как и все на этой планете. Его задняя дверь призывно открылась. Я некоторое время подождал, а потом заглянул в салон и увидел поманившую меня узкую женскую руку с красивыми длинными пальцами. Едва я сел в лимузин, как он тронулся, быстро набирая скорость. Впереди, за перегородкой, обрисовывался силуэт шофера-андроида. Лицо же женщины, сидевшей рядом со мной, было в тени. Но вот она наклонилась, и я узнал ту, что была со мной на фотографии. На ее ресницах дрожали слезы.

— Тит! — прошептала женщина и упала ко мне на грудь.

Я начал было что-то бормотать, но тут, сам не знаю как, наши губы слились в поцелуе — таком же длинном, как здешние дома и лимузины, но я уже успел привыкнуть к масштабам этого мира и не жаловался. Правда, несколько минут спустя андроиду вздумалось куда-то резко свернуть, и машина качнулась, точно большой корабль, на миг разъединив нас.

— Почему ты тогда уехал? — прошептала Евпраксия, прижимаясь ко мне так тесно, что даже сквозь костюм я ощущал жар ее тела.

— Были обстоятельства, — туманно объяснил я, соображая, что попал в непростое положение. Объяснять теперь, после поцелуя, что потерял память, было рискованно, меня могли неправильно понять.

— Я нашла тебя буквально чудом. Заехала в гостиницу, хотела зайти в номер, но дверь была открыта, там толпились какие-то люди, и я сделала вид, что мне дальше по коридору. Что там произошло, милый?

— Сам толком не пойму, — сказал я, пытаясь шутить. — Сантехник хотел сделать мне укол, но его оглушил портье и попытался нахлобучить на меня сканирующий шлем. Но сантехник очнулся, застрелил портье, все стали палить, и я сбежал.

Евпраксия жалостливо ахнула:

— Бедняжка, сколько ты перенес! И что всем этим людям было нужно от моего котика?

— Представления не имею! Но я им ничего не сказал.

— Обними же меня, герой! Опасности сводят с ума, ты такой таинственный, — промурлыкала Евпраксия и прильнула ко мне.

Внезапно что-то кольнуло меня в шею. Я сунул руку под галстук и извлек из-под него нечто, что могло бы быть булавкой, если бы не короткая антенна.

— Ты видела? Это радиомаяк! Кто-то за мной следит! — едва не завопил я.

— У тебя мания преследования, милый. Дай сюда! — нетерпеливо прошептала Евпраксия.

Не глядя, она взяла булавку и выбросила ее в окно машины. О дальнейшем я, как человек высокой морали, предпочту умолчать.

Немного погодя Евпраксия, сытая и довольная, как кошка, откинулась на сиденье и осведомилась, не голоден ли я.

— Нет уж, хватит с меня местной кухни. Здесь к каждому блюду должен прилагаться пожарник.

Шутка была оценена, в темноте сверкнули ее белые зубы.

— Да, в наших блюдах многовато перца, это потому, что вода неважная, — согласилась Евпраксия. — Надеюсь, в кафе ты расплачивался наличными?

— Нет, картой, — признался я уныло.

— Ты пользовался идентификатором! Какая неосторожность! Я же присылала человека, чтобы он тебя предупредил…

Вспомнив попрошайку с птицей, я нахмурился:

— Так маг-прорицатель был от тебя?

Евпраксия посмотрела в окно, и я увидел ее точеный профиль на фоне стекла.

— Это был мой дворецкий Эдуард. А птица — его ручной гриф. Удивительно, что ты не узнал Эдуарда, ведь именно он снял тебе номер. Мне стало известно, что за тобой следят. У моего дома и у гостиницы все время вертелись какие-то странные люди. Поэтому, когда ты вдруг исчез, я поняла, что дело нечисто, — сказала она.

Неожиданно лимузин остановился. Открыв дверцу, Евпраксия вышла из него и поманила меня за собой. Оказывается, мы уже выехали из города, а я и не заметил, когда это произошло. Съехав с дороги, машина стояла невдалеке от обрыва. Шоссе отсюда не было видно, а огни далекого мегаполиса расплывались в тумане, который поднимался от океана.

— Где мы? — спросил я.

— На скалах. Слышишь, как шумит океан? В детстве мой отец, граф, часто возил меня сюда. Он любил это прекрасное место. Милый, почему ты такой кислый? Разве ты не романтик?

— По-моему, вилла — это тоже вполне романтично, — пояснил я. — Там можно отдохнуть.

— На вилле опасно. Всюду шпики, прислуга, а я хочу быть с тобой вдвоем: только ты и я. Здесь нам не помешают. Нас никто не услышит, никто не увидит.

— А твой шофер? — спросил я, косясь на силуэт на водительском сиденье.

— Ты что, милый, он же робот. Разве он нам мешает? — Евпраксия засмеялась грудным смехом, а потом вдруг прильнула ко мне, обняла, и мы упали на песок.

Потом мы сидели на краю обрыва и смотрели, как из-за горизонта, пятнами просвечивая туман, выкатываются две большие луны — белая и желтоватая.

— Милый, ты меня любишь? — промурлыкала Евпраксия.

— Угу, — честно промычал я.

— И никогда не будешь мне изменять?

— Никогда.

— И у тебя не будет от меня тайн?

— М-м… Возможно, не будет… — согласился я, не понимая, куда она клонит.

— Тогда скажи, куда ты его спрятал?

— Кого?

В голосе Евпраксии прозвучала нотка раздражения:

— Милый, не притворяйся глупеньким. Он ведь еще у тебя? Отдай его им, и нас оставят в покое.

— Я бы отдал, но не понимаю, о чем ты говоришь.

— Котик, ну не упрямься! — Она сменила тактику. — Неужели тебе нравится меня огорчать? Я говорю о той гадкой штуке, которую ты взял с зонда вместе с черным ящиком.

— А разве там было еще что-то? — наивно удивился я. Внезапно лицо Евпраксии перекосилось, стало злым и хищным, словно с него вдруг упала маска.

— Сам напросился! Отдал бы по-хорошему — остался бы жив! — прошипела она.

Прежде чем я успел удивиться резкой перемене в ее лице и голосе, в руке Евпраксии появился маленький шприц, и острая боль пронзила мое бедро. Я хотел схватить изменницу за руку, но вдруг ощутил к ней и выскочившему из машины дворецкому (за рулем, оказывается, был не андроид!) огромную симпатию и жгучее желание излить им свою душу, поделиться самыми сокровенными тайнами. От чувства любви и доверия к этим людям я едва не разрыдался. Обняв за плечи Евпраксию и дворецкого, я стал говорить им о том, что люблю их, но они слушали меня невнимательно. Дворецкий достал из багажника веревку и зачем-то стал связывать мне ноги. Я только глупо хихикал, до того это показалось мне забавным.

Привязав свободный конец веревки к бамперу машины, неудачливый маг резко толкнул меня в грудь. Я сорвался с обрыва и повис на натянувшемся канате. Раскачиваясь над каменистым берегом, я слушал, как шумит океан, и счастливо смеялся, радуясь, что мои друзья выдумали такую интересную шутку.

Дворецкий же и Евпраксия, склонившись сверху, кричали что-то, многократно задавая один и тот же вопрос. Заплетающимся от счастья языком я открывал им все свои тайны. Рассказал о пивных банках, которые воровал у брата, о том, что подсматривал в школьной раздевалке за девочками, и даже о том, что в институте тайком поставил себе в зачетку пересдачу за второй курс, подделав подпись преподавателя. Я рассказывал и чувствовал себя словно грешник на исповеди, одновременно и стыдясь и радуясь, что делюсь самым сокровенным. Мне казалось, что, открывая свои тайны, я очищаюсь, становлюсь достойным этих чудесных, святых людей.

Внезапно Евпраксия прервала мою исповедь, велев заткнуться. От огорчения, что мне не дали рассказать, как я украл из супермаркета кулек с сушками, я едва не заплакал, но тут услышал, как, повернувшись к дворецкому, Евпраксия сказала:

— Он ничего не знает. После двойной дозы сыворотки он бы уже раскололся. Нужно сообщить начальству, что с самого начала мы отрабатывали тупиковую версию.

— Эльза, а с ним что делать? Кончать? — спросил дворецкий.

Та, кого я знал как Евпраксию, утвердительно кивнула:

— Он слишком много знает. К тому же в тактическом отношении его смерть сыграет нам на руку. Кулибийцы будут думать, что мы получили это и получив, избавились от него.

Дворецкий вытащил бластер и, закрыв один глаз, прицелился в веревку.

— Одну минутку! — крикнул я. — Раз я все равно сейчас погибну, то, может, вы скажете, что вам всем было от меня нужно? Умираю от любопытства!

Евпраксия с досадой поморщилась:

— Боже, этот идиот и правда ни о чем не подозревал. Погоди, Эдуард, не стреляй! Будет справедливо, если он узнает. Нам нужен кодовый ключ от лунной системы обороны Кулибии.

— Кодовый ключ? — недоуменно повторил я.

— Видишь те две луны? Не правда ли, похожи на настоящие? А теперь послушай: двадцать лет назад их и в помине не было. Это совершеннейшие ракетные системы, которые изготовили мерзавцы с Кулибии — оружие защиты и нападения, не имеющее аналогов в нашей галактике. С их помощью эти скоты надеятся прижать Марсус, но мы не позволим.

— А вы кто?

— Ты и этого не понял, дурачок? Агенты службы внутренней разведки с Марсуса. Нам стало известно, что кулибийцы собираются включить свои псевдолуны и добиться перевеса сил в данном секторе. Для этого они послали автоматический зонд с секретным ключом, содержащий все коды запуска. Зонд должен был под видом обычного ремонтника проникнуть в лунные ангары и запустить программу. Но мы вовремя узнали их планы, вмешались в систему наведения зонда, а потом, когда он исчез с их радаров, сбили его ракетой.

— Но в газете было написано, что зонд столкнулся с метеоритом… — сказал я.

— Это сказки для ослов вроде тебя! Слух распустили кулибийцы, чтобы скрыть правду. Им досадно, что они опростоволосились. Но мы, марсусиане, тоже не все предусмотрели. Не успел наш звездолет перехватить сбитый зонд, как появился ты на своей дурацкой ракете. Непредвиденная случайность, но какая досадная! Когда наши люди прибыли, не было уже ни черного ящика, ни ключа. Все, что им оставалось, это торпедировать зонд, инсценировав взрыв от подтекания топлива.

— А я тем временем доставил черный ящик на планету?

— Вот именно! Только не делай вид, что ты этого не помнишь. Представляешь удивление и досаду кулибийцев, когда они получили черный ящик от своего зонда, но не получили главного — ключа! Разумеется, они сразу стали подозревать в тебе двойного агента, подосланного нами и ведущего какую-то сложную игру. Им ничего не оставалось, как до поры до времени играть по твоим правилам и даже выплатить тебе страховую премию, хотя внутри у них, разумеется, все кипело. Одновременно они окружили тебя своими людьми.

— Значит, та блондинка была кулибийским агентом?

Евпраксия расхохоталась:

— Бедный барашек! Неужели ты всерьез думаешь, что неотразим? Да таких, как ты, тринадцать на дюжину!.. Разумеется, блондинка была агентом и вела за тобой непрерывное наблюдение. Мне пришлось нелегко — ведь ты был на крючке у кулибийцев. Дом, где ты жил, буквально нашпиговали прослушкой. Пришлось идти ва-банк: познакомившись с тобой, я отбила тебя у блондинки и сняла номер в дорогой гостинице. В «Алозии» у нас прочная агентура, и наши шансы с кулибийцами хотя бы примерно уравнялись. Тоже неплохо: ведь игра велась на их территории. Ты уже был близок к тому, чтобы все мне открыть, но тут один из наших агентов решил ускорить события и ранил тебя в плечо. Он считал, что, раненый, ты побежишь ко мне на виллу и окажешься у нас в руках, но ты рванул в космопорт и смотался с планеты. Наша «наружка» не успела тебя перехватить. Мы думали, что ты исчез насовсем: не отправлять же за тобой в погоню флот! Но тут ты неожиданно вернулся. Наша агентура и кулибийцы узнали об этом почти одновременно и совсем с ума сошли. Никто не понимал, какую ты ведешь игру, а главное — на чьей стороне? Начальство — наше и их — запаниковало и стало пороть горячку.

— Сантехник и портье?

— Вот именно. Сантехник был нашим агентом, а портье — кулибийским. Эти болваны устроили перестрелку, и ты вновь ускользнул. Хорошо еще, что в твоем галстуке был радиомаяк, по которому я и нашла тебя. Еще один маяк, кстати, в подошвах твоих ботинок… Завтра утром кулибийцы найдут на камнях твой труп, опознают его и решат, что ключ у нас. Это вынудит их отказаться от дальнейшего использования лун и, возможно, пойти на некоторые политические уступки.

— А что им помешает изготовить еще один ключ? — поинтересовался я.

На этот раз ответил дворецкий:

— Любезный, позвольте и мне вставить пару слов!.. В конце концов я эксперт именно по этой части. Заверяю вас, что изготовить второй ключ невозможно. Для большей секретности кулибийцы настроили систему так, что ключ может существовать только один. Его коды меняются несколько раз в секунду, и подобрать комбинацию вторично нереально. Теперь ни нам, ни кулибийцам нельзя даже высадиться на лунах: они устроены так, что любой десант будет сразу уничтожен. В итоге вся кулибийская работа пошла насмарку, наша, увы, тоже. Придется еще некоторое время пожить в мире.

— А где настоящий ключ? — спросил я.

— Раз промывка твоих мозгов ничего не дала — значит, он был уничтожен вместе с зондом. Скорее всего, наши люди поспешили взорвать его, как следует не обыскав, — сказал дворецкий.

Евпраксия, она же агент Эльза, подошла к краю обрыва и, потрогав канат, на котором я висел, сказала:

— Ну что, дружок, мы выполнили твое последнее желание. Пришла пора сказать тебе «прощай»!

— Кончать? — спросил дворецкий.

Кивнув, моя «возлюбленная» отошла к лимузину. Я услышал, как хлопнула дверца. Дворецкий поднял бластер и прицелился в веревку.

— Помнишь, сегодня утром я говорил, что твоя судьба висит на волоске? Как видишь, я не обманывал, — сказал он и нажал на курок.

Веревка оплавилась. Я с воплем полетел вниз, уже считая себя покойником и моля бога, чтобы он существовал. Но тут судьбе впервые за все годы мытарств и неудач угодно было повернуться ко мне приветливым ликом, а не тем, что ему противоположно. Уже у самого дна обрыва, метрах, может, в двух до него, я зацепился связанными ногами за сук росшего из скалы дерева. Сук, разумеется, треснул и обломился, но благодаря этой случайности я упал на песок, не сломав себе шею.

Я развязал ноги и поплелся к космодрому. Действие укола уже прошло, и настроение у меня было поганым. Во всяком случае, о человечестве я был уже не столь высокого мнения и не считал больше Евпраксию с дворецким близкими себе людьми.

До космодрома я доковылял под утро. Не рискнув проходить через таможню, перемахнул через забор стартового поля, воспользовавшись туманом, незамеченным пробрался к своей ракете и был таков.

Провалов памяти в дальнейшем у меня не наблюдалось, и в третий раз на Кулибию, равно как и на Марсус, я не летал. Более того, всегда старался держаться подальше от созвездия Дельфина.

На этом рассказ можно было бы и закончить, но он останется неполным без еще одной любопытной подробности. Примерно полгода спустя, собираясь отдать в стирку скафандр, я обшаривал его карманы и вдруг нащупал за подкладкой какой-то предмет. Я достал его. Это был длинный ключ с круглой головкой в виде темного шарика, в котором, вероятнее всего, скрывался процессор.

И когда я ухитрился спереть его с зонда — да еще так, что это даже не запечатлелось у меня в мозгу? Должно быть, все дело тут в клептомании, унаследованной от деда-алкоголика, — клептомании, выраженной в том, что моя рука сама хватает предметы и сует их в карман, прежде чем я успеваю сказать ей «нельзя».

Ключ я оставил на память в качестве моральной компенсации. С тех пор прошло уже довольно много времени, и гнев мой улегся, но возвращать его кулибийцам или марсусианам я не собираюсь.

ВОСПОМИНАНИЕ ОДИННАДЦАТОЕ

Однажды, когда, валяясь на кровати, я ел вишни и плевал вишневыми косточками в Мозг, лазерограф заработал, и на его экране вспыхнуло сообщение. Мой приятель Ло-до, гуманоид с планеты Па-ра-ту (созвездие Близнецов, пылевая галактика Альфа, второй поворот налево после черной дыры), приглашал меня погостить у него недельку-другую.

В то время я не имел никаких срочных дел и решил принять приглашение, тем более что Ло-до — добродушный бородатый здоровяк, с которым мы познакомились на разгрузке консервов в созвездии Кита — уже давно и настойчиво звал меня и отказывать ему дальше было просто неудобно.

Окликнув Мозг, я велел ему найти в справочнике Па-ра-ту и просчитать курс. Мозг начал было ворчать, что мне безразлично, чем заниматься, лишь бы только пошляться, но я швырнул в него книгой, и он замолк. Вскоре, по тому, как качнулась вода в стакане и в моих ушах стал нарастать гул, я понял, что «Блин» совершил разворот и набирает скорость. Закрыв глаза, я предался мечтам, как мы с Ло-до будем валяться в гамаках, подвешенных между пальмами, греться на солнце и пить из половинок кокосовых орехов ароматное местное вино — короче говоря, заниматься всем тем, чем мой знакомый многократно соблазнял меня, рассказывая о своей чудесной родине.

До созвездия Близнецов было не особенно далеко, и через десять дней я уже лежал на кушетке в медпункте Па-ра-ту и терпел местные карантинные прививки — увы, составляющие одну из отрицательных сторон межгалактического туризма.

После прививок, думая, что все формальности, соблюдены, я направился к выходу из административного здания, но дорогу мне преградил молодой мускулистый абориген, одетый в рваные белые штаны. На груди у него была татуировка: «СЛУЖБА БЕЗОПАСНОСТИ».

— Любая техника на Па-ра-ту запрещена. Сдайте все, что у вас есть при себе механического или электронного, — потребовал он на хорошем русском языке.

— С какой это стати? — возмутился я.

— Старинный обычай. Мы во всем придерживаемся традиций предков, а они, например, запрещают носить вот это, — прогудел абориген и ткнул пальцем в мои наручные часы.

Зная, что местные обычаи принимают иногда самые причудливые формы и нарушать их опасно, я со вздохом снял часы и протянул их аборигену.

— Принимаю на хранение. — Абориген продемонстрировал мне волосатое запястье, на которое было надето еще по меньшей мере пар десять часов, и нацепил мой хронометр рядом с остальными.

— А на вас обычай не распространяется? — с иронией поинтересовался я.

— Я лицо должностное и не покидаю космопорт, — ответил абориген.

— Просто чудесно. Надеюсь, квитанцию на часы мне выдадут? — строго спросил я.

Хитрая физиономия бойкого служащего не вызывала у меня доверия.

Абориген беспомощно развел руками:

— Местный обычай запрещает выдавать квитанции. Но мы придумали способ, как его обойти. Всем желающим мы делаем на спине татуировки. По сути дела, это те же квитанции. Внизу мы прижжем печать, и вы сможете без проблем получить свои вещи.

— Но ведь татуировки остаются на всю жизнь? — уточнил я.

Подтверждая мою догадку, абориген расплылся в широкой улыбке.

— Что поделаешь? Зато такую квитанцию вы не потеряете и наш древний обычай от этого не страдает, — сказал он, показывая на пылавшую жаровню, рядом с которой лежало несколько ржавых перьев и стояла баночка с чернилами.

Я нервно сглотнул, беспомощно выругал про себя этого жулика и, мысленно распрощавшись с часами, вышел из космопорта.

Па-ра-ту, как и описывал ее мой приятель, была настоящим тропическим раем. Забор космопорта плавно переходил в буйные джунгли, в которых стоял несмолкаемый птичий гомон. Большие яркие попугаи перелетали с ветки на ветку, то издавая сварливые крики, то передразнивая шум ракет. Флаерсы, аэрокебы и даже простейшие бензиновые автомобили на планете отсутствовали. Прикидывая, у кого спросить дорогу, я огляделся.

На ступеньках космопорта, непринужденно и живописно развалившись, лежал здоровенный абориген. Заметив меня, он вскочил и, хотя стоял ниже на ступеньку, оказался выше на полторы головы.

— Носильщик надо? — спросил он на ломаном русском.

— Зачем мне носильщик? Вещей нет, — пояснил я.

Раздосадованный моей непонятливостью, абориген затряс головой.

— Э, моя не вещи носить, моя твою носить! Белая нога через джунгли не топ-топ — джунгли ее сожрать.

Покосившись на нагромождение стволов и переплетенных лиан, я подумал, что без проводника мне и впрямь не обойтись.

— А как ты собираешься меня нести? — спросил я.

— Просто, бачка! Залезай мне на спину, моя будет шибко быстро бежать, — сказал абориген и, широко улыбнувшись, ткнул себя пальцем в грудь.

Поразмыслив, я принял его предложение. Назвав аборигену адрес, я взгромоздился на спину, обхватил руками за шею, и носильщик помчался сквозь джунгли. Никаких дорог здесь не было — только едва заметные тропинки. Мой абориген неплохо ориентировался в этой чаще, хотя я и удивлялся порой, почему он выбирает самые буреломные места. Однако заметив, как абориген два раза ловко перепрыгивал через лежавшие поперек тропинки гадюки, я подумал, что правильно поступил, наняв его. Один бы я из этих джунглей точно не выбрался.

Примерно через полчаса гонки мы оказались у глубокой скалистой расщелины, на дне которой бурлил поток. Через расщелину был переброшен шаткий веревочный мостик. Я хотел слезть со спины носильщика и перебраться на другую сторону, но, не дав мне спуститься, абориген рысью побежал вперед, на середине мостика остановился и, повернувшись боком, так, что моя спина оказалась над пропастью, непринужденно сказал, явно шантажируя меня:

— Моя устала. У моей руки трясутся. Твоя будет платить прямо сейчас или моя твою ронять?

— Будет, будет, — поспешно заявил я и, стараясь не смотреть вниз, сунул ему в ладонь десять космо-рублей.

— Это мало. Моя уже еле стоит. Моя сейчас тебя ронять, если твоя не давать больше, — пригрозил абориген.

Пришлось дать этому пройдохе еще денег. Получив плату, вымогатель мигом забыл об усталости и полетел быстрее молнии. Вскоре он ссадил меня возле одной из тростниковых хижин и, показав на нее, исчез, крикнув на прощание, что если мне когда-нибудь понадобится хороший проводник, его всегда можно найти у космопорта.

Тростниковые хижины лепились одна к другой без всякого подобия хоть какой-нибудь системы. Прямо между домами разгуливали, роясь в земле, тощие свиньи, с полоумным кудахтаньем проносились жилистые куры.

Из ближайшей хижины выскочил мой приятель, узнав меня, радостно завопил и заключил в объятия. После многократных возгласов радости и рукопожатий я рассказал ему о своих дорожных приключениях.

Ло-до покачал головой:

— Тебе не стоило брать проводника. Я живу совсем рядом с космопортом. Если отойти вон за ту пальму, то можно увидеть забор, — сказал он.

— А как же джунгли? Один бы я через них точно не пробрался, — возразил я.

Мой приятель расхохотался. Вместе с Ло-до, выглядывая из-за мужнина плеча, хохотала его толстая кучерявая жена. Я терпеливо ждал, пока они закончат смеяться и пояснят, в чем дело.

— Тебя обдурили. Носильщик катал тебя по джунглям, чтобы выжать побольше денег. Здесь многие так делают, — сказал наконец Ло-до и повел меня в свою хижину.

Убранство ее было самое простое — тростниковые стены, циновки вместо кроватей, каменный очаг и несколько полок с посудой. Даже труба в хижине отсутствовала, и дым поднимался прямо к потолку. Впрочем, под потолком он не задерживался и просачивался через многочисленные щели в крыше.

Заметив мое удивление, Ло-до пояснил:

— Живем так, как жили наши прадеды. Обычай запрещает что-либо менять. А теперь пойдем — сегодня у нас праздник. Закон гостеприимства — великий закон, и нашим предкам это было хорошо известно.

Он достал из сундука большую бутыль с вином, две половинки кокосового ореха и, обняв меня за плечи, повлек к гамаку, который одним концом был привязан к хижине, а другим к пальме. Остаток дня мы провели неплохо, распевая во весь голос паратуйские песни, в то время как толстая Дун-ла — жена Ло-до — носилась между хижиной и гамаком, поднося угощение.

Ло-до все подливал мне и подливал. Местное вино оказалось таким забористым, что под вечер я вдруг ни с того ни с сего заплакал на плече у друга. Ло-до испугался и стал дергать меня за руку:

— Что ты делаешь? У нас нельзя плакать! Соседи решат, что я плохой хозяин и огорчаю своего гостя! Прошу тебя, Тит, кричи громче, смейся и радуйся, чтобы все видели, как мы веселимся!

Не желая огорчать друга, я сквозь слезы принялся смеяться и громко распевать песни и делал это до тех пор, пока не заснул прямо в гамаке.

Проснулся я на рассвете, лежа на циновке рядом с женой Ло-до. Возле циновки стоял мой приятель и, сосредоточенно пыхтя, втискивался в мои брюки, что было совсем непросто, так как он был толще меня вдвое. Мою рубашку он уже надел, хотя она и треснула у него под мышками.

— Эй, это же мое! — воскликнул я.

— Ошибаешься. Это теперь мои штаны и моя рубашка, — хладнокровно отвечал Ло-до.

— Почему твои? — поразился я.

— Таков древний обычай. На второй день хозяин и гость меняются местами. Теперь я — Тит, а ты — Ло-до. Ты хозяин, а я твой гость. Значит, все мое — твое, а все твое — мое.

— Как это ты мой гость? Разве не я к тебе приехал? — переспросил я, все еще воспринимая происходящее как шутку.

— Так было вчера, но сегодня все поменялось. Отныне я — Тит Невезухин, а ты — абориген Ло-до, — объяснил мой приятель.

Он наконец натянул брюки, присел, и они тотчас лопнули по шву. Ло-до огорченно поморщился.

— А твоя жена Дун-ла? Значит, сегодня она моя жена? — спросил я, думая его уязвить.

— Конечно, твоя, — легко согласился он. — А раз твоя, то ты должен ее содержать. Ее и четверых твоих детей. Вот тебе мотыга, иди работай.

— А если я не буду работать? — Сам не знаю почему, но в тоне моего приятеля, внешне вполне доброжелательном, слышалось теперь нечто такое, от чего мне становилось жутко.

Ло-до развел руками:

— Дело твое. Не хочешь работать — не работай. Только вот соседи… Они могут воспринять это как неуважение к древнему обычаю. Вон они, кстати, уже собрались.

Я выглянул из окна и увидел толпу аборигенов, которые молча стояли и смотрели в нашу сторону. В их позах была не то чтобы угроза, но некое неподвижное ожидание, не предвещавшее ничего хорошего. В руках у некоторых из них были длинные, расширяющиеся к концу ножи, служившие, вероятно, для того, чтобы прорубать дорогу в джунглях; но зачем они захватили их сюда, к дому соседа, мне не хотелось думать.

Ло-до подошел сзади и стал смотреть туда же, куда и я.

— Ну что, будешь работать? Что мне сказать соседям? — спросил он мягко.

Оттолкнув его плечом, я взял мотыгу, пошел на поле и стал работать. Через некоторое время толпа разбрелась, и лишь двое или трое зевак уселись на траву и принялись глазеть, как я мотыжу землю.

Ло-до же завалился в гамак и принялся с интересом изучать содержимое бывших моих карманов. Больше всего ему понравились перочинный нож и ключи от ракеты, которые вместе с брелоком он немедленно вдел себе в ухо. Зато записная книжка почему-то не вызвала у него доверия, и он бросил ее в костер. Таким же образом он сжег мое удостоверение личности, техпаспорт на ракету и лицензию пилота. В одну минуту я остался абсолютно без документов.

— Ты что, спятил? Как ты смеешь? Это переходит всякие границы! — завопил я, подбегая к нему с занесенной над головой мотыгой.

Ло-до равнодушно покосился на меня, не делая даже попытки спустить ноги с гамака.

— У нас на планете нельзя иметь книг с магическими знаками. Если бы соседи нашли их, тебя бы повесили. Они давно уже ищут на кого свалить, что куры не несутся.

— Повесить меня за техпаспорт? Что ты несешь?

— Увы, друг мой, увы. Не я придумал древние законы, — лицемерно вздохнул Ло-до, наливая себе в кокосовый орех вина и затыкая бутылку пробкой.

То, что он даже не попытался предложить мне выпить, переполнило чашу моего терпения. Вспылив, я заявил, что немедленно улетаю, и потребовал у него ключи от ракеты.

Ло-до покачал головой:

— Я бы с удовольствием отдал их тебе, но это невозможно. Традиция запрещает покидать Па-ра-ту раньше, чем через три года после прибытия. Улететь прежде этого срока означает проявить неуважение к нашей земле.

Я почувствовал, как от гнева глаза мне застилает красная пелена, и отбросил мотыгу, опасаясь, что еще немного и, не сдержавшись, я проломлю этому наглому типу череп.

— Ты хочешь сказать, я застрял в этой дыре на три года? И сколько же дней ты будешь мной, а я тобой?

Прежде чем ответить, Ло-до, смакуя, выпил вино. У этого афериста была отличная выдержка.

— Все три года, за исключением первого дня. И помни, что теперь я твой гость, а гостеприимство у нас свято. Я ни в чем не должен знать отказа. В обязанности хозяина входит веселить гостя, поить, кормить и обеспечивать всем необходимым. За любое нарушение традиции — смертная казнь. Причем — просто на всякий случай, чтобы ты знал, — у нас разрешается самому выбрать себе вид казни: или быть скормленным крокодилам, или повешенным, или посаженным на кол. Если хочешь, можешь прогуляться в джунгли. Там у нас площадка для казней. Крайне неприятное зрелище, поверь мне на слово.

В притворном ужасе Ло-до закатил глаза. Отвернувшись, я отошел от него, настолько он вдруг стал мне противен. И как я мог так долго заблуждаться, считая его симпатягой и добрейшим парнем? Не потому ли он с такой настойчивостью зазывал меня к себе в гости, что знал о варварском обычае своей планеты порабощать всякого прибывшего на нее чужеземца?

В полдень Дун-ла принесла мне черствую лепешку, бросила ее на землю, повернулась и ушла.

— Ай-ай-ай! Нельзя так распускать женщин. Твоя жена за что-то зла на тебя, — посочувствовал Ло-до, у меня на глазах уплетая из глиняной миски дымящееся мясо.

Весь день я ковырял землю мотыгой, а вечером явился костистый старик, закричал на меня на местном наречии, больно ударил палкой по плечу и ушел, на прощание пригрозив чем-то.

— Кто это был? — спросил я, потирая ушибленное плечо.

— Ростовщик, которому ты должен деньги, — объяснил Ло-до. — Он сказал, что, если не вернешь долг завтра, он отведет тебя в рудники добывать уран. Как раз освободилась кирка: один из его должников умер сегодня днем.

— Я должен ему деньги? Никому я ничего не должен! — завопил я, хватая аборигена за ворот и встряхивая так, что его рубашка треснула в двух местах.

— Не волнуйся, — сказал Ло-до, нагло глядя мне прямо в лицо. — Как твой друг я, конечно, выручу тебя из беды. Я продам свою ракету и заплачу твой долг.

— Ты продашь свою ракету? Разве у тебя есть ракета? — вскричал я, охваченный ужасным подозрением.

— Разумеется, есть. С сегодняшнего утра. Правда, я ни разу ее не видел. Она в космопорту, — сказал этот мерзавец, улыбаясь мне в лицо.

Ло-до явно надеялся, что я наброшусь на него с кулаками, но мысль, что местный обычай едва ли благосклонен к тем, кто нарушает законы гостеприимства, помогла мне сдержаться. Отпустив аборигена, я выхватил из костра пылающий сук, поднес его к тростниковому дому и крикнул:

— Этот дом теперь мой? Отвечай — так или нет?

Ло-до с опаской покосился на мою руку.

— Да, это твой дом, и ты можешь делать с ним все, что захочешь, — без особого энтузиазма признал он.

— Отлично. В таком случае сейчас спалю его дотла, и это не будет нарушением закона, — заявил я.

Я ожидал досадить этим аборигену, но он уже нашел выход из ситуации.

— Разумеется, ты можешь сжечь его, бамбук сгорает очень быстро, — хладнокровно подтвердил он. — Но подумай, что скажут твои соседи? Они скажут, что новый Ло-до оставил без крова своих детей и жену. «Новый Ло-до не просто сумасшедший, он опасный безумец! Сегодня он спалил свою хижину, а завтра вполне может спалить наши. Не опасно ли оставлять этого сумасшедшего на свободе и не лучше ли отправить его на урановые рудники?» — так решат они.

Поняв, что угроза имеет реальные основания, я швырнул факел на землю и затоптал его ногами, радуясь, что не поддался чувству мести.

— Ты прав, я не буду сжигать твой дом, но и ты не посмеешь продать мою ракету! Где мне найти судью? Хочу видеть его немедленно! — твердо сказал я.

Ло-до согласился с подозрительной легкостью:

— Ты хочешь видеть судью? Хорошо, я тебя к нему отведу. Это недалеко.

Он слез с гамака и зашагал по извилистой улице, отвешивая пинки замешкавшимся свиньям. Я, смутно предчувствуя какой-то подвох, следовал за ним в сопровождении целой толпы бездельничающих аборигенов.

Возле одной из покосившихся хижин Ло-до остановился и, сделав мне знак подождать, скрылся в ней. Я же остался снаружи среди обступивших меня аборигенов, мужчин и женщин, рассматривавших мою белую кожу с каким-то каннибальским интересом.

Наконец из хижины показался мой вероломный хозяин. Он по-приятельски поддерживал под локоть беззубого старика, одетого в длинный красный плащ с прорезями. Старик был таким дряхлым, что даже глаза у него выцвели, а веки казались розовыми, как у поросенка. Подобрав полы плаща, старик уселся на большой камень во дворе, важно надул щеки и прошамкал:

— Можете изложить свою жалобу. Я внимательно слушаю.

Я рассказал судье все, что произошло, особенно напирая на то, что был нагло обманут, что мне были неизвестны местные обычаи и что подобное отношение к инопланетникам может иметь самые неблагоприятные последствия для общественного мнения о Па-ра-ту. Под конец я воззвал к справедливости и попросил судью представить, что ощущал бы он на моем месте, если бы был приглашен на другую планету тем, кого считал своим другом, и там коварно обобран до нитки.

Пока я рассказывал, старик неотрывно смотрел на меня своими бесцветными глазками и мигал, а когда я наконец закончил говорить и замолчал, он громко сказал: «Ась?» — из чего я заключил, что он не слышал ни слова. Пришлось повторить всю историю вторично, проорав ее по слогам старику в ухо. Разумеется, вынужденный говорить громко, я уже многое пропускал.

— Не надо кричать! Я не глухой! — брезгливо сказал судья, отодвинув от меня замшелое ухо. Он нахмурил лоб, изо всей силы симулируя работу мысли, и, посмотрев на Ло-до, спросил:

— Этот чужеземец ночевал у тебя в доме?

Абориген подтвердил, что ночевал, я тоже не видел смысла отрицать очевидное.

— Тогда что же ты хочешь? — прошамкал судья. — Разве тебе неизвестно, что ночью ваши души, вылетев из тел, вполне могли поменяться местами, и, следовательно, теперь ты — это он, а он — это ты. Ступай домой, Ло-до, и заботься о своей жене и детях, а ты, пришелец, — тут он показал на моего врага, — можешь и дальше пользоваться его гостеприимством. Что же касается тех вещей, которые принадлежат каждому из вас, то вы можете распоряжаться ими по своему усмотрению.

Поняв, что от старого хрыча справедливости не дождешься, я повернулся, чтобы уйти, но скрипучий голос догнал меня:

— Постой, Ло-до! Ты не оплатил мне судебные издержки! Где моя плата за то, что я судил тебя?

— Что! Какая еще плата? За тот бред, что вы несли про перемену душ? — взвился я.

Старик сдвинул кожу на лбу в том месте, где у него когда-то обретались брови. Его голос стал визгливым:

— Не смей на меня кричать, несчастный! Сто косморублей — мой судебный тариф, и еще двести рублей — штраф за оскорбление суда, который я налагаю на тебя. По закону издержки платит тот, кто признан виновным. Ты же виновен в том, что пытался оклеветать честного чужеземца. Советую заплатить немедленно, или я прикажу взять тебя под стражу.

— Чем я заплачу? У меня нет денег, — сказал я, видя, что спорить с этим старым крючкотвором занятие настолько же безрезультатное, как вычерпывать стаканом Атлантический океан.

Судья сердито покосился на Ло-до, делавшего ему какие-то знаки, пошамкал пустым ртом и проскрипел:

— Ладно. Даю три дня отсрочки. Если за это время ты не найдешь нужной суммы, то будешь отправлен на урановые рудники до тех пор, пока не отработаешь все деньги до копейки. А теперь ступай и помни, что я тебе сказал!

Встав с камня, судья зашаркал к своей хижине, а я сверлил взглядом его спину и искренне желал, чтобы этого старого филина хватил кондрашка. Всю обратную дорогу, семеня рядом со мной, Ло-до с нескрываемым злорадством выражал мне сочувствие. «Что поделаешь, друг, — бормотал он, — обычаи есть обычаи. Кто же знал, что так выйдет?»

Когда мы вернулись, Ло-до отправился в хижину ужинать, я же, не надеясь даже на корку хлеба, сел в гамак и погрузился в мрачные размышления. Было ясно, что я лишился всего: ракеты, имущества, даже имени. Будущее было предопределено — рабство, тропическая лихорадка и, скорее всего, смерть на рудниках.

Мои неожиданно обретенные дети, подосланные мамашей, стали было кидать в меня комья земли, но я с такой яростью погрозил им кулаком, что маленьких чертенят словно ветром сдуло. Сетуя на вопиющую несправедливость, я внезапно вспомнил, что на Па-ра-ту должно быть земное консульство, и отправился искать его, надеясь, что там мне помогут.

После долгих поисков, едва не заблудившись в джунглях и не утонув в болоте, я все-таки набрел на консульство. Это оказался покосившийся бревенчатый дом с крышей из пальмовых листьев. На веранде в кресле-качалке сидел рыхлый, очень толстый мужчина в очках и, страдая от жары и одышки, обмахивался веером. По его измученному курносому лицу стекал пот. Хотя на нем не было ничего, кроме набедренной повязки, я признал в нем землянина, более того, такого же русского, как и я.

— Простите, вы консул? — крикнул я, бросаясь к нему.

— Ну я. Что угодно? — сказал толстяк, с неудовольствием глядя на мои грязные ступни, оставлявшие следы на дощатом полу.

— Знаю, что выгляжу нелепо, но я попал в беду! Я тоже землянин, тоже русский. — Надежда встретить сочувствие и получить помощь не оставляла меня.

Однако консул не проявил никаких признаков радости при виде соотечественника. Когда, немного уязвленный, я начал рассказывать, что со мной произошло, он прервал меня после второго же предложения:

— Знаете, сколько похожих историй мне доводилось слышать? Вы ночевали в доме у этого туземца? Тогда чего вы хотите? Все местные обычаи против вас. Теперь хоть головой об землю бейтесь: никому вы здесь не докажете, что не Ло-до.

— Но как же… ведь…

Консул раздраженно перебил меня:

— Поверьте мне, юноша, я прожил на этой планете тридцать лет, но ни разу не видел, чтобы хоть кто-нибудь из здешних мужчин работал. Если кто-то тут и трудится, то только женщины и дети, взрослые же туземцы озабочены в основном тем, чтобы надуть какого-нибудь простака вроде вас. У них нет ни культуры, ни письменности, нет даже простейших мифов и легенд — и это несмотря на то, что их цивилизация такая же древняя, как и наша.

— А обычаи? — спросил я.

Консул с презрением фыркнул.

— О, это очень выгодные обычаи! Они словно специально созданы для того, чтобы обирать приезжих. Например, запрет на механизмы. Вы ведь с ним наверняка столкнулись, не так ли, и вам сказали, что он очень древний? А теперь послушайте: когда я сюда прибыл, такого запрета не было и в помине, а потом туземцы спохватились, что на имуществе туристов можно нажиться, и выдумали себе такую «старую добрую традицию». А запрет на самогонные аппараты? Как-то я имел глупость напоить местного вождя. И что же? Вождь моментально объявил «огненную воду» вне закона. Теперь «запрещенный» аппарат стоит у него в хижине, а вождь просыхает только по большим праздникам. Произносит с пальмы речь и вновь отправляется пьянствовать.

Воспоминание о реквизированном самогонном аппарате заставило консула плюнуть от возмущения. Я же, глядя на его красный нос, подумал, что он наверняка изготовил еще один аппарат и прячет его где-нибудь в укромном месте.

— А все-таки, согласитесь, молодец этот абориген. Здорово он вас переиграл. Подумайте, что ему терять? Хижину? Ее может построить за два дня любой идиот. Жену, детей? К ним здесь относятся наплевательски, вдобавок они и так, по сути, остались у него. Вы даже — ха-ха! — супружеские обязанности не сможете выполнять. Тут есть хитрый обычай (специально придумали для этого случая, бестии!), по которому хозяин (то есть теперь уже вы) не может и близко подойти к своей жене, потому что гость якобы живет без жены, и ему это будет обидно. Гость же, напротив, когда захочет, может вламываться к жене хозяина и целовать ее, потому что ему, как гостю, все позволено.

— Послушайте, все, что вы говорите, очень интересно, — прервал я его. — А теперь скажите: как земной консул, вы для меня что-нибудь сделаете? Мне хотелось бы вернуть свою ракету, пока она еще не продана.

Консул развел руками.

— А что я могу? Думаете, вы один здесь такой? У меня нет даже лазерографа, чтобы сообщить о вас на Землю. Нашего военного флота в ближних секторах нет, да он сюда и не полетел бы ради нескольких бедолаг. К тому же открою вам секрет: в списке министерства освоенных миров Па-ра-ту имеет классификацию Б-2, что означает бесперспективный мир. Одним словом, на Земле давно махнули на эту планету рукой, и тамошним чинушам абсолютно все равно, что тут происходит.

— Ушам своим не верю! — закричал я, взбешенный его рассуждениями. — Неужели вы, как страус, спрячете голову в песок и бросите меня в беде? У землянина отняли ракету, одежду, фактически сделали рабом, а вам совершенно все равно? Но я же ваш соотечественник!

— А это еще неизвестно. У вас ведь нет документов, удостоверяющих личность, — заявил консул. — Как я могу быть уверен, что вы — это вы? Вдруг передо мной очередной хитрый абориген, решивший завладеть чужой ракетой? Ну-ну, не злитесь, батенька… Не надо сжимать кулаки. Я-то вам верю, но как лицо официальное… Вот что мы с вами сделаем. Приходите ко мне годика через три. Возможно, когда срок местного гостеприимства истечет, я — без угрозы вызвать дипломатический конфликт — смогу устроить вас на какой-нибудь грузовой звездолет.

— А моя ракета? — с надеждой спросил я.

Консул отвернулся, избегая смотреть мне в глаза.

— Вопрос явно не по адресу. Я не господь бог. Поверьте, мне и так очень непросто живется на этой планете. Я уже двадцать пять лет подаю рапорты о переводе в какой-нибудь другой мир, но, увы, все они остаются без ответа, — сказал он несчастным голосом.

Я ударил кулаком по столу:

— Чудесно! Просто чудесно! Выходит, моей родной планете и ее правительству плевать, жив я или умер, ограблен или нет? Я для вас пустое место, ноль, который не стоит даже того, чтобы ради него почесаться!

— Увы, друг мой, увы. Вы выразились, пожалуй, слишком резко, но я не могу не признать, что в общих чертах верно обрисовали ситуацию, — кивнул консул.

Я направился к двери и лишь на пороге, обернувшись, спросил, есть ли шанс получить убежище, если меня захотят отправить на урановые рудники.

Консул исторг из своей бочкообразной груди унылый вздох:

— О каком убежище может идти речь, когда туземцы не имеют ни малейшего представления о дипломатической неприкосновенности? Да оставь я только ночевать вас здесь, завтра туземцы заявят, что вы — новый консул, а я — этот ваш чертов Ло-до. Я вам даже воды не могу предложить, потому что вы тут же будете считаться моим гостем.

— Не волнуйтесь, даже если я буду погибать от жажды, то не попрошу напиться у такого червя, как вы. — Мой голос хотя и дрожал от негодования, был полон скрытого достоинства.

Пыхтя от жары, консул продолжал как ни в чем не бывало обмахиваться веером. Подумав, что едва ли в мире существует оскорбление, способное прошибить его толстую шкуру, я спустился с крыльца и отправился в глубь джунглей. Я скорее был согласен погибнуть от укуса гремучей змеи или быть задранным ягуаром, чем вернуться в тростниковую хижину к Ло-до, где меня ждала рабская циновка.

Углубившись в джунгли, я присел отдохнуть на поваленный ствол, но вдруг позади меня громко хрустнула ветка. Кто-то двигался по тропинке. Решив, что это Ло-до, я быстро свернул с дороги и нырнул за толстый ствол хлебного дерева.

На тропинке появились четыре дюжих туземца, тащившие на плечах бамбуковые носилки, в которых лежал горбоносый абориген в убранстве из птичьих перьев. Даже не посмотрев в сторону дерева, за которым я прятался, носильщики прошли мимо. Я догадался, что встретил вождя — того самого, о котором упоминал в разговоре со мной консул. Судя по свекольному цвету лица и запрокинутой голове, вождь возвращался с пирушки, на которой, по своему обыкновению, воздал дань божеству, имеющему столь сильную власть над всеми гуманоидами, — Бахусу. Пропустив носильщиков с вождем вперед, я незаметно отправился следом за ними и вскоре увидел большую тростниковую хижину на высоких сваях, обнесенную оградой из заостренных кольев.

Вождя внесли внутрь ограждения, и деревянные ворота со скрипом закрылись. Я же забрался на пальму и, скрытый ее кроной, бросил взгляд за ограду. Я увидел, как носильщики передают вождя его женам, которые, привычно подхватив обвисшее тело, затаскивают своего выпившего властелина в дом. Все туземцы-мужчины остались снаружи, и никто из них не посмел даже ступить на порог хижины. Открытие, что на этот счет существует строгое табу, меня обрадовало.

Просидев на пальме до ночи и дождавшись часа, когда носильщики и воины отправились спать под бамбуковый навес во дворе, я перемахнул через частокол, незамеченным добрался до хижины вождя и влез в окошко. Легкости, с которой я это проделал, весьма способствовало то, что окно было расположено низко и представляло собой обычный прямоугольный вырез в тростниковой стене.

В хижине было темно — так темно, что я смог разглядеть лишь земляной пол с постеленной на нем соломой. Пахло прокисшей похлебкой, потом и самогоном. Из дальнего угла доносился густой храп. На четвереньках я осторожно пробрался между спящими вповалку женщинами и всмотрелся в лицо храпящего человека. Да, это действительно был вождь. Он лежал на боку, широко открыв рот, и по его подбородку стекала слюна.

Мстительно усмехнувшись, я нашел незанятую циновку, расстелил ее рядом с вождем, растянулся на ней и сразу заснул. Утром, едва забрезжил рассвет, я проснулся от визга. Визжала одна из женщин, в ужасе уставившись на меня. Вождь, разбуженный тем же воплем, приподнялся на своей циновке и, ничего не понимая, осоловело озирался.

Услышав крик, в хижину ворвались воины и замерли в замешательстве на ее пороге, не зная, как им со мной поступить. Один из них замахнулся копьем, но, не решаясь метнуть его, так и застыл. Я встал, спокойно взял со стола тыкву с водой, с удовольствием сделал несколько глотков и, поставив тыкву обратно, вытер губы. Потом подошел к вождю, снял с его головы убор с перьями и натянул себе на макушку. Вождь, не совсем еще протрезвевший, не сопротивлялся. Визжавшая женщина наконец замолчала и теперь лишь судорожно дышала.

Показав на свой убор, я громко сказал воинам:

— Что вы на меня уставились? Ночью наши души поменялись местами, и теперь я — вождь, а эта пьянь — туземец Ло-до. Заберите его с собой и вон отсюда! Я не разрешал вам пялиться на моих жен!

Воины растерянно переглянулись, не решаясь нарушить непреложный обычай. Они своими глазами видели, как я лежал на циновке в хижине вождя и пил воду из его тыквы — значит, я был его гостем, и ночью наши души вполне могли совершить переселение.

После минутного колебания, не слушая женский визг — ибо общеизвестно, что женская душа неразумна, — они подхватили вождя под локти и бережно вынесли его из хижины. Вырываясь, вождь что-то кричал, с каждой секундой все более гневно, но воины держали его крепко.

Они вынесли вождя во двор, а я остался в хижине среди его жен. Из окна было хорошо видно, как вождь, наконец вырвавшись из рук воинов, пинками расшвырял их, схватил мачете и побежал к своей хижине. Я стоял у окна, обнимая за плечи одну из только что пойманных жен. Уже почти добежав до крыльца, вождь увидел меня и остановился. Мало-помалу его испитая физиономия приобретала осмысленное выражение.

Я отлично представлял, что происходит сейчас у него в голове. Этот горбоносый Ю-ла-у (к тому времени из восклицаний жен я уже узнал его имя) определенно не пропил ума, хотя и любил хлебнуть лишнего. Ему потребовалось совсем немного времени, чтобы сообразить, что, прикончив меня, он лишь повредит себе. Мало того что, убив гостя, он нарушит одну из основных, непреложных традиций, но и даст злым языкам возможность утверждать, что он не вождь, а изменник Ло-до, убивший настоящего вождя.

Постояв некоторое время у окна, вождь в гневе отбросил мачете и, повернувшись ко мне спиной, решительно направился под навес. Позвав к себе одного из воинов, Ю-ла-у что-то приказал ему, и вскоре воин вернулся со жрецом — редким пройдохой, если я что-то понимаю в лицах. Расположившись под навесом, вождь и жрец стали совещаться, изредка кивая на хижину.

Совещались они долго, почти до середины дня. Пока шел совет, воины несли стражу у ограды и окон хижины, не то оберегая меня, не то держа под домашним арестом. Я же, чтобы не скучать, занимался внедрением среди жен Ю-ла-у железной дисциплины и под конец так преуспел, что эти умащенные кокосовым маслом клуши ходили у меня по струнке.

В послеобеденный час, когда я отдыхал, лежа на циновке, а две жены помоложе обмахивали меня опахалами, в окне кто-то негромко кашлянул. Я с неудовольствием обернулся и увидел просунувшуюся в хижину толстощекую физиономию жреца.

— Чужеземец, можно поговорить с тобой? — окликнул он меня.

Изобразив гнев, я вскочил и замахнулся трехногим столиком, стоявшим посреди хижины. Голова жреца исчезла, но сразу появилась в другом окне.

— Как ты смеешь называть меня чужеземцем? Я — вождь Ю-ла-у, а тело, в котором я нахожусь, не имеет значения!

Толстощекий жрец виновато моргнул:

— Прости меня, Ю-ла-у! Я не сомневаюсь в том, что ты вождь. Я лишь хотел попросить тебя на минуту представить, что ты чужеземец. Захотел бы ты в таком случае вернуться на свой звездный корабль и улететь?

— Зачем мне представлять себе это? Разве мне плохо на родной планете в объятиях юных жен? Отвечай, мешок со смрадом, жирная черепаха, тухлый кокос, как тебе вообще взбрела в голову эта предательская мысль? — продолжал кипеть я.

Пока мною метались громы и молнии, жрец смотрел на меня без злости, с интересом и пониманием. Призвав на его голову всяческие беды, я сказал уже спокойнее:

— Чисто из любопытства: как уважаемый жрец мыслит себе, что я, вождь, вдруг ни с того ни с сего сяду в звездный корабль и улечу? Не огорчит ли это моих любимых жен и не расстроит ли верных подданных?

Глазки жреца понимающе заблестели. Мне редко приходилось встречать столь умного гуманоида, который схватывал бы все с полуслова.

— Ты верно подметил, вождь. Это было бы огромным ударом для ваших жен и подданных, если бы вы вдруг ни с того ни с сего покинули планету, на которой занимаете столь высокое положение. Но есть расклад, который всех устроит.

— Какой? — спросил я.

— Вообрази, что Ло-до, — тут жрец показал на вождя, стоявшего у ворот и с беспокойством посматривавшего в нашу сторону, — приглашает в гости чужеземца Ти-та, гостящего ныне в поселке. Все трое — вождь, Ло-до и чужеземец проводят ночь в одной хижине. Пока они спят, их души меняются местами — душа вождя возвращается в тело вождя, душа Ло-до — в тело Ло-до, а душа чужеземца — в тело чужеземца. А завтра утром, после того как переселение душ завершится, чужеземец отправится в космопорт и безо всяких проволочек покинет планету — при этом ему, разумеется, будут возвращены все его вещи. Как тебе мое предложение, вождь?

Я, испытывая большое сомнение, спросил:

— А ты уверен, что души поменяются местами именно в указанной тобой последовательности?

— Несомненно, — заверил меня жрец. — Души, учат наши обычаи, очень скучают по своим старым телам и возвращаются в них, как только представляется возможность.

Я хмыкнул. Предложение было очень заманчивым, да только можно ли доверять жрецу?

— Мудрого Ю-ла-у что-то смущает? — проницательно спросил жрец.

— Да. Не произойдет ли так, что душа вождя вернется в его тело, а души чужеземца и Ло-до останутся в тех же телах, что и сейчас?

Полный искреннего негодования, мой собеседник прижал обе руки к груди:

— Клянусь богом Ма-та-ту, которому я служу, чужеземец сможет улететь беспрепятственно! На нашей планете уважают тех, кто сумел нас провести.

Я внимательно посмотрел на жреца, и мне показалось, что он говорит правду. Вождю невыгодно задерживать меня на планете, раздувая тем самым опасные для него слухи.

Несколько минут я молчал, взвешивая все «за» и «против». Жрец терпеливо ждал.

— Это хороший план, — сказал я наконец. — Есть только одна загвоздка.

— Какая же? По-моему, у плана нет недостатков, — удивился жрец.

— Нет, есть. Захочет ли чужеземец — тот, который в бывшем теле Ло-до, ночевать в одной хижине с вождем и расставаться с ракетой, которую он себе присвоил?

На толстых губах жреца на миг мелькнула многозначительная улыбка, тотчас растворившаяся в его хомячьих щеках.

— Пусть величайший из вождей не волнуется: чужеземца мы уже уговорили. Он охотно согласился стать вашим гостем на эту ночь.

— Что-то я сомневаюсь в этом.

— Ю-ла-у сам это увидит, — заверил меня жрец.

Он обернулся, крикнул что-то, и воины вытащили из-под навеса моего взъерошенного приятеля, под глазом у которого красовался большой фонарь, а нос имел явный отпечаток кулака. Когда его подтащили к хижине, Ло-до с ненавистью взглянул на меня незаплывшим глазом и разразился проклятиями, но после хорошего тычка в бок пробормотал, что благодарит за оказанную честь и будет счастлив провести ночь в хижине вождя.

Я благосклонно кивнул ему и спросил:

— Как уважаемому чужеземцу нравится у нас на планете? Всем ли он доволен? Нет ли у него жалоб на своего хозяина?

Тревожно косясь на подошедшего сбоку вождя, мой лживый друг просипел, что на Па-ра-ту ему очень нравится, а Ло-до необыкновенно гостеприимен.

— Если тебе все нравится, тогда почему на твоем лице нет улыбки? Или приглашение ко мне не честь для тебя? — нахмурился я.

Ло-до мелко задрожал.

— Вождь ошибается. Я счастлив, — пробормотал он.

— Если ты счастлив, тогда смейся и пой песни! И не смей умолкать до вечера, чтобы никто из живущих поблизости не подумал, что вождь не умеет принимать гостей! — рявкнул я.

Мой приятель вопросительно взглянул на Ю-ла-у, а тот, выпучив глаза, рявкнул:

— Слышал, что тебе было сказано? Будешь плохо радоваться — скормлю крокодилам! Увести его!

Воины схватили Ло-до и потащили к навесу. Почти сразу до нас донеслись натужный хохот и песни, порой прерываемые ойканьем, — это радовался мой вероломный друг, изредка для большего веселья подбадриваемый пинками.

Я же пригласил вождя и жреца в свою хижину, и мы с ними отлично провели день, попивая самогон. Одна из жен вождя профессионально выгоняла его с помощью реквизированного у консула аппарата.

Ю-ла-у оказался неплохим парнем, хотя, на мой взглад, с первобытным чувством юмора. Напившись, он велел привести в хижину Ло-до, успевшего уже охрипнуть от радостного пения, и, угрожая посадить его на кол, заставил моего вероломного друга прыгать от счастья до тех пор, пока бедняга мешком не свалился на земляной пол. Мы с вождем и жрецом неплохо повеселились, глядя на перекошенную страхом физиономию Ло-до, который, даже лежа на полу, пытался петь и танцевать.

Перебрав самогона, мы с вождем и не заметили, как отключились, а утром жрец поздравил нас с тем, что наши души завершили переселение: душа вождя — в тело вождя, душа Ло-до — в тело Ло-до, и душа чужеземца — в тело чужеземца. Душа же жреца, несмотря на то что он провел ночь рядом с одной из жен Ю-ла-у, тем не менее не переселилась в нее, а осталась в его собственном теле.

Ю-ла-у сдержал свое слово — слово вождя и собутыльника. Мне вернули вещи, включая часы и изодранный костюм, и в носилках, со всеми удобствами доставили на космодром. На прощание Ю-ла-у расщедрился и дал мне с собой в дорогу бутыль отменного первача и копченый свиной окорок. Я же, не пожелав остаться в долгу, отблагодарил вождя пачкой сигарет и настенным эротическим календарем за позапрошлый год, вызвавшим восторг у Ю-ла-у и бешеную ревность у четырех его жен.

Взлетая, я не отказал себе в удовольствии заложить небольшую петлю и снести крышу в консульстве, жалея, что не могу при этом видеть лица консула. Конечно, мстить, да к тому же соотечественнику, занятие неблагородное, но я допускаю, что бывают случаи, когда месть оправданна.

ВОСПОМИНАНИЕ ДВЕНАДЦАТОЕ

Почти каждый астронавт преклонных лет, принимаясь за мемуары (ибо чего только не стерпит бумага), хотя бы где-нибудь, хотя бы вскользь, но обязательно упомянет межгалактический омут. То он намекнет, что пролетел от него на расстоянии вытянутой руки и чудом избежал гибели, то расскажет, что в омуте сгинул его лучший друг, а то, не удержавшись, проврется, что, мол, и сам бывал в омуте и лишь по невероятной случайности остался цел.

Крайне редко в мемуарах попадаются и довольно верные описания, хотя, конечно, подавляющее большинство — полная ахинея, ибо никто другой во Вселенной, кроме меня, Тита Лукича Невезухина, не знает и не может знать, что на самом деле представляет собой межгалактический омут.

Я — единственный в истории человек, угодивший в него и выбравшийся назад почти живым и почти нормальным, как шутили потом многие, не верившие ни единому моему слову. Чем больше я горячился и клялся, тем больше мне не верили, и в конце концов я перестал доказывать правдивость своей истории. Если угодно, можете воспринять все, описанное ниже, как космическую байку, не забывая при этом общеизвестного: истинные границы нашей интеллигентности определяются способностью верить на слово. Короче говоря, имеющий уши да услышит, а не имеющему ушей не поможет и слуховой аппарат…

Природе межгалактических омутов посвящены сотни научных исследований. Одни ученые мужи считают их скрещивающимися потоками микрочастиц; другие — вихревыми образованиями разумных атомов, имеющих общую целевую структуру; третьи называют омуты заградительными барьерами, якобы поставленными человечеству, чтобы оно не совало свой любопытный нос куда не следует. Но, ломая копья по всем пунктам, в одном исследователи охотно соглашаются друг с другом: природа межгалактических омутов настолько труднопостижима, что в сравнении с ней блекнут даже спиральные галактики и нейтронные звезды.

Межгалактические омуты непредсказуемы, их перемещения по Вселенной лишены логики и выглядят хаотическими. Время существования омутов скоротечно, они исчезают, прежде чем картографические службы успевают отметить их в атласах, а ученые толком настроить свои телескопы. Иногда они по восемь-десять раз подряд возникают в одной галактике и даже в одной звездной системе, но чаще редкими пятнами рассеиваются по медвежьим углам Вселенной.

В тот раз, пролетая неподалеку от Солнечной системы, я решил заглянуть на Землю, на которой давно не бывал. Мною овладело сентиментальное желание пройтись по местам своего детства, расцеловать родных, да и вообще напомнить им, что я еще жив. За несколько лет, безвылазно проведенных в космосе, гороховый суп с манной кашей, которыми попеременно пичкал меня молекуляризатор, успели осточертеть, и ночами мне снились отличные салаты, сибирские пельмени, щи из кислой капусты и пироги с грибами, которые так хорошо умели готовить у нас дома.

Я задал Мозгу координаты Земли, повторив для верности раз пять, чтобы этот склеротик получше их запомнил, а сам, развалясь на диване и закинув руки за голову, стал мечтать о том, как, покрытый пылью дальних миров, постучу завтра в дверь родного дома. Известно, ничто не убаюкивает так хорошо, как несбыточные мечты. Вскоре я уже храпел на весь звездолет и занимался этим приятным делом до тех пор, пока в третьем часу ночи мощный толчок не сбросил меня на пол.

Не понимая, что произошло, я поднялся на четвереньки и затряс головой. Вокруг происходило нечто невообразимое. От бортов «Блина» и от всех вещей в каюте исходило странное зеленоватое свечение, размывавшее их очертания и делавшее предметы прозрачными. Я взглянул в зеркало и убедился, что с моим телом происходит то же самое. Несколько мгновений я созерцал даже собственный скелет, и нельзя сказать, чтобы он мне понравился.

В первую минуту я решил, что взорвался атомный двигатель. Затем, наградив Мозг почти всеми нехорошими эпитетами русского языка, которые зафиксировал словарь Фортунатова, но которые не вошли в словарь Ожегова, я метнулся к иллюминатору и увидел, что «Блин» зацепил край межгалактического омута. Омут смахивал на большой, сотканный из тумана овал размером примерно с ночной кошмар. В центре овала находилось ослепительное, расширяющееся пятно, похожее на воронку. Именно к ней и подтягивало мой звездолет. Вокруг ракеты мерцали и стремительно носились маленькие разноцветные искры, смахивающие на золотой дождь Данаи.

— Ты что — не видишь, куда летишь? Включай ускорители! — заорал я на Мозг.

Он забормотал какие-то параграфы инструкций, предостерегающие от ужасных последствий включения ускорителя без предварительного разгона, но я уже дернул рычаг на себя, едва не отодрав его от панели. Далее все происходило в следующей последовательности: атомный стержень выдвинулся, двигатель взревел, ракета рванулась, мимо просвистело кресло; одновременно я и сам полетел головой в иллюминатор, при этом успев заметить, что ускорение лишь навредило и мой звездолет несется прямиком в ослепительный центр омута. Далее я врезался в иллюминатор и выключился.

Придя в себя, я обнаружил, что лежу у борта носом вниз, а на макушке у меня вздувается шишка размером эдак с мое невезение. Перевернутый молекуляризатор валялся на полу ножками кверху, что-то внутри него замкнуло, и взбесившийся прибор выбрасывал в воздух эфирные пары. Поскорее, пока не закружилась голова, я выдернул вилку из розетки и набросил сверху матрас.

— Эй, хозяин, ты не умер? — с явной надеждой убедиться в обратном спросил Мозг.

— И не мечтай, — откликнулся я.

— Ну вот! Опять опроверг физику. Учитывая ускорение свободного падения и угол удара, ты должен был свернуть себе шею, — укоризненно сказал Мозг.

— Сколько раз повторять: не смей мне «тыкать»! — огрызнулся я. — Разве нас не затянуло в воронку омута?

— Судя по тому, что звездолет уцелел, нет, — ответил Мозг.

— Ясно. А сколько я провалялся без сознания?

— Не знаю. У меня обнулились все таймеры, — неохотно признался Мозг.

Держась рукой за свою шишку, я добрел до иллюминатора и остолбенел. Прямо перед моими глазами, занимая весь обзор, висела большая голубая планета, загроможденная тесно надвинувшимися друг на друга материками. Три материка походили на Евразию, по два — на Австралию и Антарктиду, а чуть выше, словно большой кусок жира в супе, в единственном экземпляре плавала в океане Северная Америка. Все материки выглядели совсем новыми — настолько новыми, что я бы не удивился, если бы на них была оберточная бумага. Я поочередно закрыл ладонью вначале правый, а потом левый глаз. Однако это ни к чему не привело: лишние континенты не исчезли.

Я спросил у Мозга, что это за мир, и выяснил, что он знает только то, что у этой планеты координаты Земли.

— Ты хочешь сказать, что это не Земля? — уточнил я.

— Ничего не хочу сказать, кроме того, что уже сказал, — проворчал Мозг.

Я был озадачен, однако пары эфира, размыв грани реальности, ограничили мою способность к удивлению. Я подошел к лазеропередатчику и покрутил колесико настройки. Прибор загадочно молчал, хотя прежде — в Солнечной системе — тарахтел не переставая, ловя все что угодно — от рекламы массажных стелек и телефонов доступных девиц до баптистских проповедей и указаний таможенной службы.

«Блин» дважды облетел планету, но так и не поймал наводящего сигнала ни одного космопорта. Тогда, как велит инструкция, я включил сирену, информируя, что иду на посадку вслепую, и стал снижаться. Уже в атмосферных слоях облака расступились, и я сумел, сманеврировав, посадить ракету.

То, что я счел поначалу лугом, оказалось болотом, затянутым зеленой ряской. Ракета опустилась в него и стала неспешно погружаться. Я едва успел выскочить из люка и на животе, вдоволь нахлебавшись вонючей жижи, выбрался из трясины. Когда я наконец оказался на твердой почве, место, где приболотился звездолет, отмечали только пузыри. Немного утешало лишь то, что Мозг сейчас торчит в трясине и сможет ругать меня сколько угодно, а я все равно его не услышу.

Даже если допустить, что болото неглубокое, о том, чтобы достать ракету одному, не могло быть и речи. Я огляделся. Планета, на которой я стоял, действительно очень напоминала Землю. Неожиданно ветер поднес к моим ногам растрепанный лист бумаги. Я поднял страницу, мелко исписанную формулами, и пошел в ту сторону, откуда ее принесло.

Вскоре впереди на равнине я увидел крошечное пятнышко. Когда подошел ближе, пятнышко приняло очертания человека. Посреди луга за большим столом, заваленным бумагами, сидел седобородый старец в сияющем белом одеянии и что-то писал гусиным пером, обмакивая его в чернильницу. В величественной и вместе с тем непринужденной осанке его, в неторопливых, продуманных движениях было нечто такое, что с самого начала вызывало благоговейное уважение.

Когда я подошел, старец мельком взглянул на меня и, не выражая удивления, продолжил писать. Я нерешительно положил найденную страницу на край стола, пробормотав, что ее унес ветер.

— Благодарю. Подожди немного, я сейчас закончу и займусь тобой, — сказал старец, не поднимая головы от бумаг.

С прежней сосредоточенностью он исписал еще половину страницы, а затем, воткнув перо в чернильницу, поднял голову и задумчиво посмотрел на меня.

— Ну здравствуй, Тит Невезухин. Вот ты, значит, какой — тот самый дезорганизующий элемент, из-за которого весь тщательно отлаженный механизм земной истории, долженствующий служить ко всеобщему благу, пошел наперекосяк, и я уже почти тысячу лет только тем и занимаюсь, что залатываю за тобой прорехи, — сказал он.

Я изумленно уставился на старца, не понимая, о чем он говорит и почему винит меня в том, что я пустил под откос цивилизацию.

— Знаю, что ты хочешь сказать, — продолжал седобородый. — То, что ты не хотел этого делать. Но хотел или не хотел — согласись, общего положения дел это не меняет. Катастрофа остается катастрофой. Из-за тебя история всей планеты превратилась в нелепый фарс, продолжающийся и по сей день. Ну признайся, тебе хотя бы стыдно?

Старец встал и крупными шагами заходил по лугу, глядя себе под ноги. Я терпеливо ждал, пока он остынет, что вскоре и произошло. Прекратив ходить, седобородый вновь повернулся ко мне:

— Молчишь, не защищаешься? И правильно делаешь! Единственное оправдание, которое ты мог бы привести, — раз это произошло, значит, так и должно было случиться. Проектируя Вселенную, я устраивал ее с тем расчетом, чтобы в ней не было места случайностям. А раз так, то и твоя разрушительная роль вполне закономерна.

Внезапно у меня закружилась голова, и луг поплыл куда-то из-под ног. Я бы упал, если бы не ухватился за стол. Дело в том, что я внезапно понял, кто этот старец, философствующий о моей вселенской роли.

— А кто вы? Неужели… — сбивчиво начал я.

Мой собеседник кивнул:

— Вот именно, я — Господь Бог. А ты, Тит Невезухин, — мое самое неудачное творение, заноза, с которой я ничего не могу поделать вот уже тысячи лет.

От этих сказанных с горечью слов я покраснел, ссутулился, как пойманный на первом же преступлении мелкий воришка, и забормотал, во что бы то ни стало желая оправдаться:

— А что я? Конечно, грешил, болтал, распускал руки, засорял космос пустыми консервными банками, но, с другой стороны…

Старец отмахнулся от меня, как от назойливой мухи:

— Молчи, несчастный! В том-то и беда, что пока ты еще не натворил ничего ужасного — так себе, заурядный набор грешков, не более того. Но вскоре… у меня волосы дыбом встают при мысли, что ты совершишь в самое ближайшее время!

Под пристальным взглядом старца я съежился еще больше.

— А ничего нельзя изменить, раз все мои грехи только предстоят? — спросил я.

Всевышний отрицательно мотнул головой:

— Нет. Это только для вас, моих творений, время линейно, на самом же деле оно создано как универсальное. Нет ни прошлого, ни будущего, есть единая временная ткань. Именно поэтому, хотя предопределения нет, по факту выходит, что оно существует. Разумеется, в твоем частном случае можно как-нибудь вывернуться и немного подкорректировать вечный принцип, но, увы, я не должен этого делать, так как создам моему оппоненту выгодный прецедент. Он только и ждет случая, чтобы окончательно развязать себе руки.

Всевышний вздохнул и смолк, грустно глядя на меня. Наконец, когда молчание стало уже совсем тягостным, он произнес:

— Прости, Тит, я был несправедлив. Обрушившись на тебя за то, чего ты еще не совершил, я нарушил этическую зависимость между грехом и наказанием за него. К тому же данный случай особый. На самом деле не ты, а я виноват во всем. Ты — мой просчет, единственный серьезный брак из всех трехсот тридцати миллиардов разумных существ, которых я сотворил.

Услышав такое, я поперхнулся и долго не мог откашляться.

— Ладно, хватит об этом. Пора вспомнить и о гостеприимстве! Ты проголодался? Садись и ешь! — услышал я голос Всевышнего.

Тотчас рядом со мной появился низкий стол из грубооструганных досок, накрытый с библейской простотой. На столе были глиняный кувшин с козьим молоком, большой кусок пахучего сыра и плоский пресный хлеб, похожий на лаваш. Все это показалось мне не особенно аппетитным, однако крутить носом я не стал. В конце концов у Всевышнего слишком много важных дел, чтобы он мог следить за быстро изменяющимися гастрономическими вкусами.

— Тебе нравится? Я сторонник простых, зарекомендовавших себя блюд, — не без гордости сказал Всевышний.

Я закивал, давясь козьим сыром, который пах так, будто был приготовлен самим Иаковом и в его же эпоху. Впрочем, Господь, кажется, ничего не заметил. Его мысли не задерживались на плотских мелочах, устремляясь в недоступные дали. «Не потому ли у нас так неудачно устроена система пищеварения?» — подумал я.

Всевышний проницательно посмотрел на меня:

— Ты выглядишь невеселым, Тит. Тебя что-то заботит?

— Где мы сейчас находимся? Это ведь не Земля? И не рай? — поспешно спросил я, желая отвлечь его внимание от трапезы.

— Ни то и ни другое. Тут — промежуточный мир. Нечто вроде моей резиденции в этой части Вселенной. В основном я использую ее как склад: храню здесь запасные реки, горы, моря, континенты, ну и другие мелочи. Кстати, ты не прочь кое на что взглянуть?

Внезапно пейзаж вокруг нас изменился. Теперь мы стояли на крутом обрыве, с которого открывался вид на глубокий каньон. Я обрадовался, что хотя бы тут не будет козьего сыра и молока, но, увы, стол с библейским угощением последовал за нами.

— Ешь, не обращай внимания, — сказал Всевышний, положив мне руку на плечо. — Я просто хотел проверить, не забыл ли сделать водопад. Как отсюда видок?

— Замечательный, — похвалил я.

Господь ничего не сказал, но я почувствовал, что он доволен похвалой.

— Когда этот вид будет закончен, я переброшу его в тот мир, который сейчас достраиваю. Надеюсь сделать его таким прекрасным, что разумным существам, которыми я его населю, неловко будет совершать мерзостные поступки перед лицом столь совершенной красоты.

— Не проще ли сразу сотворить эти существа такими, чтобы они не могли творить мерзости? — легкомысленно спросил я.

Нахмурившись, Всевышний убрал руку с моего плеча; и я прикусил язык.

— Ты не понимаешь, Тит, что вы не марионетки! В этом вся соль. Каждый из вас обладает свободой выбора между добром и злом. Это непременное условие. Лиши я вас, свои творения, права самим определять свою судьбу, мой оппонент, этот изворотливый лицемер, станет утверждать, что вы не живые существа, а всего лишь куклы, которых я создаю из страха перед ним. А раз так, то высший замысел творения не более, чем фикция.

— А в чем высший замысел? — отважился спросить я.

Всевышний снисходительно улыбнулся:

— Ты задаешь вопрос, ответа на который не в состоянии постичь. В самых общих чертах мой замысел — благо и бессмертие для вас и самопознание для меня. Не будь вас, моих творений, собственная моя универсальность и одиночество давно привели бы к замкнутости и гордыне. Понимая это, я стал строить миры, не повторив дважды ни один из своих проектов, пока не создал Вселенную в ее теперешнем виде. Я готов признать, что, как сумма моих множественных усилий, продолжавшая развиваться и после моего творения, Вселенная сейчас совершеннее меня. Задумывая ее, я стремился к гармонии, надеялся, что дух преодолеет плоть, идеи — физику, а созидательная мысль — разрушительную злобу хаоса.

И Господь, горячась и, видимо, забыв на время, что я — самое неудачное его создание, стал рассказывать, как методом проб и ошибок он строил когда-то свой первый мир в Волосах Вероники. Насколько я уяснил (ибо многое, конечно, оказалось вне моего разумения), в основном Господа занимала сфера морали и этики, что же касается физики и биологии, то он обращал на них мало внимания, почти не заботясь о детальной проработке моделей. Этим, к примеру, объяснялось сходство скелетов всех организмов — от лягушки до человека. Что же касается атавизма — вроде копчика, аппендикса или следов мигательной перепонки, — то были откровенные ляпсусы, и Всевышний это признавал, говоря, что за обилием дел у него просто не хватало времени устранить недоделки.

— Взять хотя бы ваш мир, — оправдывался он. — Вы часто вините меня, жалуетесь, что я о вас забыл. Но будем откровенны: я бы сделал для вас куда больше, если бы не ваше неверие. От него у меня просто руки опускаются. Ведь, кажется, мое существование было неопровержимо доказано еще Аристотелем — и что же? Чем дальше устремляется ваша наука, тем меньше вы связываете мироздание со мной, хотя это я создал Вселенную и подчинил логике изначальный хаос!

— Может, человечеству не хватает чудес, чтобы обрести веру? — спросил я.

Чело Всевышнего омрачилось, и он неопределенно погрозил кулаком куда-то в пространство.

— Это все он, мой оппонент, его аргументы! Он отлично знает, что, требуя чудес, вы на самом деле жаждете дешевых трюков. Кстати, это он, небезызвестный всем интриган, дает вам видимость всесилия и победы над собой, поощряет в вас самодовольство и гордыню. Он же внушает, что через науку вы победите природу и станете богами. Он издевается над вами, пользуясь вашим непониманием того, что бессмертие неуклюжих белковых оболочек — не бессмертие. Марширующие, скалящиеся и шевелящие руками трупы с высохшими душами — вот чем он хочет подменить настоящую вечность!

Внезапно прервавшись, Всевышний махнул рукой, и мы вновь очутились у болота. Моя ракета, вся в тине, уже стояла на берегу, и из приоткрытого для просушки люка доносилось ворчание Мозга.

— Иди, Тит, и совершай всю роковую череду ошибок, которые превратят земную историю в фарс, — твердо сказал Всевышний.

— Может, не надо? — спросил я. — Скажите, чего мне следует избегать, и я не повторю… вернее, никогда не совершу этих ошибок!

С бесконечной грустью Всевышний покачал головой:

— Не могу…

— Послушайте… но как же? А если оставить меня здесь? — сказал я с дрожью в голосе, основательно напуганный разрушительностью своей миссии.

— И этого я не могу. Оставить тебя — все равно что, нарушив правила, украсть фигуру с шахматной доски. Подай я такой пример, мой оппонент будет просто счастлив. А теперь не отвлекай меня, надо подумать, как перенести тебя в твой мир. Это весьма непросто — даже для меня.

— А мне что делать?

— Почитай пока что-нибудь… Вот хоть это. — Господь занялся вычислениями, а мне сунул не глядя толстый глянцевый каталог, появившийся в мгновение ока на его столе.

Пролистав талмуд, я с удивлением обнаружил, что это каталог гениев, которые были классифицированы в порядке возрастания их дарования. Рядом с именем каждого помещалась объемная голографическая фотография, имелись и краткие пометки, которые делал для себя Господь.

Там я обнаружил и Пушкина, и Толстого, и Менделеева, и Ньютона с Эйнштейном, и Галилея, и Шекспира, и Чайковского, однако все они были рассеяны где-то на последних страницах. Верхние же позиции в классификации занимали некие Воротянский, Ким Ли, Брунсвель и другие, неизвестные мне.

— А кто такие Воротянский, Брунсвель, Ким Ли и Шубин-Лаптев? — спросил я.

Продолжая вычисления, Господь сказал с неохотой:

— Это гении, лучшие из лучших. К сожалению, они не реализовались. Один презрел свое дарование и стал преуспевающим чиновником, другой безнадежно влюбился, все забросил и целую жизнь пробегал за ускользающей юбкой; третий, по-моему, так и остался неграмотным, хотя я прочил его в величайшие писатели. Четвертый же… не помню уже, что с ним… Кажется, я приберегаю его до лучших времен.

Я собрался уже закрыть каталог, но внезапно с одной из страниц на меня глянуло мое собственное фото. Голова моя закружилась. Я на мгновение закрыл каталог, перевел дыхание, а потом прочитал дрожащими губами:

ТИТ ЛУКИЧ НЕВЕЗУХИН (2455–2532).

Код интеллекта — 23423P-34534S.

Вид рассудка: поверхностный, неуглубленный, с внезапными прозрениями. Неуправляемо деятелен. Способен формировать абсурдные обстоятельства. Усиливает отрицательную вероятность путем принятия последовательно неверных решений.

Смысл создания (дальше строка много раз перечеркнута и разобрать невозможно).

Бытийное назначение: гений нелепости.

В графах «наследственность» и «внешность» вообще стояли прочерки, и это было красноречивее любых характеристик. Ощутив в горле необыкновенную сухость, я сглотнул и, не задав ни единого вопроса, положил каталог на стол. Теперь я был убежден, что Всевышний дал мне эту книгу не случайно, тем более он сам упомянул, что случайностям в мироздании нет места. Господь на мгновение с проницательной иронией взглянул на меня и сказал:

— Я слишком долго держу фигуру в руке, не делая хода. Еще немного, и мой оппонент поднимет шум.

— Пора… возвращаться?

Всевышний кивнул:

— Именно. К сожалению, как следует из расчетов, я не могу сразу вернуть тебя в твою эпоху, не нарушив нормальной последовательности линейного времени, поэтому придется вначале отправить тебя в прошлое. Кстати, это и должно было произойти сразу после того, как ты попал в омут. Я лишь ненадолго задержал необратимый процесс.

Мне стало жутко, и я спросил, не застряну ли в прошлом.

— Исключено. Ты сделаешь несколько остановок, а в конце пути вновь окажешься на борту своей ракеты за несколько минут до того, как она угодит в омут. Только на этот раз омут захлопнется раньше.

— А омут…

— Нечто вроде служебного входа, который я открываю для себя. Одновременно это и клапан скороварки, через который уходит пар. В омут улетучиваются лишние кванты, и происходит равномерное распределение вещества между моими мирами… Впрочем, все равно ты не поймешь… Готов?

Я кивнул, ощущая себя по меньшей мере на краю эшафота с петлей на шее. Всевышний наклонился и сострадательно посмотрел на меня:

— Ни о чем не хочешь меня попросить? Теперь мы долго не увидимся, — сказал он ласково.

Я пробормотал, что постараюсь не делать глупостей, во всяком случае, ничего такого, что нарушило бы общий замысел мироздания. Выслушав меня, Господь грустно улыбнулся в седую бороду.

— Твое стремление весьма похвально, но невыполнимо, — сказал он, и в следующую секунду что-то ослепительное вспыхнуло перед моими глазами.

Мне почудилось, что на мгновение, невероятно расширившись, я занял собою всю Вселенную, вобрав в себя планетарные орбиты, затемненные звезды, шаровые скопления галактик, созвездия, квазары и туманности. Не успел я испугаться, что рассеюсь на атомы, как оказался на совсем молодой Земле — такой юной, что она не разделилась еще на континенты и имела единый праматерик.

Праматерик покрывали чахлая трава и голосеменные растения — от них так и веяло незавершенностью и унынием. К счастью, я провел там всего несколько минут и не успел заразиться окружающей тоской. Затем энергия межгалактического омута сорвала меня с места и переместила на орбиту, сомкнувшись вокруг моего тела плотным коконом. Планета завертелась со скоростью нескольких тысячелетий в секунду. Я видел, как трескается и расползается в разные стороны праматерик, а посреди океана, образуя острова, поднимается из трещин в коре лава. Очевидно, где-то внизу происходило многократно описанное в учебниках зарождение жизни — моллюски, морские звезды, двоякодышащие, амфибии, динозавры, — но, увы, с орбиты мне всего этого было не разглядеть.

В какой-то момент, пытаясь завязать шнурок, я уронил с ноги скафандровый ботинок и с опаской подумал: уж не этим ли нарушу земную историю, к примеру, внеся какой-нибудь затаившийся в носке вирус (промокший в болоте носок слетел вместе с ботинком)? Но потом решил, что вряд ли, говоря о моей разрушительной роли, Всевышний имел в виду несчастный случай. Ботинок, падение которого заняло едва ли не миллион земных лет, скорее всего, сгинул где-то на океанском дне.

Пока я размышлял об исторической роли моего носка, движение континентов замедлилось, и стало понятно, что сейчас произойдет очередная остановка…

* * *

В храме морского бога Посейдониуса царила полутьма. Горел лишь тяжелый, подвешенный на цепях светильник. За большим каменным столом, служившим и для жертвоприношений, сидел очень старый жрец в пурпурной мантии. Только он — глава совета и верховный командующий объединенными силами Атлантиды — имел право сидеть в храме: все прочие за совершение подобного святотатства угодили бы в кипящее масло. Порой чадящий светильник внезапно вспыхивал и выхватывал из темноты пористое, похожее на резиновую маску старое лицо с множеством морщин и большим искривленным носом.

Жрец был не один. Рядом с ним стоял молодой атлант в одеянии храмового прислужника. Однако двигался юноша куда решительнее и вел себя куда увереннее, чем пристало прислужнику, да и тога на нем сидела плохо — как если бы была с чужого плеча. Все наводило на мысль о несоответствии одежды и истинного положения этого атланта.

Жрец пытался разглядеть лицо юноши, чтобы составить о нем определенное впечатление, но вместо лица он видел лишь светлое пятно — мешала полутьма, губительная для его слабеющего зрения. Тогда старый жрец сказал:

— Галлий, слова ничего не стоят, если они не подкреплены делом. Покажи мне свое изобретение!

Ни слова не говоря, молодой человек подошел к столу и сдернул с него темное покрывало. Открылись несколько бронзовых и медных полушарий, последовательно скрепленных в единую конструкцию. Сверху располагался маятник.

Нефтяное масло в гаснущем светильнике вспыхнуло, и старый жрец на мгновение увидел то, что лежало на столе.

— Это оно, Галлий?

— Да, мудрейший.

— И ты хочешь сказать, что в этом маленьком механизме, похожем неизвестно на что, заключено достаточно магии, чтобы раз и навсегда покончить с нашими врагами критянами? — недоверчиво спросил жрец.

Его собеседник поклонился:

— Так и есть, мудрейший. Но только магия здесь ни при чем: я построил эту машину, наблюдая тайные силы природы. Мой колебатель, так я назвал его, способен пробудить силу земли. Сперва она покроется трещинами, затем на поверхность вырвется раскаленная лава и выжжет все вокруг, наконец, весь участок суши провалится в морскую пучину — и Крит исчезнет в гигантской воронке.

Внимательно слушая, старый жрец чуть склонил голову набок:

— Хм… Значит, ты утверждаешь, что в этих бронзовых полушариях содержится нечто такое, что способно разгневать Посейдониуса, и он поглотит остров, где эти шары будут лежать? А критский флот — что станет с ним?

Изобретатель сделал презрительный жест:

— Ту часть флота, что находится в гавани, скорее всего затянет в воронку. Корабли в открытом море, вероятно, уцелеют. Но едва ли, оставшись без гавани, эти несколько десятков жалких триер смогут быть угрозой для могучей Атлантиды.

Старый жрец пожевал губами. Его слезящиеся, почти бесцветные глаза испытующе смотрели на бронзовые шары.

— Не иначе, Галлий, как тебе помогли сам Аидус и коварная Гера. Уже несколько столетий великий народ атлантов ничего не может поделать с мятежным Критом, успевшим позабыть, что он был когда-то нашей колонией. Год от года критяне становятся все могущественнее и наглее. Поговоривают, что они уже строят лабиринт, в котором будут приносить жертвы человекобыку. Уверен ли ты, что не ошибаешься и Крит действительно поглотит океанская пучина?

Изобретатель постарался, чтобы его голос звучал твердо:

— Клянусь вам своей головой, мудрейший. Ошибки быть не может. Крит перестанет существовать спустя четверть часа после того, как моя машина заработает.

Жрец поманил молодого человека к себе и ребром дряхлой руки провел по его шее, словно проверял, крепко ли его голова прикреплена к туловищу. Изобретатель инстинктивно вздрогнул, и жрец, почувствовав это, удовлетворенно кивнул — как если бы получил наконец нужное подтверждение.

— Теперь я тебе верю, Галлий. Ты не похож на человека, который не ценил бы собственной жизни, — следовательно, в известных пределах на тебя можно положиться. Но я хочу услышать твои условия. Что ты хочешь за свою машину? Золота, прекрасных рабынь, скакунов, пряностей?.. Все-таки золото? Что ж, мудро: у кого есть золото — есть и все остальное. Сколько именно этого металла тебе нужно? Триеру, две триеры, три? — спросил он.

Молодой человек нервно облизнул губы, очевидно, опасаясь, что дрогнувший голос выдаст его алчность. Но жреца было непросто провести, и его сухой смешок разнесся по храму:

— Разумеется, деньги ты получишь после того, как Крит исчезнет в морской пучине… Но знаешь, что произойдет, если ты не сумеешь разгневать Посейдониуса?.. Я, пожалуй, расскажу тебе одну историю. Несколько лет назад сюда уже приходил один ученый муж, поначалу внушивший мне доверие. Он клялся, что разработанный им новый тип парусной галеры отправит весь критский флот на дно. И что же? Тараны его кораблей не пробивали даже бортов неприятельских триер. Я примерно наказал этого лжеца, хотя он и кричал что-то про металлическую окантовку носов и треугольные паруса, которые смогут исправить положение. Но у меня правило: не верить тем, кто однажды меня подвел. Прежде чем умереть, этот человек увидел свое сердце…

Изобретатель чуть побледнел, но голос его прозвучал с прежней твердостью:

— Мудрейший, я отлично знаю, чем рискую. Верьте, мой колебатель не подведет. К тому же он уже готов и не требует никаких дополнительных затрат. Нужно, чтобы верные люди доставили его на остров, поставили где-нибудь рядом с трещиной или у кратера вулкана и запустили маятник. Разумеется, лазутчикам не следует говорить о том, зачем это нужно… Извержение начнется столь быстро, что сами ваши посланцы скорее всего погибнут.

Прищурившись, жрец потянулся к цилиндру высохшей рукой:

— Занятно… Какой маятник? Этот?

Молодой человек испуганно схватил его за запястье:

— Осторожно, мудрейший! Не трогайте маятник, или вы погубите Атлантиду!

— Что?! А ну отпусти, или я велю тебя казнить! — вспылил старик, пытаясь вырвать руку. — Не хочешь ли ты сказать, жалкий червь, что Посейдониус разгневается на нас, как и на критян? Народ Атлантиды живет в мире с Посейдониусом и приносит ему обильные жертвы!

— Прошу вас! Не трогайте маятник! — бормотал изобретатель, борясь со жрецом.

В этот момент я, Тит Невезухин, слепой волей случая перенесенный в храм и прятавшийся за колонной, громко чихнул — настолько неожиданно для себя, что не успел даже зажать рот ладонью. Великолепная акустика разнесла мой чих по всему храму Посейдониуса, раздробив его эхом.

Последствия были ужасны… Изобретатель, вздрогнув, выпустил руку жреца, и потерявший равновесие старик задел маятник. Тот, с сухим стуком поочередно зацепив все пять бронзовых пластин, гулко ударился в большую полукруглую чашу, и по храму разнесся высокий, ни на что не похожий звук. Прежде чем этот звук растаял, молодой человек в ужасе прыгнул животом на стол и схватился за маятник, остановив его.

На несколько секунд колоссальное здание погрузилось в такую тишину, что слышно было, как где-то капает вода. По лицу старца начало разливаться недоверие.

— Ты обманул меня, мерзавец. Ты же говорил, что… — начал он.

Но не успел жрец закончить фразу, как пол храма дрогнул, а в глубине острова зародилась мерная дрожь, похожая на движение пробуждающегося гиганта. Отпустив маятник, изобретатель испуганным зайцем метнулся к дверям храма и в панике стал бить в них плечом, стараясь любой ценой вырваться, но храм был заперт снаружи — так велел жрец.

— Посейдониус! — охнул старик. В следующую минуту посреди храма образовалась глубокая трещина, со дна которой поднималась темная лава, и колонны задрожали, едва удерживая вес массивной крыши. Прежде чем многотонное каменное украшение, составлявшее часть барельефа потолка, обрушилось вниз, я безо всякого перехода вновь оказался на орбите, а Земля вертелась внизу, как ужаленная: мгновения для меня — века для нее.

Я не видел, как развивались события дальше, но печальная судьба Атлантиды известна, по-моему, всем. В свое оправдание скажу только одно: я чихнул безо всякого на то коварного умысла, а лишь потому, что моя босая левая нога окоченела, стоя на каменном полу храма.

* * *

Следующая промежуточная остановка произошла в окрестностях Рима в 455 году после Рождества Христова. Если вы хоть немного знаете историю, дальше, в принципе можете не читать, а сразу переходите к проклятиям на мою голову. Для остальных же напомню, что в тот год Рим осадили вандалы под предводительством Гейзериха, который вошел в учебники как жестокосердный и кровожадный полководец, способный не моргнув глазом превратить процветающий город в груду развалин, а его жителей — в фарш. Римляне по своей привычке сперва попытались откупиться, дабы он снял осаду, но Гейзерих высказался в том роде, чтобы они не утруждали себя: он-де захватит Рим и все ему и так достанется, потому как покойникам золото ни к чему.

Тогда, видя, что снисхождения не будет, горожане от мала до велика поднялись на стены и с такой отчаянностью стали отбиваться от вандалов, что те, настроившиеся на легкую победу, порядком озадачились. Все приступы были отбиты, осада затянулась, и захватчики, не обладавшие большим терпением, начали подумывать о том, чтобы отступить от города.

Как всегда, когда требовалось свалить с себя ответственность за принятие какого бы то ни было решения, вандалы всей толпой собрались на равнине и терпеливо дожидались знамения, чтобы, по ситуации истолковав его, решить: откатиться ли им назад в степи, или пойти на отчаянный штурм?

Гейзерих — важный как истукан — сидел в седле и, сложив рупором ладони, препирался с небом, требуя явить чудо. Но, увы, ничего примечательного не происходило, а все трюки, которые Гейзерих, как предусмотрительный полководец, приготовил заранее, проваливались один за другим. Так, к примеру, белая цапля, которую на глазах у всего войска должен был убить в небе серый сокол, не пожелала вылетать из клетки, равно как не захотели сами собой вспыхнуть сложенные магической фигурой дрова, и разгневанный Гейзерих шепотом приказал слугам посадить греческого пиротехника на кол.

Так из-за всевозможных накладок сорвались все чудесные знамения, и войско удрученно переминалось с ноги на ногу, почесывая плоские лбы боевыми топорами и склоняясь к тому, чтобы отступить.

И тут, когда Гейзерих в очередной раз принялся выбивать у богов знамение, посреди его войска материализовался я в скафандре, разогревшемся от трения об атмосферу. Армия вандалов была довольно разношерстной. К ней в предвкушении добычи приблудилось много греческих наемников, фракийцев, германцев и вообще всякого праздношатающегося сброда, облаченного в самые диковинные доспехи, поэтому первоначально на меня никто не обратил внимания, кроме какого-то молодого воина, почти мальчишки, на повозку которого я обрушился.

Испуганный сопляк, решивший, очевидно, что я под шумок покушаюсь на его сено, стал вопить и замахиваться копьем. Я показал жестами, чтобы он успокоился, спрыгнул с повозки и случайно прикоснулся раскаленным плечом скафандра к боку обозной клячи, до того мирно щипавшей траву. Безмозглое непарнокопытное встало на дыбы и понесло. Колесный таран, в который она была впряжена, оторвался от упряжи и сам собой покатился с холма в сторону римских стен.

Шум от катящегося тарана привлек всеобщее внимание. Гейзерих, решив воспользоваться ситуацией, привстал на стременах.

— Видите, таран возвращается к стенам? Боги обещают нам богатую добычу! — завопил он и первым поскакал к Вечному городу.

За ним с яростными криками хлынуло многотысячное войско, не обращая внимания на стрелы, камни и смолу. Вскоре ворота, не выдержав напора, рухнули, и бой закипел внутри укреплений. А еще минут через десять огни пожарищ, вспыхнувших сразу в нескольких частях города, сообщили мне, что сражение идет уже на улицах.

Дальше я не смотрел: печальный конец Рима слишком хорошо известен. Я присел на край телеги — молодой вандал давно умчался грабить — и стал ждать, пока вновь окажусь на орбите. Было ясно, что, в какой бы эпохе я ни очутился, — всюду от меня будут одни лишь неприятности. Самой судьбой мне была уготована роль того самого стрелочника, который, оказываясь в нужный момент в ненужном месте, заворачивает поезд истории под откос. Я с горечью думал об этом, и с каждой минутой мне становилось все понятнее, отчего так печален был прощальный взгляд Всевышнего.

* * *

Материализовавшись в следующий раз, я был готов к самому неблагоприятному раскладу. Чтобы по возможности уменьшить исходящий от меня вред, поклялся не предпринимать совершенно ничего: не чихать, не кашлять, не пугать лошадей, а просто стоять на одном месте, осторожно дышать носом и даже моргать лишь по большой необходимости.

Меня бы не удивило, окажись я на поле брани или в лаборатории средневекового алхимика, который с перепугу изобретет порох, или даже в спальне стареющей нервной императрицы, которая, увидев меня, откинет концы раньше положенного ей срока, но нет… В этот раз как будто ничто не предвещало переломного момента истории. Я стоял на городской площади, запруженной гуляющими обывателями. Мужчины щеголяли в серых и черных шляпах, на худой конец, в кепках, их дамы носили одноцветные платья и при ходьбе томно опирались на длинные зонты, а у кого не было таковых — на руку спутника. Между извозчицкими пролетками попадались простейшие автомобили, и по этому признаку я определил, что переместился в конец XIX — начало XX века. Речь, звучавшая вокруг, была как будто славянской.

Первые две минуты я честно стоял на месте, позволяя себе лишь моргать, однако моя неподвижность вместе с непривычным для окружающих скафандром оказали воздействие, противоположное желаемому, — привлекали внимание. Гуляющие обыватели то и дело оглядывались, а некоторые останавливались и, уставившись на меня, с усилием размышляли, кто я — маскарадный или приказчик из мясной лавки, посланный стоять для привлечения покупателей? Заметив, что в мою сторону, с явным намерением задать какой-то вопрос, направляются двое франтов с удивленными физиономиями, а к ним вот-вот присоединится скучающий полицейский, торчащий у фонарного столба, я, напустив на себя сосредоточенный вид, поспешно нырнул в толпу. Теперь на меня обращали меньше внимания, и вскоре я совершенно успокоился, поверив, что в этот раз все обойдется.

С каждой минутой толпа становилась все гуще, волнами прибывая с боковых улиц. Прохожие толкались, пытаясь пробиться к центру площади. Догадавшись, что там сейчас произойдет какое-то знаменательное событие, и я стал проталкиваться через толпу. Для обывателя начала XX века протиснуться сквозь такое скопище — дело почти невозможное, однако надо учесть, что у меня за плечами имелся немалый опыт. Пять студенческих лет я ежедневно проводил по четыре часа в метро и при этом ни разу — повторяю: ни разу! — не проехал своей станции. Иначе говоря, в умении работать локтями я могу дать любому десять очков форы.

Толпящиеся зеваки лишь озадаченно похрюкивали и разлетались от меня, как кегли. Прежде чем очередной замешкавшийся франт, оправившись от внезапного толчка плечом, успевал огреть меня тростью, я уже был далеко, и ему оставалось только утешаться бессильной руганью.

Какой-то бледный юноша, по виду студент, вовремя оценивший профессионализм, с которым я прокладывал себе дорогу, не раздумывая, пристроился за моей спиной. Тогда я не обратил на это особого внимания, лишь, помню, подумал, что он не дурак.

За несколько минут мне удалось пробиться на середину площади и остановиться сразу за полицейским оцеплением. Успел я как раз к началу торжества: на площадь уже въезжала открытая пролетка, в которой сразу за кучером сидели усатый мужчина в военном мундире и полная миловидная женщина в шляпе с вуалеткой, державшая в руках букет роз. Оба приветливо улыбались и махали толпе.

Я был порядком разочарован: ожидал интересного зрелища, а это всего-навсего проезжали какие-то важные шишки. Пока я пытался сообразить, кто это такие, студент, благодаря мне пробившийся сквозь толпу, проскочил под рукой у полицейского и кинулся к пролетке. Вскочив на ее подножку, он вытянул вперед руку, что-то несколько раз негромко хлопнуло. Честно говоря, я не сразу сообразил, что произошло, потому как хлопки были заглушены шумом толпы. Только когда усатый мужчина обмяк в экипаже, а на молодого человека навалились со верх сторон и сбили его с ног, истина открылась мне во всей своей неприглядности.

Толпа встревоженно загудела и, прорвав оцепление, кинулась к пролетке. Полицейские размахивали шашками, слышался панический женский визг. Различив среди беспорядочных криков повторяющиеся слова «Австрия» и «Фердинанд», я внезапно вспомнил, что поводом к Первой мировой войне послужило убийство в Сараево наследника австро-венгерского престола эрцгерцога Франца Фердинанда и его жены…

Все померкло перед глазами, и вновь я пришел в себя уже в своей ракете. Мерно гудел двигатель, Мозг вполголоса недовольно что-то бормотал. В каюте веяло тишиной и покоем. О межгалактическом омуте не было ни слуху ни духу — вероятно, он, как и обещал Господь, захлопнулся еще до нашего появления в этом секторе.

Случайно бросив взгляд на навигационной компас, я увидел на нем координаты Земли, от которой мы были совсем близко — всего в каких-нибудь двух часах полета. Испытав внезапный ужас, я кинулся к рулю и, переложив штурвал так резко, что с полок посыпалась посуда, поспешно развернул ракету носом в дальний космос. Мозг разворчался, что мне не мешает провериться у психиатра, но я не слышал его слов, чувствуя, что боюсь даже протянуть руку и отключить ему звук, потому что для этого нужно совершить действие, а кто знает, к чему оно приведет?

Я выхлестал два стакана самогона из подаренной Ю-ла-у бутыли, лег на кровать и уставился в потолок. Как смотреть в глаза людям, зная, что ты трижды становился той роковой соломинкой, которая ломала хребет земной истории? Алкоголь медленно растекался по моему телу, затуманивая сознание, пока не отключил его окончательно.

Как часто повторял мой мудрый дед Геннадий, спирт очищает клетки мозга от лишней информации. Сомневаюсь, что дед в старости страдал от избытка информации вообще и лишней информации в частности, но в жизни мне не раз предоставлялась возможность убедиться в верности его наблюдения.

Когда на другой день я протрезвел, чувствуя себя так скверно, словно в желудке побывала на постое целая дивизия, то не был уже уверен, произошло ли все описанное в этом воспоминании на самом деле, или так проявилось воздействие паров эфира, которым я надышался, когда испортился молекуляризатор…

ВОСПОМИНАНИЕ ТРИНАДЦАТОЕ

Как-то, пролетая через Большое Магелланово Облако, я стоял у иллюминатора, поэтически любовался россыпью созвездий и размышлял о том, какую таблетку принять от несварения желудка. Внезапно одна из трех расположенных неподалеку звезд ярко вспыхнула и взорвалась, сбросив газовую оболочку. Думаю, старушонка давно дожидалась хоть какого-нибудь зрителя, чтобы покончить с собой, и была счастлива обнаружить его в моем лице.

Это зрелище, когда казавшаяся вполне благополучной звезда вдруг разлетается в клочья, явно противопоказано впечатлительным, ранимым людям с неуравновешенной психикой, к которым я себя, к счастью, не отношу. В ослепительной вспышке большая часть объекта расплавилась в термоядерной реакции, остаток коллапсировал в сверхплотную нейтронную звезду, а сброшенное вещество, получившее чудовищное ускорение, стало разлетаться во все стороны с колоссальной скоростью.

Несколько секунд я простоял истуканом, затем с громким воплем повис на рулях, и мой «Блин» стремительно помчался прочь, преследуемый по пятам раскаленным газом, облако которого затмило иллюминаторы.

Расстояние между нами все сокращалось, и смертоносный поток почти окутал мою ракету, но тут я бульдожьей хваткой повис на форсаже. Двигатель, к счастью, усовершенствованный некогда ленивым инопланетянином Эром и с тех пор серьезно не ломавшийся, взревел на полную мощь, и корабль оставил далеко позади кипящий шлейф сверхновой.

Попытавшись включить компьютер, чтобы вернуться на прежний курс, я обнаружил, что на «Блине» полетели все навигационные приборы, весьма чувствительные к яркости, а Мозг, схватив изрядную дозу гамма— и рентгеновского излучения, перегрелся, впал в полную прострацию, на вопросы не отвечал и лишь изредка принимался бормотать рубаи Омара Хайяма, причем словно нарочно выбирал из них наиболее сомнительные в отношении нравственности.

Отключив этому развратнику звук, я плюхнулся в кресло и задумался. Положение представлялось весьма незавидным. Хотя двигатель, рули и все основные механизмы ракеты работали, без навигационных приборов невозможно было произвести ни один из расчетов, а прокладывание курса, даже посчитай я его без компьютера, в столбик, превратится теперь в гадание на кофейной гуще. Мне оставалось, ориентируясь на знакомые кучки звезд, показывать самому себе пальцем в иллюминатор, куда лететь.

Этим я вскоре и занялся. Поначалу дело пошло бойко, но я забыл элементарную истину — из космоса, где угол наблюдения совсем другой, скопления созвездий выглядят иначе, чем с Земли. Это привело к тому, что я спутал Крабовидную туманность с Малым Псом, а Волопаса — с Цефеем и, упорствуя в своей ошибке, вскоре оказался в такой звездной глухомани, куда даже метеориты предпочитали лишний раз не залетать.

Галактики здесь были все какие-то дремучие, замшелые и до того мельтешили в иллюминаторах, что я окончательно запутался и представления не имел, как выбраться на какую-нибудь межзвездную трассу. А тут еще как на грех стали заканчиваться молекулы в топливной камере, пришлось бросить в нее тот скафандровый ботинок, который оказался непарным. Все равно, что от одного ботинка толку?[6] Решив не паниковать и хорошенько обдумать свое положение, я остановил ракету неподалеку от какой-то двойной звезды и погрузился в размышления. Вспомнив про магнитный компас, стрелка которого всегда показывает направление на Южный Крест, я обрадовался было, что выход найден, но оказалось, что и компас разделил судьбу остального навигационного оборудования.

Я хотел уже отойти от иллюминатора, чтобы в спокойной обстановке, ни на что не отвлекаясь, рвать на себе волосы и биться головой о стену, но вдруг увидел, что к моей ракете стремительно приближается загадочное небесное тело.

Решив, что это взбесившийся астероид — один из тех, которыми кишат даже медвежьи углы Вселенной, — я постарался поскорее убраться с его пути, но не успел разогнаться, как космический скиталец оказался совсем рядом с «Блином». Я ждал страшного удара. Внезапно астероид изменил направление полета, лег на параллельный курс, — а в следующий миг мою ракету опутали длинные коричневые щупальца с присосками.

Прежде чем я очнулся от изумления, шлюзовой люк слетел с петель, и в каюту ввалились два очень странных существа. Их огромные головы напоминали капустные кочаны и были покрыты листьями, нос, рот и глаза отсутствовали вовсе, а конечности представляли собой длинные корявые корни.

Я бросился к столу и достал из ящика бластер, но одно из существ хлестнуло корнем по моей руке и, вырвав оружие, отбросило его в сторону, а другое тем временем обвило меня своими конечностями с такой силой, что я услышал треск собственных ребер. Затем меня швырнули в кресло и крепко привязали к нему длинным гибким прутом, который, как живой, впивался мне в тело при всякой попытке освободиться. Не обращая внимания на ругань, которой я осыпал их, капустоголовые обыскивали каюту: вытряхивали из шкафа вещи и одежду и даже отдирали от стен обшивку, засовывая за нее свои отростки. Вскоре, видя, что это бесполезно, я перестал ругаться и стал разглядывать напавших на меня агрессоров.

Если поначалу пришельцы представлялись мне одинаковыми, то теперь я обнаружил между ними и отличия. Первый из инопланетян был уже мужем зрелым, перевалившим далеко за середину жизни. Его корни одеревенели и скрипели при ходьбе, ствол был тяжелее и массивнее, чем у спутника, а листва на голове основательно поредела, образовав впечатляющие проплешины. Второй, видимо, был еще молод — побеги зеленее, корни гибче, и сквозь листья кочана не проглядывала кочерыжка.

Я догадался, что столкнулся с одной из форм разумной растительной жизни, теоретическую возможность существования которой предсказывал еще космофилософ Ортопега в своей работе «Ботанические цивилизации». Такие цивилизации преимущественно возможны в системах двойных звезд. Постепенно развиваясь и мутируя под воздействием сложноспектрового излучения двух светил, растения образуют все более сложные формы, под конец приобретают собственный независимый интеллект, выкапываются из земли, обучаются передвигаться, последовательно переставляя корни, выращивают себе маневренные корабли-теплицы и начинают осваивать Вселенную. Причем, утверждал Ортопега, так как представление о морали у растений напрочь отсутствует, они без зазрения совести захватывают все подходящие им по природным условиям миры, истребляя их исконных обитателей.

По свойственному мне невезению, я залетел именно в ту часть Вселенной, где обитала умозрительно предсказанная ботаническая цивилизация, и даже остановил свою ракету неподалеку от ее двойной звезды. Неудивительно, что на перехват был немедленно направлен военно-исследовательский корабль[7].

Закончив громить каюту, которая после обыска приобрела кошмарный вид, пришельцы взялись за меня. Старший капустоголовый наклонился надо мной и так обвил шею своим отростком, что я захрипел.

Одновременно, услышав в своей голове грозный голос, я понял, что столкнулся с телепатами.

— Отвечай, тыквенный, где ты спрятал куколок гусениц? Ты ведь хотел сорвать нам опыление, не так ли? Лучше говори по-хорошему, или я тебе пестик оторву!

— Вначале способность растений к телепатии поразила меня, но потом я понял, что это единственно возможная форма общения между видами, которые природой лишены голосовых связок и барабанных перепонок. Что же касается зрения, то его, видимо, успешно замещало отражение световых волн, воспринимаемых поверхностью листьев.

— Вы меня придушите! Я не тыквенный и никогда им не был! — прохрипел я.

Услышав мой голос, капустоголовый убрал свой корень и даже отступил на шаг назад.

— Гыриус, клянусь своими тычинками, он и правда не тыквенный! Тыквенные телепатируют на других частотах! К тому же я только что ощутил, как у нем в стволе что-то булькало и вибрировало! — пораженно воскликнул он, обращаясь к своему спутнику.

— Значит, вы думаете, магистр Аскольдис, что он не шпион? Выходит, мы напрасно тут все перерыли? — растерянно отвечал юный капустоголовый, ощупывая меня своими отростками.

— Ах, Гыриус, Гыриус! Не заставляй меня жалеть о том, что я взял тебя в аспиранты! Разумеется, он шпион, но, скорее всего, шпион одуванчиковых или тополиных. Видишь пух у него на кочерыжке? Это свидетельствует, что он находится в стадии цветения. Вот посмотри сюда!

Магистр Аскольдис протянул отросток и решительно вырвал у меня из головы клок волос. Я взвыл, но старый болван отнесся к этому с полнейшим равнодушием.

— Ты видел, Гыриус, что вместе с пухом у него вырываются и семена? Да, так и есть, это одуванчиковый. Он прилетел сюда, чтобы, когда настанет время, распылиться у нас на планете и размножиться.

— Коварный негодяй! Можно подумать, мы для того возделываем грядки, чтобы всякие развратники-размноженцы из отряда одуванчиковых сеяли в них свои семена! Ну и засвечу же я сейчас этому сорняку! И юный Гыриус с патриотичной горячностью размахнулся отростком, чтобы заехать мне в глаз.

— Стой! Не смей меня бить! Я не одуванчиковый! — завопил я.

Юный Гыриус озадаченно опустил отросток.

— Магистр Аскольдис, а что, если он и правда не одуванчиковый? Вдруг это кто-то из наших союзников, например, реповый или помидорный?

Его научный руководитель придирчиво оглядел меня:

— Чушь! Это не реповый. Я знаю реповых и помидорных. Вообще, должен признать, что это очень странное и нелепое создание. Если мне не изменяет память, скорее всего, это кто-то из многочисленного отряда сухофруктовых, например, вырожденец вишневый или клен склизколиственный. Обрати внимание: у него из отверстий в стебле течет окрашенный хлорофил.

— Никакой я не вырожденец! Это кровь: вы своими отростками разбили мне нос. Неужели не видно, что я вообще не растение? — крикнул я, потеряв терпение.

— А кто ты тогда такой? Может быть, пучок сине-зеленых водорослей? — издевательски спросил магистр Аскольдис, почесывая отростком свой облысевший кочан.

— Я человек!

— Что за бессмысленный набор звуков? Это твой сорт, что ли, так называется? Впрочем, мы сейчас узнаем все точно. Гыриус, пилу!

Капустоголовый взял у своего спутника пилу, проверил, достаточно ли она острая, и, схватив меня за запястье, приготовился отхватить руку у самого плеча.

— Потерпи малость, вырожденец! Я возьму у тебя черенок. Мы изучим его строение, затем разработаем нужный тип ядохимикатов, разведем гусениц-вредителей и вытравим вас из вашего мира. Не обижайся, приятель, но нам, капустникам, давно пора расширить территорию засева, а то молодым кочанам и так уже приходится заниматься фотосинтезом по очереди.

Пока он разглагольствовал, мне удалось согнуть ногу и хорошенько пнуть его, так что капустоголовый даже запрыгал на отшибленном корне.

— Перестань меня пилить, тупоумный болван! Никакой это не черенок, а моя рука! Я человек! Понятно тебе? Гуманоидное существо, состоящее из бесхлорофильных клеток! — взвизгнул я.

Аскольдис и юный аспирант переглянулись. Магистр опустил отросток с пилой.

— Магистр, а вдруг это правда? — страшась собственной дерзости, спросил Гыриус.

Научный руководитель завибрировал от возмущения, и его головные листья в ужасе свернулись в трубочки.

— Ах, Гыриус, Гыриус! Вот уж не предполагал, что какой-то вырожденец, выдвигающий нелепые теории, с такой легкостью введет тебя в заблуждение! — забрюзжал он. — По всему видно, что ты только недавно сменил свой двадцатый комплект листьев! Разве наши ученые, и я в их числе, многократно не доказали, что разумная жизнь может иметь исключительно ботанические, но никак не зоологические формы? Тебе нужны факты? Пожалуйста! Во-первых, разве животным присущ такой сложный одухотворяющий процесс, как фотосинтез? А ведь только при фотосинтезе могут происходить многоуровневые реакции лиственно-кочерыжного мышления, во всех остальных случаях это невозможно — данный тезис был доказан еще Спаржарусом Великим. Что вы возразите против этого, юноша? Во-вторых, у зоологических существ должен отсутствовать корень: без него как клетки будут подпитываться необходимыми веществами? В-третьих, если бы такое безобразное существо все же возникло, оно, в силу своей природы, не поглощало бы удобрения с чувством глубокой признательности, как это делаем мы, а, напротив, выделяло бы их из себя. Разве можно представить себе нечто более противоестественное?

Под действием этих убийственных доводов юный Гыриус увядал на глазах, опуская свою кочерыжку все ниже, но все же осмелился робко возразить:

— Магистр, я понимаю, что это нелепо. Ну а если все же предположить, что разумная биологическая жизнь возможна? Что, если перед нами — эволюционировавшая инфузория-туфелька или мутировавший дождевой червь?

Услышав такое кощунство, старец возмущенно замахал на него отростками:

— Что ты говоришь? Зоологическим существам никогда не эволюционировать дальше жгутиковых или амеб-туфелек — это предел их развития. Неужели мне придется повторять тебе азы, Гыриус? Размеры животной клетки так малы, что, дабы составить такой объем, — тут старец ткнул мне в грудь одним из корней, — их должно собраться вместе несколько сот миллиардов, а разве можно допустить, чтобы сотни миллиардов инфузорий имели бы единую организацию и действовали сообща? Только представь себе этот клеточный рой, и ты задохнешься от омерзения! А ты, жалкий вырожденец, сейчас лишишься вершины ствола. Я раздумал брать у тебя черенок — вершина будет вернее. Ну-ка, Гыриус, придержи ему корни, чтобы не брыкался!

С этими словами магистр Аскольдис решительно поднял пилу и всерьез нацелился на мою шею. Отчаянно вырываясь, я закричал:

— Погодите! Обезглавить меня вы всегда успеете! Почему бы вам вначале не взять у меня немного крови на анализ? Прошу вас, дайте мне последний шанс, а потом рубите хоть в капусту![8]

Пила с острыми как бритва зубцами замерла в нескольких миллиметрах от моей шеи. Магистр Аскольдис пытливо покосился на своего аспиранта и рявкнул:

— Что стоишь? Думаешь, я не вижу, чего ты хочешь? Так и быть, принеси сюда микроскоп! Я раз и навсегда докажу тебе, что разумных зоологических существ не бывает.

Гыриус выскользнул из каюты и почти сразу вернулся. Грубо пошевелив мой нос, он добился того, что из него вновь хлынула кровь. Собрав несколько капель на стеклышко, любознательный аспирант сунул его в мерцающий зеленый параллелепипед, сильно смахивающий на дохлую медузу, и поднес к своим зрительным листьям. На миг он оцепенел, а потом пораженно воскликнул:

— Посмотрите, магистр! Это нечто невероятное!

Плазма… мельчайшие тельца, похожие на амеб… они… шевелятся!

— Ну что у тебя там? Дай взглянуть! Померещится же такая ерунда от избытка воображения… — пробормотал Аскольдис, забирая у Гыриуса микроскоп.

Недоверчиво ворча, магистр уставился в него. Несколько секунд спустя его ворчание оборвалось, и почтенный ученый замер, одеревенев с отростков до корней. На его бугристом кочане выступили крупные капли росы.

— Должно быть, какая-то фальсификация… — прошептал он. — Это невероятно, Гыриус, они самостоятельно движутся, сталкиваются, пожирают друг друга! Что это за вещество?

— Сок с его кочана, — объяснил аспирант, показывая на мой разбитый нос.

— Не сок, а кровь! — вмешался я.

Магистр Аскольдис тяжело рухнул на стул и вытер отростком пот со лба.

— Гыриус, если бы я своими листьями этого не увидел, никогда бы не поверил! Ты был прав. Перед нами действительно зоологическое существо — уникальная, мерзопакостнейшая природная нелепость, конгломерат клеток, подобных амебам-туфелькам. Я уверен, если ее разрезать, то обнаружится, что внутри она вся состоит из жидкой слизи, в которой плавают нечистоты, булькает желудочный сок и роятся бесконечные бактерии. В кочане у меня это не укладывается… Пойдем, Гыриус, поскорее улетим отсюда или меня стошнит… — содрогнувшись от омерзения, сказал он и, ссутилившись, пошел прочь.

Гыриус искоса взглянул на меня и, догнав профессора, быстро заговорил:

— Магистр, погодите! Я думаю, улетать преждевременно. Ведь то, что он иной природы, в сущности ничего не меняет. Наверняка для функционирования зоологических существ тоже нужен кислород, следовательно…

Ученый приостановился и оглянулся на него.

— Что ты сказал, Гыриус? Кислород?

— Именно, магистр, ведь вы знаете, что амебы и черви тоже в свою очередь…

— Хм… Вообще-то в этом что-то есть… Надо обсудить подробнее. Пошли туда…

Он обнял аспиранта отростком за ствол и отвел его в дальний угол каюты. Теперь оба стояли слишком далеко, и их телепатоволны не долетали до кресла, к которому я был привязан. Оба капустника оживленно спорили, изредка кивая на созвездия в иллюминаторе.

Совещание длилось минут двадцать, затем мыслящие овощи вновь направились ко мне.

— Мы совершим истинное благодеяние, если… — продолжал быстро говорить Гыриус. Кашлянув, научный руководитель дернул его за отросток, и аспирант, спохватившись, умолк.

Наклонив ко мне свой кочан, Аскольдис ласково сказал:

— Послушай, дружок… э-э… мы признаем, что были несправедливы к тебе, когда приняли сперва за тыквенного, а потом за вырожденца вишневого и обыскали твой корабль. Поверь, это было сделано лишь из опасения за судьбу нашей поросли, ибо, к сожалению, к нам довольно часто засылают диверсантов. От имени всех капустников приносим самые искренние извинения. Но надеемся, что теперь конфликт исчерпан, не так ли? Ты ведь не держишь на нас обиды?

— Разумеется, нет, — заверил я.

Магистр с одобрением похлопал меня корнем по плечу:

— Вот и отлично. Тогда в будущем мы, конечно, сможем рассчитывать на самое добрососедское сотрудничество между нашими двумя мирами… Ах да… вот проклятая рассеянность… на вашей планете ведь есть почва?

Мгновенно постигнув все его растительное коварство, я замотал головой:

— Почва? А что это такое?

Магистр укоризненно всплеснул отростками:

— Зачем ты меня обманываешь? Твое сознание для меня — что вскопанная грядка. Я отлично знаю, что почва на вашей планете есть и кислород тоже, не правда ли? А что еще? Ого, есть даже океаны! С твоей стороны было очень мило о них вспомнить. Это значительно облегчит проблему полива!

Я попытался его пнуть, но на этот раз овощ был готов к нападению и так заехал мне по коленной чашечке корнем, что я взвыл от боли.

— Вот видишь, дружок, сам напросился. Ничего, скоро этот черенок тебе не понадобится. А теперь скажи: где находится твоя планета? — дружелюбно поинтересовался он.

— А пошли вы! Думаете, перед вами такой идиот… — начал было я, но внезапно, помимо своей воли, представил себе Солнечную систему и ближайшие к ней созвездия.

— То-то же… Спасибо за помощь. Именно это мне и хотелось узнать, — насмешливо кивнул магистр и повернулся к Гыриусу.

— Ты был прав, это не слишком далеко. Наш десант долетит туда циклов за пять… — сказал он.

— Лучше не суйтесь! У нас есть армии и оружие! — предупредил я.

Гыриус презрительно отмахнулся:

— Ерунда! Ваши термоядерные реакции только ускорят наш рост. Вдобавок нападение будет внезапным. Сотни миллиардов семян взойдут одновременно, и через несколько дней ваш мир будет у нас под контролем. Мы сотрем вас с лица планеты, как грязь с листьев.

Меня бросило в пот.

— И вы без зазрения совести уничтожите миллиарды людей? Миллиарды разумных существ? — спросил я севшим голосом.

Юный овощ равнодушно развел отростками:

— Почему бы и нет? Это с вашей точки зрения вы — разумные существа, для— нас же — биологические сорняки, не более. Не думайте, что мы испытываем что-либо к вам лично, речь идет исключительно о расширении территорий. Впрочем, что это я перед тобой оправдываюсь? Магистр, дайте мне пилу, я отхвачу ему кочан! Любопытно взглянуть: он пустотелый или внутри есть какое-то вещество?

В голосе Гыриуса было столько исследовательского энтузиазма, что, прощаясь с жизнью, я зажмурился, но профессор Аскольдис отстранил ретивого помощника своим корнем:

— Погоди, Гыриус, изучить его кочан мы успеем. Прежде давай выясним, что заменяет этому биологическому недоразумению корень. Должен же как-то разрешиться парадокс Спаржаруса Великого? Эй, подопытный! Ты слышал вопрос? Отвечай!

— Я не подопытный! Меня зовут Тит!

Магистр нетерпеливо хмыкнул:

— Затенять я хотел твое имя! Каким образом ты питаешь свои клетки?

— А пошел ты! — угрюмо заявил я, но Аскольдис уже наклонил ко мне свою кочерыжку и соприкоснулся ею с моим лбом. Я ощутил, как в мое сознание грубо вторгаются его мысленные щупальца. Впрочем, это продолжалось всего мгновение, а потом овощ разорвал контакт и брезгливо поежился.

— Как мерзко! Вообрази себе, Гыриус, они заталкивают вещество через эти говорильные щели, измельчают его костяными отростками под названием «зубы», затем проталкивают через «пищевод» в «желудок», там растворяют кислотой под названием «желудочный сок», доводят до разложения и усваивают. И при этом еще самым аморальным образом выводят из организма удобрения, вместо того чтобы бережно сохранять их внутри себя. Единственное, чего я не уяснил, — какого рода вещества они пожирают? В сознании его это запечатлено крайне неопределенно и расплывчато.

Аспирант покачал кочаном:

— Просто листья сворачиваются, до чего все это мерзко! Как вы думаете, магистр, подопытный согласится продемонстрировать нам процесс пожирания вещества? Я бы положил сей пример в основу своего исследования «Мерзейшие и отвратнейшие проявления нерастительной жизни».

— Конечно, было бы неплохо его уговорить, но, боюсь, этот экземпляр просто тыквенно упрям, — усомнился Аскольдис.

— Все равно нужно спросить. Может, если предложить сохранить ему жизнь… Эй, конгломерат амеб-туфелек, ты слышал, о чем мы говорили? Что ты предпочтешь: лишиться кочана или показать нам, как ты пожираешь вещество?

Я задумался и внезапно понял, как расквитаться с овощами, даже если я лишусь при этом жизни.

— Так и быть, я согласен. Развяжите меня!

— С какой это стати? Поглощай вещество так, — потребовал Аскольдис.

— Не могу так. Мне нужны отростки, чтобы проталкивать пищу в говорильную щель, — возразил я.

Молодой овощ вопросительно взглянул на магистра. Его листья так и дрожали от нетерпения.

— Ладно, Гыриус, развяжи его, — уступил Аскольдис. — Едва ли этот булькающий слизняк опасен. Если он попытается схватить свое оружие, сломай ему ствол.

— Не сомневайтесь, магистр, я так и поступлю, — заверил его Гыриус.

Удерживающий меня прут, ослабнув, упал. Я с трудом поднялся с кресла, разминая затекшие запястья. Овощи с презрением наблюдали за мной. Случайно увидев в зеркале свое отражение, я мрачно усмехнулся: окровавленный нос не делал меня красавцем.

— Ну давай, конгломерат, начинай! Я хочу снять, как ты будешь пожирать вещество и перерабатывать его в удобрения!

Юный овощ-аспирант извлек откуда-то приспособление, смахивающее на арбузную корку, и поднес его к своему кочану. Поняв, что это видеокамера, я растянул рот в мрачной улыбке:

— Значит, вас, уважаемые, интересует, чем могут питаться биологические существа, если у них нет корней? Сейчас я вам покажу! Смотрите и зарубите себе на носу, какая участь вас ждет, если сунетесь на Землю! — решительно произнес я.

В тот миг я чувствовал себя представителем всего могучего человеческого племени, рассеянного по десяткам галактик. Мне уже нечего было терять, даже страх смерти отступил. Пусть эти овощеголовые знают, что мы, люди, способны на сопротивление! Я откинул крышку кухонного контейнера, при обыске ускользнувшего от внимания капустников, и перевернул его. Незадолго до взрыва сверхновой я залетал на одну из фермерских планет и, не доверяя молекуляризатору, приобрел солидный запас свежих овощей. На пол с грохотом посыпались лук, морковь, перец, картофель, а последним, глухо ударившись, выкатился большой кочан капусты.

Разумные овощи в ужасе отпрянули.

— Видите? Это продукты — то самое вещество, которое едим мы, гигантские амебы-туфельки! А теперь смотрите, как я его поглощаю! — Я стал хватать с пола овощи, надкусывать и заталкивать их себе в рот, демонстративно громко чавкая.

— Сырые они не очень вкусные, но их тоже можно есть, если хорошо разжевать! Вот смотрите, как я измельчаю их зубами: хрум-хрум! — с садистским удовольствием рассуждал я, с яростью глядя в видеокамеру, вздрагивающую в отростках Гыриуса.

— Из овощей у нас готовят сотни блюд, — продолжал я свою лекцию. — Их шинкуют, маринуют, жарят, бросают в кипяток и тушат на медленном огне. Самый популярный, конечно, картофель, но и капуста ему не уступает. Она идет и в щи, и на гарнир, и для голубцов, но наибольшее распространение получила так называемая «капуста квашеная». Хотите знать, как она готовится? Пожалуйста! Делюсь рецептом, авось пригодится!

Я схватил кочан, с силой швырнул его на разделочную доску и одним ударом большого ножа разрубил пополам. Когда-то мне пришлось с полгода проработать младшим поваром, главная обязанность которого заключалась как раз в чистке овощей и рубке мяса, и, поверьте, уж что-что, а опыт не пропьешь.

— Обратите внимание: перед квашением капусту нужно освободить от покровных листьев, особенно с дефектами, кочерыжку разрезать пополам или разрубить на четыре части. Затем подготовленную капусту нашинковать тонкой соломкой… — профессионально объяснял я, энергично работая ножом. — Нашинкованная капуста помещается в трехлитровые банки либо, по возможности, в бочки, желательно вместе с морковью, яблоками, клюквой и брусникой. Вот еще деталь — первое время капусту следует периодически протыкать чистой палочкой для равномерного удаления газов. Через три недели капуста готова к употреблению. А потом люди собираются целыми семьями, выставляют ее на стол и едят, хрустят, жуют.

Тем временем вскипела поставленная на реактор вода.

— Отлично! Самое время начать квасить по рецепту моей бабушки. Для начала ошпарим хорошенько! — воскликнул я, бросая в кастрюлю остаток кочана. Я так увлекся, что почти забыл про зрителей своей кулинарной демонстрации.

— Мерзавец! Да как ты… — А-а! — с громким телепатическим воплем магистр Аскольдис шагнул ко мне, но внезапно схватился отростками за свой кочан и рухнул на пол, позеленев на глазах. Для впечатлительного пожилого овоща зрелище оказалось слишком сильным, и его изношенный стебель не выдержал нагрузки.

Выронив видеокамеру, Гыриус наклонился над магистром и дотронулся до его ствола.

— Магистр Аскольдис… Очнитесь… Листьям своим не верю… он мертв, ты убил его, негодяй! — воскликнул он.

Юный овощ бросился ко мне, заглянул в кастрюлю и в ужасе прикрыл отростками свои зрительные листья.

— Настоящий капустный кочан! Так и есть, это не обман… — простонал он. — О боги! Теперь я все понял! Когда-то на вашу планету уже высаживались растительные десанты! Наверняка первыми были водорослевые, за ними голосеменные, потом тыквенные, лиственные, овощные, фруктовые… Это были мужественные первопроходцы, отважные, бескорыстные герои, заселившие ваш вонючий мир и переработавшие углекислый газ в кислород! Но со временем ваша звезда остыла, гамма-излучение стало менее интенсивным, процесс фотосинтеза замедлился, и, соответственно, замедлилась скорость их жизнедеятельности! Теперь, чтобы подумать о самой простой вещи, потомкам первых поселенцев требовались недели и месяцы, их жизнь проходила прежде, чем они успевали вытащить корни из земли и вспомнить свое великое прошлое… Они выродились. И тут-то вы, жалкие, коварные амебы-туфельки, кольчатые черви, безобразно эволюционировали и, воспользовавшись их беспомощностью, стали без зазрения совести пожирать наших братьев, и делаете это по сей день, подкармливаясь их трупами! Вы варите их живьем, тушите, режете, подвергаете мучительным пыткам! О мерзкие, гадкие твари, жуки-трупоеды! Мы не сможем завоевать вашу планету, иначе и нас ожидает та же судьба, но уж тебя-то я прикончу! Я отомщу тебе за всех!

Пылая жаждой мщения, юный овощ кинулся ко мне, стремясь сбить с ног и вцепиться отростками в горло, но, пока он произносил монолог, я успел приготовиться к нападению и изо всей силы огрел его по кочану огнетушителем. Когда оглушенный аспирант упал, я вытолкнул его и магистра из своего звездолета, навесил на петли сорванный люк и, врубив двигатель на полную мощность, поспешил убраться подальше от этой ботанической галактики.

Два месяца спустя мне посчастливилось наткнуться на навигационный маяк — один из тех ста тысяч автоматических маяков, что расположены по всему периметру освоенной Вселенной. Высадившись на маяке, я сумел подать сигнал SOS и по направленному мне лазеролучу добрался до обитаемого мира.

Выскочив из звездолета, я бросился к первому же человеку (это оказался угрюмый, пахнущий чесноком таможенник, светивший мне в глаза фонарем), обнял его и, плача, расцеловал — до того велика была моя радость!

Что же касается той встречи в космосе, она не прошла для меня бесследно. До сих пор, садясь обедать и вонзая в овощи вилку, я испытываю дикое торжество — словно гладиатор, сразивший в долгом единоборстве грозного противника и теперь попирающий ногой его грудь. Ведь мы, человечество, когда-то уже победили в зоолого-ботанической войне, и эту победу, как ни крути, не спишешь со счетов!

ВОСПОМИНАНИЕ ЧЕТЫРНАДЦАТОЕ

За многие десятилетия, что я провел вдали от Земли, моя старая, видавшая виды ракета ломалась несчетное число раз — и всегда, как нарочно, в самое неподходящее время! То при взлете отлетал стабилизатор, то метеорит, пробив обшивку, застревал в двигателе, то трескался радиационный экран реактора — и мне приходилось месяцами (пока не появлялись деньги на его замену) не вылезать из тяжелого защитного скафандра…

Порой случались вещи совершенно казусные. Например, находясь на Регуле, населенном дружественными человечеству амфибиями, я вздумал слегка подремонтировать свою ракету и выправить глубокую вмятину в днище, полученную из-за досадной опечатки в справочнике координат, вследствие которой я перепутал космодром со скалистой грядой — со всеми вытекающими из этой ошибки последствиями.

Выбравшись из ракеты, я раздобыл внушительных размеров кувалду и стал обрабатывать вмятину. Но не успел я нанести и десятка ударов, как был схвачен возмущенными регулианцами, которые, багровея от негодования, потащили меня в тюрьму.

Оказалось, местные жители верят, что все механизмы являются разумными, хотя и бессловесными, существами и чинить их — серьезнейшее преступление, ибо тем самым нарушается их воля и механизм лишается свободы выбора: быть или не быть ему отремонтированным? Аборигены считают, что, ломаясь, всякое техническое устройство совершает осмысленное, продуманное действие — самоубийство, а самоубийство на Регуле, где среднестатистическая жизнь длится десятки тысяч лет, священно.

Вообще должен заметить, что по отношению к механизмам регулианцы проявляют странное благоговение: любую сломавшуюся технику (даже если неисправность пустяковая) они считают умершей и хоронят ее с соблюдением всех обычаев и обрядов. Страх регулианцев быть уличенными в починке столь велик, что даже свои часы они заводят тайком, уйдя куда-нибудь в глухой лес.

Не будучи знаком с этими нюансами, я был приговорен к смертной казни через утопление в кипящем машинном масле. Избежать конца мне удалось, лишь доказав, что моя ракета со встроенным в нее Мозгом не является бессловесным существом, а следовательно, свобода выбора не терпит в данном случае ущерба. К счастью, Мозг принял в конфликте мою сторону, заявив, что сам дал разрешение на починку ракеты, хотя и не отказал себе в удовольствии помучить меня, притворившись поначалу, что представления не имеет, о чем идет речь. «Вспомнить» спасительную подробность он соблаговолил в последний момент, когда два дюжих регулианца уже раскачивали меня над дымящимся чаном.

Но много чаще я вспоминаю о другом случае.

Однажды, забравшись довольно далеко в дебри Млечного Пути, я услышал в моторном отсеке негромкое пощелкивание. Вначале не придал ему значения, списав все на истрепавшийся ремень вентилятора, но уже через несколько минут, когда температура в каюте начала быстро расти, понял, что это были щелчки реле накрывшегося термостата.

Запасного датчика у меня с собой не было, а починить старый не представлялось возможным, поэтому, чтобы не свариться заживо, мне пришлось изменить курс и направить ракету к созвездию Малого Коня — небольшой группе невзрачных звезд рядом с Дельфином, где находилась ближайшая станция техобслуживания. Когда три дня спустя «Блин» совершил посадку на космодроме Гандрены, температура в каюте перевалила за пятьдесят градусов, и я, страдая от жары, мог только сидеть в ванне и, обливаясь потом, обмахиваться газетой.

На Гандрене стояла холодная дождливая осень. Я, распаренный, выскочил из ракеты и стал бегать по космодрому, отыскивая механиков, и немедленно подхватил воспаление легких, на неделю угодив в больницу. Пока я лечился, какие-то воришки, отжав люк, забрались в ракету и выкрали из нее оптические приборы и вообще все, что можно было без особых проблем продать. Теперь звездолет требовал уже серьезного ремонта, и я понял, что застрял на Гандрене надолго. Закончив топать ногами и подвергать личности воров жесткой, но бесполезной критике, я отбуксировал «Блин» в ремонтный ангар. Осмотрев ракету, там заявили, что восстановить ее в принципе можно, но нужных для моей модели запчастей на планете нет и придется выписывать их из соседнего созвездия, что вместе с доставкой займет никак не меньше месяца. Расстроенный, я вышел из ангара и отправился искать дешевую гостиницу. Настроение колебалось где-то между нулем и единицей — по пятибалльной шкале. Застрять на месяц на Гандрене — ничего тоскливее нельзя вообразить. Представьте тусклый промышленный мир, прокопченный трубами сотен заводов, производивших в основном сталепрокат и химические удобрения. Пятнадцать месяцев из восемнадцати (столько длится здесь год) над планетой висит туман, смешанный со смогом, и девять месяцев из восемнадцати льет дождь. Я, разумеется, ухитрился попасть в сезон совмещения того и другого.

Окно моего номера выходило на серую заводскую стену, и к концу третьего дня сидения в гостинице эта стена так мне опротивела, что я вышел вон и побрел куда глаза глядят.

Вскоре дождь загнал меня в маленький бар. Не успел я расположиться за столиком, как ко мне подсел тощенький красноносый человечек. Выглядел он очень забавно: маленький, безобразный, с большим горбом и ушами без мочек, вытянутыми кверху, как у гнома. Все это, однако, не мешало ему быть очень уверенным в себе, да и одет он был сравнительно неплохо: во всяком случае, в левой манжете рукава его рубашки еще сохранилась серебряная запонка, хотя в правой подобная отсутствовала. Насколько я мог судить, «гном» этот давно уже «водил козу» из одного бара в другой, а из некоторых заведений был даже неделикатно вышиблен, о чем свидетельствовали пыльные отпечатки подошв на его костюме.

Подсев ко мне, незнакомец с ходу заявил, что он гениальный изобретатель, и попросил угостить его пивом, так как у него вытащили идентификационную карту. Пивом я его угостил, но к тому, что он молол, особенно не прислушивался. Запомнил только, что нес он какую-то околесицу об устройстве, которое что-то там делает с волнами. Я из вежливости поддакивал, желая, чтобы он поскорее допил свое пиво и убрался.

Думаю, читатели не осудят меня. Во Вселенной сотни тысяч пивнушек, и в каждой из них можно встретить людей, которые, подсев к вам, представятся то кладоискателями, то поэтами, то генералами в отставке, то бывшими президентами отдаленных миров, изгнанными, но и по сей день обладающими немалыми связями. Их манеры безупречны, доводы убедительны, лица полны достоинства — одно странно: в момент встречи с вами у этих могущественных людей обязательно воруют идентификационные карты и все они просят об одном — о дармовой выпивке.

Я имел богатый опыт общения с подобными «знаменитостями», поэтому особенно не удивился, когда после второй кружки гениальный изобретатель вдруг сполз под стол. Я наклонился над бедолагой.

Перед тем как отрубиться, он всунул мне в ладонь визитную карточку с золотым тиснением, имевшую вполне респектабельный вид. Впрочем, это ни о чем не говорило, ибо сотню таких можно заказать в любом тиражном автомате всего за два рубля. На карточке значилось:

«П. А. Сапчук-Махарадзе

Технические консультации

линия А-452 отсек 89/2».

Из уважения к лежавшему под столом мужчине, а главным образом из-за бармена, который в этот момент как раз смотрел в мою сторону, я не стал выбрасывать карточку, сунул ее в карман и забыл о ней.

На улицу я вышел в том счастливом состоянии, когда не замечают ни слякоти, ни ветра и весь мир кажется прекрасным, а все люди — друзьями. Впрочем, холодный дождь быстро избавил меня от иллюзий. В десять минут я совершенно протрезвел, и Гандрена вновь приобрела привычные серые очертания. Свернув с проспекта, на котором был бар, в тускло освещенный переулок, похожий на черный провал между домами, я побрел наудачу, пока не уткнулся в стену. Чувствуя себя отсыревшим от пяток и до макушки, я собрался уже вернуться в гостиницу, как вдруг заметил небольшую медную вывеску:

«Дельфийский оракул. Считывание кармы. Предсказание будущего».

Любопытство заставило меня заглянуть внутрь. Поднявшись по узкой грязной лестнице, я толкнул дверь и оказался в небольшой комнате, декорированной под пещеру и разгороженной затемненной пластиковой перегородкой. «Хитро придумано, — оценил я. — Клиент не может видеть дельфийского оракула, зато дельфийский оракул отлично видит клиента».

Я постучал в перегородку, но не получил ответа, хотя до меня явственно донеслось покашливание и какой-то очень знакомый звук, явно производимый трением чьих-то штанов о сиденье стула. Пожав плечами, я собрался уйти и вдруг услышал из динамика хриплый мужской голос, причем говоривший явно старался изменить его:

— Ни шагу больше, если хочешь узнать свою судьбу! Тебя зовут Тит Невезухин. Ты остановился в гостинице «Цветок лотоса». На Гандрене ты случайно — твоя ракета в починке и пробудет в ней месяц или около того.

Замерев, я резко повернулся к перегородке.

— Допустим, верно, и я действительно Тит Невезухин. Но откуда тебе это известно? — спросил я.

— Я дельфийский оракул и знаю все, — патетично воскликнул мой невидимый собеседник.

— Все знать невозможно, — парировал я, вспомнив покойного ныне Всеведущего.

— Ты думаешь? — хмыкнул оракул. — Вообще-то я малость преувеличил, но сам понимаешь: реклама — двигатель торговли.

— И потом, дельфийский оракул жил в Дельфах, а это довольно далеко от Гандрены. Парсеков эдак сорок, если не ошибаюсь, — продолжал я.

— Да что ты говоришь? Спасибо за интересную информацию. Скажи еще, что у него был треножник, — заявил оракул, проявляя весьма приблизительное знание античной мифологии.

Я был бы рад поймать его на слове, но сам уже порядком все подзабыл. Не знаю почему, но этот тип за перегородкой меня раздражал. Взять хотя бы его возмутительную манеру тыкать малознакомым людям — я, положим, тоже себе это позволяю, но я-то другое дело.

— Ладно, поболтали, и хватит. Всего хорошего! — сухо сказал я, поворачиваясь, чтобы уйти.

— Обожди, останься! Очень важно, чтобы ты это услышал! — взволнованно крикнул оракул.

Уловив в его голосе умоляющую интонацию, я остановился и подумал, что несправедлив. Зачем отнимать у бедняги кусок хлеба? Судя по дыре, в которой располагался магический салон, я мог быть его единственным клиентом за весь день.

— Хорошо, я останусь. Только при двух условиях. Во-первых, ты перестаешь говорить измененным голосом. Это звучит по-идиотски, тем более что я все равно тебя не знаю. А во-вторых, не тыкай мне. Мы с тобой на брудершафт не пили.

— На брудершафт-то? Да уж, пожалуй что не пили, — охотно согласился оракул. — А теперь слушай… то есть слушайте, что вас ожидает в ближайшем будущем…

Апломб, мгновенно появившийся в его голосе, раздразнил меня.

— Погоди, не так сразу! Прежде чем предсказывать будущее, ты должен добиться того, чтобы я тебе поверил… Не так ли? А поверю я, если ты угадаешь мое прошлое.

— Права была бабушка, когда говорила, что он упрям как осел! — проворчал оракул себе под нос, но я все равно услышал. — Хорошо, спрашивайте, только скорее: времени у нас немного.

— Почему это немного? Времени как раз навалом, — отрубил я. — Начнем с простого. В каком номере гостиницы я остановился?

Задав этот вопрос, я решил посмотреть, как он выкрутится. Мне было хорошо известно, что всевозможные предсказатели неплохо поднаторели в абстрактных ответах и всегда тонут на конкретике.

Как я и ожидал, оракул замялся:

— В каком номере… Запросто… Э-э… То ли вначале двойка, то ли в конце тройка… М-м…

— То-то же! Так я и думал! — восторжествовал я.

— Нечего злорадствовать! — рассердился оракул. — Я лучше по-другому объясню. Второй этаж, налево по коридору предпоследняя дверь… Там еще ключ заедает… Правильно? Между прочим, цифры ты и сам не помнишь, так что врать не надо.

— А вот и помню… — соврал я, безуспешно роясь в памяти. — Ладно, пошли дальше. Кто такой дядя Эрнест? Был ли он пожарником или содержал цветочный магазин?

— Одну минутку! А-агхм! — Дельфийский предсказатель чихнул и громко высморкался.

Я ему посочувствовал, так как и сам страдал от насморка — сырость этого мира ни для кого не делала исключений: ни для своих, ни для чужих.

— Какое вы имя назвали? Я прослушал, — произнес он извиняющимся тоном.

— Эрнест. Дядя Эрнест.

— Какой еще Эрнест? Тит, ты нагло вр… Нет у тебя, то есть, пардон, у вас такого дяди!

Я смущенно кашлянул. Дядю Эрнеста я в самом деле только что выдумал, но откуда, гром меня разрази, дельфийский оракул мог об этом узнать? Допустим, то, что моя ракета в починке и даже где находится мой гостиничный номер, можно было выследить, но как выследишь несуществующего дядю?

Внезапно меня озарило. Сканер! Телепатический сканер! Вот чем пользуется оракул у себя за перегородкой. Это цыганское изобретение часто применялось, когда нужно было произвести впечатление на клиента. Правда, сканирование мыслей официально запрещено, но по магическим салонам провинциальных миров можно обнаружить немало подобных устройств. Если допустить наличие у дельфийского оракула такого сканера, становится ясно, почему он так долго молчит перед каждым ответом и не сразу отозвался на мой стук в перегородку, ведь ему требуется время, чтобы считать с экрана нужные сведения.

— Вы сейчас подумали про сканер, не правда ли? Клянусь, у меня его нет! — обиженно произнес дельфийский оракул.

Я недоверчиво усмехнулся. За кого он, интересно, меня принимает? За барана? За круглого идиота?

— Если его нет, почему бы вам не выйти из-за своей перегородки?

— Не могу. Здесь нет двери, — быстро возразил оракул.

— Ой ли? — усомнился я. — Кажется, на лестнице я видел дверь, декорированную под глыбу. Или вы станете утверждать, что тут пещера и та каменюга — настоящая?

— А, черт! Я забыл, что он это помнит! — пробормотал оракул.

— Что помню? Что вы — неопытный, неумелый мелкий жулик, выдающий себя за прорицателя? — колко спросил я.

— Все! С меня хватит! — вспылил оракул.

— Ага, значит, вы непрофессионал! Наверняка нет клиентов? Даже сканером пользоваться толком не умеете!

— Молчать! — взревел оракул так громко, что я даже вздрогнул. — Слушай внимательно, болван! Каждую секунду связь может прерваться. Ты выслушаешь меня или нет?

— Выслушаю. Только Предупреждаю, что я забыл дома бумажник. — Я, как мне казалось, нанес ему удар в самое больное место.

— Плевать я хотел на твой бумажник, который, кстати, у тебя в правом кармане рядом с ключами от ракеты… Ну так слушай: в ближайшие сутки с тобой произойдет несколько важных событий. Точнее — четыре. Первое приятное: ты обнаружишь пакет и получишь деньги. Второе менее приятное: ты поскользнешься в душе и заработаешь сотрясение мозга. Третье — встретишь старого друга, который тебя не узнает. И наконец, четвертое, самое важное: ты будешь убит.

— Что за бред? Кто меня убьет? — спросил я, невольно начиная озираться.

— Кто — не знаю. Но это произойдет не позднее чем через двадцать четыре часа после нашего разговора.

— Что ты мелешь? С какой стати меня будут убивать? Я никому не переходил дорогу! — возмутился я.

— Знаю. Но мне также известно, что двадцать четыре часа спустя ты был… то есть будешь уже мертв. Причиной смерти станет выстрел из бластера с очень близкого расстояния, который прожжет в тебе дыру размером с кулак.

Я заупрямился:

— Не верю! В будущее заглянуть невозможно. Да будет тебе известно, что существует теория Симпсона-Джулиетти, согласно которой число вариантов будущего составляет тридцать в десятой степени комбинаций… — назидательно стал объяснять я, но был прерван.

Раздался звук упавшего стула.

— Не разглагольствуй, дурак! — нетерпеливо крикнул оракул. — Скоро сам все поймешь! Я лишь предупредил тебя, потому что надеюсь… Что, время вышло? Может быть, еще немно…

Внезапно голос оракула оборвался посреди фразы — я ожидал продолжения, но безрезультатно. Тогда я настойчиво постучал в перегородку, а потом монетой отскоблил зеркальную пленку и сквозь стекло заглянул внутрь. Я увидел маленькую комнатушку размером примерно три на три метра. У стекла лежал деревянный табурет — единственная имевшаяся в комнате мебель. Комнатушка была абсолютно пуста — оракул исчез, скорее всего воспользовавшись дверью, расположенной в стене сразу за табуретом.

Я пожал плечами и вышел на улицу, заставив себя выбросить из головы события прошедшего вечера. Я не собирался лишаться на целые сутки покоя лишь по той причине, что какой-то мелкий жулик решил отыграться на мне, не получив ожидаемых денег.

Вернувшись в гостиницу, я сразу завалился спать, а проснувшись утром, подумал, что не помешает проконтролировать ремонтников. Приехал в космопорт и обнаружил, что мое инстинктивное недоверие, рожденное немалым опытом общения с этой братией, вполне обоснованно. Ремонтники отбуксировали мою ракету в дальний ангар, ухитрившись одновременно посеять где-то наряд на запчасти, так что, не перепроверь я их, дело не сдвинулось бы с мертвой точки до конца месяца.

Вдрызг разругавшись с их бригадиром и понадеявшись, что хотя бы после скандала он меня запомнит, я в отвратительном настроении пошел пешком в гостиницу, но попал под проливной дождь и вынужден был взять на стоянке флаерс. Это было обычное автоматическое такси, выкрашенное в желтый цвет, обшарпанное, с прокуренным салоном и наваленными горой рекламными каталогами.

Машинально я стал перекладывать их, и вдруг рука моя натолкнулась на объемистый пакет, завернутый в красную плотную бумагу и обмотанный бечевкой. Я ощупал сверток, не разворачивая, — внутри было что-то мягкое. Я вытащил перочинный ножи разрезал бечевку. Из пакета извлек белого кролика, покрытого пушистым синтетическим мехом. Когда я прикоснулся к нему, кролик открыл фотоэлементы и произнес:

— Рад приветствовать вас, незнакомец! Мягкие киберигрушки фирмы «Борисов и сыновья» — это радость вам и вашим близким за доступные деньги! Наши игрушки — собаки, кошки, еноты, кролики, тигры (всего более пятидесяти наименований) — покрыты качественным мехом, добродушны, веселы, отличаются покладистым характером и абсолютно не нуждаются в обслуживании. Подарите своим детям немного радости и счастья, вы увидите, как озарятся их лица, когда детскую щечку лизнет первый механический друг…

Прежде чем я успел отстраниться, кролик подпрыгнул и обмусолил мне нос. От его языка пахло морковным экстрактом.

— Не навязывайся! У меня нет детей, — проворчал я, вытирая лицо.

Пропустив мои слова мимо ушей, кролик продолжал:

— Обнаружив меня, вы стали победителем рекламной акции, проводимой фирмой «Борисов и сыновья». Приехав в наш центральный офис по адресу проспект Млечного Пути, строение тринадцать, вы сможете принять участие в шоу и получить денежный приз в размере одной тысячи косморублей! Поздравляю вас, счастливец!

— Тебя, случайно, не дельфийский оракул подослал? — с подозрением спросил я у кролика, смутно припоминая вчерашнее пророчество.

Кролик несколько раз лупоглазо моргнул и затараторил по второму кругу:

— Рад приветствовать вас, незнакомец! Мягкие игрушки фирмы «Борисов и сыновья» — это радость… Судя по всему, кибермех был запрограммирован на определенные фразы, и, какой бы вопрос я ему ни задал, он станет твердить одно и то же.

— Поехали на проспект Млечного Пути. Слышал адрес? — велел я флаерсу, и машина, прицепившись к электромагистральной решетке, взяла курс на деловой центр города.

В офисе фирмы, где я появился с кроликом в руках, меня немедленно провели в гримерную, торопливо напудрили, надели парик, всунули в какой-то яркий балахон и вытолкнули в зал в числе трех участников рекламного телешоу «Мягкий друг». Целый час пришлось поочередно улыбаться всем видеокамерам, бороться с плохо смазанным кибермедведем, карабкаться на шею кибержирафу, плавать в бассейне с киберрыбами, а под конец произнести чушь про то, какое это удовольствие и избавление от стресса — гладить роботокошек! Одна из них, кстати, имевшая плохую изоляцию, шарахнула меня током. Разумеется, этот кусок из шоу сразу вырезали, а механику устроили нагоняй.

Наконец от меня отстали, вручив на прощание конверт с чеком. Правда, тут оказалось не без подвоха: чек был лишь на пятьсот косморублей, а на остальные мне всучили целый киберзоосад, который я еле-еле сбыл пройдохе-механику[9] за тридцатник.

От телевизионных прожекторов, понатыканных в студии на каждом шагу, я изрядно взмок, пудра въелась в лицо, а волосы, покрытые лаком, стояли торчком, и к ним прилипала всякая дрянь, поэтому, увидев на одном из домов крупные неоновые буквы: «Русская баня — чистота, проверенная временем», я сразу повернул туда.

Как выяснилось, вывеска мало соответствовала сути, и я оказался в автоматизированной современной помывочной, стилизованной под римские термы — с мраморными бассейнами, гранитными камнями, горячими источниками и белыми колоннами из синтетона, за которыми прятались задрапированные в тоги андроиды-массажисты.

Пропущу детали: читатель и сам наверняка не раз бывал в подобных местах. Раздевшись, я намылился принял душ, немного посидел в парной, а потом по ступенькам, выложенным камнями, стал спускаться в бассейн с горячей минеральной водой. Внезапно моя нога соскользнула, я замахал руками, пытаясь схватиться за воздух и сохранить равновесие, сделал попытку опереться на другую ногу, но и она скользнула вслед за первой. В короткий миг я увидел под каким-то немыслимым углом потолок с мозаикой и мраморные плиты с обнаженными нимфами, а затем что-то ослепительно сверкнуло перед глазами.

Когда я пришел в себя, то обнаружил, что мозаичный потолок римской термы куда-то исчез и вместо него теперь пластиковые щиты с круглыми лампами, которые обычно бывают в больницах. Почти сразу, заметив, что я открыл глаза, надо мной склонилась молодая женщина — коротко стриженная, с губами, намазанными зеленой помадой.

— Ну наконец-то… Петя, наш ушибленный очнулся!.. Только что! — радостно крикнула она кому-то и, обратившись ко мне, объяснила: — Это я нашему менеджеру! Он каждые пять минут прибегал, все спрашивал, как да что.

— Вы кто? — с трудом выговорил я.

— Я… я тут работаю. Не волнуйтесь, вы у нас… — Женщина отчего-то смутилась.

— Где у вас?

— Ну… в медпункте.

— Черт! А как я здесь оказался?

Медсестра сочувственно улыбнулась мне зелеными губами:

— Вы ничего не помните? Протек один из моющих автоматов, вы поскользнулись на жидком мыле и ударились о ступеньку. Нет, нет, не вставайте… Возможно, у вас сотрясение мозга. Мы уже вызвали медроботов.

— Разумеется, лечение за наш счет! — театрально вставил появившийся менеджер. Хотя он и вел себя самоуверенно, вид у него был такой, будто он давно уже прятался за дверью, набираясь храбрости, чтобы войти. Я понял, что это и есть окликаемый сестрой Петя.

Менеджер был молодой, с топорщившимися, как у галантерейного приказчика, усами. Он таращился на меня, я — на него. Внезапно словно мягкий молот обрушился мне на затылок, в глазах потемнело, а лицо Пети начало расплываться. Я вдруг понял, что сбылось второе предсказание оракула и в произошедшем нельзя усмотреть злого умысла. Невозможно, чтобы предсказатель, к которому я попал по своей воле, фирма мягких игрушек и робот, проливший в бассейне жидкое мыло, были в сговоре, — значит, оракул каким-то непостижимым образом сумел заглянуть в ближайшее будущее. Если сбылись первые два его предсказания, то не исключено, что вскоре сбудется третье, а за ним и последнее, самое ужасное. Едва я это осознал, как мой мозг лихорадочно заработал, воскрешая все детали: я говорил с оракулом вчера вечером, а теперь уже день, следовательно…

Я облизал пересохшие губы:

— Который час?

— Что вы сказали? — откликнулся менеджер, наклоняясь ко мне. Поняв, что он не слышит моего шепота, я с усилием приподнялся на локтях и повторил громче:

— Сколько сейчас времени? Долго я здесь лежу?

— Сейчас шестнадцать пятнадцать — начало пятого. А попали вы к нам примерно в половине четвертого, — предупредительно сказал менеджер.

Я торопливо считал. Скоро будет пять. У оракула я был в одиннадцать. Значит, через пять-шесть часов! или, возможно, даже раньше, если оракул не ошибся, я буду убит. Нет, вначале еще что-то должно произойти. О чем же он говорил вчера?

Обострившимся внутренним зрением заглянув на мгновение за приоткрывшиеся кулисы времени, показавшиеся мне потертыми, пыльными, с тяжелой золотистой бахромой, я почти увидел, даже не увидел, а почувствовал в своей груди оплавленную рану и услышал тошнотворный запах паленого мяса… Бластер, особенно если линзы у него широкие, — омерзительное оружие. Быть убитым из бластера — весьма неэстетично: вас хотя и мгновенно, но все же поджаривают заживо, и человек, полный надежд и планов, становится готовым мясным блюдом из микроволновки.

Бежать… бежать… в госпитале я буду слишком легкой мишенью! Возможно, убийца уже вложил в бластер энергообойму и теперь, прищурившись, проверяет настройку линз… Хотя, скорее всего, бластер не настроен, если, по словам оракула, дыра такая огромная… Кто это будет? Уличный грабитель? Обознавшийся охранник? Спятивший маньяк, палящий по случайным прохожим? Или, что хуже всего, наемный убийца, получивший платный заказ на меня, Тита Невезухина? Хотя какая разница — кто, если финал предрешен?..

Я порывисто сел на кушетке. Голова закружилась, и я вынужден был опереться о колени. Чувствуя что-то на голове, провел рукой по лбу и наткнулся ладонью на бинт. Нечаянно я сдвинул его, и теперь повязка пыталась сползти мне на глаза.

Решительно вытребовав свою одежду, я кое-как натянул ее и, вырвавшись из рук зеленогубой медсестры и суетящегося, бормочущего менеджера, кажется, торжествующего в душе, что вместе со мной уходит и проблема, вышел на улицу. Из ближайшей витрины на меня уставился бледный, потерянный тип в свитере, надетом наизнанку, и с белым восточным тюрбаном на голове. Вначале я даже подумал: «Что это за неудачный манекен?» — и лишь потом со стыдом сообразил, что витрина зеркальная.

Я зашел в подземку и, подхваченный воздухопотоком, спустился на станцию. Усевшись в прозрачный вагон — нелепейший инженерный выпендреж: едешь и не видишь под собой пола, только мелькающие шпалы, — я ощутил полнейшую беспомощность. Легче было бы, охоться за мной наемный киллер: тогда бы я, во всяком случае, имел дело с человеком, а не с уже написанным и завизированным сценарием судьбы. Что теперь ни делай — где ни прячься — хоть в бункере, хоть на дне океана, — я все равно с каждым шагом приближаюсь к мерзкому, ухмыляющемуся року в обличье древней старухи, скрывающей за спиной липкую от крови косу.

Состав уже тронулся, и первые его вагоны медленно въезжали в тоннель, как вдруг, случайно подняв голову, я увидел на платформе своего институтского приятеля, с которым мы в свое время сачканули не одну лекцию и выпили не один ящик пива. Приятель, недавно прибывший на Гандрену, что было видно по его путевому скафандру и дорожной сумке, недоуменно разглядывал схему уровней метро, настолько запутанную, словно ее, не имея единого плана и досаждая друг другу, прокапывали несколько роботизированных землеройных бригад.

Я вскочил с места, застучал по прозрачной стенке и замахал руками, привлекая его внимание. Приятель оглянулся на меня, явно не узнавая, но вагон уже вдвинулся в тоннель. Я хотел дернуть стоп-кран, по составу добежать до платформы и выскочить из поезда, но внезапно ноги стали ватными, а воротник свитера, прежде никогда не беспокоивший меня, показался тугим, как удавка. Я вспомнил, что приятель на платформе — третье сбывшееся пророчество дельфийского оракула, и снова здесь нельзя усмотреть никакой предварительной режиссуры: ведь ни оракул, ни приятель, даже действуй они в сговоре, не могли знать, что я сбегу из медпункта и окажусь на станции подземки.

Я был сбит с толку. Помню, даже подумал: не затем ли приятель явился сюда, чтобы пристрелить меня? Хотя, с другой стороны, мы никогда с ним не ссорились, да он и не мог знать, что я на Гандрене… Эта гипотеза показалась мне настолько бредовой, что впору было озаботиться начинающейся манией преследования.

Я рассудил, что главное — продержаться ближайшие пять-шесть часов, и если в течение этого времени я сумею остаться в живых, значит, мне удастся перехитрить судьбу. Первым побуждением было рвануть во Вселенную, ибо среди звезд крайне редко встречаются типы с бластерами. Я видеофонировал в ангар и связался с бригадиром ремонтников, но моя ракета, разумеется, была не готова, а бригадир, еще не остывший после перепалки, так на меня наорал, что я не исключил, что пальнет в меня из бластера именно этот краснорожий псих, особенно если я сейчас к нему заявлюсь.

Итак, прорыв во Вселенную отпадал, и ближайшие часы, быть может, последние в жизни, мне предстояло провести на Гандрене. Эта планета, изо всех сил стремившаяся стать местом моего упокоения, не нравилась мне все больше и больше. Вдобавок в метро у меня начала развиваться клаустрофобия, а от созерцания сквозь прозрачный пол проносящихся шпал желудок норовил сжаться до размеров фасолины.

Я поспешил выйти на первой же станции и всерьез задумался, где укрыться. Разумеется, судьбу не перехитришь, но все же сдаваться не стоит. О том, чтобы вернуться в гостиницу, не могло быть и речи: если кто-то подстерегает меня, то, разумеется, в первую очередь он установил наблюдение за номером. У лекарственного автомата я на минуту задержался, отыскивая в карманах мелочь, чтобы купить анальгин; при этом выпала какая-то бумажка, подняв которую, я увидел, что это визитная карточка вчерашнего изобретателя, заснувшего под столом.

«П. А. Сапчук-Махарадз

Технические консультации

линия А-452 отсек 89/2»,

— прочитал я и невольно улыбнулся, вспомнив забавного красноносого человечка.

Выйдя в город, я взял флаерс. На этот раз мне попался так называемый полуавтомат — на водительском кресле сидел андроидный робот с двумя лицами, одно из которых размещалось на затылке.

— Куда едем, приятель? — продребезжал он, расплываясь радушной пластмассовой улыбкой.

— Линия А-452 отсек 89/2, — сказал я.

Спускаясь в лифте на третий подвальный уровень приземистого блочного дома, затерявшегося в квартале таких же блочных домов, я подумал, что едва ли кто-нибудь догадается искать меня здесь, в гуще жилых районов. У тяжелой металлической двери, снабженной пружинами почти катапультного натяжения, я позвонил, а когда никто не ответил, толкнул дверь и вошел.

Огромный сводчатый подвал с круглыми окнами, выходящими — вот уж архитектурное извращение — на переплетение подземных труб, занимал весь этаж. Я и сам, признаться, немалый бардачник и никогда не могу заставить себя избавиться от старых вещей, но вид этого подвала поразил даже меня. Лаборатория, в которой Сапчук-Махарадзе давал «технические консультации», походила на свалку механического и компьютерного лома разной степени древности. Весь этот хлам, выпотрошенный и избавленный от все более-менее ценных узлов, громоздился в несколько рядов, между которыми оставались узкие проходы. Я вспомнил Регул и усмехнулся, представив, что бы произошло, если бы его посетил Махарадзе и устроил там такой же подвальчик: изобретателя мигом казнили бы — как извращеннейшего киберманьяка.

— Эй! Есть здесь кто? — крикнул я, но крик утонул в грудах железного хлама. Пришлось позвать еще два или три раза, прежде чем я услышал из дальнего угла голос, приглашавший меня пройти. Пробравшись сквозь лабиринты технического мусора, я оказался в относительно незахламленной части подвала.

— Простите, что заставил ждать. Одну минутку, сейчас выйду! — вновь услышал я тот же голос и повернулся в сторону, откуда он доносился.

Из-за перегородки показался гномообразный мужчина в замасленном рабочем халате. В нем я узнал вчерашнего знакомца. Сегодня он выглядел деловитым и сосредоточенным. Мне стало неловко, когда я понял, что накануне поспешил с выводами, приняв его за попрошайку. Подойдя ближе, мужчина уставился на меня с вежливым ожиданием.

Я замялся, не зная, чем объяснить свой визит.

— Меня зовут Тит Невезухин… вчера в баре вы дали мне свою карточку… Посчитал долгом продолжить столь удачно начатое знакомство, тем более что вы… э-э… рассказывали о своих работах… — сказал я, машинально протягивая ему визитку.

Изобретатель взял ее и повертел в пальцах.

— Да, это действительно моя, — сказал он задумчиво. — Я вас не помню, но это ничего не значит. Со мной так бывает… наберусь, а потом — словно какой-то провал… Прихожу в себя в незнакомых местах. У вас такое случается?

— Один раз даже длилось целый месяц, — сказал я, вспомнив свою шпионскую одиссею на Молюскии.

Хозяин подвала взглянул на меня с большим интересом:

— Ого, в таком случае вы меня поймете. Вот и сегодня утром я проснулся на каких-то картонных коробках под навесом… Это не вы меня на них подложили?

— Нет. Мы расстались раньше, — ответил я, испытывая запоздалый стыд, что не взял вчера флаерс, чтобы довезти его домой.

Сапчук-Махарадзе вздохнул с укоризной…

— Жаль, а то я хотел вас поблагодарить. Все-таки племя добрых самаритян не совсем еще перевелось во Вселенной. Увидели, что я лежу на земле, и переложили на коробки. Разумеется, в них был мусор, и костюм пришлось выбросить, зато я не застудил себе почки — да и выспался сравнительно неплохо… А где я еще вчера был — вы не помните?

— К сожалению, я был с вами не весь вечер. Когда мы расстались, вы находились в баре, — сказал я, едва не добавив — «под столом».

Изобретатель уныло закивал, и на несколько секунд его лицо приобрело плаксиво-восточное выражение.

— Грустно, очень грустно. Я думал, может, у вас спрошу, а то у меня вчера вытащили карту, бумажник, да и вообще много чего… — Неожиданно он хлопнул себя по лбу. — Простите, я опять забыл, как вас зовут… проклятая память…

Я вновь представился. Сунув жилистую ладонь, Махарадзе крепко потряс мне руку, а затем с некоторым смущением спросил:

— Послушайте, мне не совсем удобно спрашивать, но я у вас денег вчера не занимал?

— Нет, не занимали, — сказал я, решив не упоминать о двух кружках пива, чтобы не ставить ни его, ни себя в неловкое положение.

— М-м… — задумчиво замычал изобретатель. — И голову, простите, не я вам разбил? Ну, может, ножкой от стула приложил или еще чем-нибудь?

— И это не вы. Несчастный случай — поскользнулся на ступеньке.

Сапчук-Махарадзе с облегчением пригладил редкие волосы.

— А то я подумал — вы из-за этого пришли. Требовать компенсацию или что-нибудь еще. Со мной всякое бывает. Решено, с этого дня больше ни-ни… Ну разве что пару глотков по какому-нибудь случаю, — заявил он.

Сказав это и задумавшись над своими словами, изобретатель мечтательно почесал щеку, заросшую щетиной почти до самых скул. Кончик носа у него вдруг запунцовел, вероятно, сигнализируя, что «какой-нибудь случай» уже подвернулся.

— Послушайте, Тит, не хотите выпить? — предложил он.

— Честно говоря, нет.

Махарадзе укоризненно взмахнул ручками:

— Как это нет? Надо себя пересилить! Прошу сюда!

Он подошел к хромированному разливному автомату и, отодвинув прислоненную к нему табличку «Не трогать, серная кислота!», наполнил стоявшие тут же рюмки.

— Ну, ахнем за встречу, друже Тит! — провозгласил он и, широко разинув рот, с выдохом опрокинул в него рюмку.

Вытерев губы, Махарадзе заметил мой удивленный взгляд, направленный на табличку, и пояснил:

— Не смущайтесь! Это я написал, чтобы посторонние не лакали, но все равно не помогает. Пьется легко, как родниковая вода, а похмелья никакого.

Я выпил, подумав, что в любом случае погибнуть мне предстоит не от серной кислоты, разве только из бластера в меня пальнут уже после, для отвода глаз. К моему удивлению, в рюмке оказался французский коньяк, и притом очень приличный.

— Ну как? — поинтересовался изобретатель, с любопытством изучая мое лицо. — Согласитесь, сложно догадаться, что я синтезирую его из отбросов и перегнивших фруктов. Если не видеть, какую дрянь я кидаю вон в тот бак, то результат впечатляет. Тройная молекулярная очистка и контроль брожения на всех стадиях. Будь я тщеславен — только на этой машине заработал бы целое состояние!

Я был уверен, что после первой рюмки немедленно последует и вторая, но ошибся. Махарадзе вновь навесил на свой прибор табличку и вернулся в расчищенную часть подвала.

Гостеприимным жестом он указал мне на пневмодиван, тряпкой вытер с рук смазку и, уютно устроившись рядом, сказал:

— Теперь о делах. Вы упомянули, что вчера я болтал о своих изобретениях? Не напомните, о каких именно?

Я растерялся. Честно говоря, все, что он нес вчера в баре, успело выветриться у меня из головы.

— Признаться, я успел немного подзабыть суть нашего разговора. Мне сложно было сосредоточиться: вы употребляли слишком много научных терминов, — начал я.

Махарадзе удивленно приподнял брови:

— Наверное, я упоминал об антигравитационной платформе? — спросил он.

— Именно о ней! — ухватился я за подсказку. — Вы говорили, что вас всегда занимал механизм гравитации и что вначале вы изготовили чертежи, а потом…

Сапчук-Махарадзе вскочил с дивана, выпятив тощую грудь.

— Послушайте, Тит, — сказал он, отчеканивая каждое слово, — хоть я и напиваюсь иногда до потери памяти, а дед мой был наполовину грузином, наполовину марсианином, но я совсем не дурак. Скажу вам по секрету: я никогда не работал над антигравитационной платформой и, следовательно, не мог вам о ней рассказывать.

— Но вы же сами…

— Стоп! Мои изобретения вас, не притворяйтесь, не интересуют, а если так, то я совершенно не понимаю, чему обязан чести принимать вас у себя. Или вы немедленно признаетесь мне, какого черта вам здесь нужно, или убирайтесь на все четыре стороны!

Лицо маленького человечка кипело таким негодованием, что я встал и сказал:

— Не надо меня выставлять. Я и сам не знаю, зачем заявился. Просто нашел в кармане вашу карточку. Прощайте!

Я сунул Сапчуку-Махарадзе руку и, повернувшись, стал пробираться к выходу. Я двигался как во сне, лавируя между завалами технохлама. Про изобретателя я почти сразу забыл и даже удивился, когда он догнал меня и схватил за рукав.

— Обождите! Уйдете, а я не найду себе места, буду думать, зачем приходили. Вы же не просто так заявились?

— Через три-четыре часа я буду мертв. Мне прострелят грудь из бластера. К вам я пришел, потому что думал отсидеться эти несколько часов, — с внезапным равнодушием к собственной судьбе произнес я.

Сам не знаю, что заставило меня открыться: возможно, жаждал сочувствия или сказалась тяга к театральным эффектам. Изобретатель с любопытством наклонился ко мне:

— Почему вы так уверены? Вы связаны с мафией? У вас враги? И откуда такие точные сроки? Почему именно сегодня, ведь, формально говоря, вас могут убить завтра, послезавтра или через неделю?

— Нет, именно сегодня. Сегодня до одиннадцати я буду мертв, и это так же верно, как болтливый кибермех во флаерсе, приятель в метро или ступенька бассейна, на которую какой-то идиот-робот пролил жидкое мыло.

На лице Махарадзе что-то мелькнуло.

— Вы меня заинтриговали. Давайте, пожалуй, вернемся к нашему коньячному аппарату, и вы мне все расскажете. После пары стаканчиков голова варит намного лучше.

Мы вернулись, и я незаметно выложил ему всю историю, начиная с того момента, как он сполз в баре под стол, а я забрел в магический салон. Махарадзе слушал меня внимательно, задавал вопросы и выпытывал подробности, главным образом касающиеся разговора в салоне и последовательности событий.

— Это поразительно! — воскликнул он, когда я закончил. — Ваш рассказ досконально подтверждает мою гипотезу о возможности непродолжительного хронообмена без нарушения структуры пространственной ткани!

— В самом деле? — вяло поинтересовался я.

— Мое последнее изобретение служит как раз для этого. Беда только в том, что я ни разу не получал еще фактических подтверждений, что оно работает.

Честно говоря, это меня не удивило.

— А что вы изобрели?

— Синхронизированный двусторонний рассеиватель хроноволн, — с гордостью произнес маленький человечек.

— А-а, — вежливо протянул я.

— Вы меня, кажется, не поняли: ведь рассеиватель хроноволн — это машина времени! — нетерпеливо воскликнул Махарадзе.

Если у меня не отвисла челюсть, то лишь потому, что я ему не поверил.

— Именно машина времени! — повторил Махарадзе. — Разумеется, возможности у нее ограничены плотностью спиралей самого времени и его малой способностью к сжатию. Амплитуда волновых колебаний в максимальном разрыве не превышает двух дней, считая от настоящего момента. Ну и наконец, пребывание в другом пространственном полюсе может продолжаться лишь считанные минуты, которые тем короче, чем больше масса перемещаемого тела и чем дальше момент перемещения отстоит от настоящего.

— Жаль, что в вашей машине нельзя сбежать от бластерного луча. А то бы я перенесся куда-нибудь в прошлое или в будущее — и оставил свою судьбу с носом, — мечтательно сказал я, ощущая, как коньячное тепло медленно поднимается по артериям к моему мозгу.

Хотя я сболтнул это наобум, Сапчук-Махарадзе задумчиво уставился на меня и вдруг так взмахнул рукой, что расплескал свой бокал.

— Я понял! Вы дали мне подсказку! — вскричал он. — Теперь я знаю, кто был тот дельфийский оракул, который предсказал вам будущее!

— Разве вы знакомы с этим мерзким типом? — удивился я.

Коньячный гений ухмыльнулся:

— Не спешите с выводами. Разумеется, я с ним знаком. Но вы-то знакомы с ним куда лучше, потому что это…

— Кто? Мой приятель из метро? Изобретатель покачал головой:

— Нет, ваш приятель здесь ни при чем. Оракулом были… вы сами!

— Ерунда какая-то. С чего вы так решили?

— Сами подумайте. Это были вы, которого я отправил, а точнее отправлю в прошлое на моей хрономашине. Странно, что вы не догадались, — ведь сами сказали, что оракул все время боялся исчезнуть, да и ваше прошлое знал во всех подробностях. Наверное, все дело в том, что динамик искажал голос, ну и психологически вы не были готовы к встрече с самим собой — вот и не узнали.

Я задумался. В первую секунду высказанная красноносым гением версия показалась мне бредовой, но, вспомнив кое-какие выражения оракула, я вдруг ощутил, что Махарадзе вполне может быть прав и оракул — это я. Правда, все равно оставались кое-какие непроясненные вопросы — например, почему оракул так меня раздражал?

— Что же он ничего мне не сказал? — спросил я.

Маленький человечек удрученно заглянул в бокал, где коньяк теперь плескался на самом дне. Кажется, он подумывал, не налить ли себе еще, но сомневался.

— Вы лучше у себя спросите, почему он так поступил. Возможно, ему был лучше известен ваш характер, — заявил он.

— Допустим, у него был резон, — согласился я. — Он очень торопился, а мое изумление отняло бы слишком много времени… Но куда он, то есть я, исчез потом?

Изобретатель с достоинством ткнул себя пальцем в грудь:

— Темпоральная формула Сапчука-Махарадзе. Как вы считаете, не нахально было назвать ее в свою честь? В этой формуле икс — плотность волн времени, игрек — масса объекта, а зет — дальность временного десантирования. Проще говоря, рано или поздно хроноткань обнаруживает подвох и выталкивает объект обратно.

— А почему так?

— Я уже, кажется, упоминал, что при хронообмене происходит нарушение пространственной ткани, и чем больше масса объекта, тем серьезнее это нарушение. Мы с вами, как и остальные в этом пространственном разрезе Вселенной, существуем в едином монолитном хроновремени, очень плотном и целостном. Точнее даже, не существуем, а являемся его частью, словно увязли в некой резинообразной клеистой массе. Отправляя физический объект в иную хроноволну, мы заставляем наше хроновремя растягиваться, но очень скоро оно спохватывается и втягивает нас обратно. Я не слишком наукообразно объясняю?

— Отнюдь нет.

— Вот видите, а вы поначалу утверждали, что я вчера сыпал терминами. Это меня и насторожило, тем более что пьяный я склонен скорее к упрощенчеству. Могу, например, построить перпетуум-мобиле из обожженных спичек, — хмыкнул Махарадзе.

Я уставился на хромированный бок коньячного аппарата, чувствуя, что меня вновь начинают терзать сомнения.

— Постойте, кажется, ваша версия неверна. Допустим, тем оракулом действительно был я. О выигрыше, приятеле и скользкой ступеньке — согласен, я мог помнить, но откуда мне могло быть известно, что меня убьют? Ведь по идее, чтобы точно знать это, к тому времени я должен был быть уже мертв, а если я был мертв, то как же тогда говорил с собой?

Красноносый гений вновь нацедил себе коньяка. Я подумал, что если он будет продолжать такими темпами, то скоро наберется, как промокашка.

— Назовем это парадоксом будущего, или предзнанием. На самом деле все просто. Я полагаю, что несколько минут спустя — вот только допью остаток! — мы с вами настроим хронокапсулу на несколько часов в будущее и обнаружим ваш труп. Вопрос лишь в том, какие пространственные координаты нужно поставить, чтобы его обнаружить?

— Может быть, координаты вашей лаборатории? — язвительно предположил я.

Мне не понравилось, с каким равнодушием он отозвался о моем трупе.

Сапчук-Махарадзе поморщился:

— Фи, юноша! Ненавижу мертвецов! Версия, что вы будете убиты здесь, отпадает. Впрочем, это легко проверить. Идите за мной.

Мы зашли за перегородку и остановились у небольшой двери с кодовым замком. Дотронувшись до датчика вначале указательным пальцем, а затем мизинцем, Махарадзе потянул ручку на себя, и мы оказались в узком, непропорционально длинном помещении.

— Не обращайте внимания на беспорядок. Здесь пристанище моей бренной плоти, — сказал Махарадзе, кивая в дальний угол, где за шторой располагались диван и кухонный стол.

Я заверил его, что меня это не смущает, но изобретатель уже не слушал.

— А вот и оно — мое детище! Плод долгих бессонных ночей! — продолжил он голосом, в котором сквозила гордость.

На подставке посреди комнаты находилась капсула из прозрачного материала, похожая на большое куриное яйцо. К капсуле тянулись провода, а то, что я вначале принял за подставку, на самом деле представляло собой агрегат вогнутой формы, в одной из частей которого я узнал силовую установку ракетного двигателя. Изобретатель нежно погладил ладонью поверхность капсулы:

— Меня считают неудачником. Я вынужден жить тем, что делаю мигающие вывески для магазинов, ремонтирую роботов и занимаюсь другой подобной ерундой. Они (тут Махарадзе укоризненно ткнул пальцем куда-то в полоток) не верят, что в моем пропитанном алкоголем мозгу может родиться что-то стоящее! А между тем вот он — синхронизированный рассеиватель хроноволн! Сейчас я вам покажу, как он действует, а то, знаете ли, остальные мои собутыльники больше интересуются коньячным аппаратом.

Маленький человечек решительно потянул на себя рубильник. Лампы в лаборатории мигнули. Одновременно капсула осветилась изнутри, как кабинка телефонного автомата.

— Перегрузка сети, обычное явление при аккумулировании большого количества энергии. Очень удачно, что неподалеку проходит силовой кабель, а то я никогда не расплатился бы за электричество… Теперь подождите меня, я скоро вернусь, только посмотрю, что там в будущем.

Махарадзе деловито настроил что-то на пульте, забрался в капсулу, задвинул за собой ее верхнюю часть и мгновенно исчез. Я, тупо глядя на агрегат, опустился на табуретку и стал ждать. Спустя минуту изобретатель появился снова, не отвечая на мои вопросы, вылез, что-то перенастроил и опять исчез. На этот раз он отстутствовал дольше — минут пять. Я начал уже беспокоиться, не застрял ли коньячный гений где-нибудь во временных спиралях, когда красноносый человечек буквально вывалился из капсулы. Лицо у него было зеленым, губы дрожали. Он метнулся к раковине, склонился над ней, и его стошнило.

— Что вы видели? — спросил я, подозревая, что ответ мне уже известен.

Махарадзе вытер губы. Мало-помалу его кожа приобретала нормальный оттенок.

— Сейчас расскажу. Вначале я был в своей лаборатории и наткнулся на самого себя, храпящего вон на том диване. Кажется, я был в стельку пьян, и это меня теперь не удивляет. После того что произошло, и святой бы назюзюкался.

— А меня в лабораторий вы не видели? — нетерпеливо спросил я.

Мой собеседник отрицательно покачал головой:

— Вас здесь не было. Тогда я поставил другие координаты и перенесся в салон к дельфийскому оракулу — сегодня, в одиннадцать вечера. И вот там-то я вас нашел… Простите, меня снова начинает тошнить… Это отвратительное зрелище, а запах еще отвратительнее. У вас была прострелена грудь, а отверстие в ней такое, что в него можно просунуть руку.

Внезапно я вздрогнул, — дело в том, что я увидел рукоять пистолета, торчавшую у Махарадзе из-за ремня брюк.

— Что это у вас? — спросил я.

— А, это? Я совсем про него забыл. — Красноносый гений достал бластер устаревшей модели с укороченным широким дулом и показал мне.

— Я нашел его возле вашего тела и зачем-то подобрал. Мне пришло в голову, что он очень похож на тот, что валяется у меня в столе. Видите инициалы «К. Мах.» на рукояти? Их когда-то выгравировал мой дед. Как и все грузины, он обожал оружие: кинжалы, шашки, пистолеты…

Тускло отсвечивающее дуло бластера притягивало мой взгляд, гипнотизируя, как гадюка.

— Погодите, вы сказали, он лежал возле моего тела? Это так? — спросил я севшим голосом.

— Так, — признал изобретатель.

Я подался вперед, прикидывая, не схватить ли Махарадзе за руку, но не решился: его палец был слишком близко к курку.

— Вот видите! — веско сказал я. — Если вы говорите, что это ваш бластер, то, значит, можно предположить…

— Что и убью вас я? Это вы хотите сказать? — закончил за меня Махарадзе.

— Именно, — подтвердил я, глядя ему прямо в глаза.

Он засмеялся:

— Вывод неверный. Как я смогу вас застрелить, если через четыре часа буду преспокойно храпеть у себя в лаборатории? Что же касается бластера, то я вполне мог дать его вам для самообороны, но убийца опередил вас и выстрелил первым. Кстати, бластер лежал совсем рядом с вашей ладонью, так что это вполне вероятно.

— Вы так думаете? Тогда давайте его сюда! Пускай он лучше побудет у меня — так будет спокойнее, — хмуро сказал я, протягивая руку за бластером и размышляя о том, что если Махарадзе и вынашивает планы меня пристрелить, то пускай лучше сделает это сейчас.

На несколько секунд изобретатель задумался, а потом пожал плечами и сунул лучевой пистолет мне.

— Пожалуйста. Могу дать его вам, ни о чем не беспокоясь. Я-то уже знаю, что сегодня вечером буду жив и здоров, следовательно, с вашей стороны опасность мне не угрожает, — сказал он.

Взяв бластер, я с облегчением перевел дыхание. Некоторое время подержал оружие в руке, а потом поставил на предохранитель и сунул в карман.

Тем временем красноносый гений подошел к капсуле, переместил на подставке какие-то рычажки, перемкнул несколько «пап» в другие гнезда и, откинув верхнюю половину яйца, велел:

— Полезайте в капсулу, Тит. Пора вам отправиться во вчера и сыграть роль дельфийского оракула, развеяв иллюзии, что вы будете жить долго и счастливо. На сколько ставить машину? На десять? На пол-одиннадцатого? Чем точнее вы вспомните время, тем лучше.

Я занес уже ногу, чтобы шагнуть в капсулу, но, снова подозревая подвох, остановился и спросил:

— А что будет, если я откажусь туда лезть?

— Вы не откажетесь… — Даже не повернувшись ко мне, изобретатель продолжал настраивать свою машину.

Я почувствовал, что начинаю злиться. Терпеть не могу, когда кто-то решает за меня, что делать и чего не делать.

— Почему вы так в этом уверены? Еще как откажусь!

— Элементарная логика. Подумайте сами: вы же разговаривали с самим собой в прошлом, следовательно, вам предстоит там оказаться. К тому же, отказавшись, вы создали бы темпоральный парадокс, а это невозможно.

— Ну а если я все же скажу «нет»? Не станете же вы заставлять меня силой? — упрямо настаивал я.

— Разумеется, не стану. В конце концов это нужно вам, а не мне. Подумайте вот о чем: если вы не отправитесь в прошлое, то некому будет предостеречь вас. Представьте, что вы не встретились бы вчера с оракулом. Отменило бы это приезд вашего друга или вашу находку в такси? Я лично очень в этом сомневаюсь.

Он прав, закрыв глаза на будущее, его не изменить… Я забрался внутрь прозрачного яйца и опустил за собой колпак. Махарадзе ободряюще показал мне большой палец и потянул рубильник. Что-то вспыхнуло, капсула вдруг исчезла, и в следующий миг я оказался внутри магического салона.

Первым делом я машинально уставился на пол, ожидая увидеть свое тело, но вспомнил, что нахожусь во вчерашнем дне. На лестнице послышались шаги. Испугавшись, что встречусь с собой лицом к лицу и этим создам темпоральный парадокс, я быстро выскочил на площадку, отодвинул декоративную глыбу, нырнул за нее, услышал за своей спиной хриплое дыхание и резко обернулся.

Я увидел раскладную кровать, на которой храпела азиатского типа женщина. Сообразив, что это и есть настоящая предсказательница, я боком протиснулся мимо нее и, проскользнув по коридору, очутился за затемненной перегородкой. С другой стороны по ней уже барабанил мой двойник. Пока я соображал, что сказать, он повернулся и направился к двери.

Испугавшись, что двойник уйдет, я выпалил первое, что пришло в голову, при этом стараясь, чтобы он не узнал моего голоса.

— Ни шагу больше, если хочешь узнать свою судьбу! Тебя зовут Тит Невезухин. Ты остановился в гостинице «Цветок лотоса». На Гандрене ты случайно — твоя ракета в починке и пробудет в ней месяц или около того.

Что было дальше, уже известно. Довольно долго мы с двойником препирались, я настаивал, он не слушал, фыркал, устраивал дурацкие проверки, спрашивал о несуществующем дяде Эрнесте, подозревал, что у меня телепатический сканер, врал про забытый бумажник и под конец так меня разозлил, что мне и впрямь захотелось, чтобы его пристрелили.

Когда же наконец удалось немного рассеять его недоверие, изобретатель стал торопить, крича в наушники, что не может больше удерживать меня в прошлом, так как на это расходуется слишком много энергии. Я принялся переругиваться с ним, это услышал вчерашний Тит и снова заподозрил подвох.

Внезапно, оборванный посреди какой-то фразы, я вновь очутился в хронокапсуле. Единственное, что напоследок удалось, — мельком предупредить себя вчерашнего о грозящих мне опасностях, и то я толком не успел ни о чем сказать и даже, кажется, спутал баню с душем.

— Вы спятили? Так долго сидели в прошлом, что мне пришлось обесточить весь район. Хотите, чтобы энергетическая компания меня выследила? — бушевал изобретатель, пытаясь за рукав вытащить меня из капсулы.

— Плевать я хотел на энергетическую компанию! Не надо меня хватать! И не подумаю отсюда вылезать! — отрезал я.

Махарадзе запнулся и, перестав ругаться, посмотрел на меня уже совсем другими глазами.

— Что вы надумали, Тит? — спросил он с испугом.

— Хочу отправиться в будущее. Подстерегу там того, кто собрался меня пристрелить, и разберусь с ним по-свойски, — сказал я, достав из кармана бластер и протерев линзу.

Энергообойма была почти полной, а в том, что из такого древнего пугача вполне можно поджарить любого убийцу, я не сомневался.

Изобретатель был неплохим интуитом, хотя от него и разило коньяком на три шага. Опасливо покосившись на бластер, он сразу понял, что отговаривать меня бесполезно.

— Хорошо, Тит. Я отправлю вас в будущее, но предупреждаю, что вы не в силах его изменить, — сказал он.

— Это мы еще посмотрим, — отрезал я. — А теперь молчите и настраивайте свой курятник!

— Сейчас. Чуть подождите, у меня дрожат руки…

Ненадолго отлучившись, изобретатель вернулся с графином и без перерыва опрокинул себе в глотку две большие рюмки.

— Вот теперь другое дело… — сказал он и занялся хронокапсулой.

Ослепительная вспышка — и я вновь в магическом салоне. Вероятно, на этот раз имело место небольшое искривление пространства, потому что я материализовался уже не в самой комнате, а на лестнице. Сжимая в руке бластер, я стал медленно подниматься по ступенькам, прислушиваясь к каждому шороху. Толкнув декоративную глыбу, ведущую в помещение за перегородкой, обнаружил, что она легко проворачивается, но заходить внутрь, подвергая себя случайностям, не отважился. Вместо этого я подошел к уже знакомому месту в перегородке, где была соскоблена краска, и, держа бластер наготове, заглянул внутрь. За стеклом никого не было, и это меня успокоило. Значит, убийца еще не появился и у меня было некоторое преимущество.

Отыскав в углу выключатель, я погасил свет и устроился за несгораемым шкафом напротив освещенного проема лестницы. Из этого укрытия, оставаясь незамеченным, я мог держать под прицелом дверь и засечь того, кто сюда ворвется, раньше, чем его глаза привыкнут к темноте.

Томительно потянулись минуты. Ладонь на рукояти бластера взмокла, и я хотел вытереть ее о куртку, но услышал осторожные шаги на лестнице. Кто-то крадучись поднимался. Я поднял бластер и прицелился. Ища опору для локтя, я хотел опереться о металлический шкаф, но он неожиданно накренился и громко, на всю пещеру, лязгнул. Я беззвучно выругался.

Шаги замерли. Через мгновение на лестнице что-то вспыхнуло, и она погрузилась во тьму. Я понял, что имею дело с профессионалом, который, лишая меня преимущества, прострелил из бластера электрический провод. Теперь мы были на равных. Оба в кромешной темноте, оба вооружены, оба начеку.

Внезапно в моих наушниках раздался голос изобретателя — встревоженный и невнятный. Этот гениальный алкоголик определенно не терял даром времени.

— Тит! Немедленно возвращайтесь! Я только что понял… — вопил он.

Не дослушав, я поспешно сорвал наушники и раздавил их, так как пьяное бормотание Махарадзе мешало следить за убийцей.

Он двигался бесшумно, точно кот. Я лишь увидел, как в проходе внезапно обрисовался нечеткий силуэт, который был лишь чуть темнее серого дверного проема. Я замер, боясь даже моргнуть и чувствуя, что вошедший напряженно всматривается в темноту. Стрелять я медлил. Он тоже.

Внезапно из дыры в декорациях пробился случайный лунный луч и упал на руку, сжимавшую бластер, дуло которого перемещалось в мою сторону. Испытав животный страх, я выскочил из-за несгораемого шкафа и выстрелил. Вспышка на миг ослепила меня, а затем я почувствовал тошнотворный запах паленого мяса и понял, что попал. Впрочем, на таком расстоянии промахнуться было почти невозможно.

Зажав нос, я подошел к выключателю и зажег свет. В трех шагах от меня головой к лестнице лежало оплавленное тело мужчины с большой дырой в груди. Голова у него была забинтована, а глаза, смотрящие в потолок, уже остекленели. Рядом с его рукой валялся бластер. Я наклонился и увидел, что у мертвеца мое лицо… Дальше описывать не стану — это слишком тяжело, но минуту, когда я смотрел на свой обезображенный труп, помню по сей день: та картина часто видится мне в кошмарных снах.

Хорошо еще, что пытка продолжалась недолго: в соответствии формулой Сапчука-Махарадзе я был выхвачен из будущего уплотненной петлей времени и вновь оказался в хронокапсуле.

Передо мной, пошатываясь, стоял пьяный в дым изобретатель. По его лицу блуждала идиотская улыбка, а в руке он держал почти пустой графин.

Выскочив из капсулы, я схватил гения-алкоголика за шиворот и встряхнул так, что в нем забулькал коньяк.

— Какого черта? Знаете, что я только что сделал: застрелил сам себя!

— Сами виноваты. Я пы-пытался вас предупредить, но вы не с-стали меня слушать, — забормотал он.

— Что я не стал слушать?

— Вы меня т-торопили, и я н-неправильно настроил аппарат. Вместо того чтобы послать одну направленную в-волну, я п-послал две, продублировав вас. Одна из копий материализовалась на три с половиной минуты позже другой. Я понял это не сразу, а только когда обнаружил перерасход энергии. Попытался связаться с вами, но с-связь оборвалась.

Я застонал:

— Ах ты, пьяный идиот! Значит, палец задрожал на кнопке? Да знаешь, что ты сделал? Натравил меня на самого себя! Что теперь будет с тем телом?

— Не в-волнуйтесь! Я уже отключил машину. Скоро труп исчезнет, а бластер я з-заберу, когда буду там… вернее, уже з-забрал. Ну как вам моя фо…

Внезапно взгляд изобретателя остановился, и Сапчук стал заваливаться набок. Я подхватил его и уложил на диван, так как знал, что именно там он вскоре будет созерцать себя спящим.

Гениальный потомок грузина и марсианки вырубился вовремя, иначе бы я, не испугавшись темпорального парадокса, накостылял ему по шее. Теперь же ограничился тем, что погрозил изобретателю кулаком и несколько раз пнул хронокапсулу.

Спустив пар, я вышел на улицу. Погода, как почти всегда на Гандрене, была мерзкой. Накрапывал дождь. Я поднял воротник куртки и отправился в гостиницу.

ВОСПОМИНАНИЕ ПЯТНАДЦАТОЕ

Недавно, когда я разбирал антресоли своей юпитерианской квартиры, рядом с коллекцией метеоритов, старым скафандром и пачкой звездных карт нашел пыльную тетрадь. Открыв ее, обнаружил корабельный журнал, который я вел в первые годы космических странствий. Основные записи относятся к две тысячи четыреста восьмидесятому году. Записи нерегулярны, с большими перерывами между датами, часть страницы съедена мышами, другие же — мои внуки извели на жаб, журавликов и воздушных змеев.

Впрочем, уничтожено не все. Примерно треть тетради уцелела. Наиболее интересные записи привожу здесь целиком.

* * *

31 дек. — 1 января. Впервые встречаю Новый год в космосе. Еще несколько дней назад отчетливо был виден Возничий, теперь же он отступил к востоку, зато в переднем иллюминаторе хорошо различима цепочка звезд Персея, а в боковом — мерцающая мешанина ковша Большой Медведицы, Малой Медведицы и Жирафа.

Украсил Мозг станиолем и натянул в каюте гирлянды. Настроение праздничное, и все бы хорошо, если бы не насморк. Мозг перегрелся и несет полную ахинею. Интересно, кто его программировал? Вот сейчас я пишу дневник, а он вопит: «Хеппи Кристмас! Здоровеньки булы! Шоп мне не быть Санта-Клаусом!» Надо бы его выключить, но лень вставать. Сейчас открою шампанское — часы вот-вот пробьют полночь.

Пишу часом позже… уже в новом году.

Роковое невезение! Шампанское я открыл, и даже с шиком. Пробка попала точно в окуляр навигатора и разбила оптику. Как, интересно, я теперь буду ориентироваться во Вселенной? Показывать в иллюминатор пальцем и говорить Мозгу: лети туды, лети сюды?

Короче говоря, с Новым годом, Тит Невезухин! Настроение испорчено.

2 января. Заменил окуляр навигатора стеклом от старых очков, оставшихся в ракете, должно быть, от предыдущего владельца. Стекло минусовое, а зрение у меня плюсовое, но все равно кое-что видно. Пришлось прокладывать курс заново, так как почему-то «Блин» с него сбился.

5 января. Сегодня, по моим расчетам, я должен был достичь Алголя (переменная звезда Бета, созвездие Персея), но, судя по его размеру в окуляре, до него лететь не меньше недели. Странно, что я так сильно просчитался.

9 января. Алголь еще далеко, хотя уже отчетливо виден. Прочитал в справочнике, что Алголь по-арабски означает «звезда дьявола». Ничего, я не суеверен.

10 января. Алголь занимает примерно одну восьмую окуляра. Визуально воспринимаю его, как две звезды, хотя в справочнике написано, что Алголь — сложная система из четырех звезд. Куда подевалась еще пара? Думаю, их затмевают эти два великана.

11 января. Алголь уже близко! Ура! Наконец-то можно паковать чемоданы и готовиться к высадке на пятой по счету планете.

P.S. Надеюсь, что работодатель, назначивший мне встречу (он издает атласы отдаленных миров и ему нужен разъездной агент, занимающийся статистикой), еще не передумал и вакансия не занята. Завтра утром буду на месте. Опоздание не так уж и велико — всего неделя.

12 января. Я идиот! Это не Алголь!!! Пульсирующая двойная звезда, к которой я летел все эти дни, — Дельта Цефея. Я сбился с курса, и вместо Персея меня занесло совсем в другое созвездие, находящееся несколькими парсеками левее! Будь проклят этот минусовый окуляр, исказивший картину звездного неба! И как я раньше не обратил внимания на несходство изображений в иллюминаторе и в окуляре?

Делать нечего. Придется высадиться на седьмой по счету планете в системе Цефея, которая, как утверждает карта, тоже обитаема, и послать оттуда лазерограмму моему работодателю, сославшись на форс-мажорные обстоятельства. Жаль, лазерограф на «Блине» не работает.

13 января. Я на Гуманаде — так называется эта населенная человечеством планета. Целый день заполнял зануднейшие многостраничные декларации, в которых, среди прочего, содержалось требование составить подробнейшую опись своего тела, включая заусенцы, мозоли, шрамы, белые пятнышки на ногтях (!) и т. д. и т. п. Идиотское буквоедство! Местные службы объясняют его сложившимся обычаем, от более подробных разъяснений отказываются. Зато таможенного досмотра не было, и въездная пошлина чисто номинальная — всего один рубль двадцать копеек. Служащий космопорта взял мои деньги пинцетом (!) и положил их в специальную емкость. Это очень странно, тем более что никаких заболеваний, кроме сильного насморка, у меня нет. Прививок мне тоже никто не делал, только небольшой анализ кожи с ладони.

Устроился в гостинице. Она, хотя и пятизвездочная, внутри удивительно грязная. Я не поборник сверхчистоты, но, когда в лифте грязи по щиколотку, а помои на кухне выплескивают прямо на пол, — это слишком! Нашел бы другую гостиницу, но, честно говоря, лень: все равно скоро улетать — только пошлю лазерограмму издателю и мельком посмотрю планету.

Ах да, вот еще забавная деталь! Нигде не могу купить мыла. Девушка в магазине, к которой я обратился с вопросом, демонстративно повернулась ко мне спиной, то же самое повторилось и в другом отделе. Я решил пожаловаться на продавщиц управляющему. Он вначале искренне возмутился их поведением, но, когда уяснил, что мне требуется мыло, побагровел и стал кричать, чтобы я убирался.

Впрочем, обойдусь без мыла, все равно водопровода в номере нет — назвать водопроводом тот маленький краник в стене, из которого вода сочится редкими каплями, язык не поворачивается. Странно, что они так экономят воду, — ведь на планете два огромных океана, занимающих три пятых суши, и кроме того еще дюжина морей.

14 января. Невероятное вымогательство! На телеграфе, сообразив, как это для меня важно, заявили, что моя лазерограмма не дойдет, так как связи якобы мешает газопылевая туманность, расположенная между Дельтой Цефея и Алголем. Я хотел уже уйти, но догадался сунуть телеграфистке десятку, задвинув ее под бланк. Тотчас газопылевая туманность отодвинулась в неизвестном направлении, и моя лазерограмма была отправлена — притом даже прежде других.

15 января. За ночь насморк катастрофически усилился, к нему добавилось еще чихание. Уже обчихал весь журнал (вот и пятна на странице!) и стены в номере. Из носа течет, как из водосточной трубы, платка хватает не больше чем на пять минут. Насморк так досаждает, что я решился обратиться к врачу, что обычно избегаю делать, предпочитая лечиться водкой с перцем, луком и чесноком.

Больницу нашел почти сразу: это низкое приземистое здание, правое крыло которого — морг, а левое — операционная, из которой доносятся ужасные вопли, так как наркоз здесь, судя по всему, не практикуется.

Поднялся на второй этаж и, постучав в дверь кабинета, на котором висела табличка «Доктор В. А. Астров, терапевт», вошел. Приемные часы уже заканчивались, я был единственным пациентом.

Доктор Астров оказался здоровенным, упитанным мужчиной, покрытым грязью с головы до ног. Немытым телом и потом от него разило так, что можно было задохнуться. Когда я вошел, доктор, не смущаясь окружающей обстановкой, уминал бутерброд с жареной колбасой. Увидев меня, он спрятал бутерброд в карман халата, и без того покрытого жирными пятнами.

«Ничего себе санитария! А еще медицинское учреждение!» — с омерзением подумал я, озирая позеленевшие колбы в шкафу, паутину на потолке и пол, к которому прилипали подошвы.

Наконец доктор сделал вид, что меня заметил.

— Что у вас? — спросил он.

— Насморк!

Я оглушительно высморкался в платок. Доктор вскочил и потряс мне руку.

— Замечательно! Обратившись к нам, вы проявили похвальную сознательность. Не сомневайтесь, ваши выделения мы соберем в специальную баночку и сопроводим их в биологический банк, где для них будут созданы все условия. Вам же мы закапаем препарат, раздражающий слизистую, с тем, чтобы ваш насморк не прекращался и дальше.

Мне было не до шуток. Поэтому я очень сухо сказал, что мой насморк мне досаждает и я хочу поскорее от него избавиться.

Доктор, мигом перестав улыбаться, пристально уставился на меня:

— Как? Разве вы пришли не для того, чтобы… э-э… закрепить свое теперешнее состояние?

— Издеваетесь? Я пришел как раз за тем, чтобы вы помогли мне прикончить сопли! — едва не завопил я.

От ужаса эскулап уронил со стола банку с карандашами.

— Давайте сделаем вид, что вы ничего не говорили. Я не преступник и не пойду на очевидное нарушение клятвы Гиппократа, — испуганно сказал он.

Едва сдержавшись, чтобы не вспылить, я повернулся и пошел к двери. Доктор догнал меня:

— Обождите! Можно задать вопрос?

— Нельзя!

— Вы ведь не местный, не с Гуманады?

— Нет.

Доктор удовлетворенно кивнул:

— Так я и подумал. Вы мне с самого начала показались странным. И об истории нашей цивилизации вы, разумеется, ничего не знаете?

— Абсолютно.

Неожиданно доктор выглянул в коридор, потом плотно закрыл дверь и запер ее на ключ.

— Не возражаете? Не хочу, чтобы нас потревожили.

Я пожал плечами. Доктор снова прошел за свой стол и сел.

— Моя фамилия Астров, как у чеховского героя, — сказал он.

— Знаю, — кивнул я.

— И как он, я идеалист. Верю, что история человечества не прервется, что оно не уничтожит само себя и будет плодотворно и созидательно существовать во Вселенной. Что люди перестанут быть бичом галактик, вырубать леса, стрелять в животных, выращивать скот на убой, высверливать планеты, грабить ископаемые, что они научатся жить по иным принципам, более гуманным и справедливым по отношению ко всему окружающему. Я понимаю, что говорю лозунгами, но это мое искреннее убеждение.

— А какая связь между насморком, который вы не желаете лечить, и вашими принципами? — спросил я.

— Связь самая прямая. Ведь я не просто так спросил, знаете ли вы историю нашей планеты. Хотите послушать?

Я взглянул на часы и присел на клеенчатую кушетку. Доктор Астров, чумазый, потный, ходил мимо меня по кабинету и, оживленно жестикулируя, говорил:

— Когда мы сто двадцать лет назад заселили Гуманаду, здесь бог знает что стало твориться. Хищения, коррупция, произвол. Хапали все, что плохо лежало. За несколько лет продали весь газ, все леса, всю нефть, даже плодородный слой почвы — и тот срыли и толкнули на сторону. Украли даже целое море — превратили в химический порошок, погрузили на ракеты и увезли куда-то. Стали смотреть по бумагам, а там сплошные приписки и ничего не понятно: люди помнят, что море было, а по реестру выходит, что не было.

Я вспомнил, как неважно планета выглядела с орбиты, и поверил своему собеседнику.

— Да, зрелище удручающее. Конечно, дальше вы расскажете, как крупные монополисты, отвечающие за газ, нефть и руды, грызлись с правительством, которое, в свою очередь, думало лишь о том, чтобы набить свои карманы? — спросил я.

— Все-таки читали нашу историю? — с подозрением спросил доктор.

— Нет, просто везде одно и то же.

Астров задумчиво кивнул:

— Действительно, корпорации грызлись друг с другом и с правительством. Законы перемалывали в своей мясорубке невиновных или мелких воришек, зато были снисходительны к настоящим преступникам. Насилие сделалось нормой жизни, и на него смотрели как на нечто обыденное. Киллера найти стало проще простого: стоило послать анонимное сообщение по электронной почте — и об остальном можно было не беспокоиться. Оплата чисто символическая, а многие киллеры работали и даром — из любви к искусству. Более того, появилась даже киллерская специализация: одни работали по мафиози, другие — по зажившимся на свете старикам, третьи — по домохозяйкам, четвертые — по людям богемы и искусства, пятые — по членам правительства, шестые — по главам монопольных корпораций, и так далее. У каждой группировки, разумеется, были свои тарифы и свой электронный адрес. Кроме киллеров, для которых убийство стало профессией, вскоре появились и дилетанты-любители. Для них даже придумали слово «уничтоженцы». Вы о них слышали?

— Нет.

— Ничего особенного. Самые обычные обыватели, у которых крыша поехала на почве насилия и общего произвола. В один прекрасный день человек брал бластер, выходил на улицу и открывал беспорядочную пальбу по прохожим. Прежде чем его обезвреживали, успевал убить десять, двадцать, тридцать человек…

Вскоре волна насилия превратилась в эпидемию: из бластеров палили практически все — даже подростки и женщины; первые — насмотревшись гипнофильмов, вторые — из мнительности, когда им мерещилось, что случайный человек, вошедший вместе с ними в лифт, решил на них напасть. Хотя после шести вечера из дома никто уже не выходил, все равно морги были переполнены, а средняя продолжительность жизни сократилась до тридцати пяти лет. Наконец правительство запретило бластеры, но это мало что изменило. Люди быстро обнаружили, что самым обычным кирпичом можно вышибить мозги ничуть не хуже. Вы согласны, что можно?

— Вполне.

Я с опаской смотрел на брызжущего слюной здоровяка, кометой носившегося мимо меня, и, пожалуй, не очень удивился бы, если бы он извлек откуда-нибудь этот самый кирпич и решил поставить эксперимент на мне. Пробежав по кабинету еще кругов десять, доктор Астров продолжил:

— Наконец наступил момент, когда цивилизация на Гуманаде оказалась на грани самоуничтожения. Всеми овладела безысходность. Казалось, выхода нет, но тут появился он, Евлогий Зачатьевский, самый светлый и бескорыстный ум во Вселенной. — На глаза доктора навернулись слезы, которые он быстро утер ладонью. — В юности Евлогий учился в семинарии, занимался философией, вел на телевидении популярную дискуссионную передачу. Став же главой правительства, решительно разогнал всю коррумпированную верхушку и сумел воплотить в жизнь уникальную систему, которую вывел прежде теоретически, подведя под нее философскую базу евлогианства.

— Как-как? Евлогианства? — переспросил я с иронией, но тотчас прикусил язык, увидев, какой взгляд бросил на меня доктор.

— Не осуждайте то, чего не понимаете! Евлогий рассуждал так: отчего мы, люди, портим все, к чему ни прикоснемся? Что в нашей природе уподобляет нас расползающемуся мазутному пятну и с чем в первую очередь нужно бороться? Каким образом человечество — популяция в общем-то во вселенских масштабах очень небольшая, даже крошечная, — ухитряется замусоривать, портить и приводить в негодность целые галактики? Почему там, где прошли мы, нарушается гармония, кажущаяся такой устойчивой? В чем, наконец, состоит главная причина нашей порочности — биологической, моральной и популяционной? Вот вы как думаете?

— Ну и в чем же? — нетерпеливо спросил я, не желая затевать ненужный диспут.

При закрытых окнах и дверях уже трудно стало выносить исходящий от доктора запах, к тому же я вдруг сообразил, что таможню могут запереть на ночь и тогда снова придется ночевать в гостинице, о которой и вспоминать было неприятно.

Доктор Астров перестал бегать и вперил в меня проницательный взгляд.

— Евлогий доказал, что причина нашей вселенской порочности… — тут доктор сделал внушительную паузу и поднял вверх палец, — …в том, что люди не уважают живое!

— В каком смысле? — удивился я.

— Во всех. И как процесс, и как явление, и как обобщающую категорию. Мы потребительски относимся к другим видам биологических существ и средам их обитания, а в конечном счете презираем и человеческую жизнь. Как следствие, наша цивилизация держится на убийстве, разрушении и насилии, а это все верные спутники смерти, влекущие человечество к самоуничтожению. Вот, собственно, основная доктрина его философии — упрощенная, разумеется.

— Ну и как же ваш Евлогий Зачатьевский боролся с глобальным неуважением? — спросил я.

— Я знал, что вы заинтересуетесь! — восторженно воскликнул доктор. — Его метод был гениально прост! Евлогий отменил на нашей планете все христианские заповеди, все гражданские законы, предписания морали, всю эту ненужную, изжившую себя рутину — и вместо нее подарил миру ТАУЖ!

— Что? — спросил я.

— ТАУЖ — Тезис Абсолютного Уважения к Жизни. Ко всякой жизни. Внешне это заключается в полном запрете на убийство.

— Ну это везде запрещено, — возразил я.

— Ничего подобного. В других мирах, по судебной терминологии, убийством считается лишь сознательное, преднамеренное уничтожение человека или мыслящего гуманоида. А у нас убийство — это любой процесс, связанный с лишением жизни всего, что ею наделено. Нельзя убивать не только существо разумное, что само собой разумеется, но и животное, птицу, рыбу, гусеницу, вообще все, что входит в понятие живого. Нельзя даже сорвать лист с дерева, ибо, делая это, мы совершаем в отношении растения убийство отдельной его части.

— То есть между убийством человека, дождевого червя или сломанным кустом нет никакой разницы? — удивился я.

— Абсолютно. Убийство есть убийство — вне зависимости от объекта, насилие в отношении которого совершается. Даже микробов у нас запрещено истреблять, так как научно доказано, что они тоже являются живыми биологическими существами.

— Так вот почему я не мог купить мыла! — воскликнул я.

— Вы очень рисковали. Вас могли привлечь за оскорбление общественной нравственности. Только подумайте: мыля руки или принимая аспирин, мы убиваем разом миллиарды живых существ. По той же причине мы перестали убираться в наших жилищах и мыть пол — ведь на каждом сантиметре пола или стен кипит микроскопическая жизнь, для которой тряпка с хлоркой стала бы трагедией. Стократно лучше страдать от грязи (к этому, кстати, быстро привыкаешь), чем ощущать себя убийцей невинных биологических созданий.

— Как же вы ухитряетесь так жить? — ужаснулся я. — Неужели вам не случалось прихлопнуть сгоряча муху или разжевать вместе с яблоком гусеницу? И что же, вас теперь считают убийцей?

— Вы правы. Такое порой происходит, — угрюмо признался доктор. — Каждый провинившийся, даже если поступок его не замечен, должен отправиться в совестильню, написать на себя заявление и принять наказание. Обычно оно бывает не очень строгим: за раздавленную гусеницу назначают десять суток безвозмездных общественных работ, а за лягушку или мышь — месяц. Работать чаще всего приходится на фабриках, производящих искусственные протеины, жиры и углеводы — ведь, отказавшись от овощей, фруктов и мяса, мы должны их чем-то замещать. Те же, кто не может работать, выплачивают штраф.

— А ваш Евлогий? Он тоже вкалывает по месяцу за каждую раздавленную букашку или отделывается штрафом? — не удержавшись, спросил я, подумав одновременно, какой это отличный способ для вымогательства взяток и пополнения чиновничьих карманов.

Астров укоризненно посмотрел на меня:

— В молодости, до того как сложилась его философия, правитель Евлогий, разумеется, грешил, как и все мы. Когда же впоследствии он понял, какие преступления по неразумению совершал, то сам заточил себя в аквариум — тесную стеклянную комнату размером пять метров на три. Последние десять лет он не выходит из нее даже ради официальных церемоний. Какой характер! Какая самоотверженность! — Голос моего собеседника дрогнул.

— М-да, — протянул я, но Астров не уловил недоверия.

— Для нас, простых людей, такое совершенство недосягаемо. Однако многие проявляют высокую нравственную сознательность. Например, если кто-то из сограждан желает, чтобы число микробов на его коже увеличилось, он приходит к нам, и мы мажем ему кожу специальным составом. Вот, кстати, он, у меня на столе… Не нуждаетесь?

Доктор открыл какой-то пузырек, и из него мерзко пахнуло тухлятиной. Я зажал ноздри, надеясь, что меня не стошнит.

— Не хотите? Очень жаль. Я вас не принуждаю, это добровольно, — с укором сказал Астров, закрывая пузырек.

Сам не знаю почему мерзкая вонь напомнила мне о странных декларациях, которые пришлось заполнить при въезде на планету, и я озабоченно спросил:

— Послушайте. В бумагах я перечислял свои родинки, заусенцы и мозоли. Не знаете, зачем это было нужно?

Доктор посмотрел на меня с укоризной:

— Согласно нашим законам, они тоже считаются живыми существами. Если окажется, что какая-то из родинок или мозолей исчезла или, предположим, заусенец срезан, значит, совершено убийство — разумеется, если раньше вы сами не сознаетесь в нем, как в непреднамеренном.

— Что?! — завопил я, вскакивая с места.

Мой собеседник поморщился:

— Не так громко, прошу вас. Вы взрослый человек. Родинки и мозоли состоят из живых клеток. Отделяя от тела, вы тем самым лишаете их питания и, по сути, хладнокровно умерщвляете. А убийство карается у нас очень строго.

— Чем? Смертью?

— Нет, что вы! — ужаснулся доктор. — Смертной казни у нас нет. Все преступления, о которых не было добровольно заявлено, наказываются пожизненным заключением с полной конфискацией имущества.

Внезапно видеовизор, висевший над докторским столом, стал издавать настойчивые сигналы. Астров немедленно бросился к нему и включил. На экране появился сморщенный беззубый старик, сидящий за каким-то стеклом.

— Это правитель Евлогий! Обращается с посланием к народу! — уважительно прошептал доктор.

С трудом шамкая губами и словно пережевывая слова, старик говорил:

— Уважаемые сограждане! Поздравляю вас со все растущей гуманизацией! Если раньше в судебном законодательстве присутствовало в основном понятие «преднамеренное убийство», то теперь число наказуемых деяний расширится за счет введения дополнительного понятия «непреднамеренное убийство». Отныне убийцей будет считаться всякий, по чьей вине произошла смерть живого существа. Например, проглотивший или случайно раздавивший насекомое, шагнувший с пешеходной дорожки на газон, искупавшийся в море или потерший одну омикробленную ладонь о другую. Разумеется, это лишь самые общие примеры — всего в дополнениях к законодательству указано двести семьдесят тысяч форм пассивного убийства. Новый закон вступит в действие с понедельника следующей недели. Совестильни будут работать на прием заявлений круглосуточно. От ответственности за совершение непреднамеренного убийства будут освобождаться лишь те, кто добровольно сообщит о фактах утаивания преднамеренных или непреднамеренных убийств, совершенных другими гражданами Гуманады вне зависимости от срока давности. Штраф за заявленное непреднамеренное убийство будет составлять…

Дальше я уже не слушал. Выпрыгнув из окна, я помчался на космодром, где таможенники внимательнейшим образом пересчитали все мои родинки и заусенцы. Что же касается среднего количества микробов, то оно было у меня даже выше прежней нормы, главным образом благодаря тому, что я на всякий случай вымазался вонючей болтушкой, которую, убегая, стащил со стола доктора.

Кстати, совершая прощальный круг по орбите, я увидел в телескоп, как несколько тысяч рабочих сворачивают соседний незаселенный континент в рулон и запихивают его по частям в грузовые ракеты. Работа шла быстро и сноровисто. Не знаю, известно ли об этом было правителю Евлогию? Мне почему-то кажется, что известно.

16 января. Я уже в космосе. Лечу на Алголь. Вонючую докторскую болтушку, оказывается, нельзя смыть!!!

* * *

А вот еще любопытная запись в журнале, помеченная следующим годом.

* * *

11 мая. Сегодня наконец починил лазерограф, провозившись с ним недели две. Пришлось трижды разобрать его, прежде чем я сообразил, что причина поломки в вылетевшем трансформаторе. Догадайся я об этом раньше, все можно было бы устранить за какой-нибудь час.

Едва вставил новый трансформатор, как лазерограф запыхтел и принял сообщение, составленное весьма фамильярно, в котором меня называли «милый пупочек» и «котик», приглашая в гости. Подпись под сообщением — «дядя Вася и тетя Элеонора». Минут десять я припоминал, кто это такие, пока наконец не обратился к родословному древу Невезухиных, ксерокс которого, к счастью, захватил с собой с Земли.

Дядя Вася оказался двоюродным братом первого мужа моей бабушки, а тетя Элеонора — его женой. Как говорится, седьмая вода на киселе. Оба они покинули Землю лет тридцать — сорок назад и осели в созвездии Рыси. Ни дяди Васи, ни тети Элеоноры я никогда в глаза не видел, поэтому то, что они вспомнили обо мне, весьма трогательно и удивительно.

Любопытства ради прикинул расстояние по карте и увидел, что Рысь совсем недалеко отсюда — всего в каких-нибудь трех днях пути, особенно если не лететь по федеральной трассе, а срезать через созвездие Близнецов. Дел у меня никаких нет. Даже не знаю, согласиться, что ли?

12 мая. Лечу к родственникам. Решил, что неплохо будет пожить у них с недельку и подкормиться, тем более что от манной каши, которой ежедневно пичкает меня молекуляризатор, давно пучит живот, не говоря о прочих печальных последствиях такой диеты.

15 мая. Я на Афродите. Так называется эта небольшая кислородная планетка, вторая по счету после Гаммы-Рыси. Планета очень красивая, свежая и зеленая, а ее океан такой чистоты, что его шельф можно разглядеть с орбиты. Из-за высокого материального ценза население планеты невелико — не больше полумиллиона. Всякая промышленность, за исключением пищевой, здесь запрещена, а в справочнике напротив Афродиты стоят буквы ЭК, что означает «экологический курорт».

В космопорту я сесть не решился, так как у моей ракеты просрочен техосмотр, а лишних неприятностей мне не хочется. Вместо этого я пришвартовал «Блин» к одному из искусственных спутников[10], а сам, нацепив скафандр, незаметно пристал к марсианской экскурсии и, совершив с ними видовую прогулку по орбите, высадился в городе Гефесе, куда марсиане подбросили меня на своем космобусе.

Гефес — прекрасный приморский город. Высотных зданий здесь нет, дома — с мраморными балюстрадами и портиками, колонны которых, обвитые виноградом, живописно утопают в зарослях.

Почти все женщины, которых я встречал, поразительно красивы, а так как климат здесь теплый, то они не обременяют себя лишней одеждой. Большинство из них носят бикини или короткие псевдогреческие туники. Через пять минут глаза сами собой начинают разбегаться и косить, не в силах угнаться сразу за всеми красотками.

Вот еще показательная деталь: не видел ни одной женщины старше сорока, впрочем, возможно, я их просто не замечал. Мужчины же в большинстве своем жалкие, старые сморчки или обрюзгшие, пресыщенные типы неопределенных лет. Не знаю, чем это объяснить, — разве тем, что все здешние мужчины — богачи, отдыхающие на «клубничке»?

Весь день до вечера гулял по городу. Впечатление чудесное, хотя таскаться в глухом скафандре при плюс двадцати восьми очень неудобно. Жаль, что, покидая ракету, я не подумал о летней одежде. Хорошо еще, что море рядом и можно купаться.

16 мая. Чтобы не платить за гостиницу, переночевал в парке на скамейке, а утром сел в катер и отправился на островок Виттолио к родственникам. Их дом я нашел без труда. По местным меркам он довольно скромный, стилизованный под хижину из «Буколик» Вергилия, правда, с кондиционером и бассейном с пресной водой.

Мне открыла полная женщина лет тридцати с очень пышными формами, вздрагивающими при каждом ее шаге. Остановившись в дверях, она вопросительно уставилась на меня. Стоило назвать ей свое имя, как красотка буквально повисла у меня на шее.

— Здравствуй, племянничек! Я тетя Элеонора! — взвизгнула она.

Я слегка опешил. Исходя из элементарной арифметики, я представлял себе тетку Элеонору уже немолодой женщиной. Объяснений могло быть два: или пластическая хирургия, или это уже вторая дядина жена. Впрочем, подробности я решил не уточнять: неудобно.

Робко обняв тетю (мои руки так и не сошлись у нее на спине), я прошел в дом. Элеонора следовала за мной по пятам.

— Ну что, корова, приехал твой родственничек? Дождалась? — раздался скрипучий голос. Я увидел в кресле-каталке морщинистого беззубого старца, дряхлого, как вечный жид. Это был дядя Вася. Неприветливо поздоровавшись со мной, он откатился в угол и уткнулся в видеовизор.

Все заботы по моему приему взяла на себя тетка. Вскоре мы уже сидели за столом, и она, кормя меня отбивными и вкуснейшими салатами, расспрашивала о Земле и о тех местах во Вселенной, где я побывал. Я разошелся и немилосердно врал: слушали меня, однако, благосклонно.

Признаться, я бы чувствовал себя куда уютнее, если бы не дядя, который то и дело принимался скрипеть с инвалидного кресла, что его хотят уморить, и требовал, чтобы выключили кондиционеры. Тетка — святая женщина. Все его капризы она выполняет со стоическим терпением.

Сейчас тетка заглянула в комнату и позвала меня поплавать в бассейне. Вот уж поистине родственное радушие!

17 мая. Сегодня мы с теткой излазили весь остров. Забирались даже на отвесные скалы. Тетка пыхтит, но не сдается: несмотря на вес, выносливости у нее предостаточно. Дядя Вася ворчит не переставая, вдобавок у него старческое ослабление рассудка — вот был бы отличный собеседник моему Мозгу, жаль, я оставил ракету на орбите.

20 мая. Афродита — прекрасная планета, настоящий тропический рай, но я бы наслаждался пребыванием здесь куда больше, если бы тетка не ходила за мной по пятам. Я, конечно, понимаю, что все это — гостеприимство и врожденное радушие, но лучше б его было поменьше.

Тетя Элеонора — очень хорошая и приветливая женщина, только порой она фальшивит, изображая больший интерес, чем на самом деле испытывает. Сегодня, когда я рассказывал ей об устройстве ракетного карбюратора, она слушала, буквально заглядывая мне в рот, а через полчаса случайно выяснилось, что она вообще не знает, что такое карбюратор.

Вдобавок тетка проявляет удивительную пугливость. Имея формы ярмарочного борца, она, оказывается, боится грома и вчера в три часа ночи, когда началась гроза, в панике ворвалась ко мне в комнату. С трудом удалось ее успокоить, хотя гроза была совсем небольшая — дядя Вася и то громче храпел за стенкой.

23 мая. Сегодня наконец сбежал от тетки и катался на серфинге. Я уже давно этим не занимался, поэтому поначалу долго не мог поймать волну, но под конец вспомнил все и получил удовольствие.

Когда я вернулся с серфинга, меня ждал роскошный ужин со свечами. Дяди Васине было — невзирая на сопротивление старца, тетка отправила робота прокатить его в коляске по набережной, так как морской воздух очень полезен.

В конце ужина Элеонора очень ясно дала понять: она хочет, чтобы я остался на планете навсегда и, как бы это выразиться, стал ее другом. Услышав это, я едва не подавился отбивной. Черт возьми! За кого она меня принимает? Разумеется, мы не кровные родственники, но она не в моем вкусе, вдобавок я не собираюсь наставлять дяде рога. Хотя и тетку понять можно: в самом расцвете лет жить рядом с ревматическим старцем, у которого мерзнут ноги… Попытался свести наш разговор к шутке, но не уверен, что получилось. Впрочем, тетка очень кстати подыграла мне и замяла разговор.

P.S. Однако, судя по ее запросам, она — вторая, а то и третья жена дяди. Вот уж не думал, что этот дышащий на ладан старик когда-то был женолюбом.

25 мая. На острове совсем мало молодых мужчин. Во всяком случае, я видел только одного или двух, зато юных женщин предостаточно, и дети тоже есть. Похоже, все старики у них женятся на молодых, а что в таком случае перепадает моим ровесникам и где они? Сегодня на пляже, отделавшись ненадолго от тетки, попытался поговорить об этом с седовласым барменом, но он, хотя только что был в хорошем настроении, сразу помрачнел и, явно увильнув от разговора, налил мне водки:

— Сразу видно, что ты не местный, парень! Выпей за мой счет, и ну этих баб к дьяволу!

27 мая. Обычно я не особенно слежу за своей внешностью, но сегодня, бреясь, обнаружил у себя под глазами морщинки. Должно быть, от солнца. Тетка наконец образумилась и оставила меня в покое. Погощу еще недельки две и — айда.

28 мая. Днем, когда тетка повезла дядю на прием к врачу (у него давление, аритмия, заизвесткование сосудов, простатит и еще что-то старческое), я, шатаясь от скуки по дому, нашел на полке альбом с фотографиями. На свадебном снимке пятидесятилетней давности рядом с молодым дядей увидел тетку Элеонору — ЭТУ тетку Элеонору. Значит, она не третья жена дяди, а первая и единственная. Невероятно, как она сумела так хорошо сохраниться? Я не замечал, чтобы тетушка особенно следила за собой или за своей фигурой!

Поставил альбом в шкаф и, озабоченный, решил пройтись. На набережной случайно услышал, как в беседке переругиваются две совсем еще молодые на вид женщины (дал бы им обеим лет по двадцать — двадцать пять). Одна называла другую старухой, а та отвечала, что хоть ей и сто тридцать, но она, в отличие от первой, пережила не восемь мужей, а только пять.

Заметив меня, обе женщины смолкли и очень мило улыбнулись. Стало как-то не по себе, и я быстро удалился. В мыслях — полная мешанина.

Ноги сами принесли меня на пляж, к вчерашнему бармену. Он уставился понимающим взглядом:

— Скверно выглядишь, парень. Начал уже что-то просекать?

— Кажется, что из меня здесь делают идиота.

— Из нас всех. Смотри сюда! — Бармен тонким слоем высыпал на стойку соль и стал чертить по ней спичкой. — Я не физик и потому говорю, как сам понимаю. Вот это наша Афродита. Это ее полюса, это кора, а это — реликтовое постоянное излучение от ядра планеты, состоящего из гранита с примесью еще чего-то. Ядро взаимодействует со звездой — пускай тебе умники объяснят, как, — и в результате возникает излучение. Термодинамическое равновесие, захват квантов и что-то там еще… Одним словом, это чертово излучение здесь везде — и от него не укроешься даже в свинцовом скафандре.

— Радиация?

Бармен покачал головой:

— Нет, не радиация. Именно реликтовое излучение, настолько специфическое, что первые десятилетия его попросту не замечали, а потом, когда открыли, стали закрывать глаза и притворяться, будто ничего нет. Сам понимаешь — в остальном-то планета просто подарок: и кислород тебе, и море, и природа, и климат — все первый класс! Да только народ вдруг стал замечать, что мужчины здесь дряхлеют очень быстро, а женщины, напротив, начинают молодеть. Девяностолетняя старуха у нас выглядит лет на тридцать, энергии в ней лет на двадцать пять, ну а прочего — уж не знаю на сколько — просто через край! Одним словом, ведьминский рай. Спровадит мужа в могилу, а сама уже нового ищет, да и того ненадолго хватает — за десять лет сгорает как спичка и отправляется на кладбище. А все это излучение, чтоб ему… (следующие слов десять-пятнадцать можете додумать сами)!

Я содрогнулся, вспомнив дряхлого дядю, высохшего, словно вобла, и будившего меня каждую ночь глухим кашлем. Вспомнил я и его взгляд, становившийся порой таким отрешенным, словно он смотрел уже с того света.

— Отчего же так происходит? — спросил я у бармена.

— Все эти ведьмы, будь они неладны! Вообще-то ученые пишут что-то про хромосомы, якобы у них, у наших ведьм, там два икса, а у нас, кроме икса, еще какой-то игрек. И вся закавыка в этом игреке — если бы не он, мы бы тоже молодели, как и они.

— Неужели ничего нельзя сделать? — испуганно спросил я.

Бармен ударил по стойке кулаком и прорычал:

— Посмотри на меня, парень. Мне тридцать восемь, а выгляжу я на семьдесят. Что тут изменишь, когда вся планета из этого вещества? Ничего с ним сделать невозможно, да и бабы не дали бы. А вынь из нас эту хромосому, все станем уродами!

Заметив, что мимо проходит очередная пышная красотка, бармен быстро смахнул со стойки соль. Когда женщина ушла, он налил себе полную рюмку и выпил, не поморщившись. Потом налил мне. Я полез за бумажником, но бармен махнул рукой.

— Послушайте, но ведь можно просто улететь. Мало ли других планет во Вселенной?

Я немедленно пожалел о своих словах. Бармен взглянул на меня так, словно перед ним сидел круглый идиот без капли йода в щитовидке.

— Разве отсюда уедешь? Бабы за эту Афродиту обеими руками держатся. Они здесь и в правительстве, и в армии, и в банках — везде. Куда только не пролезешь за двести-триста лет? Сам понимаешь, рано или поздно все финансы стекаются к ним. Пережив пять-шесть мужей, можно обрасти очень неплохим капитальцем. Думаешь, зачем они ввели въездной ценз, если не затем, чтобы заполучить со всей Вселенной мужиков побогаче?

— И что? Сюда едут? — не поверил я. — Неужели до сих пор не распространился слух, что… Или, может, женщины держат это в секрете?

— Да разве бабы могут удержать что-то в секрете? У них же языки как помело! — с презрением хмыкнул бармен.

— Но почему же тогда сюда едут?

— Ты что, парень, в самом деле не понимаешь? Пускай мужик проживет здесь всего десять лет — зато как царь! Тут все условия: курорты, развлечения, яхты, море, он здесь властелин, не то что где-нибудь! А сколько свободных красоток вокруг — только пальцем любую помани! Кому же захочется уезжать от такой жизни? Да тут год поживешь — и умирать не жаль.

Внезапно бармен напрягся.

— Не оборачивайся! — шепнул он мне.

— Почему?

— Там, кажется, твоя толстуха идет… Ищет тебя.

— Пускай ищет. Пошлю ее куда подальше! Что я, больной — крутить роман с восьмидесятилетней женой моего дяди?

— Тогда тем более не оборачивайся. Старушенция не одна. С ней два здоровенных робота. Ты ничего не натворил?

— Я забыл зарегистрироваться и не заплатил пошлину.

— Дело не в регистрации. Давно живешь у своей старухи?

— Дней десять.

Бармен схватил меня за руку и затащил под стойку.

— Тогда все ясно. У нас существует специальный закон, который дамочки приняли для своего удобства. Если женщина и молодой здоровый мужчина вроде тебя проведут под одной крышей больше недели и за это время ни разу не будут близки, то дамочка имеет право принудить мужчину сделать особый укол, после которого он станет послушен как ягненок. Это мотивируется тем, что раз он водил ее за нос, то должен расплачиваться.

— Этот укол действительно опасен? — заволновался я.

— Уж можешь мне поверить. Будешь на всю жизнь привязан к ее юбке. Я видел парней в сто раз храбрее тебя, которые после укола становились кроткими и пугливыми подкаблучниками. Даже рюмку не осмеливались выпить, пока жена им не разрешит. Впрочем, по-своему они были счастливы, так что если хочешь, я могу ее окликнуть.

— Ни за что на свете! Единственное, чего я хочу, — это поскорее отсюда смыться, — взмолился я.

Бармен усмехнулся:.

— Хорошо тебя понимаю. Толстуха тянет пудов на восемь, и это еще далеко не потолок, если я разбираюсь в женщинах. Ладно, приятель, полезай в тот ящик из-под бананов. Вечером его погрузят на паром, и ты сможешь выбраться с острова.

Так я и сделал. Просидев целый день в ящике, добрался до Гефеса, угнал там флаерс и вышел на орбиту. Спутник, к которому я привязал «Блин», успел переместиться в другое полушарие, и мне стоило больших трудов его разыскать. Поэтому, когда я наконец увидел заплатанный, мятый, но такой знакомый и родной борт своей ракеты, то едва не зарыдал от счастья.

ВОСПОМИНАНИЕ ШЕСТНАДЦАТОЕ

Свое тридцатилетие я отметил более чем скромно — в пути от Аль Сухайля к Южному Кресту. Из угощений были только бутылка водки и гороховый суп, а из гостей присутствовал один Мозг, которого я с удовольствием не приглашал бы, не будь он привинчен к ракете железными болтами.

Ближе к середине застолья Мозг решил произнести тост и сделал это менторским тоном, не чуждым актерских завываний. Тост был длинным и путаным, и я запомнил из него лишь отдельные фразы: «Выражаю надежду, что вопреки всем трансцендентальным обстоятельствам… исходя из своего немалого жизненного опыта… человек неразвитой души… удручающий… отметить следующие обстоятельства… вызывает тревогу тяга к алкоголю… бестолковые метания… не следует моим мудрым советам… оскорбленным сердцем продолжаю любить и страдать… холостяцкое одиночество… увы, печальный финал, если не последует…»

Так и не дождавшись конца речи, я чокнулся в зеркале со своим небритым отражением и выпил за наше общее (с отражением) здоровье. Пить за здоровье Мозга я не стал, зная, что это нудное сооружение и так меня переживет.

Через неделю, добравшись до Южного Креста, я уже звонил в дверь профессора Коромийцева — ученого с галактическим именем, крупнейшего специалиста в области физиологии гуманоидного мозга. Профессора я знал давно. Хотя лично мы никогда не встречались, но нередко вели философские диспуты по общевселенскому лазернету.

Сей муж оказался настоящим ученым — обладателем лопатообразной рыжей бороды и восточной тюбетейки, гревшей его макушку, — эти тюбетейки почему-то очень любят все профессора и академики.

Когда я вошел, он энергично потряс мне руку:

— Э-э… Вы и есть Тит Невезухин? Очень рад, что вы приняли мое приглашение… Я… э-э… представлял вас, батенька, намного старше… Ваши рассуждения о философах платоновской школы показались мне… э-э… очень любопытными. Вдобавок, что крайне ценно, вы не ограничиваетесь лишь констатацией, но стремитесь пропустить философию через призму собственной личности… Вы не устали с дороги? Нет? Тогда позвольте я покажу вам свой дом, хижину — мою в некоторой степени альма-матер.

Профессор провел меня по своему жилищу. В комнатах, заставленных шкафами с книгами, лежала пыль в полпальца толщиной и царил ужасный беспорядок, с которым не мог справиться допотопный хозяйственный робот, с лязгом раскатывавший по дому на гусеницах. Лишь некоторые комнаты сохраняли еще ускользающие следы уюта. Я предположил, что Коромийцев был вдовцом, и он вскоре подтвердил мою догадку.

Как и большинство строений на планете, дом профессора был одноэтажным, приземистым, с крышей из двух пятисантиметровых броневых плит. Только такая крыша защищала от метеоритов, когда раз в три года Эссенциалия (так называлась планета) сталкивалась с курсирующим по галактике астероидным потоком.

— На самом деле толку от крыши все равно нет. — Коромийцев мимоходом показал мне заплату в потолке. — Представьте, в прошлый метеоритный град я подошел к шкафу за трудами Асклепия и вдруг слышу за спиной грохот. Оборачиваюсь и вижу: на месте письменного стола зияет дыра. Ну, говорю себе, старик, ты еще нужен Всевышнему. Понимаете, что я имею в виду, Тит?

Я согласно наклонил голову. Мы остановились у книжных полок, и профессор любовно провел ладонью по корешкам.

— Библиотека — моя гордость. Я собрал все труды по физиологии и анатомии мозга, вышедшие за последние полторы тысячи лет. Но, поверьте, хотя их и много, в большинстве не содержится ничего нового. Все авторы оперируют одними и теми же данными, которые кочуют из одной работы в другую. Последние десять лет мне достаточно просмотреть библиографию, и я уже знаю, какого перемещения из одного кармана в другой следует ожидать… Пойдемте теперь сюда. Осторожно — ступеньки.

Спустившись по узкой лестнице, мы оказались в просторном подвале, оборудованном под лабораторию. Не берусь ее описывать. Многое я уже забыл. Помню только, что вдоль стен в строгом иерархическом порядке громоздились молекулярные микроскопы, рентгеноскопы, синхрофазотроны, трепанаторы и генераторы; в ящике небрежно валялись кибернетические мозги, многие из которых были разобраны.

Чувствовалось, что в лаборатории профессор проводит большую часть своего дня, поднимаясь наверх лишь по необходимости. Тут же, в углу, притулившись между синхрофазотроном и осциллографом, стоял диван, на котором лежала подушка и плед — здесь Коромийцев, вероятно, спал.

В аквариуме посреди лаборатории, покачиваемый с жуткой равномерностью поднимающимися со дна воздушными пузырьками, плавал в синеватом растворе мозг с множеством вживленных в него трубок и датчиков. Перо осциллографа, соединенного с мозгом, ни на секунду не останавливаясь, фиксировало на бумажной ленте постоянные всплески.

Зрелище было неприятное, и я хотел уже отвернуться, как вдруг что-то заставило меня замереть. Я заметил, что видеокамера, связанная с лобными долями мозга тонким шнуром, обратилась в мою сторону и осциллограф заработал в ускоренном режиме, как если бы мозг реагировал на мое появление. Я схватил профессора за рукав:

— Вы видите? Что это?

По лицу Коромийцева мелькнула какая-то тень — настолько неуловимая, что я решил, будто мне показалось.

— Мозг человека совершеннейшего, homo superior, последняя из экспериментальных моделей, — после легкого замешательства ответил профессор.

— Он живой?

Снова неопределенный жест.

— Смотря что подразумевать под этим понятием. Говоря формально, искусственный. Каждый из его отделов — правое полушарие, левое, лобные доли, подкорку — я довел до совершенства, исправив все ошибки и тупиковые ходы природы, все аппендиксы, порожденные слепой эволюцией. Я сам лично клонировал его и вырастил на питательной сыворотке. Но разве ваш мозг не возник внутри черепной коробки под воздействием сходных химических процессов? Если судить с этой точки зрения, физической, а не формальной, то его можно признать живым.

— Следовательно, он способен мыслить? — спросил я, отходя на шаг в сторону, чтобы не быть в поле зрения видеокамеры.

Внезапно Коромийцев расхохотался. Смех — громкий, резкий, точно карканье ворона, — настолько не гармонировал с общим добродушным и мягким обликом профессора, что я, помню, испытал тогда удивление.

— Способен ли он мыслить? Да, да и еще раз да! Перед вами, Тит, человек совершеннейший, находящийся выше нас на целую эволюционную ступень, на три ступени! Во всем, что касается интеллекта, чувств, переживаний, работы воображения, способности логически мыслить, он превосходит homo sapiens в десятки раз. Находись он в вашем или моем теле, получился бы гений-универсал — куда там Леонардо, он был бы как три Леонардо!

Профессор оторвал от осциллографа бумажную ленту и, взмахнув ею перед моим носом, бросил на пол:

— Простая статистика, Тит. Каждый из нас, мысля, способен одномоментно использовать лишь сотую часть процента накопленных знаний, ибо наша оперативная память (назовем ее так по аналогии с компьютерной, чтобы было понятнее) в тысячи раз меньше объема памяти общей. Попробуйте-ка разом в одну секунду, ничего не пропустив, обозреть все то, что вы слышали, читали, видели, о чем думали с двух лет до сегодняшнего дня? Не можете? А он может! Мой homo superior способен одновременно задействовать все резервы сознания, в десятки тысяч раз увеличив таким образом общую результативность своего мышления.

Случайно подняв глаза, я заметил, что камера повернулась и продолжает упорно смотреть на меня. В ее круглом, как зрачок, объективе чудилось страдание заточенного в тесный сосуд живого существа.

— Послушайте… а этот мозг — вы с ним как-то общаетесь? Способен он получать информацию извне? Имеет какое-нибудь представление о нашей цивилизации, ее ценностях? — спросил я.

Коромийцев обиженно нахмурился:

— За кого вы меня принимаете, Тит? Я ученый, а не садист. Я исследую этот мозг, но отнюдь не подвергаю его средневековой пытке одиночеством. По компьютерной сети он получает всевозможную энциклопедическую информацию: техническую, гуманитарную, биологическую. Одновременно он присоединен к пяти тысячам телевизионных каналов и семидесяти тысячам радиочастот. Одним словом, объем получаемой им информации просто колоссален. И, насколько можно судить по заполнению клеток серого вещества, он активно все усваивает и строит все новые логико-информационные цепи. Предполагаю также, что он научился считывать мою речь с губ. Во всяком случае, когда я говорю с ним, он всегда фокусирует на них свой объектив.

— А обратная связь?

— Ее, увы, нет. Способностью к телепатии ни он, ни я не обладаем, а считывать мысли по всплескам активности в различных участках коры мозга наука пока не научилась. Максимум, что мы умеем, это фиксировать настроения и отличать периоды сна от периодов бодрствования, но это ничтожно мало. Я подумывал о речевом синтезаторе, но опять же это технически невыполнимо, потому что все упирается в вербализацию процесса мышления. Да и стоит ли пытаться: захотел бы homo superior разговаривать с нами? О чем бы мы могли ему рассказать, когда пропасть между нами и ним больше, чем между нами и питекантропами? Это даже не пропасть, а черт знает что — целая галактика!

Я приблизился к аквариуму и, преодолевая отвращение при виде обнаженного мозга, всмотрелся в неровную, бугристую поверхность с маленькими отверстиями, в которых исчезали питающие трубки. Я смотрел на мозг — сероватый, чем-то похожий на чудовищный кочан цветной капусты, и размышлял о том, что в этом хаосе клеток заточена живая, мыслящая, страдающая личность, могущественная и бесконечно одинокая. Суждено ли нам вообще понять ее, если она оторвалась и ушла от нас в своем развитии так далеко, что мы и помыслить не в силах? Какие картины, сложные и невообразимо прекрасные, рождаются и навеки запечатлеваются в этих клетках? Что он, наконец, такое, этот homo superior, если даже его создатель профессор Коромийцев в сравнении со своим творением не более чем любознательный неандерталец, случайно вырубивший кремневым зубилом нечто заставившее его замереть, оцепенеть с открытым ртом — такое, чего не в состоянии охватить разум человека?

— Профессор, а вы не пробовали определять его эмоциональное состояние? Что он чувствует? — взволнованно спросил я.

Стоя у аквариума, Коромийцев невесело барабанил пальцами по стеклу:

— Определял, и не раз. Одно время это меня очень занимало. Вначале, когда сознание в нем только зародилось, мозг был немного напуган, озадачен, словно не совсем понимал, что он такое. На второй стадии, разобравшись что к чему, испытал радость от новизны собственного существования и от самых простых физиологических чувств — вроде изменения температуры бульона или насыщенности раствора кислородом. С каждым днем он совершенствовался, вскоре часами мог любоваться какой-нибудь пылинкой или цветком, который я приносил сверху. Приборы фиксировали высочайший уровень эндоморфов восторга. Он буквально переполнялся эйфорией от собственного бытия.

Профессор замолчал, судорожно провел рукой по бороде, затем продолжил:

— Убедившись, что его клетки уже созрели и жаждут наполнения, я стал постепенно предоставлять информацию: вначале математику, затем физику, естественные науки. Мой homo superior ухватился за знаниях такой жадностью, что я только диву давался. Обучающий процессор работал день и ночь, а ему все было мало. Пришлось приобрести в помощь первому еще два процессора с увеличенным быстродействием. За месяц он поглотил практически все знания из области химии, физики, высшей математики, астрономии и естественных наук. Сразу скажу: этих знаний оказалось не так уж много, ибо мы весьма недалеко ушли от каменного века. По графику осциллографа я видел, что мой подопечный порядком разочарован. Еще бы, ведь все, что я мог ему дать, было для него азами, начальной школой, а дальше… дальше уже ничего не было. Тогда, махнув рукой на прежнюю систему, я загрузил в обучающие процессоры философию. Это открыло для него новый мир, и он с упоением стал купаться в океане абстрактных понятий. Из идеалистов ему больше других понравился Платон, а из рационалистов — Декарт. Я сужу по тому, что к их базам он обращался чаще всего. Но через некоторое время и философия перестала его удовлетворять, он явно заскучал.

— И что вы стали делать тогда? — спросил я.

Профессор зябко пожал плечами:

— А что я мог? Открыл для него вначале психологию и этику, затем серьезную художественную литературу (о ее существовании он, вероятно, уже догадывался по некоторым оговоркам в философии), а потом, когда запас серьезной литературы исчерпался, стал пичкать его мемуарами, жизнеописаниями великих людей и историческими романами. Я не хотел этого делать, но уж очень было обидно за человечество: пусть хоть узнает, что мы собой представляем. Вначале, с непривычки перескочив с точных знаний на абстрактные, а с абстрактных — на очевидное вранье, мой homo superior немного ошалел, но вскоре освоился настолько, что уже ничем не брезговал. Как-то я недосмотрел, и он по сети добрался до процессора, в котором хранились приключения, любовные романы и подобный вздор. Наутро я спохватился и блокировал этот процессор, но было уже поздно — он успел заглотить несколько десятков тысяч текстов. Узнав из них о прелести женских тел, безумстве страстей, лунных ночах, объятиях, дуэлях, странствиях, дружеских пирушках и других скромных радостях, которыми человечество скрашивает свое унылое существование, homo superior вдруг понял, что сам навсегда лишен этого. Можете себе представить, что это значило при его-то воображении! Только тогда я спохватился, что он и чувствует не так, как люди, а намного острее, — ведь, делая его оперативную память универсальной, я настолько же усилил и эмоциональную сферу, и теперь он рыдал, страдал, восторгался, любил и переживал в сотни раз сильнее, чем самый впечатлительный поэт или художник. Я попытался немного остудить его религией и представлением о вечной жизни, да куда там! Очевидно, религиозные понятия мне следовало привить ему до всего остального, а теперь было уже поздно: философия сделала его невосприимчивым к религии, а страсти — к философии! С тех пор он стал настоящим эмоциональным… я не знаю кем… маньяком! За неделю я сменил пятнадцать иголок осциллографа, если вам это о чем-то говорит!

Последние фразы профессор выкрикнул очень нервно, почти истерично. Сам не отдавая себе отчета, что делает, он так мял и щипал свою бороду, что она все больше теряла прежнюю благообразность, приближаясь к состоянию мочала. Профессор опомнился лишь тогда, когда вырвал из бороды целый клок, и слезы выступили у него на глазах от боли. Я никогда не видел, чтобы ученый так переживал за свое творение.

— Вы уверены, что его выбили из колеи именно нереализованные желания? И почему вы упорно считаете его мужчиной? Ведь в равной степени этот мозг может ощущать себя и женщиной? Кто знает, по какому типу стали развиваться клетки? — спросил я.

Профессор порывисто повернулся ко мне.

— Поверьте, у меня есть все основания полагать, что мой homo superior — мужчина! — сказал он веско. — Даже начинающий патологоанатом отличит, кому принадлежит мозг. И потом, ведь он влюбился в мою аспирантку! Она приходила ко мне несколько раз, и это была первая живая женщина, которую он увидел. Кстати сказать, довольно смазливая, хотя без какой бы то ни было научной интуиции. Когда она появлялась здесь, стрелка осциллографа начинала скакать как бешеная. Из-за опасения за его рассудок мне пришлось отключить видеокамеру и начать вводить кое-какие препараты. Он как будто немного успокоился, и я, обрадовавшись, что пик позади, снова включил ему зрение, уменьшив при этом дозы препарата. С моей стороны это было ошибкой, потому что через два дня он попытался убить меня.

— Что? — недоверчиво воскликнул я.

— Трудно допустить такое, не правда ли? Он целую ночь расшатывал свою видеокамеру, добившись того, что она повисла на одном болте. Как вы видите, камера находится довольно высоко, под самым потолком, и когда я, ничего не подозревая, подошел к аквариуму, она упала на меня сверху. К счастью, он не рассчитал, и мне лишь слегка оцарапало висок. После этого неудачного покушения он погрузился в глубочайшую депрессию, из которой пришлось выводить его транквилизаторами. Вот вам и homo superior — такой же раб страстей, как и все мы. А еще говорят, что гений и злодейство несовместны, — с горечью скривив в усмешке рот, сказал профессор.

— Но почему он хотел убить вас? За что?

Уставившись в пол, Коромийцев сухо сказал:

— Причины очевидны. Я полагаю, он хотел отомстить мне, как своему создателю, но это не главное. Главное то, что он ревновал. Это была попытка убийства из ревности.

— К вам?

Профессор болезненно поморщился, как если бы мой вопрос был явно неделикатен.

— Разве вам еще не ясно, что аспирантка была моей любовницей? Мне только сорок пять, я вдовец, ну и сами понимаете… После того покушения она меня бросила и улетела с планеты, даже не сказав куда.

— Но почему?

— Кто ее разберет? Должно быть, испугалась, что раз он способен на нечто подобное, то, может быть, и я тоже… Таким образом, все наши беды, как и в Эдеме, произошли из-за женщины. Но только тогда женщина погубила Адама, теперь же она погубила homo superior.

Я заметил, что видеокамера смотрела теперь не на меня — ко мне она потеряла всякий интерес, — а на стену, находившуюся прямо напротив нее. Заинтересовавшись, я обернулся и увидел фотографию молодой тонкогубой женщины с распущенными волосами.

Заметив, что я обратил внимание на портрет, профессор пробурчал:

— Это она и есть, моя аспирантка. Я же говорил, ничего особенного — смазлива, не спорю, но не более.

— Он что, так и смотрит на нее всегда? — спросил я:

— Днем и ночью. Ничего больше его не интересует: науку, философию, высшие интересы — все забросил. Абсолютный психоз, почти прострация — вот как бы я охарактеризовал его теперешнее состояние… Признаться, я тоже первое время сильно переживал, когда она ушла, но он — нечто особенное. Куда там Ромео или Тристану — рядом с тем, что чувствует к этой довольно заурядной дамочке мой homo superior, самая неразделенная и самоотверженная земная любовь — всего лишь жалкая интрижка.

Профессор говорил еще что-то, но я уже не слушал. Затрудняюсь сказать, когда именно я начал испытывать к нему антипатию, и даже не знаю, что вызвало во мне такое чувство, — быть может, слишком тонкий для мужчины голос, или чересчур порывистые движения, которые, как у ящерицы, сменялись периодами полной мимической неподвижности, или то, что здесь, на диване в лаборатории, на глазах у homo superior он крутил мелкий роман с аспиранткой, не понимая, какие мучения это вызывает у заточенного в сосуд. Внезапно, оборвав какую-то фразу, профессор проницательно заглянул мне в глаза:

— Тит, давайте объяснимся. Я чувствую, что вы стали хуже ко мне относиться и я много потерял в ваших глазах. Это правда?

— Да, — кивнул я, не видя причин что-либо скрывать.

— Вы считаете, что я не имел морального права работать над мозгом homo superior, зная, что, будучи сотворенным, он осознает неполноту своего бытия и будет страдать. Но я же ученый, и этот homo superior, несмотря на все свое величие, — всего лишь объект моих исследований. И потом, как бы я мог дать ему жизнь, если не в этом сосуде? По трубкам в мозг поступают АТФ и чистый кислород, подпитывая его раз в пять интенсивнее, чем получает мозг каждого из нас. На «человечьем пайке» он не прожил бы и часа. Атмосферное давление его бы уничтожило. Другими словами, нигде, кроме аквариума, данный экземпляр не смог бы существовать.

Эти оправдания, особенно случайно вырвавшееся у профессора слово «экземпляр», рассердили меня, и я воскликнул с негодованием:

— Имели ли вы право ставить такой опыт над разумной личностью, пускай даже она сотворена вами? Ведь то, что этот организм не был рожден путем, который мы считаем естественным, ничуть не преуменьшает его мучений. Зачем вам нужен был этот гомункулус? Зачем вы обрекли его на страдания, силы которых нам не постичь? Вы — черствый и равнодушный ученый сухарь, для которого человеческая личность — всего лишь набор клеток! Скажите, вы когда-нибудь представляли себя на его месте?

Коромийцев убрал руку с моего плеча. В лице его вдруг обозначилось нечто вполне определенное, насмешливое, вроде безжалостного универсализма шута, который, насмехаясь над всем миром и не видя в нем ничего хорошего и святого, готов и себя воспринимать в таком же невыгодном свете.

— А вот здесь вы ошибаетесь, Тит. Представлял ли я себя на его месте? Да мне даже и представлять ничего не надо.

— Но почему?

— Что ж… Я собирался об этом умолчать, но вы меня вынудили. Извольте-ка посмотреть сюда!

Нетерпеливо сорвав с головы тюбетейку и разведя редкие волосы, он показал мне пластмассовую заглушку размером примерно с пятикопеечную монету.

— Что это?

— След от трепанации, — небрежно пояснил профессор. — В этом месте я выпилил себе небольшой кусочек черепа и с помощью зонда добыл некоторое количество серого вещества. Надо сказать, что мозг нечувствителен к боли, и мне не пришлось даже прибегать к анестезии.

— Зачем вы это сделали? — выдохнул я, отводя взгляд, чтобы не видеть этой омерзительной заглушки.

— А из чего бы я клонировал мозговые клетки человека совершеннейшего? Доноров найти непросто, а брать из мертвецкой первый попавшийся труп мне не хотелось.

Надо сказать, я был ошарашен. История homo superior поворачивалась другой стороной. Тем не менее…

— Поражаюсь вашему мужеству, но неужели вы думаете, что оно оправдывает вас и позволяет равнодушно относиться к страданиям заточенной в сосуд личности? — выпалил я.

Коромийцев покачал головой:

— Ах Тит, Тит! Вижу, вы не специалист по проблемам развития мозга, в противном случае вам было бы известно, что еще в начале двадцать первого века Роберт Фауэн доказал, что мозговые клетки являются своеобразным мыслящим муравейником, в котором каждая из них существует обособленно и независимо, одновременно являясь частицей целого. Более того, в каждой клетке содержится информация обо всех остальных, и, таким образом, по одной клетке можно восстановить весь мозг. Причем когда число мозговых клеток достигает определенного уровня, включаются объединяющие механизмы, ведущие к формированию тех же личностных черт, что и у оригинала. Надеюсь, я выразился не слишком туманно?

Я подался вперед и, вперившись взглядом в рыжебородое лицо профессора, испытал вдруг головокружение, не в силах поверить в очевидное.

— Уж не хотите ли сказать, что раз клетки были взяты у вас, то и homo superior — это вы? — спросил я.

Коромийцев кивнул:

— Точно так. Человек совершеннейший — это я, Коромийцев Данила Иванович, хотя и лишенный тела, органов, документов, ну и всего прочего, что позволяет вам идентифицировать меня как отдельную от других личность. Во всяком случае, homo superior был мной на момент создания. Но если изменения, произошедшие со мной с тех пор, незначительны, то его клетки продолжали активно разрастаться и совершенствоваться, и теперь я затруднюсь сказать, как далеко ушла эта личность от моей первоначальной. Ведь каждый час его раздумий — это несколько моих месяцев, а по объему усваиваемой информации и силе эмоций мне вообще никогда с ним не сравниться. Но интеллект и личность, как вы знаете, вещи разные, так что во сколько бы раз он ни превосходил меня, костяк личности у него мой. Ну что, Тит, теперь признаете, что были неправы, утверждая, будто я не способен представить себя на его месте?

Я был потрясен. Мысли смешались, и я уже не знал, что мне думать о профессоре Коромийцеве. Кто он — гений или безумец, а может, то и другое одновременно, ибо только безумный гений способен заточить свою копию в сосуд и изучать ее день за днем, не теряя присутствия духа… Но как бы там ни было — такой человек заслуживал уважения, хотя, безусловно, и не нуждался в нем.

— Простите, недопустимо было судить вас так строго. Беру назад свои слова об ученом сухаре, — признал я.

Профессор решительно протянул мне руку, которую я пожал.

— Давайте обо всем забудем. Я полагаю, на нас обоих повлияла мрачная обстановка моей лаборатории. Думаю, лучше продолжить разговор на свежем воздухе… Вы ведь прежде не были на Эссенциалии?

— Нет.

— В таком случае я с удовольствием стану вашим провожатым. Идемте!

Уже от дверей мы разом обернулись. Homo superior, как и прежде, с упорством безумца смотрел на портрет и даже не повернул камеру, чтобы проводить нас.

— Послушайте, может, это портрет всему виной? Каждую секунду перед его глазами — и он не может забыть ее? Оттого и эта навязчивость мыслей? — повинуясь неожиданному импульсу, спросил я. — Тонкогубая неумная женщина, завладевшая мыслями homo superior, опутавшая все его сознание, — разве что-то может быть губительнее?

— Вы так считаете? — тихо спросил профессор.

— Думаю, да. Лично мне было бы невыносимо иметь рядом портрет недосягаемой женщины, — сказал я.

Профессор задумался, взволнованно заходил по лаборатории, а потом, остановившись, с видом какой-то мучительной решимости дернул себя за бороду.

— Возможно, вы и правы, Тит. Лучше с корнем выдрать прошлое, чтобы освободить место для будущего. В конце концов он мужчина — и должен справиться! Хорошо, что вы сказали это, — без вас я бы еще долго сомневался.

Коромийцев шагнул к стене и, сняв с нее портрет, решительно бросил его в мусоросжигатель. Фотография вспыхнула и мигом обратилась в пепел.

— Зачем вы сожгли его? — ахнул я.

— Так будет лучше. Все сразу — и нет пути назад! — твердо сказал профессор.

Я увидел, каким бледным стало его лицо, и подумал о том, что он и сам не изжил чувство к этой женщине.

Оставшуюся часть дня мы потратили на осмотр Эссенциалии, которая оказалась тихим провинциальным миром — пыльным, жарким и лишенным ярких красок. Взгляду было совершенно не на чем остановиться — разве что на многочисленных рытвинах от упавших метеоритов, среди которых встречались и многометровые котлованы, и совсем маленькие. Растительность чахлая; архитектура отсутствовала, если не называть этим громким словом торчащие из-под земли бронированные крыши; даже собаки ленились лаять, а лишь грустно смотрели из-за заборов.

Достопримечательностей на планете тоже не было, если не считать осыпавшейся каменной стены, о которой много лет велись горячие споры: является ли она памятником древнейшей працивилизации или просто природным недоразумением? Лично я склоняюсь ко второй версии, хотя все местные жители с пеной у рта отстаивают первую. Я могу их понять: нужно же беднягам хоть чем-то гордиться, если уж им достался такой тусклый мир.

К тому же профессор Коромийцев оказался никуда не годным экскурсоводом. Будучи узким специалистом, он совсем не знал планеты, на которой жил, затруднялся ответить на простейшие вопросы и плутал в городе, из чего я заключил, что последние десять-двадцать лет он выбирался только в университет, находившийся в трех кварталах от его дома.

В конце концов, махнув рукой на познавательную программу, мы засели в небольшом ресторанчике, и профессор заказал для меня местный деликатес — перченые лапки крусликов под винным соусом — дрянь, надо сказать, ужасная, зато винный соус был неплох.

Когда мы вышли из ресторана, то обнаружили, что профессорский флаерс разбит прямым попаданием метеорита. Я огорчился, но Коромийцев лишь пожал плечами, сказав, что это здесь дело обычное.

Пришлось возвращаться домой пешком. Ночное небо полыхало от сотен метеоритов — мелких и крупных. Падающие камни прочерчивали в атмосфере яркий след — некоторые, поменьше, сгорали, а иные врезались в планету, отчего поминутно ощущалось дрожание коры. Страшно было подумать, что произойдет, если метеорит упадет на нас, но, видя, что профессор спокоен, я и сам успокоился.

Ночь я провел плохо, никак не мог улечься, ворочался и несколько раз выбегал на улицу, потому что мне все время мерещилось, что мою ракету разбило метеоритами. Однако ракета оказывалась цела, и я успокаивался, соображая, что, исходя из принципа моей невезучести, если «Блин» и сплющит космическим обломком, то лишь вместе со мной.

Более-менее крепко я заснул только под утро, и то ненадолго, потому что почти тотчас кто-то стал трясти меня за плечо. Открыв глаза, я увидел Коромийцева. Он был в халате, босой, с взлохмаченными волосами и безумным взглядом. Я мгновенно стряхнул с себя остатки сна:

— Что случилось, профессор?

Он схватил меня за руку и потащил по ступенькам вниз. По пути Коромийцев что-то невнятно бормотал про эстрогены и кортизол, содержание которых превысило норму в сотни раз, и дважды назвал себя тупицей и самонадеянным ослом. В голосе профессора, если мне это не почудилось, слышались слезы.

Мы ввалились в подвал.

Видеокамера человека совершеннейшего была устремлена в то место на стене, где на обоях еще сохранился светлый прямоугольник. Секундой позже я увидел, что стрелка осциллографа, скользя по бумаге, проводит идеально ровную прямую. Homo superior не перенес разлуки с последним, что привязывало его к жизни, — с фотографией.

Насколько я знаю, это единственный случай, когда кто-то действительно умер от любви.

ВОСПОМИНАНИЕ СЕМНАДЦАТОЕ

Если вы когда-либо сталкивались с подвыпившими и буянившими астронавтами, то наверняка удивлялись, почему они, размахивая заводными рукоятками от ракет, нет-нет да и упомянут туманность Ориона — причем в контексте отсылания туда друг друга далеко и надолго.

Такой своеобразный юмор возник оттого, что о Большой туманности Ориона издавна ходят нехорошие слухи. Дескать, она пожирает залетевшие ракеты, сводит их экипажи с ума, осложняет навигацию, искажает оптику и устраивает другие мерзости, из ряда вон выходящие даже для газовых туманностей, издавна зарекомендовавших себя хулиганским поведением. Разумеется, большинство слухов, как всегда в таких случаях, преувеличены, однако и дыма без огня не бывает.

Я пишу о туманности Ориона не понаслышке, в отличие, кстати сказать, от многих так называемых «отважных исследователей», предпочитающих изучать горячие точки Вселенной в дальние телескопы из какого-нибудь вполне безопасного места, а потом усиливающих целые страницы своими лживыми мемуарами (sic!), в которых описываются события, никогда в действительности не происходившие. Мне же на десятый год звездоплавания довелось лично из конца в конец пролететь всю туманность Ориона и на своей шкуре испытать ее мерзопакостный характер.

Угодил я в те края случайно, стараясь по своей обычной привычке срезать, где возможно, путь. Я летел от красного гиганта Бетельгейзе (светимость в 15 тысяч раз выше солнечной) к Ригелю — другому гиганту (ярче нашего скромного Солнце в 80 тысяч раз).

Несмотря на то что рядом висели эти огнедышащие драконы, мне приходилось пробираться сквозь гигантские, очень холодные газовые облака, занимающие почти все межзвездное пространство Ориона. Газовая туманность, заполнявшая иллюминаторы, светилась алыми, размытыми тонами, которые то багровели, когда пронизывающий ее поток электронов чуть ослабевал, то принимали мягкие бледно-розовые оттенки, то вдруг становились такого пульсирующего кровавого цвета, что казалось, будто я путешествую по преддвериям Ада. Одновременно с этим физические свойства газа были таковы, что термометр снаружи показывал минус 250 градусов и на рулях моей ракеты сосульками висел замерзший водород. Само собой разумеется, летел я очень медленно и осторожно, но, несмотря на это, Мозг продолжал пилить меня, не переставая.

— Дилетант! Идиот! — ругался он. — Зачем ты сюда потащился? Не мог полететь через Сириус? Разве тебе неизвестно, что от Бетельгейзе к Ригелю нет прямой дороги? А если рули замерзнут, как будешь сбивать сосульки? Да ты даже носа не сможешь из ракеты высунуть!

Я несколько раз вежливо советовал Мозгу не каркать, но он продолжал в том же духе, зная, что отключить звук я не решусь, потому что нуждаюсь в его советах. Честно говоря, я уже жалел, что проявил упрямство и добровольно забрался внутрь этой гигантской газовой камеры, но поворачивать назад было уже поздно и приходилось идти до конца. А конец, возможно, был уже близок и назывался «Тит запеченно-охлажденный в собственной ракете».

Теперь, чтобы выскочить к Ригелю, предстояло пролететь всего в десятке тысяч километров от раскаленного центра туманности, который представлял собой кипящее газовое облако размером эдак в полпарсека, через неравные промежутки времени выбрасывавшее раскаленные струи электронов. Попасть в такую струю означало мгновенно пополнить собой ряды кулинарных деликатесов.

Уворачиваясь от этих потоков, я так взмок, что скафандр прилип к спине. Мозг же, вместо того чтобы оказывать мне посильную помощь, впал в прострацию и забормотал мусульманские суры, изредка, впрочем, прерывая их, чтобы обозвать меня кретином. В конце концов он мне надоел, и я исхитрился, не отходя от штурвала, так бросить стянутый с ноги ботинок, что он повис на рубильнике Мозга, заставив его заглохнуть.

Однако, отключив Мозг, я мало что выиграл, потому что теперь приходилось самому и управлять рулями, и смотреть в перископ. Часа через два, когда колени у меня начали уже дрожать от усталости, наиболее опасный участок туманности остался позади. Я хотел уже включить автопилот, но тут, взглянув в перископ в последний раз, увидел прямо по курсу длинную пассажирскую ракету одной из новейших серий. Передняя половина ракеты отсутствовала, словно отсеченная острым скальпелем.

Поняв, что судьба столкнула меня с одной из многих жертв коварной туманности Ориона, я уныло склонил голову. Первой мыслью было пролететь мимо, чтобы не разделить с этим звездолетом его незавидной участи, но, устыдившись своего малодушия, я решил все же остановиться и убедиться, нельзя ли еще чем-нибудь помочь его экипажу, а если окажется, что все мертвы, то выполнить последний долг, как это предписывается христианскими обычаями и законами астронавтики.

Надев поверх легкого скафандра еще один, потолще, обмотавшись шерстяным шарфом, я обвязался прочным тросом[11] и выскочил из шлюзового люка. Температура за бортом была такой низкой, что стекло внешнего скафандра, на котором оставались какие-то частицы влаги, мгновенно обледенело, и я не видел даже собственных рук. Однако это меня не остановило. Проковыряв во льду небольшое отверстие, сквозь которое можно было хоть что-то разглядеть, я добрался до неподвижно зависшего в пространстве звездолета и стал отжимать его люк предусмотрительно захваченным ломом. Попыхтев минут десять, я сумел попасть внутрь шлюзовой камеры, а оттуда еще через один люк — в каюту ракеты. По отсутствию невесомости и возросшему давлению я с удивлением обнаружил, что разгерметизации не произошло, и очень обрадовался этому.

На диване у стены лежал молодой мужчина с пышной рыжей шевелюрой. Лицо у него было нормального цвета — того цвета, какой бывает у очень рыжих людей, — да и ногти не отливали синевой, как у мертвецов, из чего я заключил, что этот человек жив. Я громко крикнул, чтобы он не валял дурака и просыпался, но рыжеволосый остался неподвижным. Тогда я решился потрясти его и выполнил это довольно энергично, но мужчина никак не реагировал на тряску и щипки, а тело его было словно деревянное. Испытывая нехорошее предчувствие, я снял шлем и приложил ухо к его груди: сердце не прослушивалось, но все равно сложно было поверить, что этот человек мертв. Скорее рыжий мужчина был в состоянии шока, летаргического сна или чего-нибудь в этом роде, возникшего в результате реакции на стресс.

В таких сомнительных случаях правила запрещали производить погребение, да я и сам не рискнул бы пойти на это из опасения убить живого человека. С величайшим трудом я надел на лежащего мужчину скафандр: его ноги и руки почти не сгибались, и пришлось изрядно попотеть, прежде чем это удалось. Я приготовился уже взвалить его на плечо и перетащить к себе в ракету, но тут мне пришло в голову, что пострадавший мог быть не один, тем более что на полке для чистой посуды стояли две тарелки, два стакана, а у кровати, на которой я нашел рыжего, был еще верхний ярус.

Взяв со стола корабельный журнал, я пролистал его и увидел, что звездолет назывался «Пиранья» и на его борту находились двое: некие Акиро Магинава и Патрик Кариган — японец и ирландец. Как я понял, они были коммерсанты, занимавшиеся тем, что скупали по дешевке небольшие астероиды и средних размеров планетки, а потом перепродавали их рудодобывающим корпорациям.

Из последней записи следовало, что они торопились на Ригель и решили срезать путь через туманность Ориона, а после этого уже не было ни строчки.

Рыжий, которого я нашел на кровати, точно был ирландцем, значит, мне предстояло найти японца. Я стал заглядывать повсюду, но Акиро Магинаву не обнаружил. Более того, его скафандр на вешалке отсутствовал, из чего я сделал неутешительный вывод, что японец в момент аварии находился в срезанной части звездолета и погиб.

Сняв шлем, я склонил голову, поминая погибшего астронавта. В другое время, воспользовавшись этим печальным поводом, я бы обязательно предался философским размышлениям о непредсказуемой воле рока и о том, что никто из нас не ведает своего последнего часа, но теперь, посмотрев случайно в иллюминатор, обнаружил, что трос, соединяющий пострадавший звездолет с моим, представляет собой ледяной стержень, готовый вот-вот оборваться. Надев шлем, я взвалил ирландца на плечо и, едва не нажив себе грыжу, так как он оказался весьма тяжелым, перетащил беднягу в свою ракету.

Уложив его на диван, я задраил люк и взял курс на Ригель. Хотя раскаленный докрасна центр туманности я уже миновал, холодные газовые облака по-прежнему не позволяли разогнаться, и, как ни подгоняло меня нетерпение, приходилось тащиться еле-еле.

Разделив в столбик расстояние до Ригеля на мою теперешнюю скорость[12], я получил неутешительный результат, исходя из которого попасть в нужное место можно было не раньше чем через десять дней.

Укрыв летаргического спутника пледом с головой, чтобы своим окостенелым видом он не наводил на меня тоску, я поставил ракету на автопилот, лег на раскладушку и мгновенно уснул.

Наутро я обнаружил, что моя зубная щетка торчит в стакане щетиной вниз. Это мне не понравилось. Я хорошо знаю, что всегда оставляю щетку щетиной вверх. Возможно, для кого-то это и пустяк, но я — человек довольно аккуратный и вдобавок имеющий свои пунктики, сформировавшиеся за годы холостяцкой жизни[13]. Это только постороннему покажется, что у меня в ракете бардак: на самом деле каждая вещь имеет свое строго фиксированное место. В том числе и щетка. Подумав, я объяснил все тем, что смертельно устал вчера, так устал, что сунул щетку не глядя.

Едва я открыл жалюзи иллюминатора, как тотчас каюту залили светло-розовые и багряные сполохи туманности Ориона. Нейтронные и протоновые вихри разогревали газ, окрашивая его в самые невероятные тона, так что казалось, будто вокруг буйствует северное сияние.

Некоторое время понаблюдав полыхание красок, я закрыл жалюзи и отошел от иллюминатора. Не знаю, как у кого, но у меня созерцание бушующих космических стихий — будь то взрыв сверхновой или столкновение белого карлика с красным гигантом — всегда вызывает одно желание — подкрепиться. Доктор, которому я рассказал об этой своей особенности, заявил, что таким образом мой организм борется с психическими нагрузками.

— Еда — это ваш щит выживания! — сказал мне он и рухнул лицом в салат. Доктор тоже боролся с нагрузками. Другим проверенным способом.

Включив молекуляризатор, я даже не стал тянуться к клавиатуре, чтобы набрать название блюда, — мне отлично было известно, что в конечном счете получу или манную кашу, или гороховый суп.

Для того чтобы поднять себе аппетит — ибо ни то, ни другое давно уже не вызывало у меня ничего, кроме глубокого рвотного рефлекса, — я полез в холодильник. Там, на верхней полке, рядом с химическими реактивами и бачками с ракетной смазкой, хранился большой кусок ветчины и оплетенная бутыль домашнего виноградного вина. Эти деликатесы, которые переслала на Бетельгейзе одна моя родственница, составляли НЗ — неприкосновенный запас, который я, тренируя волю, запретил себе трогать до Нового года.

Обычно, завтракая, я выставлял ветчину на стол и, плотоядно глядя на нее, пожирал манную кашу. Так я обманывал если не желудок, то хотя бы зрение.

Обычную процедуру я хотел проделать и сейчас, но, едва вытащив ветчину из холодильника, чуть не завопил от ярости, досады и обиды в соотношении этих чувств примерно 10:7:5. На одном из краев ветчины, самом, на мой взгляд, аппетитном, ибо там прожилки мяса образовывали своего рода гастрономическую Крейцерову сонату, явственно просматривались следы зубов. Кощунство того, кто грыз ветчину, зашло так далеко, что, надкусив, он заботливо прикрыл это место полиэтиленовой пленкой, заботясь о том, чтобы ветчина не заветривалась.

Перестав молотить кулаками по холодильнику, я задумался: не отгрыз ли ветчину сам — например, ночью, ведомый голодным подсознанием. Взвесив все, я счел это предположение абсурдным. Даже во время лунатических припадков, случающихся со мной иногда после ранения крошечным метеоритом и трех или четырех сотрясений мозга, я никогда не трогал ветчину, ибо она для меня — символ недоступной мечты, некий эстетический идеал, на который я не посягнул бы раньше времени ни при каких обстоятельствах. Вдобавок во сне, в бреду, в жару, в любом другом бессознательном или полубессознательном состоянии я не стал бы грызть ветчину, а наверняка отрезал бы ножом.

Внезапно страшное подозрение охватило меня. Я подскочил к дивану, на котором оставил ирландца, и сдернул с его лица плед. Патрик Кариган лежал в том же положении, что и вчера: глаза закрыты, руки вытянуты вдоль туловища, а румяное лицо имело вполне довольное выражение. Некоторое время я гипнотизировал его взглядом, но ирландец оставался невозмутимым, и я усомнился: неужто нервный похититель ветчины, вцепившийся в нее с такой жадностью, что не воспользовался даже ножом, мог иметь такую выдержку? На всякий случай я приложил ухо к груди рыжего: сердце по-прежнему не прослушивалось; на зеркальце же, приложенном к губам, минуту спустя появилось крошечное пятнышко тумана — значит, ирландец все-таки дышал, однако так слабо, что мои подозрения, будто это он взял ветчину, развеялись. Действуя строго по медицинскому справочнику, я сделал ему укол глюкозы и, вновь накрыв пледом, занялся своими делами, выкинув странное происшествие из головы.

Во второй половине дня, в целях самообразования пытаясь прояснить для себя основную доктрину философии Гегеля, я почувствовал головную боль, встал, чтобы немного пройтись по каюте. Мимоходом бросив взгляд на раковину, увидел в ней грязную тарелку со следами манной каши. Это открытие меня поразило — я хорошо помнил, что с утра ее вымыл.

Вновь метнулся к ирландцу и опять не смог его ни в чем уличить. Повторно вымыв тарелку, я с возмущенным грохотом поставил ее на сушку и задумался, как это Патрик Кариган ухитрился позавтракать так, что я не заметил? В конце концов пришел к выводу, что он сделал это, когда я плескался в ванне.

Решив поймать ирландца с поличным, я караулил его до самого вечера, но он так ни разу и не пошевелился. Еще бы, думал я, натрескался, отчего бы теперь не поваляться? Часов до трех ночи я держался, а потом моя подозрительность начала казаться мне самому идиотской, и я уснул.

Утро показало все издержки моей доверчивости. На ветчине появились новые следы зубов, бутыль с вином обмелела на целый палец, а в раковине выросла гора немытой посуды. Ах да, и щетка, разумеется, стояла щетиной вниз!

Нет, мне не было жаль щетки, вина или ветчины! Я — человек великодушный, и попроси Патрик Кариган по-хорошему — отдал бы ему хоть все, поделился бы и последней крошкой, но здесь было дело принципа. Меня охватило бешенство при мысли, что этот рыжий хитрец в те моменты, когда я за ним не наблюдаю, незаметно встает и мелко пакостит, а потом снова укладывается на диван и целый день притворяется парализованным.

В гневе я кинулся к ирландцу и схватил его за горло, испытывая сильное желание придушить эту неблагодарную свинью и пинком катапультировать ее в космическое пространство. Однако Патрик Кариган даже не попытался освободиться: он лежал, неподвижный и одеревенелый. Ни один мускул не дрогнул на его лице. Мои руки сами собой разжались, а гнев улетучился. Как бы там ни было, этот человек обладал железной выдержкой, и победить его можно было, лишь играя по его правилам: требовалось поймать негодяя на месте преступления…

Далее я обращаюсь к чудом сохранившимся страницам звездного журнала за 249… год.

2 сентября. Несмотря на все предосторожности (вчера я не спал почти до рассвета), уровень вина снова уменьшился на палец, а на счетчике молекуляризатора значится «7039» вместо вчерашних «7028» — это означает, что за ночь съедено одиннадцать порций манной каши! Кстати, такое же количество грязных тарелок стоит в раковине.

Написал на трех языках записку со словом: «Яд!» и повесил ее на холодильник. Сегодня буду целый день вести за ирландцем неусыпное наблюдение. Мечтаю застукать его с поличным — ну и выдержка, надо сказать, у этого паразита! Одно мне непонятно: что заставляет его вести себя подобным образом? Возможно, пережитый стресс и гибель товарища привели к помешательству и теперь он получает наслаждение, дразня меня? Всерьез задумываюсь, не спрятать ли мне на всякий случай под подушку бластер?

Все узлы «Блина» действуют, тьфу-тьфу, нормально, только двигатель перегревается, работая в неблагоприятном для него диапазоне нагрузок. Придется, видно, приспособить для дополнительного обдува комнатный вентилятор.

3 сентября. Снова не спал всю ночь, хотя громко храпел для маскировки и даже повернулся лицом к стене, незаметно наблюдая за ирландцем в маленькое зеркальце. Готов поклясться, что он ни разу не шевельнулся, и все равно утром бутылка опять обмелела, а ветчина нагло обкусана во всех сторон. Моя записка «Яд» исчезла с дверцы холодильника и переместилась в морозильную камеру. Она скомкана, на ней видны жирные пятна — кажется, об нее вытирали руки. Какая наглость! Кроме того, этот тип каким-то образом ухитрился принять душ, потому что на полу возле ванны отчетливо видны мокрые следы. Предполагаю, что под утро я все же уснул — в противном случае услышал бы шум воды. Жалею, что у меня нет корабельной сирены, которую можно было бы поставить под холодильник, незаметно соединив ее провод с дверцей.

(После обеда.) Вспомнил, что у меня есть металлический сейф. Его нельзя открыть, не зная пятнадцатизначного кода. Не записываю его в журнал, так как вполне возможно, что Патрик Кариган и сюда сует свое любопытное рыло. Собираюсь выложить из сейфа все бумаги и вместо них спрятать ветчину и бутылку. Разумеется, это мелочно, зато я наконец смогу спокойно выспаться…

Идея приспособить вентилятор очень удачна: двигатель больше не перегревается. Зато иллюминаторы снаружи так обледенели, что сквозь них едва пробивается зарево туманности. Из-за этого ориентироваться приходится по приборам и координатной сетке, хотя я, честно говоря, куда больше доверяю собственным глазам.

4 сентября. Сегодня утром, набрав код, открыл сейф и обнаружил, что от ветчины осталось не более одной трети, а вина — лишь на самом дне бутыли. Разумеется, сразу кинулся к ирландцу — к этому ловкому и беспринципному взломщику. Рыжий находился все в том же положении, но с чертами лица его что-то происходило: между бровями пролегла складка, а рот заметно приоткрылся: судя по всему, я застал его в минуту, когда он разминал мышцы, и, чтобы не быть разоблаченным, ему пришлось замереть. Зная, как этому жулику сложно будет сохранять эту неестественную мимику, я придвинул стул и уселся рядом с кроватью. Громко чавкая, чтобы Патрику Каригану было лучше слышно, я съел всю ветчину и выпил оставшееся вино. К сожалению, я так стремился досадить этому мазурику, что не получил никакого удовольствия от вина, а от ветчины у меня разболелся живот…

Лететь осталось еще пять дней. С величайшим удовольствием сдам моего гостя в психиатрическую больницу — пускай он там носится ночами по палате, днем притворяясь летаргиком.

Связал ирландца веревкой по рукам и ногам, при этом узлы затянул потуже. Уж это-то поможет вывести его на чистую воду: проголодается — волей-неволей выдаст себя!

5 сентября. Утром снова обнаружил возле ванны большую лужу, а на столе — груду немытых тарелок. Кроме того, кто-то нагло рылся в моем шкафу и украл оттуда чистые носки. Я сразу кинулся к ирландцу и глазам своим не поверил: он по-прежнему крепко связан. При этом брючины у него высоко закатаны и на ногах красуются мои носки!

С лицом Патрика Каригана новые изменения: рот открылся еще шире вчерашнего, брови поднялись, а нос сморщился. Все вместе придает физиономии выражение какого-то скрытого ехидства. Сделал ему укол глюкозы, причем иголку специально подобрал потолще, но он даже не вздрогнул.

На счетчике молекуляризатора с утра было 7052, а сейчас, когда я пишу эти строки, — уже 7054. Решил отслеживать все изменения в каюте — мне не нравится, когда меня держат за идиота. Веревки на ирландце развязал: какой в них смысл, если они все равно ничему не препятствуют?

6 сентября. Лицо ирландца меняется: рот открывается все шире, нос морщится, все мышцы в ужасном напряжении. В результате выходит такая отвратительная гримаса, что даже смотреть противно. Сердцебиение у него тоже появилось — примерно один удар в пятьдесят секунд. Кроме этого, кажется, правая рука Патрика Каригана начинает постепенно подниматься по направлению к лицу.

За ночь в каюте произошли следующие изменения:

а) стул сдвинут на 9 см;

б) на стакане, который я вчера мыл, следы жирных пальцев; сам стакан переместился на край ванны; у синей тарелки отколота эмаль;

в) на стене появились эротические картинки, вырванные из журнала;

г) тюбик с зубной пастой стал легче вчерашнего на 12 граммов, а зубная щетка, что уже привычно, вновь стоит в стакане щетиной вниз.

Весь день занимался тем, что писал фломастером объявления и развешивал их по всей каюте. Так, например, на молекуляризатор я повесил — «Убедительная просьба убирать за собой посуду!», на холодильник — «Не влезать, все украдено!», на унитаз — «Просьба соблюдать чистоту и пользоваться ершиком!», на книжную полку — «Дуракам воспрещается!» и так далее. Общее число записок было около двадцати, и каждая — на трех языках.

7 сентября. Лицо ирландца сморщено, напряжено, а рот открыт так широко, что можно при желании разглядеть гланды. В тот момент, когда я подходил к нему, ирландец вдруг чихнул — и что это был за чих! Скрежещущий, громкий — он длился примерно четыре с половиной минуты! За следующие двадцать две минуты — я засекал по секундомеру — черты лица Каригана совершенно разгладились и стали прежними. Так вот чем объясняется вымученное выражение на его лице, сохранявшееся последние трое суток, — ирландец попросту готовился чихнуть!

P.S. На кухонном столе опять намусорено, а соответствующая записка (инв. <186> 14) нагло проигнорирована.

8 сентября. Ирландец открыл глаза и приподнял голову. Он движется, но удивительно медленно. Примерно полтора часа потребовалось ему на то, чтобы спустить ноги на пол, и еще пятьдесят минут — чтобы сделать шаг. Если так пойдет, то до раковины, которая от него в четырех метрах, Патрик Кариган дойдет только к вечеру. Меня он, кажется, вообще не замечает. Во всяком случае, глаза, направленные в мою сторону, смотрят как будто сквозь меня.

(Вторая половина дня.) Вид у ирландца озадаченный. Притворяется, что не понимает, где находится. Осматривает мою каюту и что-то бормочет под нос, но что именно — понять не могу, поскольку все звуки распадаются на отдельные составляющие.

9 сентября. То же самое. Ирландец продолжает двигаться, но все его движения подобны замедленной раскадровке киноленты. Только на то, чтобы повернуть голову, у него уходит полчаса, а моргает он один раз в двенадцать минут. Примерно три четверти часа он тратит на каждое движение руки, а чтобы высморкаться, ему утром потребовалось два с половиной часа — этим он испортил мне аппетит.

Возможно, видит Патрик Кариган так же замедленно, как и движется, потому что меня он определенно не замечает, даже когда смотрит в упор. Если у нас скорость зрения — примерно двадцать четыре кадра в секунду, то у него, должно быть, один кадр — в две-три минуты, а все, что происходит быстрее, не отпечатывается на его сетчатке. Предполагаю, что я для него попросту не существую, так как перемещаюсь слишком быстро. Видит он лишь каюту, мебель, иллюминаторы, книги на полке — все неподвижное. Проверяя свою гипотезу, я встал у него прямо перед глазами. Примерно через десять минут (скорость одного-двух кадров зрения плюс нервная проводимость) он вздрогнул, а еще через полчаса недоверчиво протер рукой глаза. К тому времени, утратив терпение, я давно уже отошел. Простояв озадаченно часа два-три, он, видно решив, что я ему померещился, продолжил свое бесконечное путешествие к раковине.

Не знаю, чем вызвано такое странное замедление всех его реакций — возможно, это следствие нейтронной бомбардировки, которой подверглась их ракета. В сознании не укладывается, как Патрик Кариган, так медленно передвигаясь, сумел три ночи подряд объедать мою ветчину и даже вскрыл сейф! Правду говорят, что Вселенная полна странностей.

10 сентября. 11.00.Поразительно! Только что, позавтракав, я налил себе кофе и собрался слегка посибаритствовать на диване — одно из немногих плотских удовольствий, которые я себе позволяю, — но не успел я поднести чашку ко рту, как она внезапно опустела. В уверенности, что кофе пролилось, я уставился на пол, но там не было ни капли.

При этом я абсолютно убежден, что Патрик Кариган не мог выдуть мой кофе, потому что он был совсем в другой части каюты, с невообразимой медлительностью делая один из своих черепашьих шагов. Не знаю, что и думать. Теперь я уже сомневаюсь в том, что это ирландец меня обкрадывал, с другой стороны, откуда на нем мои носки?..

(Вечером того же дня.) Движения ирландца постепенно ускоряются. Теперь на каждый шаг у него уходит не больше минуты, сердцебиение тоже основательно участилось. В обед он даже поел каши, на что у него ушло часа два с половиной, а после еды так же невыносимо медленно поднялся и, взяв тарелку, по-черпашьи потащился к раковине.

Проверяя, что будет, я смотрел на него, затаив дыхание, — и тут произошло невероятное! Патрик Кариган вымыл за собой тарелку (!!!) и положил ее в сушилку. Потом ирландец повернулся и медленно побрел к дивану, видно, собираясь немного соснуть.

До Ригеля осталось лететь около двух суток; газовая туманность становится все более разреженной. Завтра к вечеру я смогу уже дать лазерограмму в ригелианский космопорт: попрошу одну машину из психушки для ирландца и, возможно, еще одну… для себя самого.

11 сентября. Сегодня ночью я долго не мог уснуть — вначале Патрик Кариган торчал посреди каюты, точно статуя командора, действуя мне на нервы; затем зашумела вода в раковине, скрипнул стул, мигнула и сразу погасла лампа. Я даже не оглянулся, привыкнув уже к обитавшему у меня в каюте неуловимому и незримому духу.

Незаметно настроив себя на философский лад, я стал размышлять, как относительно понятие времени и как по-разному течет оно для меня и для ирландца. Взяв это в качестве исходного постулата, возможно теоретически предположить во Вселенной существование миров ускоренных, где вся эволюция от динозавров до человека разумного проносится всего за несколько месяцев, и миров замедленных, в которых на то только, чтобы какой-нибудь абориген почесал пупок, уходит сто тысяч лет.

Я думал об этом и медленно погружался в сон, пока внезапное озарение не заставило меня подскочить на кровати. Я кинулся к видеокамере, установленной в углу каюты и служившей Мозгу внутренним «глазом». Вытащив из нее кассету, я вставил ее в магнитофон, прокрутил на несколько минут назад и стал отсматривать в замедленном режиме. Но, увы, я не увидел ничего нового — только себя, валявшегося на кровати, и застывшего столбом ирландца. Вначале я озадачился, а потом вернулся к видеокамере и настроил ее на режим ускоренной съемки — примерно двести кадров в секунду вместо прежних двадцати четырех.

Проснимав таким образом около четверти часа, я вновь вставил кассету в магнитофон и включил ее на замедленное воспроизведение. Включил и глазам своим не поверил: между мной и ирландцем был кто-то третий! Одетый в скафандр мужчина целеустремленно шагал в направлении иллюминатора. Его контуры были нечеткими: очевидно, он двигался слишком быстро даже для нового режима съемки.

Чтобы разглядеть его, пришлось нажать «стоп-кадр». Хотя изображение было смазанным, я заметил, что у призрака желтоватый цвет лица и узкий разрез глаз. Сразу вспомнилось, что в журнале вместе с Патриком Кариганом упоминался и другой член экипажа — Акиро Магинава, японец, которого я считал погибшим и который, как теперь мне было ясно, на самом деле благополучно процветал в моей ракете. Вот чем объяснялись многочисленные несообразности последних дней, которые я, не разобравшись, сваливал на бедного, ни в чем не повинного ирландца!

Я неважно знаю физику, но полагаю, что электронный поток частиц, выброшенный ядром туманности Ориона, ускорил деятельность клеток Акиро Магинавы. В результате ж не мог воспринимать его сетчаткой глаза, а лишь с помощью видеокамеры.

Его же ирландский компаньон в момент облучения не был защищен скафандром, как японец, и, получив впятеро большую дозу, замедлился настолько, что вполне мог устроиться работать статуей в музее. К тому же поток частиц застиг Патрика Каригана во сне, и, проснувшись на пятый день, он не понимал, где находится и куда подевался его собственный корабль. Ни меня, ни японца он из-за своей медлительности не замечал и потому считал, что в ракете один…

* * *

На следующий день к вечеру звездолет благополучно достиг Ригеля. Там я поручил ирландца врачам и вскоре, справившись о его здоровье, узнал, что оно совершенно пришло в норму. К сожалению, мне нужно было срочно улетать, так что больше мы с ним не увиделись.

Акиро же Магинава куда-то исчез, и его поиски на моем корабле не принесли результатов. Возможно, он выскочил из ракеты, как только я открыл люк, и убежал, никем не замеченный. Возможно и другое: его ускоренные клетки так и не смогли остановиться и разогнались настолько, что несколько недель растянулись для него в целую жизнь, полную радостей и тревог, — жизнь человека, переселившегося в микровремя. Во всяком случае, судя по тому, как бойко поедалась манная каша и плескалась вода в моей ванне, он находил в своем положении массу преимуществ и не унывал.

Да и разве может уныние — это свойство пресыщенных — быть знакомо человеку, который так по-свински поступал с чужой ветчиной, а чтобы свалить с себя вину, надел на ирландца мои носки?

ОТ ИЗДАТЕЛЕЙ

(Вместо послесловия)

На этом воспоминания Тита Лукича Невезухина внезапно обрываются. Сложно сказать, что послужило причиной столь резкого охлаждения автора к литературному творчеству. Возможно, он женился и посвятил себя увлекательнейшему из всех занятий — производству себе подобных. Не исключено также, что остаток рукописи, если таковой вообще предусматривался в общей пестрой мозаике наблюдений, был попросту съеден мышами или она пошла на какие-либо иные — прозаические, но, увы, порой необходимые — нужды.

В литературе много лабиринтов, куда не суждено попасть нам, простым смертным…

Тем не менее это пока все, что мы осмелились сказать по этому поводу.

Примечания

1

Недавно я обнаружил, что остров Елевферия исчез с карты — скорее всего, местные по кусочкам расковыряли его на сувенирные пепельницы и бусы.

2

Прецеденты, увы, порой случались.

3

Позднее я выяснил, что это не драконы в нашем земном мифическом понимании, а лишь один из местных видов летающих ящеров.

4

Правда, она у меня давно киборгизирована.

5

Никогда не думал, что случайно сказанное слово, внезапно озарившая мысль или парочка удач или неудач могут оказать такое воздействие на развитие характера.

6

Потом я жалел, что это сделал, потому что второй скафандровый ботинок, тот, что я уронил с земной орбиты в доисторические времена и из-за которого косвенно затонула Атлантида, вскоре обнаружился в музее археологии.

7

По утверждению того же Ортопега, растения не отличают профессии военного и исследователя, так как все устройство цивилизации у них агрессивно-военное и «невоенных» особей нет и быть не может.

8

В этом месте у меня невольно вышел каламбур.

9

Тому самому, по вине которого меня шарахнуло!

10

Этот способ придумали бродяги вроде меня, чтобы, избежать таможенных пошлин, въездных виз и прочей бюрократической волокиты.

11

Пару раз случалось, что, забыв про трос, я становился искусственным спутником собственной ракеты и часами беспомощно барахтался в невесомости.

12

По рассказам сыновей, калькулятор у Т. Л. Н. сломался незадолго до описываемого случая, после того как автор воспоминаний нечаянно сел на него. — Примеч. издателей.

13

Моему любимому мужу здесь немного изменила память. В момент, когда происходили описанные тут события, он уже состоял со мной в браке и я, живя на Земле у своей мамы, ожидала нашего первенца. — Примеч. О. Г. Невезухиной.

Content

Дмитрий Емец
Вселенский неудачник

ПРЕДИСЛОВИЕ ИЗДАТЕЛЕЙ

ВОСПОМИНАНИЕ ПЕРВОЕ

ВОСПОМИНАНИЕ ВТОРОЕ

ВОСПОМИНАНИЕ ТРЕТЬЕ

ВОСПОМИНАНИЕ ЧЕТВЕРТОЕ

ВОСПОМИНАНИЕ ПЯТОЕ

ВОСПОМИНАНИЕ ШЕСТОЕ

ВОСПОМИНАНИЕ СЕДЬМОЕ

ВОСПОМИНАНИЕ ВОСЬМОЕ

ВОСПОМИНАНИЕ ДЕВЯТОЕ

ВОСПОМИНАНИЕ ДЕСЯТОЕ

ВОСПОМИНАНИЕ ОДИННАДЦАТОЕ

ВОСПОМИНАНИЕ ДВЕНАДЦАТОЕ

ВОСПОМИНАНИЕ ТРИНАДЦАТОЕ

ВОСПОМИНАНИЕ ЧЕТЫРНАДЦАТОЕ

ВОСПОМИНАНИЕ ПЯТНАДЦАТОЕ

ВОСПОМИНАНИЕ ШЕСТНАДЦАТОЕ

ВОСПОМИНАНИЕ СЕМНАДЦАТОЕ

ОТ ИЗДАТЕЛЕЙ (Вместо послесловия)

Примечания