Владимир Андреевич Добряков

Две строки до востребования

Роспись в дневнике

Сигналов было несколько. Главный, конечно, дневник. Двойка по математике. Что ж, бывает — трудную задачу не решил, в примере запутался. Не мудрено: плюсы, минусы, скобки, простые дроби, десятичные… В свое время Аркадий Федорович и сам немало намучился с такими примерами.

Ладно, математика — куда ни шло. Но история! Пожалуйста: пятнадцатое апреля, четвертый по расписанию урок — двойка. И двойка не какая-то робкая, сомнительная, а жирная, категорическая. Красными чернилами выведена.

А география! С ума сойти — и по географии то же самое! И рядом — знакомая подпись: «Максимов». Это учитель географии, Василий Васильевич, добрейший человек, влюбленный в свой предмет и умеющий так интересно объяснить материал.

— Ну, — спросил Аркадий Федорович, явно не торопясь запечатлеть в дневнике свою родительскую подпись (он даже не взглянул на трехцветную шариковую ручку, которую Костя с готовностью держал в руке), — как же будем это комментировать сын, славный отпрыск рабочей династии Киселевых? Три двойки за неделю. Не много ли?

Костя поморгал длинными остренькими ресницами, указательным пальцем левой руки, на котором как символ его рабочей династии чернел ушибленный ноготь, почесал нос с рыжими приметами весны и тяжело вздохнул.

— Это у тебя хорошо получается, — заметил отец. — Талантливо. Не собираешься ли к тому же пустить горючую слезу?

Еще чего! Костя покривил губы, нахмурился и теперь уже пальцем правой руки, на котором косо краснела глубокая царапина, указал в дневнике за 16 апреля на другую отметку.

— Не беспокойся, — сказал Аркадий Федорович, — вижу. За диктант — пятерка. Законная. Хвалю. Но, дорогой мой, она лишь доказывает, что с тобой творятся какие-то непонятные вещи. Выходит, можешь прилично заниматься, но… Что же происходит? Не хочешь учиться?

Ведь скажет — не хочет! Кому это приятно хватать двояки?

— Хорошо, — не дождавшись ответа, сказал отец. — География. Страницы двести тридцать четыре — двести тридцать пять. Ну-ка, давай учебник. Что там за зверь такой, что не по зубам Киселеву-младшему?

Костя достал из портфеля учебник.

Аркадий Федорович раскрыл его на двести тридцать четвертой странице и сокрушенно развел руками:

— О-о страсти какие! Тут и удивляться нечему: это, ясное дело, не по твоим мозгам. Подумать только, до чего сложная тема: «Влияние на климат поверхности Земли. Перенос тепла и влаги»!

Будто Костя дурачок! Прекрасно понимает, что отец просто шутит, нарочно насмехается над ним. Костя не утерпел, сказал:

— Чего тут учить-то! Пять минут — и готово.

— Стой! — неожиданно воскликнул отец и принялся внимательно оглядывать комнату. — Где же ты потерял? Где… — Он встал из-за стола, посмотрел в угол, возле телевизора, под кушеткой, открыл балконную дверь. — Да где они?

И Костя с недоумением оглядывал знакомую комнату.

— А ты чего ищешь, пап?

— Да те пять минут, что потерял мой непутевый сын.

Вот всегда он так: не поймешь, когда сердится, когда шутит.

Костя взглянул на двор, где узкой полоской у забора уже проклюнулась зеленая травка, и сказал:

— Я на улице потерял.

— Ах вот оно что, — протянул Аркадий Федорович. — Так-так, начинает проясняться. Значит, весна, солнышко, побегать хочется?

— Хочется, — признался Костя и опять невольно посмотрел на яркий, залитый солнцем двор.

— Трудное положение… — Отец шире распахнул балконную дверь. — Как летом, припекает. Воробьи чирикают… А что дальше будем делать? Когда подсохнет, когда хоть весь день в футбол играй? Что тогда? В школе заниматься больше месяца осталось. Двойками будем обрастать?

Легче всего было бы сказать: «Нет, пап, не волнуйся, теперь ни одной двойки в дневник не пущу!» Сказать-то можно…

— Выходит, не знаешь? — огорченно спросил отец. — Что ж, вон Леночка бежит, у нее спросим.

У Ленки спрашивать! Ей-то чего не ответить! Вчера только подсчитывала — сто четырнадцать пятерок в дневнике. Везет людям!

Аркадий Федорович открыл в прихожей дверь, и тут же в комнату ворвалась сестренка. Красный берет с хвостиком — на самой макушке, косицы с бантиками по сторонам торчат, пальто расстегнуто, а в глазах — шальные чертики.

— Папушок, ура! Всех в классики обыграла! — Она выхватила из кармана тяжелую круглую коробочку из-под обратимой кинопленки, расставила ноги и, замахнувшись, словно собираясь кидать битку, радостно сообщила: — Как брошу — и в середочку попадаю!

— Мне спасибо скажи! — Костя обрадовался возможности вступить в беседу с сестрой: может, разговор о двойках сам собой и кончится. — Видишь, как туго набил песком! И крышку щипцами подогнул, чтоб не открывалась…

— И Веру обыграла, и Марину!

— Если хочешь, еще тебе могу сделать… Пап, ты не проявлял пленки, коробочки не освободились?

Однако хитрый маневр не удался: Аркадий Федорович хорошо помнил, о чем у него с сыном шел разговор до прихода дочки.

— Обожди — о коробках… — остановил он Костю и, поймав двумя пальцами торчащий хвостик Леночкиного берета, потянул его вверх. — Раздевайся. Отдохни.

— И не устала совсем! Только пить хочу. Еще Иру должна обыграть.

Леночка залпом выпила стакан воды и уже хотела побежать к двери, но Аркадий Федорович преградил ей дорогу.

— Считай, что Иру уже обыграла. Мы с Костей присваиваем тебе звание чемпионки двора по классикам. Костя, присваиваем?

— Можно и чемпионки всей улицы, — охотно согласился тот. Он на что угодно был согласен, лишь бы отец не вспоминал о двойках.

— Итак, поздравляю с почетным титулом! — Аркадий Федорович пожал дочке руку. — А теперь я бы тебя очень просил ответить на один важный вопрос.

— Важный? — Чемпионка двора спрятала битку в карман.

— Видишь ли, по случаю солнечной погоды наш Константин сделался ужасным растеряхой. То пять минут потеряет на улице, то десять, то целый час. А найти не может. Посоветуй, как быть.

— Как-быть? Очень просто. Пусть пришпилит карман булавкой.

Во дает! Что Костя больше всего ценил в сестренке, так это юмор. Видно, все-таки не зря поставили ей в дневнике сто четырнадцать пятерок. Соображает!

И отец улыбнулся:

— Дельный совет. Ну а еще чего-нибудь предложить не можешь?

— Могу! — Леночка с вызовом посмотрела на брата. — Пусть поменьше за Гринькой Швыревым бегает.

Аркадий Федорович с любопытством взглянул на дочь. Это уже новый сигнал. И от жены он слышал о Гриньке. Лихой парнишка. Будто все ребятишки во дворе от него без ума.

— И сейчас тебя Гринька искал, — покривила губы Леночка. — Когда, спрашивает, твой брат гулять выйдет? Беги скорей! Шелобанчиками в лоб тебя угостит.

— А ты иди в классики свои прыгай. Чемпионка! — разозлился Костя. — Будет еще указывать, с кем водиться!

— Молодежь, — успокоил Аркадий Федорович, — потише, не пылить, Алена, — добавил он, — гляди-ка, что в дневнике у него делается… Три двойки за неделю. Можно так жить?

Леночка помотала головой, отчего косицы ее с белыми бантиками описали несколько широких полукружьев.

— Так жить нельзя, — категорически заявила она. — В нашем втором «Б» Нина Юрьевна тоже поставила за неделю три двойки. Но это же на всех.

— Понимаешь? — Отец выразительно посмотрел на понуро молчавшего сына.

— Понимаю, — покорно ответил Костя и опять протянул трехцветную ручку. — Только уж все равно, подпиши.

Мелкими буковками, словно смущаясь, Аркадий Федорович после напечатанных слов «подпись родителей» вывел: «Киселев».

Расписался, вздохнул и закрыл дневник.

— Какой хоть он из себя, этот Гринька?

— Рыжий, — охотно поведала Леночка. — Руки грязные. Свистит. Еще плюется далеко. И ругается.

— А ты слышала? — насупился Костя.

— Слышала. И девочки говорили. А еще курит.

— Да что же о нем раньше не было разговору, если это такая выдающаяся личность? — удивился Аркадий Федорович.

— А раньше и его самого не было, — опять охотно пояснила Леночка. — Он у бабки своей, что ли, жил. А теперь к матери приехал. Они в первом подъезде живут, на восьмом этаже… Такой хулиган!

— Тебя послушать — только в милицию его тащить. — Косте хотелось сгладить впечатление от рассказа сестры. — Обыкновенный мальчишка. Справедливый. И смелый. И ябед, вроде тебя, не любит.

— Это кто ябеда? — Леночка, сжав кулаки, пошла на брата. — Я что ли, ябеда?

— Ну-ну, молодежь! — Аркадий Федорович встал между ними. — Только без войн. Сейчас в мире принято все решать за столом переговоров.

Новый вид спорта

Когда Леночка сказала, что Гринька Швырев спрашивал о нем, и добавила насчет шелобанчиков, Костя мог бы и не разыгрывать возмущения.

Шелобанчики! Было время — и на щелчки играли. Верно. Только теперь этакой ерундой не занимаются. Теперь дела посерьезней. Даже не сравнить. О, такие дела! Волю, например, закаляют. Само собой понятно: тайна это. Ни родители, ни Ленка и знать ничего не знают. Вот царапина на пальце. Для всех обыкновенная царапина, ерунда, в общем. Только никакая это не царапина, а настоящий шрам. Родители думают: нечаянно поранился, когда деревянную саблю строгал. Как бы не так! Рану нанес себе сам. Специально. Взял острое шило и… на глазах онемевших ребят чиркнул по пальцу: Кровь так и брызнула. Конечно, сердце в пятки ушло, но зато потом так приятно было, хотя и больно. Ребята весь день смотрели на него с уважением, как на героя. На другой день и Симка хватанул себе палец. И тоже нарочно на правой руке. Потом целую неделю письменные уроки не делали.

Да, это не шелобанчики. Не ерунда. А главное, и винить некого. Проиграл — бери шило.

Интересно, что Гринька придумает сегодня?..

Но перед тем как выйти во двор и встретиться с Гринькой, Костя целых пятьдесят пять минут просидел над уроками. Учебник географии раскрыл ровно в одиннадцать.

Что ни говори, а приятного мало, когда приходится подавать на подпись дневник, в котором за неделю понаставили такую кучу двоек. Еще и по английскому могла бы прибавиться, да Зоя Николаевна пожалела. Сказала, что двойкой марать дневник не будет, но зато в следующий раз непременно вызовет. И за то спасибо. Стояли бы четыре двояка — совсем беда. Тогда бы отец, наверно, и про шуточки забыл. Мог бы и по-настоящему разозлиться. Вполне имел право. А он сдержался. Человек! Правда, и от шуточек его не очень весело, но все-таки это лучше, чем брань да нотации.

Костя снова на двести тридцать четвертой странице раскрыл учебник: «Влияние на климат поверхности Земли». Пробежал с десяток строк. В самом деле — ерундовая ж тема! Нет чтобы в прошлую среду посидеть да почитать. Тогда бы вместо этой дурацкой пары наверняка четверочка красовалась, а может, даже пятерка. И географ не расстраивался бы. Добрый он человек, Василий Васильевич. Просто жалко его, когда выставляет кому-нибудь плохую оценку, так вздыхает, что всему классу слышно. И отец не волновался бы. И вообще… Да-а, таких неприятностей с учебой раньше у Кости не случалось. Тем более в последней четверти…

Вслед за географией занимался английским. А потом совсем разошелся — два алгебраических примера одолел. И главное (не чудо ли!) с первой попытки ответы сошлись!

Под желтой нейлоновой курточкой с карманами на молниях Костину грудь распирала гордость. Пусть через неделю отец посмотрит дневник! А то сразу — «рабочая династия Киселевых»! Будто этими несчастными двойками он в самом деле опорочил и деда Федора, искусного кузнеца, молот которого даже в музее как экспонат выставлен, и дядю Игната, доменщика магнитогорского завода, и самого отца — старшего вальцовщика прокатного стана «2000».

Всех опорочил! Может, еще и прадеда? Тоже, говорят, с железом дело имел: чугунные ядра для пушек отливал.

Ну и отец! Ведь скажет такое, придумает!..

* * *

Действительно, сказать-то Аркадий Федорович сказал, пожалуй, и неплохо сказал, крепко уязвил сынишку, а много ли в этом толку? Тут, видать, не слова нужны… Непонятное что-то происходит с Костюшкой. Эх, до чего раньше было с ним просто! Никаких тревог. Рос здоровым, общительным, не белоручкой и учился вполне прилично. А тут будто подменили мальчонку. Спору нет: этот «легендарный» Гринька Швырев не лучший подарок дворовым ребятишкам. Но все несчастья на него валить — тоже вряд ли правильно. Может, такой у Костюшки возраст начался? Недаром переходным называется. Вот он и дает себя знать, этот переходный возраст…

Аркадию Федоровичу пора было уходить: в двенадцать часов договорились встретиться с Галиевым — кандидатом технических наук. Важная встреча. Уже третий год вместе с большой группой специалистов прокатного дела они бьются над тонкой и сложной проблемой. Суть проблемы для Аркадия Федоровича была ясна и привычна, как то, что идет дождь или растет дерево. Но вот когда в прошлом году несмышленыш сын поинтересовался, что они там такое изобретают, то Киселев-старший и объяснить сразу не мог. Оказывается, язык технических терминов и понятий для этой цели пригоден не более, чем электронное устройство к обеденной ложке. Усмехнулся Аркадий Федорович, покрутил головой и, как мог, попытался растолковать:

— Лист на прокатном стане катаем. Понимаешь?

— Как это?

— Ах, боже мой! Представляешь: слиток раскаленной стали, ну кусок такой, как длинный матрас, выкатывается из печи попадает сначала между одними огромными валками, потом, другими, третьими и так далее. Что с матрасом делается? Вытягивается постепенно, худеет. И становится наконец листом. Так вот, чтобы сделать, положим, автомобиль, нужен лист ровный. А если он получится с морщинами, то не годится. Кто же купит такой «Москвич», у которого капот или дверца гармошкой!

— Таких и не бывает, — авторитетно заметил Костя.

— Оттого не бывает, что морщинистые листы на автомобильные заводы не посылают. Бракуют. А вообще-то бракованных листов получается немало. Государству, сам понимаешь, это невыгодно. Вот мы и ломаем голову, как сделать, чтобы брака было меньше или даже совсем не было.

— И когда придумаете? — спросил Костя.

— Больно ты быстрый! Во всех развитых странах ученые работают над этим.

— А ты разве ученый?

— Я прокатчик. Но одним ученым такая трудная задачка без нас, практиков, не по силам. Тут сотни вопросов, и один хитрей другого. Это так только говорится — катаем лист. А он летит со страшной скоростью.

— Как самолет?

— Ну, не совсем самолет… Вернее сказать, как курьерский поезд. Помнишь, ехали в Крым, к морю? Скорый поезд до Симферополя. Несется, только столбы мелькают! Вот так и наш стан работает.

— Я видел, — неожиданно сказал Костя. — По телеку показывали…

В тот раз Аркадий Федорович про себя решил, что обязательно сводит сына на завод, покажет свой известный на всю страну стан.

Да так и не собрался показать. Все некогда.

«Время, время… Где его взять?..» Аркадий Федорович посмотрел на часы. До встречи с Галиевым оставалось двадцать пять минут. Опаздывать было не в его привычках. Превыше всего ценил в людях точность.

«Вот так и получается, — невесело вздохнул Аркадий Федорович, — опоздать на деловую встречу считаю невозможным, а что сыну не могу уделить времени — это в порядке вещей…»

Да, что-то надо придумывать. Не годится так: видятся редко, разговаривают мало. Хотя велик ли толк в одних разговорах да внушениях? Костя и в школе их слышит достаточно. Дело. Прежде всего — дело. Интересное к тому же, чтоб могло зажечь. Эх, совсем в последние месяцы забросил кинокамеру! А напрасно. Сейчас Костя постарше стал, смышленей, можно бы и съемку доверить, и пленки вместе проявить, смонтировать… Так где там: и на кинокамеру времени не хватает. Куда уж дальше — за всю зиму ни разу на лыжах с сыном не вышел.

Аркадий Федорович крепко, с досадой потер шею и поднялся из-за письменного стола, заваленного техническими справочниками, чертежами и схемами на листках, набросанными прямо от руки.

— Придется, дорогой товарищ Киселев, как-то перекраивать время. Придется! — Это Аркадий Федорович проговорил вслух и тотчас насторожился, взглянув на дверь в другую комнату: не слышал ли сын? Но дверь была приоткрыта лишь чуть-чуть. Возможно, и не слышал… Впрочем, дома ли он? Может, довольный, что двойки в дневнике обошлись ему так легко, он уже давно на улицу подался? Какая-то подозрительная тишина в комнате…

Аркадий Федорович на цыпочках подошел к двери и заглянул в щелку. Смотри-ка, не ушел! В тетради что-то пишет. Ишь, как старается, и язык — на сторону. Никак уроки делает?..

«Нет-нет, — вновь, уже про себя, подумал Киселев-старший, — Костюшу упускать никак нельзя. Может, это на поверку поглавнее всех других забот. Парень-то, в общем, неплохой. Совсем даже неплохой. — И с неожиданной теплотой, с каким-то веселым достоинством отметил: — А в кого бы плохим-то быть ему? Вроде и не в кого. Все в нашей семье — на своем месте. И не так чтобы в тени. Можно сказать, что даже и впереди многих других».

— Кхы, кхы! — широко распахивая дверь, призывно кашлянул Аркадий Федорович. — Гляжу: никак в штыковую атаку пошел?

Привыкший к отцовским шуткам, Костя тотчас сообразил, на что тот намекает.

— А ты думал! — И Костя показал отцу два решенных примера. — Сейчас еще задачку попробую.

— Что делается!

Костя вывел в тетради номер задачи, поставил решительную точку и взглянул на отца.

— И это в свободный день, в воскресенье! — разведя руки в стороны, снова удивился Аркадий Федорович.

— А-а, — небрежно отмахнулся Костя, — мне без разницы. Взялся — так буду рубать до конца!

Аркадию Федоровичу ничего не оставалось, как по давней армейской привычке лихо прищелкнуть каблуками:

— Желаю бойцу Киселеву полной победы! — Потом, погасив улыбку, добавил: — Мама придет — скажешь, что я у Галиева. Вернусь часам к пяти.

— Будет исполнено, товарищ маршал!

Когда за Киселевым-старшим захлопнулась дверь, Костя перед большим зеркалом несколько раз так же лихо, как и отец, прищелкнул задниками тапочек и при этом отдал честь:

— Будет исполнено, товарищ маршал!

Шикарно получалось. Рост, правда, маловат. Но это не беда — не все сразу. Отец рассказывал, что в тринадцать лет тоже переживал из-за роста. А потом как вымахал — метр восемьдесят четыре. Ботинки сорок пятого размера.

Костя пробежал в переднюю, скинул тапочки и нырнул босыми ногами в желтые огромные ботинки отца. Вернулся к зеркалу, скомандовал «Ать-два» и едва не повалился на пол — до того смешно выглядел.

Но долго веселиться он себе не позволил. Хватит! Задачка-то сама не решается.

Однако странное дело: сидеть над уроками отчего-то расхотелось. И задачка к тому же путаная. Над такой, бывает, и час прокорпеть можно. И солнце, как-то незаметно спрятавшееся за облаком, снова вдруг выглянуло, застелило письменный стол золотистой, теплой салфеткой. А самое глазное — воскресенье же! Имеет он право на законный отдых? Имеет. Уроки и завтра доделает, до двух-то часов сто задачек можно решить. И так позанимался будь здоров — пятьдесят пять минут — целый урок, значит. Да еще и с большой переменой… «Интересно, а где сейчас Гринька? Во дворе? Или опять собирается устраивать дома «дипломатический прием»? Потеха с этими приемами…»

Хоть и огромный у них дворище (срубить бы все деревья да кусты, столбы повалить, на которых веревки натянуты и белье сушится, — настоящее футбольное поле получилось бы), но отыскать в этом дворе Гриньку Швырева — на это Косте и двух секунд не понадобилось. Вон же он, Гринька! С ребятами у беседки. Ух ты, новую потеху придумали. Прыгают с разбега и сбоку за штангу беседки хватаются. Здорово! Будто на карусели, на вытянутых руках крутятся. Во Симка, бродяга, насобачился: два круга провернулся. И Ленька Криворучко, такой-то шкет, слабак, не сплоховал — не хуже Симки крутанулся… О, внимание! Сам Гринька готовится. Костя крепче сжал балконные перила. Ну, Гринька! Ну, дает! Почти полных три круга пролетел, аж беседка зашаталась.

«А ну, посмотрим, кто будет рекордсменом!» Костя пробежал через комнату, даже не взглянув на стол, где сиротливо лежала тетрадка с написанным условием задачи, мигом натянул в передней сандалии и помчался на улицу.

Словно на спринтерской дистанции, летел он по асфальтовой просохшей дорожке к беседке — хотел с ходу ловко ухватиться за штангу. Высший класс хотел показать. Но не показал. Голос Гриньки, будто сигнал судьи о фальстарте, оборвал его бег на последней десятиметровке:

— Расступись! Кисель проснулся!

Какой уж тут класс! Остановился как вкопанный. Пробурчал:

— Может, сам дрыхнешь до одиннадцати!

— Где пропадал? — требовательно спросил Гринька.

— Дела… — подавленно ответил Костя. В эту минуту он бы и под страшной пыткой не признался, что сидел за уроками. В воскресенье?! Корпеть над учебниками?! Гринька упал бы от смеха.

— Дела! — покривил губы Гринька. — Тут, понимаешь, новый вид спорта выдумали, первый отборочный чемпионат проводим, а ты — дела…

Автором «нового вида спорта» оказался сам Гринька Швырев. Он и при Косте повторил, что только сейчас «открыл» этот вид. Насчет «только сейчас» ребята сильно сомневались: очень уж здорово у него получается. Вслух об этом, правда, говорить не смели, но Гринька подозревал, что ему не верят.

Снова пролетев почти полных три витка вокруг железной штанги, он горделиво сплюнул:

— Такой уж я! Сноровистый. За что ни возьмусь — все выходит. — Поморщившись, подул на красные ладони. — Огнем горят…

Вскоре и у Кости горели ладони, однако о трех витках он и помышлять не мог. Если бы потренироваться денек-другой… Врет Гринька, что раньше не крутил вот так же. А если не врет? Он и в самом деле какой-то сноровистый, способный. Все у него получается. Кто лезвие безопасной бритвы съест? А Гринька — запросто. Это говорится только — «безопасная». Еще какая опасная! Да, человек Гринька особенный, тут и спорить нечего. Выдающийся человек.

Костя вздохнул и вновь разбежался. Бесполезно, и двух витков не накрутил.

— Кончили! — распорядился Гринька. — Жюри, подводи итог.

Симка Калачев загнул грязный палец:

— Первое место, значит, за тобой. Второе…

— Второе, третье… — перебил Гринька, — не имеет значения. Кто на последнем?

— На последнем?.. — Симка сконфуженно посмотрел на Костю. — Вот он, наверно.

— Правильно! — Гринька взмахнул рыжим чубом. — Жюри поработало честно. Слышал, Кисель?

Костя кивнул. Он, конечно, мог бы и поспорить: всего пять минут, как вышел во двор. А за пять минут какая же тренировка? Но не стал спорить, сам виноват — столько времени на уроки угробил!

— А раз согласен — тащи! — Гринька пнул носком ботинка в туго натянутую шину велосипеда. — Доверяю. — И тут же добавил, строго оглядев ребят: — Сегодня дипприем будет в узком кругу. В два часа у меня важное свидание. Ухожу. На прием пойдешь ты — Калач, ты — Кисель… ну ладно, и ты еще — Кривая Рука.

Рюмка чернил

Один за другим ребята проскользнули в тесную кабину лифта, и Гринька до обидного весело помахал рукой: «До скорой встречи!» Дверцы тут же сомкнулись, лифт понесся наверх.

Стиснув зубы, Костя поволок велосипед — тяжелый и ставший таким неуклюжим — по ступенькам лестницы. Он еще не взобрался на площадку второго этажа, как далеко вверху, на восьмом этаже, с легким щелчком лифт остановился и опять послышался насмешливый голос хозяина велосипеда: «Ку-ку, Киселек!»

Костя лишь зубы крепче сжал. Если бы это был не Гринька, а кто другой — плевал бы он на велосипед! Подумаешь, последнее место! Разве по справедливости? И все же Костя, сопя и обливаясь потом, волочил наверх непослушную машину. Куда денешься — Гринька распорядился. Надо бы сразу не соглашаться. А теперь — тащи. Не рассуждай.

Только как заставишь себя не рассуждать? На четвертом этаже, вытерев рукавом со лба пот, Костя обругал себя круглым дураком и подумал, что нет у него характера. На пятом — вытер пот со лба, щек, даже с носа зло смахнул каплю. «Идиот! Скоро на шею мне сядет, ноги свесит, а я улыбаться буду!»

На площадке шестого этажа, приткнув ненавистный велосипед к стене, он без сил опустился на ступеньку и чуть не заплакал. И не столько от усталости, как от злости на Гриньку и на самого себя. «Дудки! Больше не возьмет на арапа! Тоже кулак могу показать!» Втащив машину на площадку седьмого, Костя сплюнул: «Все, Гриня, кончилась твоя власть! Сейчас в лицо тебе скажу, какая ты свинья! Велосипед-то и в лифт можно было бы затолкать. Это ты нарочно подстроил. Прошлый раз Симка тащил, теперь меня заставил. Специально, чтобы унизить, подчинить. Мучитель ты, Гриня. Фашист!»

А когда, чуть не до крови закусив губы, рассвирепевший и готовый на все, Костя показался на площадке восьмого этажа, то прямо перед собой увидел распахнутую дверь швыревской квартиры. Там, у порога, на четвереньках стоял тщедушный Ленька Криворучко! Тут же выскочивший Гринька подхватил велосипед и показал на Леньку.

— Садись! Скакун от нетерпения бьет копытом.

И в самом деле Ленька стукнул ботинком об пол и тихонько заржал.

И куда злость подевалась! Костя взгромоздился на «коня» и, волоча ноги, под лающий хохот Симки, хозяина квартиры и самого резвого скакуна въехал в комнату, где на столе, заваленном с одного конца грязной посудой и корками хлеба, валялась разбросанная колода сильно потрепанных карт.

— Все законно, — сказал Гринька. — Пока тащил велосипед, мы по-быстрому конок сгоняли — кому быть твоим скакуном. Кривой Руке повезло. Только хвост не успели привязать…

— Вот он, хвост! — Симка весело помахал веником. — Веревкой хотели привязать.

— Ладно, теперь без надобности! — Гринька отобрал веник и зафутболил его в угол, под телевизор. Потом из мешка, стоявшего возле оконной батареи, взял полную горсть тыквенных семечек и протянул Косте. — Потрудился — подкрепись. — Он и других ребят оделил семечками. — Мать из последнего рейса привезла. На продажу. — Гринька крепкими зубами смачно раскусил слегка поджаренное семечко и далеко, через всю комнату, выплюнул кожуру.

— И нам… можно на пол? — нерешительно спросил Симка.

Костя бы не стал спрашивать. Хотя поначалу и ему чудно было — Гринька разрешал плевать и сорить в своей комнате: сколько влезет, но теперь он уже привык, не удивлялся. А вот конфузливый Симка привыкнуть пока не мог.

— Ах, какой культурный! Серебряное блюдечко сейчас подам тебе! — Гринька фыркнул и, как доказательство того, что здесь, в его квартире, позволено все, смахнул со стола черствые корки хлеба. Еще и ботинком наступил. С хрустом, размял. — Понял? А чистоту наведу, когда придет время. Может, и тебе выйдет поработать. Останешься три раза в дураках и радуйся — бери в руки веник.

Скоро мусору на полу заметно прибавилось. Особенно Гринька усердствовал — шелуха от семечек так и слетала с его губ. Не до разговоров. Все же время от времени, косясь на мешок, он вместе с шелухой презрительно выплевывал и короткие фразы:

— Думает, на угол побегу!.. В прошлом году бегал. Продавал на стаканы… А теперь — фигушки! Позору не оберешься. И ей торговать не дам. Сами сожрем…

Щелкали, щелкали, а в мешке словно и не убавилось.

— Хватит! Язык заболел. — Гринька сдул со стола нападавшую шелуху и принялся собирать разбросанные карты в колоду. — На интерес не побоитесь? — Хитро прищурившись, он одного за другим оглядел приятелей.

— А на сколько? — Симка даже перестал жевать.

— Да хоть на рубль. А можно и на два.

Симка расстроился, выплюнул недожеванное вкусное семечко.

— Ого. Два рубля.

— А тебе, Калач, все с копейками бы мараться! Мелкота! Зелень! — Гринька, не успев перетасовать пухлую колоду карт, бросил ее на стол. — С вами тут с тоски помрешь!

Косте сделалось обидно за Симку. Чего Гринька налетел на него? Будто не знает, что такие деньги Симке и во сне не снились. Отец у него слепой, лишь пенсию получает, а кроме Симки — еще сестра его, в восьмом учится. Костя уже хотел вступиться за Симку, но тот в эту самую секунду сунул руку в карман и сказал:

— А если не деньгами?

— Что у тебя там? — деловито осведомился Гринька.

— А вот! — Симка вытащил перочинный нож. — Два лезвия, шило, пилочка. В сквере нашел.

Гринька нож рассматривать не стал. Придвинул к столу для всех стулья и начал раздавать карты.

— Значит, договорились — играем не на доллары, а на вещи. Вот как ножик его. До трех «дураков». Каждый за себя…

Спустя полчаса для Кости и Леньки Криворучко сложилась угрожающая ситуация — по два раза остались «в дураках». Один раз остался и Симка. Впрочем, у него было прекрасное настроение: козырная карта шла ему косяком. А Гриньку вроде и судьба хорошей картой не баловала, но играл он артистически. Смотреть было приятно. Почти из любого положения выходил сухим. Ну, кажется, все, зашился — кучу шестерок и семерок примет. Ан нет, глаза в пустоту уставит, губами пошевелит и… покроет такой картой, на которую и ответить нечем. Все тонкости знал Гринька. Потому и был сейчас главным претендентом на выигрыш.

Костя в шестой раз собрал колоду и принялся раздавать по кругу. Выложив напоказ козырного короля, он заглянул в свои карты и побледнел: лишь крестовая шестерка еще вселяла какую-то слабую надежду. Но известно: шестерка и есть шестерка. Даже и козырная. Не успел Симка и десятка семечек разгрызть, как все было кончено: Костю в третий раз объявили «дураком».

Гринька отобрал у раздосадованного Кости карты и, словно камень, утвердил на них свой круглый увесистый, в грязноватых разводах кулак.

— Ну, чем расплачиваться будешь?

Костя заморгал длинными ресницами (так жалко стало себя — хоть заплачь). Но плакать он, разумеется, не собирался. Ха, плакать! Да он скорей бы палец дал себе отрубить, чем на виду у всех выдавить хоть одну слезу.

— Расплачусь, не волнуйся, — задушив в себе жалость, небрежно заверил он.

— Смотри, надувным шариком или открыточкой не отделаешься.

— Слышал! — оборвал Костя.

— Ну, слышал, и хорошо, — кивнул Гринька и все же не упустил случая уточнить: — Чтоб не дешевле рубля вещь. И не тяни. Завтра отдашь. — Посчитав, что с Костей все улажено, Гринька взглянул на будильник и озорно улыбнулся — темно-зеленые глаза его сузились. — А хотите по-быстрому, до первого «дурачка»?

— Опять на интерес? — спросил Костя, тотчас подумавший, что может отыграться. Он все еще не мог сообразить, какую же свою вещь отдаст завтра Гриньке.

— На рюмку чернил.

— Как это? — не понял Симка.

— Чего проще: нальем «дурачку» рюмку чернил, и он тяпнет за наше здоровье.

— А… чернила не вредные? Не умрешь от них? — Симка во всем любил ясность.

— Чокнутый! Да я хоть стакан дерну! Бритву же на ваших глазах съел, а чернила ерунда! — Гринька приготовился сдавать карты. — Согласны?

Вряд ли кого радовала перспектива проглотить рюмку чернил, но как было отказаться?

— Сдавай! — вспомнив, что ему все время шла сильная карта, сказал Симка.

Однако ничего вечного не бывает. Валила Симке Калачу козырная карта, да только не в этот раз. Через несколько минут Гринька достал из шкафа пузырек с чернилами, без колебаний наполнил рюмку фиолетовой жидкостью и поставил ее перед Симкой:

— Дернешь и семечками закусишь!

Чуть ли не целую минуту несчастный Симка смотрел на рюмку, не решаясь прикоснуться к ней. На его лице был такой ужас, что жалостливый Костя не выдержал:

— Может, отменим наказание? Что-нибудь другое придумаем… Пусть кукарекает и три раза вокруг стола на коленках проскачет.

— А этого не хочешь! — Гринька сунул Косте под нос выразительную комбинацию из трех пальцев. — Кукареку! Договаривались на чернила. Значит, должен пить! Дурак я, что ли, рюмку пачкал!

Симка дрожащей рукой поднял рюмку, брезгливо понюхал ее, вздохнул и, закрыв глаза, опрокинул в рот. Потом он невероятно сморщил лицо и кинулся к умывальнику.

Симка долго и шумно плевался, набирал в рот воды и снова неистово выплевывал ее. Гринька сначала смеялся. Но во второй раз взглянув на часы, обозлился:

— Хватит! Расплевался! Вся раковина синяя. И вообще, кончай. Мне уходить пора.

Симка растерянно посмотрел в зеркало, висевшее над раковиной, — губы фиолетовые и рубаха в синих пятнах. Забрызгал.

— Что теперь дома скажу?

— Ах, как страшно! — поморщился Гринька. — Сестре кулак покажешь, а отец все равно ничего не увидит… Давайте, орлы, вытряхивайтесь. И так засиделся с вами.

— А ты куда идешь? — спросил Ленька.

— Деловое свидание. — Гринька пригладил ладонью огненный чуб. — Опаздывать не положено. Это такой человек…

— Знаю. — Костя шагнул к двери. — К Вавилону идешь. И неделю назад к нему ходил. Сам говорил тогда.

Гринька придержал ручку двери и угрожающим тихим голосом произнес:

— А если и знаешь, так помалкивай. Ша! С Вавилоном шутки шутить нельзя.

Больше Гринька ничего не сказал. Даже когда спускались в кабине лифта, не произнес ни слова. Лишь во дворе, выйдя из парадного, коротко бросил:

— Завтра мать еще не вернется. Собираемся утром у меня. — И ушел, озабоченный и торопливый.

Желтая сумка с товаром

Переступив обшарпанный порог бильярдной, Гринька сразу же увидел знакомую долговязую фигуру. Выгнув дугой узкую спину, обтянутую на лопатках коричневой замшей «модняцкой» куртки, Вавилон целился кием в дальнюю лузу.

— Налево десять, — выдохнул он и резким толчком направил полосатый шар в десятку. Неудача. Десятка ткнулась в лузу, замерла там, а в сетку так и не свалилась.

Вавилон с досадой бросил в угол недокуренную сигарету, а его противник — юркий шкет в полосатом пиджаке — ухмыльнулся и вскинул кий.

— Люблю такие именинные подарки! Добиваю десятку. — Вынув из мешочка шар, он положил его на полочку рядом с другими и бойко сосчитал сумму. — Шестьдесят восемь. В любом шаре — партия.

— Давай кончай, — брезгливо и обреченно сказал Вавилон. В этот момент он заметил Гриньку и, вздохнув, пожаловался: — Не идет, понимаешь, игра.

— Точняк, — подтвердил словоохотливый шкет. — По какой-то таинственной причине ты сегодня абсолютно не в спортивной форме. Отчего бы? Крах на любовном фронте?

— Ты — катай, катай! — рассердился Вавилон. — Тоже мне, комиссар Мегрэ!

— Что ж, можно, с вашего позволения, и катнуть, — миролюбиво согласился партнер Вавилона. — Ласково уговариваю в середину шестерочку.

Ничего себе, ласково! Смачно чавкнув, средняя луза словно проглотила костяной шар.

Вавилон приставил кий к стене и, порывшись в бумажнике, бросил на зеленое сукно бильярда трехрублевую бумажку.

— Больше сегодня не играю. — И кивнул Гриньке: — Пошли!

Сунув руки в карманы тесных джинсов, Вавилон, не оглядываясь, шагал по залитым солнцем и шумным от гуляющего народа аллеям городского парка. Гринька семенил чуть сзади. Так, молча, и вышли на проспект, еще более оживленный, гудящий, с летящим потоком машин, будто их тоже с неудержимой силой позвала на улицы прекрасная весенняя погода.

Гринька прибавил шагу и решился наконец нарушить затянувшееся молчание:

— Сколько проиграл?

Вместо ответа Вавилон посмотрел на завешенные прозрачным тюлем широкие окна кафе. Там, в глубине, за столиками, сидели парни, девушки.

— Лопать хочешь?

Гринька не стал отнекиваться — кроме чашки чая с булкой и тыквенных семечек, ничего сегодня он не ел.

Борщ, котлета с картошкой и вкусной подливой, стакан яблочного компота. Настоящий обед! Совсем не часто доводилось Гриньке съедать обед в таком полном комплекте. Сам себе варить не хотел, а мать (она работала поездным проводником) по четыре дня не бывала дома. А когда и возвращалась из поездки, то далеко не всегда обременяла себя поварскими заботами. То на базаре целый день пропадает, то прихватит бутылочку да к подружкам забредет. Вернется поздно, пьяненькая, присядет к Гриньке на диван, прижмет его голову к полной груди и заплачет: «Горемычные мы с тобой, кинутые, некому нам пожалиться, некому согреть. И маменьки нету, оставила нас с тобой одних-одинешенек…» Гриньке и жалко мать, и горько за нее, а больше всего жалко бабушку — умерла в январе, как раз в зимние каникулы. У бабушки Гринька прожил большую часть своей жизни без матери, и было ему так хорошо — и сыт всегда, и вольный себе казак. Конечно, и сейчас, когда живет у матери, никто над ним не командует, но все равно с бабушкой было куда лучше…

Обед Гринька проглотил с превеликим удовольствием. Не сидели бы кругом люди, он и тарелку бы вылизал, вон еще сколько подливы на донышке осталось. Жаль, тарелку из-под борща вместе с ложкой унесла официантка. Ложкой бы в два счета подливу подобрал. И компот Гриньке понравился. Хоть два стакана бы выпил.

А вот с Вавилоном происходило что-то странное. Лениво ковырял вилкой и даже котлету не доел. Сидел хмурый, задумчивый. Лишь немного оживился, когда невдалеке, через столик, села девушка в красном клетчатом костюме и с распущенными волосами. Вавилон с интересом посмотрел на нее, подмигнул Гриньке:

— Видишь, экземплярчик! Та, черненькая. Волосы, коленочки…

Гринька покраснел. От смущения. Девушка и правда показалась ему очень красивой. А сильнее того Гриньку взволновало обращение к нему Вавилона: совсем как взрослому парню подмигнул.

Однако недолго Вавилон любовался красивой девушкой. Отпил глоток компота и снова погрузился в тяжелые раздумья.

Гринька запрокинул над лицом стакан, похлопал по донышку, пока в рот не свалился кисловатый квадратик яблока.

— Отчего такой невеселый? — осторожно поставив пустой стакан, спросил он.

— Дела, Гриня, невеселые. — Вавилон взял уродливой левой рукой, на которой не хватало маленького и безымянного пальцев, бумажную салфетку из стаканчика, вытер губы. — Сижу, как говорится, на мели. Куда дальше — обедать сюда притащился, в кафе!

— А чего, — Гринька осмотрелся кругом, — здесь хорошо. Вкусно.

— Простота! Разве с рестораном сравнить! Там и вино тебе, и коньячок. Принесут, улыбнутся.

— И здесь можно, — понимающе подмигнул в свою очередь Гринька. — Я видел: за тем вон столиком ребята из бутылки наливали.

— Не о том речь… Мне, кстати, сегодня нельзя — за рулем.

— Шофером работаешь? — заинтересовался Гринька.

— Зачем? Все там же — режу бумагу в типографии. Впрочем, вторую неделю обходятся без меня. Вывих плеча.

Гринька рассмеялся:

— Вывих! Как по десятому шарику саданул — думал, лузу сломаешь.

— Это ни о чем не говорит. Освобожден на законном основании. Справка, печать поликлиники. А баранку, Гриня, в наше время должен уметь крутить каждый цивилизованный человек. Вот, полюбуйся. — Вавилон достал из кармана коричневую книжечку. — Свеженькие! Права шофера-любителя. Только что сдал. Это уже законные. Тут закон обегать нельзя. Ошибки дорого стоят. И неразумное лихачество в том числе. — Вавилон посмотрел на свою искалеченную руку (пальцы ему оторвало несколько лет назад, когда с ребятами нашел в овраге старый винтовочный патрон и пытался открыть его). — И опять же, если в армию призовут, тоже хорошо. Человек со специальностью — шофер.

— Как же тебя без пальцев возьмут в армию? — рассудительно заметил Гринька.

— Так ведь левая рука. Все возможно… Пошли, что ли?

— А компот не допил? — напомнил Гринька. Он все-таки не насытился.

Вавилон будто не слышал. Поднялся со стула и положил руку Гриньке на плечо:

— Ко мне на минутку зайдем. Дело есть…

И опять всю дорогу до знакомой улицы, на которой Гринька прожил столько лет, они шли молча. Правда, поначалу Гринька полагал, что имеет право вести такой же непринужденный разговор, как и до этого, в кафе, но Вавилон сразу поставил его на место:

— Закройся! Не мешай!

Гриньку и раньше поражали в Вавилоне его неожиданные переходы от одного настроения к другому. Это обижало Гриньку, ставило в зависимое и униженное положение. Хотя чего было ожидать другого — Вавилону двадцатый год. Взрослый. Еще спасибо, что водится с ним, тринадцатилетним.

Ладно, приказано молчать — будет молчать. Видно, все о деле своем ломает голову. Что же это за дело? Однако спрашивать Гринька уже не осмеливался. Интересная все-таки жизнь у Вавилона: какие-то таинственные дела, поездки на машине… А чья машина? Какая?..

На перекрестке, в ожидании зеленого света, у светофора замерла малиновая «Лада». Солнце яркими искрами горело на ее никелированных ободах, багажнике, даже стрелка антенны посылала тонкий лучик солнца. Скорее для самого себя Гринька с восхищением выдохнул:

— Ух, железка! Последняя модель!

Вавилон не оборвал, не рыкнул.

— И на «Жигулях» можешь ездить? — осмелел Гринька.

— Самая простая в управлении машина, — снизошел до популярного объяснения Вавилон. Взглянув на часы, добавил: — На таком вот «Жигуле» через полтора часа и врежем по бетонке!

Как расспрашивать дальше, Гринька не нашелся. Опасно. Только вздохнул про себя: везет же людям!

Поднявшись на второй этаж, Вавилон сунул в замок ключ, повернул его, но едва успел открыть дверь, как из комнаты, словно налетевший вихрь, в коридор ворвалась полная и красная, в золотистых кудряшках волос мать Вавилона — Алла Игнатьевна.

— Господи, Волик! — высоким голосом, в котором дрожали слезы, воскликнула она. — Где ты пропадал? Тут было такое!..

— Снова с благоверным не поладили? — пытаясь отстраниться от матери, холодно спросил Вавилон.

— Я больше не в состоянии выносить эти дикие сцены! Знаешь, что он сказал? Что я неблагодарная, глупая, ленивая, сплю до одиннадцати. Ему, видишь ли, не нравятся мои обеды! Граф вельможный! Я уже не говорю, что он оскорблял тебя. Мол, сын твой неуч, шалопай, спекулянт и этот… как его… фарцовщик еще какой-то. Это ты — спекулянт! Господи! Ведь ты работаешь, гнешь спину в этой типографии, теперь еще выучился на шофера. А ему все мало. Да он бы на руках должен тебя носить. Бессердечный!

— Маман, дай пройти в комнату. Кстати, я очень спешу.

Где там! Алла Игнатьевна и с места не сдвинулась. Ей было совершенно необходимо высказаться. Золотистые кудряшки так и прыгали на ее голове.

За несколько минут Гриньке стали известны многие подробности из жизни этой шумной и беспокойной семьи.

Терпение Вавилона иссякло. Он с трудом пробился к двери своей комнаты, сказав напоследок:

— Где же, маман, были твои прекрасные глаза два года назад, когда выходила замуж?

Объяснения на этот счет Гринька выслушал уже в комнате Вавилона, стоя по другую сторону запертой на задвижку двери.

— Господи! — доносилось из коридора. — Да разве я могла предвидеть! Человек с заслугами, инженер, одинокий, пенсия. А много я вижу от его пенсии! Пьянчуга, скандалист, неблагодарный!..

Скинув замшевую куртку, Вавилон беззвучно хохотал в кресле.

— Кто не вынесет этих водевилей, так первый — я! Тут запросто психопатом станешь. — Вавилон достал сигарету и щелкнул зажигалкой. — А ну их к черту, рассказывай, как живешь.

— С бабушкой было лучше. Хоть накормит.

— Да-а, — посочувствовал Вавилон. — Жизнь, видать, не малина. Мать все в проводниках?

— Послезавтра вернется. Так и мотается: четыре дня в поездке, потом — дома. Семечек мешок привезла. Думает: стану продавать!

— Семечек? — выпустив струю дыма, переспросил Вавилон.

— Тыквенные. Вкусные…

— Сколько же там в мешке?

— Стаканов двести. По пятнадцать копеек. Или даже по двадцать. Хорошие семечки. Жареные…

— Двести на двадцать… — Вавилон прищурился. — Это сколько же? Сороковка? Э-э, ерунда. Не товар. — Утратив всякий интерес к семечкам, он спросил: — Не скучаешь?

— Некогда. — Гринька улыбнулся. — Пацаны привязались — палкой не отгонишь. В карты играем. Дурю, как маленьких. Только ушами хлопают. Пеньки с глазами.

Вавилон глубоко затянулся, проводил печальным взглядом сиреневые кольца дыма, поднимавшиеся к потолку, и, не докурив, долго разминал в пепельнице сигарету. — А мне, понимаешь, и в картах что-то не везет в последнее время. Преферанс — игрушка рисковая. Крепко сел на мель… Знаешь, сколько просадил? — Вавилон оглянулся на дверь. Прошептал: — Не угадаешь. Четыреста целковых.

У Гриньки холод пошел по спине.

— Вот такие-то пироги-ватрушки! — Вавилон стремительно встал с кресла, постоял у окна, прошел к письменному столу, щелкнул ногтем по цветной картинке, где длинноногая девица в синем купальнике бикини нахально улыбалась из-под зонтика. — А долги платить надо, — глухо обронил Вавилон. — Закон. Срок придет — спросит Козерог. Спросит. Он шутить не любит…

— Какой Козерог? — не понял Гринька.

— Есть такой. Сильно играет… Да, четыре сотни. Сумма.

— Где же ты возьмешь столько? — ужаснулся Гринька.

— Доставать надо. — Вавилон взглянул на часы. — Доставать, хоть кровь из носа!.. А тут, понимаешь, парнишку одного замели на базаре. Говорит, не раскололся, а там черт его знает. Хлипкий парень. Может, и на меня капнул. Просто так не отпустят… Матери, говоришь, сегодня дома нет?

— Что? — Гринька не сразу сообразил, что вопрос относится к нему. — А, матери. Нет. Во вторник приедет.

— Гринь, — снова садясь в кресло, сказал Вавилон. — Я передам тебе сумку с товаром. Припрячь на время. Сможешь?

Гринька пожал плечами.

— А мне что? Могу. — Ответил спокойно, а сам почувствовал, как часто-часто забилось сердце. Наверно, опасное это дело, если и сам Вавилон так трусит. Может быть, обыска боится?

— Ну, спасибо! Другого и не ждал от тебя. — Вавилон приподнял тяжелый матрас раскладного дивана и достал оттуда желтую сумку. — Припрячь получше. Чтобы мать случайно не нашла. Есть такое место?

— Тоже в диване у себя спрячу. Она туда не полезет.

— Ну тогда тронули, — сказал Вавилон. — Помогу тебе нести…

Недалеко от нового девятиэтажного Гринькиного дома Вавилон передал увесистую сумку своему юному помощнику и в который уже раз посмотрел на часы.

— Сам понимаешь — болтать про это не надо.

— Ясно, не маленький! — Гринька даже слегка обиделся, что его предупреждают о таком.

— Ну-ну, — потрепал его по рыжему чубу Вавилон. — Какой бука! Шайбы-то водятся? Не голодаешь?. Возьми-ка вот. — Он сунул Гриньке в руку металлический рубль. — Да, и это еще… — Вавилон извлек из заднего кармана джинсов два узких блестящих пакетика. — Жевательная резинка. Мэйд ин Франс. Понял? Французские. Для укрепления зубов.

Гринька подивился на диковинные полупрозрачные пакетики, в которых виднелись розовые зубчики жевательной резинки, спрятал пакетики в карман и, не утерпев, спросил:

— А чья это машина, на которой поедете?

— Есть у меня друг один, счастливчик. «Лада». Совсем новенькая. Не его, конечно, — папаши. А сам папаша на полгода в Монголию уехал. Так что катайся на здоровье. Друг водить не умеет, меня и попросил… Ну, бывай. Сумку береги. В воскресенье заглянешь в бильярдную. Понял?

Родительские тревоги

По меньшей мере с десяток предметов мысленно перебрал Костя, мучительно решая, какой же из них отдать Гриньке в счет сегодняшнего проигрыша в карты. Увеличительное стекло? Но там, на черной пластмассовой ручке, в которую задвигается стекло, видна цена — 80 коп. Придерется — меньше рубля, скажет, стоит. Валдайский колокольчик? Но они же в комплекте. Мама на экскурсию в Новгород ездила, оттуда и привезла четыре штуки на подставке. Заметят. Судейский свисток? Тоже не пойдет — совсем дешевка. А если хорошую книжку? «Маугли», например. С красивыми цветными картинками. Но отдавать книжку Косте вдруг стало жалко. Да и мама может спросить, куда подевалась новая книжка. А уж Ленка-то сразу заметит пропажу. «Да и нужна ему эта книжка, как корове зонтик! — рассудил Костя. — Еще засмеет!»

Можно было бы отдать Гриньке компас с кожаным ремешком. Его носят на руке, как часы. Буквы со странами света и кончик стрелки зеленым светом в темноте блестят. Отличная вещь. Но… как отдать? Компас, хотя и лежит в общем ящике серванта, вроде как ничейный, но всем же отлично известно, что давным-давно он был подарен отцу за участие в тушении лесного пожара, это еще когда отец служил в армии в Белоруссии. Нет, из-за компаса могут быть неприятности…

В конце концов, повздыхав, Костя прошел к столу, где лежала тетрадка с написанным условием задачи про бассейн и трубы, и взял свою голубую трехцветную ручку. Что поделаешь — придется отдать. «Скажу, потерял», — решил Костя. Но оказалось, что и замечательной трехцветной ручкой он не может расплатиться с Гринькой: на колпачке, увенчанном металлической защелкой, виднелась чуть заметная трещина. Костя и огорчился этому и обрадовался. Больше обрадовался: ручка с такой ерундовой трещинкой еще долго прослужит ему, а Гриньке отдавать ее нельзя. «Порченую, скажет, вещь подсовываешь». Только отчего же трещина появилась? Может, вчера, когда Женьку Кругликова портфелем на перемене трахнул?..

Так и не придумал Костя, чем расквитаться за проигрыш. Не до того потом было — засел перед телевизором, показывали футбольный матч динамовских команд Киева и Тбилиси.

А совсем поздно вернулся отец. Снял в передней туфли и неслышно прошел в спальню.

— Мамусь, — виновато взглянул он на жену и осторожно дотронулся до ее плеч. Лидия Ивановна, с ножницами и сантиметром стоявшая у стола, на котором были разложены куски материи, недовольным движением стряхнула с плеч его руки! — Мамусь, — жалобно повторил Аркадий Федорович, — все знаю, что хочешь сказать: испорчено великолепное воскресенье, ты весь день одна, ждешь и, быть может, даже горько рыдаешь, вспоминая тот день, когда… в бассейне спортобщества «Трудовые резервы» увидела на десятиметровой вышке поджарую и довольно мускулистую фигуру своего будущего супруга.

— Ох и подлиза ты! — усмехнулась Лидия Ивановна. — Ну мог хотя бы позвонить?

— Ты же знаешь — у Галиева нет телефона… Но, Лидуша, должен тебе доложить, что мы, в общем, не зря поработали. Чуть-чуть двинулись вперед — попробуем расположить магнитные датчики в шахматном порядке…

— Аркаш, вы хоть поели там?

— Я сыт, сыт. Превосходные, поверь, изготовили макароны, яйцами залили. А за черный кофе Ашот мог бы взять международный приз. Непревзойденный мастер.

— А ты у меня непревзойденный фантазер, невнимательный муж и неважный отец.

— Неужели все так плохо? — убито спросил Аркадий Федорович.

— Так выходит, — печально проговорила Лидия Ивановна. Но, взглянув в лицо мужа, по-настоящему расстроенное и жалкое, обняла его за шею, притянула ж себе. — Но не думай, что я жалею о том дне, когда четырнадцать лет назад, седьмого июля, студентка третьего курса после получасовой тряски в автобусе вошла в бассейн спортивного общества «Трудовые резервы». До сих пор верю, что это был самый удачный день в ее жизни.

— Прости меня, — растроганно сказал Аркадий Федорович. — Я действительно невнимателен к тебе.

— Ко мне — это полбеды. Тебя Костя почти не видит. А мужское влияние, особенно на сына, сам знаешь…

— Я разговаривал с ним сегодня.

— На педагогическом языке это называется «общался».

— Мы хорошо разговаривали. В общем, ничего уж такого страшного я не заметил. Двойки — это, разумеется, неприятно. Но, помню, и у меня подобные вещи случались. Тоже грешен был. И, как видишь, ничего. Не пропал. А Костя обещал исправить. Целый час при мне сидел за уроками. Примеры решил. Задачу.

— Задача? Видела в его тетради. Так и осталась нерешенная. Полдня пропадал, опоздал к обеду. Только что с огромным трудом от телевизора оторвался. Футбол!

— Кто играл? — вырвалось у Аркадия Федоровича.

— И ты туда же! Психоз нации… Аркадий, пора всерьез браться за сына. Упустим. А тут еще влияние того рыжего разбойника с восьмого этажа — Швырева…

— Пожалуй, ты права, — согласился Аркадий Федорович. — Давай думать…

Пока всерьез обсуждалась дальнейшая Костина жизнь, сам виновник родительских тревог уже укрылся байковым одеялом и закрыл глаза, перебирая в памяти события минувшего дня. Временами он принимался вновь думать о той вещи, которую должен вручить завтра Гриньке. И вдруг Костю осенила счастливая мысль. Карты! На Гринькины карты просто смотреть страшно: треснутые, ободранные, едва масть различишь. Картам Гринька здорово обрадуется. Еще бы! Вместо такого дранья получить новенькие! Завтра утром надо обязательно сбегать в универмаг. А деньги у него есть. Рубль шестьдесят копеек в коробочке из-под леденцов запрятаны. На всякий случай (вдруг стоят дороже) несколько молочных бутылок можно прихватить.

Окончательно успокоенный, Костя уютно свернулся калачиком. Так и уснул. А утром, еще не открыв глаз, сразу вспомнил о картах. Костя уже хотел вскочить с кровати, но подумал, что спешить некуда: универмаг открывается лишь в десять часов.

В квартире было тихо. Никого. Отец ушел на работу. И мамы нет: по понедельникам тоже уходит рано, к первому уроку. Ленки и подавно след простыл. Звеньевая! За полчаса до звонка является.

Как раз поваляться бы Косте вдоволь, да нет, встал — про нерешенную задачу вспомнил. Не одеваясь, с пяток минут просидел над тетрадкой. Однако о коварных трубах, из которых за одно и то же время вливается и выливается разное количество воды, думать почему-то не хотелось. Он выдвинул ящик стола, достал из дальнего уголка жестяную коробочку, побренчал монетами. Пересчитал. Все целы. Впрочем, за Ленкой еще не замечал, чтобы брала деньги. Книжку, карандаш, резинку — запросто уведет. Как на месте нету — ищи у нее в столе. А про деньги ничего такого не скажешь. Не дотронется.

Натянув штаны, Костя положил в карман серебряные монетки и пошел умываться. После завтрака он вновь заставил себя присесть к столу. Долго не хотел раскрывать своей тайны бассейн из потрепанного, с надорванной обложкой задачника. Лишь в десятом часу Костя наконец-таки раскусил коварную задачу. На радостях он издал такой протяжный победный вопль, что голубь, мирно сидевший на перилах балкона, хлопнул крыльями и улетел прочь.

Костя выглянул на балкон. Пожалуйста, разъезжает на велике! «Об уроках, наверное, и голова не болит. Сам себе хозяин, матери не боится. А может, сделал уже? Хитрый этот Гринька! Двоек-то поменьше моего нахватал», — подумал Костя. Вернувшись к столу, он в несколько минут пробежал глазами историю, английский… Пора! Скоро универмаг откроется. Может, Гринька и велик пораньше во двор выкатил — его, Костю, с подарком поджидает. Ишь, нетерпеливый!

Костя положил в сетку бутылки. Спустившись по лестнице, тихонько выглянул из парадного. Катается, звоночком дзинькает. Не иначе — знаки подает. Обождав, когда Гринька повернул на дорожку и оказался к нему спиной, Костя выскочил из дверей и в несколько прыжков достиг угла дома.

Он очень спешил. Несмотря на то, что забегал в молочный сдать бутылки, у стеклянных дверей универмага очутился еще до открытия…

Денег Косте хватило с лихвой. Новенькую колоду карт мог бы приобрести и без всяких бутылок.

Не меньше часа слонялся Костя по этажам необъятного универмага. Интересно же поглазеть. Цветные телевизоры, кассетные магнитофоны. Возле магнитофонов особенно долго торчал. Хорошие маги, но тот, что дома стоит, на зеленом сукне отцовского стола, — лучше. Тот — всемирно известной фирмы «Сони». В нем к тому же и приемник на три диапазона. Отец им очень дорожит — память о Японии, куда ездил в прошлом году в составе делегации металлургов…

На оставшиеся деньги Костя купил фруктового мороженого, десяток тетрадей в клеточку и мягких карандашей «Орион»…

Гриньки во дворе не было видно. «Интересно, — подумал Костя, — кто ему в этот раз велик тащил?» Подниматься к Гриньке Костя не стал. Может, и дома его нет. А карты и вечером успеет получить. Успеет нарадоваться.

В том, что Гринька обрадуется, Костя не сомневался. Хорошие карты! Блестят, стучат. Валеты-молодцы, как на подбор! Дамы — одна красивей другой! Играть в такие карты просто удовольствие!

Как следует налюбоваться картами Косте помешала сестренка. Хорошо хоть успел сунуть колоду в ящик своего стола, в то место, где пустая теперь коробка из-под леденцов лежала.

Леночка разделась, вынула из портфеля дневник и стала хвастаться двумя свежими пятерками. А потом еще и такой новостью «порадовала»:

— Мама утром сказала, что они с папой вдвоем за тебя возьмутся. От улицы надо тебя отвадить. И от Гриньки противного тоже.

— Полегче, отличница! — хмуро пригрозил Костя. — Вижу: тебе косы твои надоели. Оборву!

Она серьезно взглянула на брата:

— А ведь я думаю, что ты и правда можешь это сделать. Ужас, каким хулиганом стал с этим Гринькой. А учишься! Позорник. Ждешь, когда папу в школу вызовут? Не стыдно?

Костя только кулак под столом сжал. Тотчас вспомнился вчерашний разговор с отцом.

— Ладно, не звони. Видишь, уроки учу. — Он обхватил голову руками и уставился в учебник английского языка.

Сестренка ушла и тут же загремела на кухне кастрюлей. Через несколько минут она просунула голову в дверь:

— Обедать будешь? Скоро в школу тебе.

Костя сказал:

— Спасибо.

Не такая все же и вредная Ленка. Заботится. Переживает. Костя вздохнул и пошел на кухню.

— А где ты мягкие карандаши купил? — не успев съесть и ложки супа, услышал он из комнаты голос сестренки.

До карандашей добралась! Нет, руки ей надо укоротить! И язык.

— В бане продают!

— Страшно остроумно! — Леночка вошла с карандашом в руке. — Ведь я, серьезно спрашиваю. Мы в звездочке конкурс на лучший рисунок проводим.

— Разломи на половинки. Можешь подарить своим будущим художникам. Разрешаю.

— Костя, — подергав косичку, нерешительно спросила Леночка, — значит, ты еще не совсем испорченный? Правда? А то мама говорит, что ты такой уж запущенный стал, такой запущенный…

— Глупая ты, Ленка. Хоть и отличница. Обожди, еще будешь гордиться моими подвигами.

Крестовая десятка

Перед уроками Костя не увидел Гриньку (тот занимался в 6 «В», на втором этаже), зато в первую же переменку Гринька появился у дверей Костиного 6 «А». Отведя приятеля в укромное место, возле кабинета химии, Гринька сурово сказал:

— Где утром пропадал? И по телефону звонил тебе. Прятался?

Гринькины подозрения показались настолько обидными, что у Кости дыхание перехватило.

— Это от кого же прятаться? — совладав с волнением, спросил он.

— Должок зажилить хочешь.

— Расплачусь! Будто не помню.

— Ну давай. Что у тебя? Показывай! Срок-то — сегодня.

— Успеется. «Сегодня» до двадцати четырех часов будет. Вечером отдам.

— Не врешь? Хоть кровь из носу — отдать должен. Закон.

— Не волнуйся. Получишь.

— А что дашь?

Костя, когда в школу шел, сам собирался сказать о картах, а тут заупрямился:

— Отдам, тогда и увидишь.

— Обязательно приходи. Завтра мать вернется. Разыграем — кому порядок наводить?

— А если тебе?

— Значит, я буду убирать…

На уроках было много волнений. Дрожал, что по истории вызовут, англичанка два раза поднимала с места. Трояк в дневнике поставила. И вздохнула при этом:

— Неважно, однако, ответил. Большего от тебя ожидала.

Костя и сам на большее рассчитывал: учил все-таки. Да, раньше как-то лучше у него получалось. Неужели из-за Гриньки?

Вечерняя встреча у приятеля уже не радовала Костю. «Силен, эксплуататор! Убирать у него грязь!» Костя даже пожалел, что утром как собачонка бегал покупать карты, деньги тратил, так радовался, волновался. Сцарапал бы напильником цену на увеличилке, и будь здоров! И этого бы довольно ему. После занятий Костя поскорее вышел из класса, чтобы не идти вместе с Гринькой домой. Не мог забыть он обидного разговора. До чего жадный-то, оказывается! Отдавай, и все! Жадный? А почему семечками так угощал? Хоть весь мешок перещелкай. Не поймешь его…

Дома Костя не мешкая развязал пионерский галстук, скинул белую рубашку и надел свою обычную куртку с молниями на карманах. Затем, послушав, как мама стирает в ванной комнате белье, прошел к письменному столу, выдвинул ящик и сунул руку в левый дальний угол. Сунул и… похолодел: коробка есть, карт нет. Метнулся рукой в правый угол — уф-ф! Здесь, на месте. Хотя почему на месте? Ведь отлично помнит, что положил карты вместе с коробкой. Значит, это Ленка? Уже разнюхала? Вот шпионка! Была бы сейчас дома — ух, задал бы трепку!.. А мама? Может быть, уже знает про карты? Разве Ленка промолчит!

Костя постоял у приоткрытой двери ванной, мама полоскала белье. Но вот, словно пожарная машина, взвыл мотор стиральной машины. Сейчас мама может выйти. Костя нажал кнопку выключателя и юркнул в спасительный туалет. Сидел он долго, одну за другой тихонько пересматривал красивые, гладкие карты. Прислушивался, что делается в квартире. Странно: если бы мама знала о картах, то не стала бы ждать, пока он выйдет из туалета. Не иначе как Левка забыла сообщить ей или еще не успела? А ведь каждую минуту может прийти. Да, сидеть здесь нечего.

Костино появление не вызвало у Лидии Ивановны никакого особого интереса. Лишь спросила, как школьные успехи. Скромной отметкой по английскому хвастаться, честно сказать, было не очень приятно, но все же — хоть не двойка.

— И за то спасибо, — без радости сказала мать.

— Мам, — Костя старался говорить равнодушным голодом, — я схожу ненадолго. Можно?

— Надеюсь, не к этому Гриньке легендарному?

— Нет, — соврал Костя. — К Симе. Он в школу не приходил. Наверно, заболел. Задание на завтра отнесу. И поучим вместе.

— Сима? Это у которого слепой отец? Что ж, пойди. Только, пожалуйста, к ужину возвращайся.

Захватив дневник, Костя вышел во двор. Так и есть: вон она, Ленка-шпионка! Играет с девчонками в вышибалы. Костя подошел к ней, но вместо того, чтобы задать трепку, как мысленно решил, сидя в туалете, он ласковым голосом отозвал ее в сторону.

— Ленусь, только честно, ты карты в моем столе брала?

Сбитая с толку таким необычным обращением брата, Леночка не стала отпираться.

— А маме о картах не рассказывала?

— Ой, забыла! — чистосердечно призналась сестренка.

— Ленусь, — еще более ласково пропел Костя и даже соринку снял с ее кофты, — можешь пообещать мне, что ничего про карты ни маме, ни папе не скажешь? Карты эти… В общем, не мои карты.

— Гринькины?

— Почему обязательно Гринькины? Совсем другого человека. Ты не знаешь его. Он увидел меня утром и дал подержать на день. На рыбалку шел, боялся испачкать новые карты.

Слушала Леночка очень внимательно, будто трудную задачку на уроке решала. Она верила брату. Вот только…

— А почему в коробке денег не стало? — спросила она.

Костя чуть не крякнул с досады. Все засекла, противная!

— Карандаши тебе на что покупал?

— Там было много денег…

— Еще два сливочных мороженых съел. Тебе хотел купить, да побоялся, что растает. Но завтра куплю обязательно!

Обещанное мороженое и упоминание о подаренных карандашах вконец убедили Леночку в добрых намерениях брата.

— Хорошо. Не скажу про карты.

— Вот и молодец! А то еще начнут понапрасну расстраиваться.

— А сейчас куда идешь?

— К Симе. Задание несу. — Костя отвечал покорно, как на милицейском допросе. С сестренкой лучше так, по-хорошему, нахрапом не возьмешь.

Для маскировки Косте пришлось зайти в подъезд, где жил Симка. Даже поднялся на четвертый этаж и позвонил у его дверей. Опять же главным образом из-за Ленки. Вдруг Симка через минуту один выйдет из своего парадного, и Ленка его увидит. Не постесняется — спросит. Такая заноза — ужас! И о здоровье, кстати, надо узнать, не заболел ли в самом деле из-за тех чернил?

Дверь открыл отец Симы. Уставился поверх Костиной головы круглыми стеклами темных очков.

— Сима дома? — поспешил спросить Костя.

— Был. Да ушел… А это ты, Костя?

— Я, дядя Саша. А куда Сима ушел?

— Не сказывал. Должно, во дворе гуляет.

Ни о чем другом Костя допытываться не стал. Гуляет, значит, здоров.

«Как же это Ленка не засекла его?» — с усмешкой подумал Костя, спускаясь по лестнице и перепрыгивая сразу через три ступеньки. Однако у выхода сбавил шаг, с опаской выглянул из дверей. Симку не застукала, а вот удастся ли ему самому проскочить незамеченным?.. Стоп! А где же Ленка? Девчонки по-прежнему бросаются друг в дружку мячом, а сестрицы и след простыл. Уж не сделал ли он ошибку, попросив не рассказывать про карты? Вдруг как раз и помчалась домой — докладывать?

Но думай об этом, не думай — не придумаешь. Костя вышел во двор и торопливым шагом направился к девятиэтажному Гринькиному дому.

Единолично завладев кабиной лифта, Костя снова достал карты. Улыбнулся: «Не верил Гринька, психовал, а вот выложит он сейчас этих красавчиков на стол — получай! Небось глаза на лоб повылазят!» В груди пела радость, все обиды забыл Костя…

И Гринька (это с первого взгляда было заметно) обрадовался.

— Явился! — распахнув дверь, воскликнул он. — А мы уж с Симкой заждались. Хотели идти к соседям — звонить тебе.

Симка сидел на диване и занимался вчерашним делом — грыз семечки. Несмотря на его чуть подсиненные губы, на которых желтым фонариком прилепился кусочек тыквенной шелухи, лицо Симки категорически заявляло об отменном здоровье хозяина. Предупреждая Костин вопрос, Симка сказал:

— Тер, тер губы — без толку: синие. Ну и устроил себе выходной. А то ребята пристанут: отчего, почему… Контрольной не было?

— Завтра сочинение будем писать.

— Во, радость… — Симка почесал в затылке, а потом поднялся, посмотрел в зеркало. — Синие… И завтра, что ли, выходной устроить?

— А отец, не боишься? — спросил Костя. — Сестра ведь тоже во вторую смену ходит. Узнает.

— Велика важность! И на первом этаже их класс… А пусть и узнает — скажу, болел живот. Она и так все приставала — отчего губы синие?

— И что же соврал? — усмехнулся Гринька.

— Что химический карандаш грыз. Решал задачку и грыз… Все! Завтра еще устраиваю себе выходной.

— Молоток! — одобрил Гринька. — Тогда и я — за компанию. На речку сходим. Правильно! Говорят: уже купаются некоторые. Может, и я попробую. А что? Запросто, не побоюсь… Айда, Кисель, махнем все вместе? Знаешь, как погуляем! А школа не убежит, еще целый месяц мучиться.

Костя лишь вздохнул. Вчерашние обещания отцу, Ленкины намеки о решении родителей взяться за него… Нет, вряд ли это возможно.

— Посмотрим, — неопределенно протянул Костя и, желая перевести разговор на другое (ради чего и пришел), торжественно выложил на стол новенькую колоду карт. — Получай должок!

Гринька взял карты, посмотрел на червонного туза, лежавшего сверху, но — удивительное дело! — на лице его не отразилось радости.

— Не нравятся? — настороженно спросил Костя. — Полтора рубля заплатил. В универмаге. С твоими-то не сравнить…

— Отчего же, — задумчиво ответил Гринька, — карты хорошие. — И потасовал колоду. — Ишь, картиночки какие! Блеск!

Костя удовлетворенно кивнул:

— Так и знал, что тебе понравятся. Пора заменить твое дранье.

— Пора, конечно, заменить, — согласился Гринька и взглянул на окно. Вверху слышался тутой нарастающий гул самолетных двигателей. — Кто отгадает, какой тип? — крикнул он и кинулся к приоткрытой балконной двери. Костя и Симка бросились за ним.

С высокого Гринькиного балкона был отлично виден серебристый, стремительный и легкий заходивший на посадку самолет.

— ТУ-134! — заявил Симка.

— Как бы не так, — авторитетно опроверг Костя. — У сто тридцать четвертого хвост кверху поднят. Это — ИЛ-18. Видишь, четыре мотора.

Самолет скрылся за далекими крышами, и ребята вернулись в комнату. Гринька, держа карты в руках, причмокнул губами:

— А правда, хороши карты! Вот удружил ты, Костя, так удружил!

Косте было вдвойне приятно. Настоящим именем Гринька наконец назвал его, а то — Кисель, Кисель!

— Ну, сразу и обновим тогда. До трех «дураков». Кто останется, тому комнату убирать. Идет?

— Конечно! — тотчас подхватил Костя. В такие прекрасные карты он бы сейчас даже согласился и проиграть.

— Садись, Калач! — кивнул хозяин комнаты Симке. Он уже приготовился сдавать карты, как вдруг сказал: — Сначала пересчитать надо для порядка.

— Конечно! — радостно сказал Костя.

— Одна, две, три, четыре… — Гринька отсчитывал громко, четко и каждую карту аккуратно клал на стол. — Тридцать пять, — уже тихо произнес он, положив на колоду последнюю карту — восьмерку пик. — Лицо его вытянулось. — Не хватает одной.

У Кости лицо вытянулось еще больше.

— Не может быть. Дай сюда… — Однако и его пересчет не дал утешительных результатов.

— Математики! — сказал Симка и тоже принялся пересчитывать. — Верно, тридцать пять, — сконфуженно проговорил он.

— В магазине-то считал? — взглянув на совершенно растерянного Костю, спросил Гринька.

Костя отрицательно помотал головой.

— Эх ты! — безжалостно усмехнулся Гринька. — Купил! — Он быстро по мастям стал раскладывать карты на столе. — Точно, крестовой десятки нет. Тютя! Сапог! — опять усмехнулся он и, небрежно собрав карты в кучу, оттолкнул их Косте. — Забирай свое добро!

— А что, без одной карты нельзя? — убитым голосом спросил Костя.

Гринька ожег его уничтожающим взглядом.

— Ты, Кисель, чокнутый, да? Без гривенника рубль бывает?.. Так и в картах. Забирай! Печку растопи, в помойку выкинь, брось собаке под хвост! Ишь, обрадовал, принес!..

Такого Костя стерпеть уже не мог. Сам не заметил, как стиснутые пальцы рванули карту. Бубновая дама разделилась на половинки. Потом, до боли сжав зубы, он разорвал девятку, туза. После чего уронил голову на руки и заплакал. От обиды.

Гринька и то растерялся:

— Эх, зачем же ты… Может, подклеим?..

Костя вытер кулаком слезы и что было силы рванул сразу с пяток карт. Остальные зло смахнул на пол.

— Все равно убирать, — тяжело вздохнул Симка.

— Смотри-ка, — с удивлением глядя на приятеля, произнес Гринька. — И не знал, Кость, что ты такой… решительный. Смелый парень.

Как ни горько было Косте в эту минуту, а Гринькины слова подобно целительному бальзаму пролились на его душу. Он и сам не ожидал от себя такого отчаянного поступка.

— Ты кого хочешь доведешь, — сказал он, не взглянув на Гриньку.

— Жаль, — покаянно протянул Гринька, — хорошие были картинки. — Он поднялся и большой пригоршней зачерпнул из мешка семечек. Горкой насыпал перед Костей, пополнил и Симкины запасы.

Минут десять молча грызли семечки. Посмотрев на будильник, Костя сказал:

— Убирать-то будем?

— Надо бы, — ответил Гринька.

— Давайте до первого «дурака», — предложил Костя.

— Можно и так, — согласился хозяин. Он извлек из ящика свою потрепанную колоду и раздал карты.

Костя почти с отвращением брал в руки грязные и обшарпанные Гринькины карты. Он, наверное, очень плохо играл — не следил, чем ходят его противники, и совсем неразумно в самом начале игры выкинул двух своих козырей. Костя нисколько и не удивился, когда почти с полной колодой карт на руках остался в проигрыше.

Ни слова не сказав, он принес из кухни общипанный веник и принялся сметать обильно набросанный мусор к середине пола.

Обычно во время уборки хозяин комнаты с удовлетворенным видом возлежал на диване и лишь время от времени подавал советы: «Со стола смахни», «Огрызок под шкафом оставил…» А на этот раз Гринька на диване валяться почему-то не захотел. Побежал на лестничную площадку, с грохотом вывалил в мусоропровод содержимое помойного ведра, потом, хватая сор из кучи прямо руками, наполнил им пустое ведро и вновь побежал к мусоропроводу. Глядя на них, и Симка оторвался от семечек, тоже принялся помогать.

Втроем они справились с уборкой квартиры за четверть часа.

С удовольствием оглядев комнату, Гринька сказал:

— Как дежурные в классе поработали!

— Коллектив! — определил Симка и поискал глазами, куда бросить разгрызенное семечко. Решил, что самое подходящее — положить шелуху в карман.

— Спаянный коллектив! — уточнил Гринька. — Так идемте завтра на речку? — напомнил он. — Всем дружным коллективом.

— Я готов, — отозвался Симка. — Все равно губы еще не отошли. А прогулять день-два — эка важность!

— А ты, герой? — Гринька ткнул Костю пальцем в грудь.

— Посмотрим… — уклонился тот от прямого ответа. Однако в ту же секунду понял, что друзья такой ответ могут расценить, как трусость. А разве он трус? Они же полчаса тому назад убедились: человек он решительный и смелый. — Еще неизвестно, какая будет завтра погода, — поглядев на вечерний розовый закат, добавил Костя.

Оркестр с апельсином

Наверное, погода все и решила.

Костя, как только проснулся и увидел залитые солнцем капроновые занавеси, так сразу и подумал о вчерашнем уговоре — вместо школы пойти на речку. Собственно, твердого уж такого уговора не было, просто он сказал «Посмотрим…». А на что смотреть? На погоду, больше не на что. Сам виноват: брякнул о погоде. А вон она какая — лучше и не придумать. Будто летом.

Теперь одна надежда: если Симка или Гринька сами пойдут на попятную. Но вряд ли отступят. Никаких «военных действий» против своих сыночков дома у них предпринимать не собираются. Да, положение…

Потом Косте вспомнилась (да так ярко, будто это сейчас происходит) вся та неприятная история с картами. Как же могло получиться, что не хватило одной карты? Костя и вчера вечером ломал над этим голову. Придя от Гриньки домой, он не удержался и, улучив удобный момент, шепнул на ухо сестренке:

— Про карты ничего не сказала?

Она чуть замешкалась, даже глаза, показалось Косте, потупила.

— Нет, — качнула косичками, — не сказала.

Эта ее нерешительность насторожила Костю, погрозил пальцем:

— Гляди мне! Обещала… А ты что с картами делала?

— Посмотрела просто, и все.

— И ни одной не брала? Не потеряла?

— Да ты что! — горячо заверила сестра. — Только взяла в руки и положила на то же место.

На то же место! Лежали слева, оказались в правом углу. Но вслух Костя не стал уточнять эти детали. Главное — не брала. Врать Ленка не станет. На всякий случай обшарил весь ящик. Не нашел. Значит, в магазине недодали. Костя даже подумал было — не сходить ли утром в универмаг? А потом резонно решил: это ничего не даст. Хоть бы и нашли ту несчастную крестовую десятку — толк-то какой? Карты давно в мусоропроводе.

Да, скверная история: деньги потратил, а вышло так, что выигрыш свой Гринька не получил. Как-то нехорошо. Вдруг начнет требовать? Он же не виноват, что карты в колоде не хватило. А рвать карты он не рвал. Это он, Костя, сам психанул.

Совсем растерялся Костя. Как поступить? Спрыгнул с кровати, нашел в ящике серванта увеличительное стекло. Чем плохая вещь? Во, палец в нем какой — пальчище! Извилинки как борозды на поле. Цена, правда, видна… Костя взял напильник и с легким нажимом поводил им по выступающим буковкам… Эх, только хуже сделал. И краешек зацепил, а «80 коп.» все равно прочитать можно.

Косте стало вдруг противно — хитрит, следы затирает. Разозлившись на себя, достал из портфеля трехцветную ручку. Отдать, и делу конец. Гринька будет доволен.

Не успел Костя позавтракать, а Гринька уже напомнил о себе.

— Хэлло! — услышал Костя в телефонной трубке. — Это мусьё Киселев?.. Поздравляю с хорошей погодой! На речку дернем?

— Слушай! — неожиданно и радостно крикнул Костя, сам удивляясь, как это ему не приходило в голову раньше. — Пошли прямо сейчас! До школы.

Из трубки несколько секунд не доносилось ни звука.

— Не пойдет! — наконец выдохнул Гринька. — Так не договаривались. Может, у Симки до сих пор губы синие, нельзя ему в школу. И вода в реке хоть немного согреется. Хочешь, чтобы я дуба дал?

— А что, — как-то сразу поникнув, сказал Костя, — все-таки будешь купаться?

— Пес я, что ли, брехать на ветер!.. Знаешь, давай приходи сейчас ко мне. Апельсином угощу, мать привезла… Слышишь, мусьё?

— Слышу. Готовь оркестр, — не очень весело пошутил Костя.

Гринька и в самом деле приготовил «оркестр». Еще и с сюрпризом.

Позвонил Костя, дверь открылась, а перед его носом на ниточке желтый апельсин качается. И в ту же секунду страшный грохот чуть не оглушил Костю — это за дверью Гринька по крышке выварки палкой колотил.

Не соскучишься с Гринькой! Друзья хохотали до слез.

— А мать где? — Костя посмотрел на дверь кухни.

— Не бойся. Маман уже к подружке подалась: какую-то кофту ей купила.

Съел Костя апельсин и подал Гриньке трехцветную ручку. И хотя бы сколько-нибудь жалко было — ни чуточки!

— Стержни три дня назад поменял. Попробуй, как пишет. А что малюсенькая трещинка вот здесь, так это ерунда. Парнишку портфелем треснул, ну и… Но она еще новая.

— А может, не надо? — сказал Гринька. — Ручка тебе и самому нужна. Ведь ты же карты купил мне.

— Где они? На помойке! Нет, бери, бери. И слушать не хочу. Долги платить надо. Сам говорил.

— Тогда и я подарю! — Гринька вскочил и достал из буфета узенький пакетик. — Мэйд ин Франс. Французские, значит. Три дня будешь жевать — не прожуешь.

— Где достал? — рассматривая пакетик, поинтересовался Костя.

— Где, да когда, да у кого… Государственная тайна.

— А вот и не тайна. Вавилон дал.

— Откуда знаешь? — опешил Гринька.

— Ты же вчера ходил к нему…

— Точно, — кивнул Гринька. — Он угостил… Кость, знаешь, какой он человек! Во какой! — Гринька поднял большой палец. — Машину водит. И вообще… — Тут приятель Кости замялся. — В общем, когда-нибудь расскажу тебе о нем. Может, даже и познакомлю… Потом. Если он захочет… Еще апельсин хочешь? Мать целую сетку привезла.

Съели еще по апельсину. Костя хотел хоть немного расспросить о таинственном Вавилоне, но Гринька отрицательно помотал головой:

— Больше ничего не скажу. Нельзя.

Потом жевали резинку. С хохотом вытягивали друг у дружки изо рта тонюсенькие нити, снова жевали.

— А как на речку, — спросил Гринька, — пойдем?

— Пойдем, — неожиданно легко согласился Костя. — Погода-то, смотри, — Африка!

— Пустыня Сахара! — в тон ему завопил Гринька.

— Тропики! — еще громче закричал Костя.

Любители раннего купания

И все же, когда свернули со своей улицы в переулок направо (а в школу надо было идти прямо), то сердце у Кости словно бы чуточку уменьшилось и стало биться в груди часто и жалобно. Но это всего на минутку, не больше. Вскоре сердце успокоилось, вполне довольное своим хозяином. Костя улыбался и даже немножко пританцовывал на бегу (переулок шел под уклон, и бежать по нему было легче и приятней, чем идти шагом).

Они бежали, смеясь и размахивая портфелями, пинали на ходу бумажный стаканчик от мороженого, и солнце им радостно улыбалось с голубой высоты.

В школе еще не успел прозвучать звонок к первому уроку, а друзья уже подходили к реке. Вот она — голубая, как небо, блестящая и тихая, заросшая по берегам кустами тальника, длинные ветви которого уже закурчавились крохотными зелеными листочками.

Гринька, видимо, пользовался не совсем точными данными, говоря о любителях раннего купания. Взору ребят предстал лишь один такой любитель. Это был крупный, пегой масти бульдог, храбро кидавшийся в воду за изгрызенной палкой, которую его хозяин с размаху бросал с берега.

Выйдя на песок, четвероногий энтузиаст купания энергично стряхнул с шерсти воду, разлетевшуюся яркими брызгами, и, обратив к нежданным пришельцам страшную морду, свирепо оглядел их, словно предостерегая, что такое соседство ему не по душе.

Однако трое приятелей не дрогнули. Побросали на песок портфели, а Гринька, скинув с себя рубаху, даже радостно объявил:

— Собака — друг человека. Если буду тонуть, то этот красавчик в беде меня не оставит.

Хозяин бульдога — сутулый немолодой мужчина — взял из пасти собаки палку и проговорил, обращаясь к пришедшим:

— Вы бы, ребятки, поостереглись купаться. Вода еще очень холодная. Джек, правда же, вода холодная?

Джек дважды утвердительно пролаял и, следя за палкой в руке хозяина, весь напрягся, готовый снова стремглав лететь в воду.

— А ему все равно это нравится. Молодец, Джек! — одобрил Гринька и стащил с себя ботинки, носки. — Кость, — смеясь, сказал Гринька, — ты мне тоже кинь палку!

Костя и Симка не сводили с приятеля влюбленных глаз. Ну и дает! Ну и Гринька! Прямо как Юрий Никулин! Тоже бы в цирке ему выступать. А юный Никулин вдруг упал на все четыре конечности и, повизгивая, ждал команды.

Хохот душил Костю. Он без сил повалился на землю.

— Кидайте! — потребовал Гринька.

Костя пощупал вокруг — ничего на песке не нашел.

— Кидайте! — вопил новоявленный четвероногий «пес».

Тогда Костя стащил с ноги сандалию и с криком «Джек, вперед!» швырнул ее в голубую воду.

Бросил и перепугался: сандалия плюхнулась метрах в четырех от берега. Вся надежда на псов. Однако настоящий Джек и глазом не повел на всплеск воды, он продолжал смотреть на палку в руке хозяина. Ничто, другое в целом мире не имело для него никакого значения. А «Джек» в Гринькином образе что-то явно замешкался. Сунулся было в воду, уже и ноги до колен намочил, но тем дело и кончилось. Выскочил на берег и заплясал на месте.

— Брр! Как в холодильнике…

Между тем закон Архимеда, гласивший на сто сорок седьмой странице учебника «Физики» для шестого класса, что на тело, погруженное в жидкость, действует выталкивающая сила, равная весу вытесненной им жидкости, точно подтверждался на практике: сандалия, пересиливая противоборствующую ей силу вытесненной воды, медленно и неумолимо погружалась в темную жутковатую глубь.

Впрочем, не так уж и медленно. Через пять-шесть секунд расширяющиеся на воде круги растаяли, исчезли, а вместе с ними исчезла и сандалия тридцать седьмого размера, которую Костя второй сезон исправно носил на правой ноге.

— Ерунда! Достанем! Раз плюнуть! — уверенно пообещал Гринька. — Сейчас привыкну малость и нырну за шлепанцем. Куда денется?

— А вдруг рыбы съели? — со смехом сказал Симка.

Симке чего не смеяться! Оба его ботинка на ногах, целехоньки.

Пожилой мужчина укоризненно покачал головой:

— Баловство до чего доводит. Вы из какой школы?

— Из двадцать третьей, — Гринька, не моргнув, назвал номер школы, где учился раньше. — Мы, дяденька, уроки уже отсидели, а теперь пришли закалять свое здоровье.

— Не вздумай нырять. Застудишься. И глубоко здесь. Не достанешь.

— Как же я домой пойду? — заволновался Костя.

— А вы своему Джеку скажите, — посоветовал Симка. — Пусть он нырнет и достанет.

— Тут, ребятки, и Джек не поможет. Бесполезно…

— А вот посмотрим, бесполезно или нет! — И еще не затихло эхо, отраженное противоположным берегом, белое Гринькино тело рассекло гладкую поверхность воды.

Это был отчаянный, смелый бросок. Только не хватило Гриньки до конца — как поплавок, который заглотила и тут же выплюнула рыба, вылетел он наверх и, поднимая фонтаны брызг, шумно поплыл обратно. Выскочив на берег, Гринька стремглав обежал весь песчаный пляжик, потом подпрыгнул на высоту, равную результату не менее второго спортивного разряда, и радостно закричал:

— Братцы! Водичка! Блеск!

Но Костя уже понял, что надежды на спасение сандалии нет.

Костя не жаловался, не хныкал (никто, собственно, не виноват — сам бросил), он сидел на песке и обреченно вздыхал.

— Ну, чего нюни распустил! — крикнул неунывающий Гринька. — Раздевайся, загорай, а я побегаю, обсохну и домой смотаюсь. У тебя тридцать седьмой размер? У меня — тоже. Такую принесу обувку — спать в ней будешь ложиться!

Хозяин бульдога лишь покачал головой, видно, подумал: «Бедовые ребята. Такие не пропадут».

А Гринька, как резвый жеребенок, все носился по пляжу, подпрыгивал, даже на руках пытался ходить. Глядя на него, и Костя чуть повеселел, разделся до трусов и тоже ходил на руках. У него даже лучше получалось. А у Симки не получалось — то на спину валился, то плюхался на живот.

Дурачились ребята, шумели, боролись. Плавки тем временем на Гриньке высохли, он натянул штаны, рубаху.

— Не скучайте! Будут тебе, Кисель, скороходы!

Убежал Гринька, через минуту степенной походкой вместе со своим четвероногим другом удалился сутулый гражданин, и Костя с Симкой остались одни. И сразу стало как-то скучно, тревожно, а тут и белесая туча вдруг надвинулась на солнце, повеяло прохладой, сыростью, как бы напомнив, что до лета еще далеко. Ребятишки оделись, молча сидели на песке.

— Возьмет и не придет вовсе, — глядя на помрачневший, пустынный берег, сказал Костя.

— Не такой Гринька. Обещал, значит, придет… И портфель тут.

— А мать? Почему, скажет, не в школе?

— Мать? Будто он боится ее. — Симка вздохнул, вспомнив о своей матери. Уже два с лишним года прошло, как они вместе с сестрой и отцом стояли у вырытой могилы и мохнатые снежинки тихо падали на желтое, исхудавшее лицо матери.

— А если не налезут? — Костя беспокоился о своем.

Симка не ответил.

— Кость, — обронил он через минуту, — ты маму свою жалеешь?

Костя пожал плечами. Не готовый к такому вопросу, не нашелся, что и ответить.

— В общем, конечно… Мать ведь.

— Маму положили в больницу в декабре, — задумчиво глядя перед собой, сказал Сима, — а я перед этим блюдо разбил. Его маме давно подарили, еще на свадьбу. Она все спрашивала — кто разбил. А я не признался… Так она и не знает…

Симка лег на спину (песок еще хранил приятное тепло) и долго глядел вверх, пока солнце вновь не сверкнуло в глаза.

— Сим, а если отец узнает, что ты два дня в школу не ходил?

Качнув длинными волосами (в школе уже два раза предупреждали, чтобы постригся), Симка скривил губы:

— Ну и что! Отец не заругается. У него только шесть классов образование. В селе плотником был и в городе. Доволен. Не всем в институт идти. Восемь классов кончу — в ПТУ поступлю. На крановщика. Без института проживу.

— Смотря какая работа, — заметил Костя. — У меня отец — старший вальцовщик на стане. Рабочий считается. А кончил вечерний институт. Техника сложная. Что-то все изобретает.

— Изобретать — дело интересное, — согласился Симка. — Я бы тоже хотел изобретать. Если бы Гринька не побежал за обувкой, я бы обязательно достал твоего «утопленника».

— В воду полез бы?

— Ничего не полез…

— Знаю, — догадался Костя, — крючком подцепить.

— Факт.

— А где же крючок возьмешь?

— Глаза слепые. Бегаешь рядом, а не видишь. Вон проволока валяется возле куста.

— Что же ты сразу не сказал? — Костя вскочил на ноги.

— Зачем? Гринька ведь принесет…

Но Костя притащил проволоку, согнул конец крючком… А что дальше? Закидывать как есть? Длины не хватит.

— Ну, изобретатель, — почесывая затылок, сказал Костя. — Выкладывай свои новые идеи.

— Веревка нужна, — ничего более оригинального не придумал Симка.

— Эдисон! — воскликнул Костя. — Раз такой глазастый — пошарь по кустам, бережком пробегай.

— Так и найдешь! Веревка не проволока.

— Ох и ленивый ты, Симка! Не выйдет из тебя Циолковского!

— Ничего не ленивый! Я люблю работать. Если для дела. А так какая охота? И Гринька скоро придет.

— И Ньютон из тебя не получится, и Кулибин!

Допек все же Костя Симку — отправил на поиски. А сам опять, прищурив глаз, уставился на крючок. И придумал. Несколько раз перегнув проволоку, обломил ее и сделал еще крючок. А потом — еще два. Сложил все четыре вместе и крепко скрутил их прямые концы. А когда развел крюки в стороны, настоящий краб получился. Теперь бы веревку!.. Где же там «следопыт» застрял?

— Си-ма! Не нашел?

— Нету нигде! — донеслось из дальних кустов.

И снова Костю осенила мысль.

— Иди сюда! Есть веревка…

Действительно, чем не веревка гибкий прут тальника? А палку на удилище найти не трудно.

Через несколько минут орудие лова было изготовлено. Красотой оно не отличалось, однако для дела, по мнению изобретателя, вполне годилось.

Кривая палка, на которой был привязан прут с «крабом» на конце, оказалась мала. Чтобы достать до места, куда погрузилась сандалия, Косте пришлось чуть ли не по самые трусики заходить в воду.

Только тут он по-настоящему оценил Гринькин самоотверженный поступок. Надо же было решиться нырнуть в такой холодильник! И полминуты не прошло, как Костя выскочил на берег. Ноги чуть судорогой не свело. А что за эти секунды выловишь? Три раза всего и забросил. Ничего.

— Ты полезешь? — спросил Костя.

— Пустое дело, — сморщился Симка. — Ты вроде и ловил-то не на том месте. Надо в сторону метра на два.

— Да я же здесь вот сидел, — показал Костя на песок. Но все было перемято, затоптано. — А может, и правда, не здесь?

— Надо было отметку сделать, — наставительно сказал Симка.

— Вот и сделал бы, если такой догадливый!

— А зачем мне? Твоя сандалия.

— А тебе, значит, наплевать, если я босиком по городу пойду?

— Ничего не наплевать.

— Нет, наплевать! И что дома мне влетит — тебе наплевать! — Костя до того разнервничался, что, не глядя, снова побрел в воду. Он забрасывал «краба» наугад — и левей, и правей, и прямо перед собой. И был момент, когда сердце его радостно дрогнуло — он вдруг ощутил волнующую тяжесть на противоположном конце своей нехитрой снасти. Но радость — увы! — оказалась недолгой: с проволочного крючка свисала змеистая плеть черных прошлогодних водорослей.

И когда ноги совсем закоченели, за спиной у Кости раздался насмешливый голос Гриньки:

— Ловись, рыбка, большая и малая!

Костя выбросил снасть на берег.

— И правильно! — сказал Гринька. — Во, какие скороходы! Надевай и радуйся!

Умейка-мастер

— Гляньте-ка, вот обезьяны! — Гринька кивнул в сторону беседки, где шумной и цветастой стайкой сбились девчонки. Одна за другой они выбегали из кучки и, подпрыгнув, крутились вокруг штанги.

— Твой вид спорта осваивают, — сказал Симка.

— Ничего, получается! — одобрительно заметил Гринька. — А глянь, глянь, — толкнул он Костю, — Ленка твоя! Ловкачка! Два витка!

Костя и сам видел, как ловко прокрутилась на вытянутой руке его худенькая сестренка. И ему было приятно, что Гринька похвалил ее. Хоть и вредная бывает порой, настоящая заноза, а все-таки молодец, спортивная девчонка.

— Чемпионка швыревской карусели, — скромно, а на самом деле со скрытой гордостью сказал Костя. И добавил: — Звучит: «Карусель Швырева!» Смотришь, начнут крутить, крутить везде — и включат твою карусель в программу олимпийских игр.

— Ты уж скажешь! — довольно усмехнулся Гринька.

Так, обменявшись комплиментами, они и расстались у Костиного подъезда.

Костя был рад, что Ленка играет во дворе. Еще подходя к своей улице, он, как говорится, молил всех богов, чтобы сестра не оказалась дома. Неслышно войти в квартиру, скинуть черные Гринькины ботинки, успеть куда-нибудь спрятать их — все это незаметно сделать при Ленке почти невозможно. Когда кто-то приходит, она первая встречает: все нужно знать ей, все видеть. А бывает: еще и ключ из кармана не достанешь — она тут как тут, уже засекла, увидела в круглый глазок, врезанный в двери.

Матери Костя меньше опасался. На стук двери она не выбегает, в глазок не смотрит — занимается своим делом. И все же, тихонько вставив ключ в английский замок, Костя ощутил тревожный холодок: необычным был этот день — школу прогулял, обеих сандалий лишился. Когда Костя примерил Гринькины ботинки, то они пришлись ему как раз впору, и Гринька радостно закричал:

— И этот рыбам скормим! — И схватил оставшуюся в одиночестве сандалию. — Бросать?

— Бросай! — не дрогнув, разрешил Костя. — Пусть зубастая щука его слопает!

— А может, сам водяной будет разгуливать в твоей обувке!

— Пусть гуляет! — поддержал Костя. — Кидай!

И левая сандалия, плюхнувшись в воду, не спеша погрузилась где-то по соседству с утонувшей.

Да, необычный прожил Костя день, и чем вообще закончатся все его сегодняшние «художества», как любит выражаться мама, еще не известно.

Шнурки Костя развязал заранее, на лестничной площадке, поэтому снять в передней чужие ботинки и быстренько сунуть их в груду старой обуви, хранившейся на нижней полке встроенного в стене шкафа, ему труда не составило никакого, лишь дыхание перехватило. От волнения и страха, что каждую секунду может войти мама.

Но опасения были напрасны: Лидия Ивановна после вчерашней стирки занималась тем, что гладила на кухонном столе подсохшее белье. Под ее рукой электрический утюг, блестя никелированными боками, скользил так легко и плавно по белому полотну наволочки, что Костя, стоя у приоткрытой двери, засмотрелся. Ему вдруг и самому захотелось поводить этого жаркого красавца по снежно-белой наволочке. Захотелось, и все! Да и маме помочь (особенно сейчас, после всех его дневных «художеств») — разве плохо? Очень даже кстати.

— Ого, сколько! — глядя на ровно сложённую кипу выглаженного белья, восхитился Костя. — Если бы такие специальные соревнования проводили, ты бы точно чемпионом утюжного спорта была.

Но мама на эту откровенную лесть клюнуть, похоже, не захотела.

— Ну, а твои, чемпион, как дела? Что за рекорд на этот раз установил?

Разговор принял чрезвычайно опасное направление. Вдруг еще потребует дневник показать? А там — пусто, ни одной записи. Костя мигом вспотел. Все же нашел в себе силы спокойно ответить:

— Сегодня без рекордов. Не вызывали к доске. — И, чтобы покончить с нежелательной темой, участливо спросил: — Устала? Дай я поглажу…

Что это с ним? Вроде бы не водилось за Костей такого — не часто баловал родителей вниманием.

Перехватив изучающий взгляд матери и боясь, что она догадается о его настоящих мыслях, Костя ворчливо сказал:

— В классе, наверно, каждый день ученикам повторяешь, чтобы помогали родителям, а сама утюг боишься дать. Не сожгу я эту наволочку, не волнуйся. Не маленький.

Лидия Ивановна наконец улыбнулась. Уступила место перед столом.

— Уж куда как большой! Палец-то вон расцарапал.

— То случайно. — Вдаваться в подробности Костя, конечно, не стал.

Лишь второй или третий раз в жизни держал Костя в руках утюг, а дело у него спорилось. Через минуту догладил наволочку, аккуратно сложил ее вчетверо и увенчал ею высокую кипу белья. Принялся за полотенце.

Лидия Ивановна еще веселей улыбнулась. На гладкой коже, чуть в стороне от левого уголка губ, смешливая ямочка проклюнулась.

— И правда, совсем ты у нас большой. Умейка-мастер! Так мы с тобой, глядишь, в два счета всю работу в доме переделаем. Пока гладишь, я в комнатах начну пылесосить.

В другой раз Костя и не вспомнил бы про электровилку. А сейчас вспомнил. Солидно, как и подобает мастеру, сказал:

— Нет, там замыкание может быть. Вилка не в порядке. Ты уж тогда белье доглаживай, я ремонтом займусь.

— А сумеешь? Может быть, папу подождешь?

После таких слов Костя не только что электровилку чинить, он бы с отверткой полез и под колпак телевизора, где краснеет угрожающая надпись: «Осторожно! Высокое напряжение!»

Честно говоря, вилку пока можно было бы и не трогать. Хотя проводка из-под резиновой трубки и обнажилась, как худосочные руки из широких рукавов, но изоляция оставалась еще целой, и до замыкания было далеко. Но раз назвался груздем… В общем, Костя разобрал вилку, для надежности обернул провода клейкой синей лентой, опять все крепко закрутил и вставил вилку в штепсель. Пылесос взвыл, как сирена. Костя хотел пойти на кухню — доложить, что ремонт закончен, но мама уже сама поспешила к нему. Теперь и возле правого уголка губ виднелась крошечная ямочка.

— Костик, да когда же ты научился этому? Просто не верится!

Самым достойным было промолчать. Что он и сделал. А потом, словно не замечая восхищения матери, деловито осведомился:

— С этой комнаты и начинать?

Лидия Ивановна расцеловала Костю в обе щеки.

— Сын! Ты же отличный у нас парень!

Прежде чем включить пылесос, Костя выглянул на балкон. С маминой стороны никаких неприятностей в ближайшие часы он не ожидал. Только бы Ленка теперь не сболтнула чего лишнего.

Как вовремя выглянул он! По дорожке, через двор, шли отец и сестренка. Шли рядышком, о чем-то мирно разговаривали, но Косте все это очень не понравилось. Конечно, у Ленки миллион тем для разговора, но Костя сильно опасался, что в этом миллионе он может оказаться совсем не последней темой. Как бы там ни было, а дневник лучше припрятать подальше. Если дойдет дело до этого нежелательного свидетеля, то скажет, что у Симки оставил дневник.

Сунув его под матрас, Костя поспешно включил пылесос и стал усердно водить алюминиевой щеткой по полу. А выждав минуту, он даже опустился на коленки и, согнувшись, почти лежа, принялся наводить чистоту под шкафом — пусть отец видит и сравнивает: он-то, Костя, работает в поте лица, а эта хваленая отличница только и знает, что носится по двору. Хуже мальчишки!

Ненасытный и гудящий зверь уже вылизал под шкафом все уголки, жадно ощупал каждую половицу, в щелях не оставил ни соринки, а Костя продолжал работать. Сестра и отец, по его расчетам, уже давно должны быть дома. А их нет и нет.

Когда совсем затекли плечи, Костя с обиженным видом поднялся с пола и носком шлепанца сердито выключил кнопку пылесоса. Он постоял у двери — не слышно ли шагов на лестнице, снова прошел к балкону. У беседки он разглядел и беззаботного Гриньку, и Леньку Криворучко, и других ребят. Симки Калача, правда, не видно. «Может, сестра его Зойка застукала, что в школу не ходил? Тоже заноза подходящая! Всего только на два года старше, а хочет, чтобы Симка во всем подчинялся ей. Хорошо хоть Ленка наша — малявка, — подумал Костя. — И что в первую смену ходит — тоже хорошо. Иначе она бы уж обязательно разнюхала, что прогулял сегодня».

И едва Костя подумал о сестренке — тут и приметил красный берет ее. Если бы не этот берет, наверное, и внимания не обратил бы на дальнюю скамейку, что притаилась за кустами, обсыпанными зеленоватыми почками.

Сестра и отец сидели на той скамейке и, как видно, пока никуда не собирались уходить. Такая их мирная конференция вконец не понравилась Косте. Дослушать бы — о чем говорят? В Америку вроде бы есть такие аппараты специальные, для шпионов, за много метров можно подслушивать. Вот бы такой аппарат! А если сзади потихоньку подкрасться? Подкрадешься! Эта стрекоза глазастая везде увидит. Да и зачем? И так ясно, про что трещит. О школе, об училке, о том, кого в классики обскакала. «Что вот только обо мне наболтала? — с тревогой подумал Костя. — Неужели о картах брякнула? А ведь обещала молчать…»

«Я — фискалка, да?»

— Дочка, а домой не пора нам? — сказал Аркадий Федорович.

— Пошли, — тихо кивнула Леночка и печально добавила: — А все-таки болтушка я, правда, пап? Не хотела же говорить и Косте обещала, а вот сказала… Пап, я — фискалка, да?

— Что ты! Что ты! Глупости какие! — протестующе воскликнул Аркадий Федорович и поправил сбившийся берет дочери. — Ну, может быть, немножечко болтушка, это есть, согласен. А назвать фискалкой? Нет-нет, совсем нет! Вот у нас в школе, помню, была девчонка — Люська Хромова. Это да, типичная фискалка. Прибежит в класс: «Ребята, Борька сегодня не придет. Его мать ремнем порола. Сама видела!» Или только учительница — на порог, Люська уже докладывает: «Марья Феофановна, а Котов воробья в портфеле принес».

— Ух, какая доносчица! Ни за что бы не стала с такой дружить!

— С ней и не дружил никто. А сколько раз колотили!..

— Значит, ты не презираешь меня?

— Да нисколечко, Ленок. Успокойся. Я бы на твоем месте и сам так же поступил. Ведь мы все переживаем за Костю. Хотим ему добра. Я считаю, что ты поступила, как настоящий друг. Самый настоящий друг. Карты, Ленок, очень неприятная штука. Очень… — Аркадий Федорович задумался. Шел, держа дочь за руку, и молчал. У серых застывших глаз его легли тени, на лбу четко обозначились три неровные морщины.

— Пап, ты чего? — подергала Леночка отца за руку. — На работе устал? Трудно было?

— Да и устал, конечно, — согласился Аркадий Федорович. А когда входили в подъезд, он вполголоса сказал: — Как-нибудь расскажу, что это за штука — карты.

— Только сегодня не рассказывай, — тотчас шепотом попросила Леночка. — А то он догадается.

— Ясно, что не сегодня, — кивнул Аркадий Федорович…

Костю (отца и сестренку Костя все время держал с балкона под наблюдением) они, разумеется, застали все в той же позе — на коленках, чуть не лежа, он чистил пылесосом давно вычищенные половицы под шкафом.

И вот наступила пора собрать урожай, ради которого так неистово и трудился Костя.

Глаза у Леночки округлились, рот приоткрылся. И лицо отца тоже выражало крайний интерес и удивление. А когда Лидия Ивановна, в голубом переднике, дополнила картину рассказом о том, как Костя гладил белье и починил электровилку, то виновник радостного переполоха наконец почувствовал себя полностью вознагражденным за свои труды и волнения.

Этот вечер начался удивительно хорошо. Никто из них и не припомнил бы, когда им дома всем вместе было вот так приятно, дружно и весело.

Ужинать решили не в кухне, как обычно, а в комнате. Стол накрыли клеенкой, на которой так сочно и натурально были нарисованы краснобокие яблоки, груши и кисти черного винограда, что у Кости вмиг разыгрался ужасный аппетит. (Из-за тайного похода на реку он и пообедать не успел.)

И вареный картофель с хрусткими солеными огурцами, и золотистые пахучие рыбки в масле, и румяные блины в дырочках, — все Костя уплетал с огромным наслаждением. А потом пили ароматнейший чай. Чай заварил отец по своему особому рецепту, и чай вышел отменный.

Хорошо начался вечер. Словно праздник. И не только потому, что они так вкусно поужинали. Просто в этот вечер все Киселевы — мама, папа, дочка и сын — были очень приятны друг другу. Разговор шел веселый, живой, без намеков. Школьных тем, будто по уговору, не касались. Отец рассказал удивительную историю о том, как мальчишкой прославился на всю страну. Однажды на рыбалке ему необыкновенно повезло: выловил щуку в пять килограммов. Кто был в тот час на реке, сбежались взглянуть на диковинный экземпляр. Юного рыболова вновь и вновь просили доказать рыбину. И вот, когда он, в который раз демонстрируя речную хищницу, поднял руки, с трудом держа на весу добычу, кто-то и сфотографировал его. Узнал об этом лишь недели через две, увидев себя на снимке в «Пионерской правде». Широкий хвост рыбины едва не касался земли. Из-за снимка он получил немало писем от ребятишек. Со всей страны писали.

— Даже из Болгарии было, — сказал Аркадий Федорович. — От девочки. Помню, как и зовут — Млада Христова. Сообщила, что коллекционирует всякие необыкновенные случаи, и просила прислать несколько чешуек и зубов щуки.

— Конечно, — воскликнула Леночка, — их же можно было просто в письме переслать! Ты послал?

— Где там! От знаменитой щуки к тому времени, кроме воспоминаний и снимка в газете, ничего не осталось.

— Как жалко… Но ты все-таки ответил ей?

— Пришлось. Отец заставил. Написал, что как только поймаю новую большую щуку, тогда все зубы и чешую вышлю.

— Ну и…

— До сих пор ловлю.

— Ах, папа, какой ты! — вздохнула Леночка и с надеждой спросила: — А сейчас мы не можем поймать?

— Дочка, четверть века прошло. Ни писем, ни снимка не сохранилось.

Потом мама вспомнила случай из своего детства. Ей тогда годика полтора было, и жили они после эвакуации в селе. Отца на фронте тяжело ранило, и он, как не годный к военной службе, вернулся домой. Трудное время — холодно, с продуктами плохо. И вот пришел день, когда совсем нечего стало в котелок бросить. А у них в семье — трое малых детей. Что делать? Однажды родители в каком-то дворе подрядились пилить дрова. Взяли с собой младшую дочку.

— Я-то сама не помню, — сказала Лидия Ивановна, — а папа с мамой не раз потом вспоминали. Хозяйка, у которой пилили дрова, была прижимистой. Дом крепкий, свинья, куры. Пес на цепи. Страшный пес. На нем даже шерсть дыбом вставала — так рвался и лаял на чужих.

Я, наверно, с большим страхом смотрела на того ужасного пса. Но вскоре он немного привык, уже не рвался. А тут хозяйка как раз еду вынесла ему в миске. Вид собаки, уплетающей свой обед, видно, пересилил мой страх. Я подковыляла к будке и уселась рядом с миской. Не знаю: удалось бы мне чем-то полакомиться или нет, но когда отец увидел меня рядом с собакой, то едва в обморок не упал. Он признавался потом, что даже на фронте не было ему так страшно. Отец зажал матери рот, чтобы не закричала, а сам стал тихонько звать меня и конфету обещал. Он опасался, что, услышав о конфете, я закричу или побегу к нему, а собаке это может не понравиться. Но я не побежала. Я просто не знала, что такое конфета.

— Мамочка! — Лена кинулась обнимать маму. — Мне так жалко тебя. — И принялась плакать.

И у Кости что-то запершило в горле. Тоже хотелось прижаться к матери. Но сдержался. Его только не хватало! Вот и отец обнял маму.

— Да что вы! — смеясь стала отбиваться Лидия Ивановна. — А мне, например, пса жалко.

— Пса? — изумился Костя. — Он же мог тебя разорвать!

— Ах, что мы знаем о собачьей душе. Я как-то читала в газете стихи. Начала наизусть не помню, но суть в том: на цепи сидит пес, он исходит злобным лаем и кажется необыкновенно страшным.

…А время шло. И он дождался

Того нечаянного дня,

Когда ошейник оборвался,

И пес помчался на меня.

Как хорошо, что я со страху

Поднять булыжник не успел.

Пес разорвал на мне рубаху —

Он все лизнуть меня хотел.

— Действительно, — сказал Аркадий Федорович, — собачья душа… А мне позволите немножко поэзии?

Костя и не подозревал, что отец умеет так выразительно читать стихи. «Очень естественно и эмоционально», — сказала бы их учительница по литературе.

Настоящий вечер поэзии получился. После отца Леночка захотела блеснуть. И блеснула! Когда только, малявка, научилась! Голос звонкий, глаза сверкают. Артистка! До того разошлась — чуть ли не детсадовские стихи начала вспоминать. И папа, и мама громко, как на концерте, аплодировали ей. И Костя хлопал. Не жалко. Да и то правда: здорово получалось у сестренки. А главное — всем было хорошо, весело, и каждый хотел сделать другому что-нибудь приятное. Вот Костя и хлопал, не жалея ладоней. И когда он сам тоже вышел на середину комнаты и, набрав полную грудь воздуха, собирался торжественно произнести: «Зима! Крестьянин, торжествуя…», но почему-то не произнес, а закатил вдруг глаза и… звонко чихнул, то все трое в один голос сказали:

— Будь здоров!

— Спасибо, — ответил Костя. Он снова набрал побольше воздуха и… вместо «Зимы» так же звонко чихнул еще два раза.

— Где же ты простыл? — забеспокоилась мама.

Костя мигом вспомнил, как несколько часов назад он стоял в холодной воде, вылавливая утонувшую сандалию, и очень испугался.

— Ничего не простыл. Это я… просто так, — сказал он и тут же чихнул в четвертый раз.

Аркадий Федорович усмехнулся:

— Просто так! А пословицу слышал: просто так и чиха не бывает?

— В школу не раздетый ходил? — поинтересовалась мама.

— Нет, в курточке, — уже совсем жалобно сказал Костя.

— На третьем уроке у вас сегодня, если не ошибаюсь, — физкультура? Верно? Она была?

— Ну… была, — вяло подтвердил Костя. Во всяком случае, мама не ошиблась: урок физкультуры и в самом деле значился по расписанию во вторник.

— В зале не холодно было? Не сквозило?

— Нормально, — Костя пожал плечами.

Поскольку чихать он, кажется, больше не собирался, Лидия Ивановна успокоилась, а Леночка, которая боялась, что родители опять начнут прорабатывать брата и кончится такой замечательный вечер, неожиданно радостным голосом предложила:

— Давайте танцевать! Папа, включишь магнитофон?

— Действительно! — оживился Аркадий Федорович. — Прекрасная идея!.. Лидуша, — с многозначительной улыбкой посмотрел он на жену, — а помнишь, как четырнадцать лет назад в Доме офицеров черноусый лейтенант медицинской службы буквально у меня из-под носа увел тебя на вальс?

— Значит, ты был недостаточно расторопен.

— Обещаю: такого не повторится. Итак, первый танец — только со мной! — Аркадий Федорович вынул из прозрачного чехла свой новенький японский магнитофон и выдвинул ящик стола, где хранились пластмассовые кассеты со всевозможными записями…

Молодец все же у него сестренка! Молоток! И язык, оказывается, умеет держать за зубами. Благодарный Костя завел Леночку в соседнюю комнату, достал из портфеля почти еще целую пачечку жевательной резинки и сунул сестренке розовый квадратик.

— Бери. Угощаю.

— Жвачка? Где достал?

Молодец-то молодец, а без глупых вопросов никак не может!

— Где достал, больше нет.

— Гринька дал? — шепотом спросила Леночка.

— Дался тебе Гринька! — поморщился Костя. — В школе за трехцветную ручку выменял… Все равно она треснутая была.

Когда они вернулись в зал, на маме уже сверкали белые лакированные туфли на тонких каблуках.

— Какая ты красивая! — расширив глаза, протянула Леночка. И побежала в переднюю. — И я надену белые туфли! — донеслось оттуда.

Ни с какой стороны не ожидал сейчас Костя опасности. А напрасно. Причина для тревоги у него должна была возникнуть, как только сестра побежала надевать туфли. А он не обратил внимания, расслабился. Стоя возле отца, с интересом наблюдал, как тот отыскивал нужную запись, потом отец нажал блестящую клавишу, и откинулась крышечка со стеклом. Аркадий Федорович вставил кассету в гнездо, и только собирался утопить следующую клавишу, как распахнулась дверь и вошла Лена. В руках она держала черные Гринькины ботинки.

— Чьи это? — обведя всех недоуменным взглядом, спросила она.

Валентина

После того как умерла бабушка, Гринька уже четвертый месяц жил у матери. А привыкнуть к ней так пока и не мог. Звал он мать просто Валя. А если был чем-то недоволен, то говорил совсем как посторонней — Валентина. Мать на такое обращение сердилась. Ей нравилось, когда он называл Валя. Подружкам так объясняла:

— Для мамы-то я молода ему. Нехай братом числят. Вон какой вымахал! А в свои тридцать два я еще шикарную жизнь устрою.

Но что-то у нее не устраивалось. Не раз Гринька видел ее печальной, а то и плачущей. Или, наоборот, слишком веселой (в такие минуты от нее пахло вином).

Вот и сейчас, едва вошел в комнату, почувствовал запах спиртного. Или показалось? Покосился на мать. Распустив медно-красные волосы, она сидела перед зеркалом, что-то мурлыкала под нос и накручивала пряди волос на бигуди.

— Снова тяпнула? — грубовато спросил Гринька.

Мать не обиделась. Повела на него зеленоватыми блестящими глазами, засмеялась:

— Ах, милиционерик ты мой! Все-то видишь, все-то слышишь. Ну, приняла стаканчик, не отпираюсь. Что за беда! Веселюсь, как умею. На свои. Не украла. Кто запретит? И ты, Гриня, не попрекай меня. Ни в чем я перед тобой не виноватая. А если стаканчик приняла…

— Часто принимать стала.

— Так жизнь, Гринюшка, у меня такая. Как шуба горелая — ни тепла, ни виду. Крутилась-вертелась, сеяла-веяла, а что осталось? Шиш.

У Гриньки уже готово было сорваться с губ: «Сама и виновата», но, взглянув в ее сторону, увидел в зеркале, что по щекам матери текут слезы. Он подошел к ней, тронул за плечо.

— Валя, ну чего ты? Смеялась, теперь плачешь…

Не закрепленный резинкой, как живой, раскручивался медный локон волос. На стол упала жестяная трубочка. Мать вздохнула и вытерла слезы ладонью.

— Не буду больше. — И попробовала улыбнуться.

— Вот видишь, — удовлетворенно сказал Гринька, — чего плакать-то! Смотри, какая красивая ты. Я бы первый в тебя влюбился.

— Сердешный ты мой. Кровинушка. — Она притянула сына к себе и снова, кажется, готова была заплакать. — Что в ней, красоте-то? — всхлипнув, сказала она. — Тревоги девичьи да погибель.

— А сама кудри накручиваешь! — не удержался Гринька.

— Кабы не красота моя, может, и была бы я счастливая, — оставив без внимания ехидное замечание сына, качнула мать головой. — Через красоту свою и терплю, обежало меня счастье сторонкой…

Гринька наморщил лоб. Сразу и не возьмешь в толк, как это и почему. Вспомнились горькие бабушкины вздохи: «Валентинка-то что послаже любит. Извертелась. В ухи ей всякого-такого нашепочут — она и верит. А Митя — степенный, цену себе знал. А главное, напередки далеко ушел. Мало техникума — в институт записался. Днем — на работе, вечером — за книжками. А Валентинка — даром что и ты уже народился — все по своим подружкам. Как незамужняя. Нет чтобы за Митей по учебе тянуться, так ей перво-наперво себя надо было показать. Хвостом покрутить. Докрутилась!»

— Валя, — сказал Гринька, — ты бы записалась в вечернюю школу.

— Рехнулся! — Мать оттолкнула Гриньку. — В мои-то годы!

— Еще и старше тебя ходят.

— Будет! — стукнула она кулаком по столу. — Выучила одного на свою голову! Нашел дурочку, родила ему в девятнадцать, пеленками обложилась, а он ручки помыл да за книжки.

— Сама не хотела учиться.

— Только и учиться было с тобой! По двадцати пеленок на день стирала.

— Валентина! Ты же меня бабушке отдала, мне трех лет не было.

Мать вскочила, замахнулась на Гриньку.

— Мучитель! Всю жизнь через тебя пропадаю!

— Могла бы и не брать. Мне тоже здесь мало радости.

— Как же это? — опешила она. — Где бы ты жил?

— Не пропал бы.

— К отцу, что ли, думал податься?

— Мое дело.

— Ты ему нужен, как собаке пятая нога.

— А почему он не женится?

— Потому как эгоист. Всегда был таким. Про свою выгоду много думает. Через это и нас с тобой бросил.

«Через это ли?..» Но Гринька не стал припоминать вслух горькие бабушкины жалобы: признать свою вину мать все равно не захочет. Он вынул из портфеля учебники. Раскрыл и полистал дневник. Росписи матери за две последние недели не было. Опять географ Василий Васильевич вздохнет: «Швырев, будь добр, пусть все-таки дома снова полюбуются на твой дневник, а заодно и подпишут». Если бы это другой учитель сказал, Гринька и ухом бы не повел. А вот не послушать Василия Васильевича было почему-то неудобно.

Гринька взял трехцветную Костину ручку, выщелкнул синий стерженек и приладился половчее за столом. Расписаться вместо матери — проще простого, и все же ему каждый раз было при этом как-то не по себе. Оглянувшись на мать (она продолжала у зеркала накручивать волосы), Гринька подумал: «Ладно, дело привычное». Он занес желтенькое острие ручки, закусил губу и… вдруг поймал себя на том, что собирался вывести заглавную букву «Ш». Вот была бы потеха! Открывает классный руководитель его дневник и видит подпись: «Швырев». Умора! Мог бы так пошутить: «Ты что же это, Гриша, сам себя в родители произвел?»

И погорел бы он, как швед под Полтавой! А что ответишь? Ничего. В дневнике же должна стоять подпись матери: «Андросова» — девичья фамилия ее. Ясно, что географ не пошел бы докладывать директору, но все равно приятного мало — перед всем классом разоблачил. «Хотя… можно было бы и вывернуться, — подумал Гринька. — Точно. Так бы ему ответив: «Василий Васильевич, зачем на меня такое говорите? Отца у меня нет, что ли? Это его роспись. В командировку приезжал…»

Гринька вздохнул, посидел с минуту и печально сказал, не взглянув на мать:

— Валентина, распишись в дневнике.

— Все злишься на меня?

— Расписывайся! — Он положил перед матерью раскрытый дневник. — Вот здесь, внизу.

Она покорно вывела свою фамилию. Все буковки написала, до единой. Даже на роспись не похоже.

— И здесь еще, — перевернул он страницу.

Поставив в конце фамилии аккуратную точку, мать послюнявила пальцы и отделила от волос новую прядь.

— Куда же тебе идти, Гринюшка? Комната у нас хорошая, большая. Кухня отдельная. Сами себе хозяева. Ванная с горячей водой. Чем же тебе плохо?

— Ты погляди, какие отметки-то, — не убирая дневника, сказал Гринька. — Замечания какие написали мне, погляди. Может быть, я человека убил.

— Злой ты, Гриня.

— Видишь, — показал он на красные чернила математички. — «Не приготовил домашнее задание». А тут: «Разговаривал на уроке». Теперь отметки. Физика — трешка…

— Четыре вот стоит, — заметила мать. — По географии.

Гринька показал другую страницу.

— Диктант писали — пара.

— А ты не переживай, — успокоила мать. — Тоже принесу, помню, двойку — дома крик до потолка: «По зеркалам не наглядишься! Косу отрежу!» Много мать понимала! Будто вся жизнь в отметках. Если не родился счастливым…

— Уходишь, что ли? — равнодушно перебил Гринька.

— К Тосе. День рождения у нее…

— А это продавать не буду! — Гринька ткнул ботинком в мешок с семечками.

— Что так? Или тридцатка лишняя в доме помешает?

— Сказал — не буду! Чтобы милиционер прицепился?

— И ладно. — Мать беспечно махнула рукой. — И сами управимся. Вкусные. Я и брать-то не хотела, да баба на станции подкатилась настырная: бери, бери, в городе втрое продашь… И ладно, сынка, сами управимся. Надолго хватит…

После ухода матери Гринька раскрыл учебник географии, а потом даже заинтересовался — лишний раздел прочел, который Василий Васильевич еще не задавал. Хотел было и за примеры по математике взяться, да раздумал: первомайские праздники на носу, обойдется. От нечего делать Гринька потасовал растрепанные карты, взглянул на ручку с серебристыми кнопочками. Усмехнувшись, он на чистом тетрадном листе вывел красными чернилами: «Дураки!» А рядом — синими чернилами: «Идиоты!» И наконец — черными: «Пеньки с глазами!»

Полюбовался своей работой и задумался. Прижмурил глаз.

— А сам кто? — спросил вслух. — Сам-то и есть пенек!

В самом деле Вавилон-то, видать, перетрусил не на шутку. Вот сумку ему и подсунул. «Пенек натуральный и есть! Даже не знаю, что в ней!» Встав с дивана, Гринька с трудом поднял матрас и вытащил желтую сумку. Тяжелая. Что же все-таки там?

Еще в воскресенье со всех сторон оглядел он сумку, но расстегнуть ее так и не хватило смелости. А сейчас почувствовал, что не сможет успокоиться, пока не посмотрит. Однако не тут-то было: металлический язычок на конце молнии утоплен в специальный замочек с дырочкой для ключа. Не так-то прост Вавилон! В коробке из-под леденцов Гринька отыскал какой-то маленький ключик, но, конечно, толку от него было, как от старой кочерыжки. Тогда согнул гвоздик и минут пять крутил им в разные стороны. И что-то щелкнуло в замочке. Потянул язычок — он вылез.

Не без волнения расстегнул Гринька молнию. Сумка была набита какими-то вещами, уложенными в прозрачные мешки. Вытряхнул из одного — джинсовые брюки! Вот, оказывается, какой у Вавилона товар. Покопавшись в сумке, Гринька на самом дне нашел пачку красивых, цветастых ярлыков. «Не по-нашему написано, — с уважением подумал он. — Не взять ли парочку?..» Но ярлыки были туго перевязаны тесьмой, и он не рискнул развязать. Нельзя. Вдруг пересчитаны? С Вавилоном хитрить опасно. Теперь бы вот уложить получше, как было. Если догадается, что лазил, по головке не погладит.

Водворив наконец сумку на место, Гринька для надежности прикрыл ее газетой. Скорей бы воскресенье — пусть забирает свой товар.

Честный человек

Так и не успел Аркадий Федорович нажать клавишу включения. Он взял из рук Леночки черные ботинки, осмотрел их и прежним шутливым тоном заметил:

— На меня… слегка маловаты. — И выставил вперед ногу. — Пользуюсь услугами магазина «Богатырь». А это тридцать седьмой. Хотя несколько и разношенный.

— У меня тридцать третий, — посчитала нужным сообщить Леночка, будто ее могли заподозрить в том, что она не узнала своих собственных ботинок.

Было трудно вот так, сразу, переключиться на иную волну, и Лидия Ивановна тоже чуть выставила ногу, приподняв, точеный каблучок.

— Тридцать шестой! Так что увольте — не мои.

И тогда они втроем вопросительно посмотрели на Костю. А тот стоял красный, словно минуту назад выскочил из парной бани, и мучительно соображал, как поступить: признать, ботинки за свои или тоже отказаться? Понимал: и то, и другое — плохо, ужасно плохо! Все это таит кучу опасностей. Как же он оплошал! Целый час возился с дурацким пылесосом и не догадался сбегать к Гриньке отнести ботинки…

Чтобы как-то выгадать время, Костя пожал плечами, на что отец тут же отреагировал:

— Туман загадочности сгущается сильнее.

Что же все-таки придумать?.. Но вот Костя, кажется, ухватился за спасительный кончик — дурачком надо прикинуться. Может, и пройдет?

— Не знаю, — произнес он, и снова его острые ключицы чуть не до самых ушей приподняли клетчатую рубашку.

— Лида, — Аркадий Федорович взглянул на жену, — ты что-нибудь понимаешь?

— Пока знаю лишь одно, — в голосе матери уже не оставалось ничего от беззаботной веселости, — этих ботинок я не покупала и вижу их впервые.

— Правильно, — охотно подтвердил Костя, — и я сегодня увидел их первый раз.

— Любопытная история! — входя в роль детектива из фильма о преступниках, сказал Аркадий Федорович. — Остается предположить, что ночью таинственный незнакомец, прокрадывается к нам в квартиру с благородной целью — осчастливить нашего сына парой поношенных ботинок тридцать седьмого размера.

Леночка прыснула в кулак. Даже Костя улыбнулся.

— Вы не поняли, — пояснил он. — Я же не сказал, что только сейчас увидел эти ботинки. Я сказал, что сегодня увидел их впервые. То есть не сейчас, не в эту минуту, а сегодня…

Костя говорил, казалось, очень искренне, простодушно, и длинные девчоночьи ресницы его взмахивали, точно крылья бабочки. Все с интересом и напряженными лицами ждали, что же наконец последует дальше, за этим густым чертополохом слов.

— Сегодня, значит, впервые увидел, — продолжал Костя. — На реке. Одному мальчишке сандалии мои понравились. Он и пристал ко мне, чтобы я дал ему поносить. Хорошие, говорит, сандалии, бегать легко. Бери, говорит, вместо сандалий мои ботинки. Я не хотел отдавать. Мне, говорю, дома влетит за сандалии. А он пригрозил: не хочешь, говорит, меняться — так заберу. А он парень здоровый, во какой, выше меня на голову. И я подумал: не идти же домой босиком. Вот и взял эти самые ботинки…

Костя слушал себя и удивлялся: здорово как получается. Просто нельзя не поверить такому правдоподобному рассказу.

— А на речку я пошел, потому что хотел посмотреть, какая вода. В классе ребята говорили, будто некоторые люди уже купаются. Я и захотел поглядеть. Только наврали, никто и не купается. Даже днем, когда вода сильнее нагревается, чем утром, и то никого не было видно.

— Но ты же искупался, — со смешком сказал отец.

— Чего? — Костя растерянно уставился на него. Хитрый! На пушку берет. — Дурак я, что ли, в такую холодину лезть!

— А чихаешь отчего?

— Ну…

— Так, сын дорогой. — Аркадий Федорович взял Костю за плечи, усадил к столу. И сам сел напротив. — Не знаю, как в будущем, может, и получится из тебя знаменитый сочинитель, а пока не шибко складно выходит. Купался?

— Нет, папа, честное слово.

— С честным словом обожди. Это слово — для честных людей… Пусть не купался. Ладно. Раздевался? По воде бегал?.. Вижу, вижу, глаза выдают: бегал. Теперь с ботинками развей туман. Столько тут напустил этого туману, что кроме вранья ничего и не видно. Говоришь, на сандалии парень польстился? А почему, скажи, пожалуйста, если плечи у него — во! — Аркадий Федорович развел по сторонам руки, — да на целую голову выше тебя? Ему твои сандалии не на ногу впору, а на нос. Что ответишь?

А Косте уже и отвечать не хотелось. И всякую ерунду выдумывать показалось противным. Выходит: никакой он вовсе не честный человек, а бессовестный врун.

— Это Гринькины ботинки, — хмуро сказал Костя.

— Опять — Гринька! — Лидия Ивановна всплеснула руками.

— Поменялись? — Отец не сводил глаз с сына.

— Утонули. — Костя вздохнул с такой обреченностью, словно и сам собирался идти ко дну.

Сестренка тотчас кинулась в переднюю.

— И правда, нету сандалий, — возвратилась она и живо спросила: — Совсем-совсем утонули? А как они утонули?

— Вот именно, — присоединился Аркадий Федорович.

Пришлось рассказывать. Однако о главном Костя ни словом не обмолвился. Сандалии, в общем, ерунда. Не новые. Чего уж так ругать-то за них? Да и не хотел же топить. Так получилось. А школа…

Выслушав хотя и сбивчивый, но все же довольно забавный рассказ о кожаных утопленниках, Аркадий Федорович сокрушенно покрутил головой и, помолчав, как-то непонятно, странно спросил:

— Ну, а дальше?

— Что дальше? — Поднять глаза Костя не посмел. — Все.

— Все? — с нажимом переспросил отец.

Костя собирался в третий раз пожать плечами, но в носу у него вдруг защипало, дыхание перехватило, и он с радостью подумал, что снова начнет чихать. Хорошо бы! Мама сразу забеспокоится, тут и разговору конец. Костя и рот уже открыл, а чих… куда-то пропал. Наверно, Костина радость спугнула его.

— Сам доскажешь? — напомнил отец. — Или помочь?

Вот ведь пристал! И на что это намекает?

— Значит, не хватает смелости?.. Ладно, помогу. Вода, говоришь, в реке немного прогрелась… Так в котором часу Гринька за сандалией нырял? И когда с ботинками, из дома вернулся?

«Догадался», — холодея, подумал Костя.

— Неужели и в школе не был? — Вместо ямочек на щеках у матери появились красные пятна…

А как хорошо начался этот вечер!

Сестренка вздохнула:

— Так хотела потанцевать.

Мама сняла красивые туфли.

Отец вынул из магнитофона кассету с музыкальными записями.

Костя, не поднимая головы, сидел за столом…

Было далеко за полночь, а в комнате, где рядом стояли кровати родителей, все слышались приглушенные голоса.

— Аркаша, я боюсь за него. Это страшно: смотрит чистыми, правдивыми глазами и лжет.

— Не паникуй. По-моему, ты сильно преувеличиваешь. Совесть у него не потеряна.

— Ты так спокоен…

— Это я-то спокоен?!

— Влияние отца на сына огромно. Дочь, та, действительно, ближе к матери…

— Не спорю… Ох-ох! Руки не доходят. За план спрашивают, за качество спрашивают, за рентабельность, ассортимент — спрашивают, за общественную работу — тоже непременно отчитайся. А вот за сына — нет спроса.

— Не скажи. Беда случится…

— Ясно. Потом-то спросят. И крепко… Ладно, будем думать. Я, пожалуй, еще к матери Гриньки наведаюсь. Парнишка-то без отца. Бабушку только что похоронили… А видишь, с сердцем — ботинки принес. В ледяную воду сиганул. Это, знаешь, характер…

— Обожди, Аркаша… Слышишь, кашляет? Не заболел бы. Утром не забыть — еще аспирину дать…

Рядовой-отдыхающий

Какой-то микроб все-таки сделал свое коварное дело. Воспользовался тем, что Костя простыл в реке, ослаб, он, этот микробный агрессор, собрал под вражеские знамена такую армию своих невидимых сообщников, что Косте пришлось совсем-совсем туго.

Случалось, Костя заболевал и раньше — то на коньках перекатается, то без меры налопается мороженого, а однажды на стадионе промок до нитки, — но полежит день-другой, поглотает микстуры, чая с малиной выпьет, пропотеет — тем неприятности и кончались.

А в этот раз больше недели провалялся. И что уж совсем обидно — в майские праздники. Люди на демонстрацию идут, оркестры гремят, плещут на ветру флаги, рвутся из рук малышей тысячи надувных шаров, над всем этим буйством красок и радости — золотое и жаркое солнце, а Костя… лежит с температурой. Кашляет. В ногах слабость. Только и смог, что у окошка минутки две постоял, чужой радости позавидовал.

Врач два раза приезжала. Молодая, лицом вроде симпатичная, и голос ласковый, но Костя уже готов был возненавидеть ее. Издевалась, как хотела. Дыши… Не дыши… Глубже… Еще глубже… Покажи язык… Ляг на живот… Теперь ляг на спину… А еще отворачивала веки и смотрела в глаза, щупала под ушами. А по несчастной грудной клетке его, бокам и спине колотила пальцами так долго, будто какой-то марш разучивала.

А потом она начинала пугать маму. Что эта мучительница говорила ей, Костя не знал (в другой комнате секретничали), но он видел: глаза у мамы становились тревожными и суетливыми. И отец был в тревоге. Приходя с работы, подолгу стоял у его кровати, слушал, как дышит Костя. И если тот открывал глаза, поспешно произносил: «Спи, спи…»

Леночка по комнатам ходила на цыпочках и говорила только шепотом.

Лишь на пятый день Косте полегчало. Он уже не проваливался в топкое, как болото, бредовое забытье, когда непонятно мешаются явь и небыль. Попросил есть.

И сразу в доме все повеселели. Сестренка улыбалась ему, заботливо поправляла одеяло и спешила сообщить новости:

— Еще день-два — и яблони зацветут. А вишни у школы — ты бы видел! — белые-белые. Ну точно снегом обсыпаны. А знаешь, сколько на градуснике сейчас?

— Наверное, семьдесят. — Косте была приятна болтовня сестры. Радовало, что он может слушать и даже сам пошутить.

— Глупый. Семьдесят не бывает. Двадцать один градус! Вот сколько. Как летом. А знаешь, мы летом в Крым поедем! Тебя на море надо поправлять. Папа так сказал.

— Ребята про меня спрашивали?

— Ну конечно! Только к тебе никого пускать не разрешали.

— А кто спрашивал?

— Сима. Ленька Криворучко… Еще другие…

— А Гринька?

— Ну и что? Спрашивал. Да, спрашивал! Но я бы, Костя, не советовала водиться с ним. Ведь ты и заболел из-за него. — Видя, что брат не останавливает ее, Леночка еще больше осмелела: — Он очень плохой. Я сама видела, как одного мальчика он заставлял есть землю. А у другого двенадцать волосинок из макушки выдернул. Тот ему что-то проиграл. Из таких, как Гринька, настоящие хулиганы получаются. Папа даже хочет к его матери пойти, чтобы она строже смотрела за ним…

И Аркадий Федорович очень обрадовался, что сын наконец-то пошел на поправку.

— Ну, сочинитель, — потирая руки, сказал он, — и напугал же нас. Боялись, осложнением кончится… Полезешь еще в студеную воду?

— «Моржи» и зимой плавают.

— Сравнил — «моржи»! Они специальную тренировку проходят. И не один год к тому же. Лучше пока к морю десант выбросим. С середины июня у меня отпуск, вот всем семейством и двинем к синему Черному морю. Одобряешь?

— Здорово, — улыбнулся Костя. — Ты командиром будешь, а я кем?

— Тоже в начальство метишь? — подмигнул отец. — А не рано? Может, просто рядовым тебе быть? Рядовой-отдыхающий. Рядовой-ныряющий. Рядовой-загорающий. Плохая разве должность?

— Хорошая, — согласился Костя.

Научное дело

Во вторник, в десятом часу утра, зазвонил телефон. Костя еще лежал в кровати. Подниматься и брать трубку ему не хотелось. Родителей нет, Ленка — в школе и вообще скорей всего ошиблись номером. Не раз бывало: поднимет трубку — то мастерскую индпошива спрашивают, то какой-то Центросоюз, то неизвестную Светлану… «Не пойду», — решил Костя. И даже глаза прикрыл. Но звонки, настойчивые и резкие, не умолкали. Не выдержав, он откинул одеяло и побежал к тумбочке с телефоном.

— Это больной Киселев? — донесся голос, по которому Костя затруднялся определить, кому он принадлежит — мужчине или женщине.

— Да, я Киселев, — ответил Костя, сразу подумав, что звонят из поликлиники.

— Как здоровье?

— Уже хорошее. Спасибо.

— Гемоглобин в норме?

— Чего? — переспросил Костя.

— А лейкоциты?

Костя совсем растерялся.

— Я не понимаю вас.

— Ты один дома?

— Да.

— Сейчас мы подъедем.

Наверное, целую минуту Костя держал перед собой трубку, испускавшую прерывистый писк, и тупо, в полном недоумении смотрел на нее, словно белая трубка с темными оспинами дырочек могла что-то объяснить ему. Странные какие-то вопросы… И голос… Может быть, охрипла? Или телефон искажает? А тогда голос у докторши был ласковый, хоть и вредная сама. Неужели опять начнет слушать и в рот заглядывать?..

Торопливо надев штаны и рубашку, Костя причесался, распахнул окно и положил на стол учебники. Пусть видит, что он уже здоровый совсем и готовится завтра идти в школу. Давно пора. Завалялся. А то и времени не останется, чтобы исправить двойки. Хотя бы по географии…

Однако не успел Костя и книжку раскрыть — новый звонок, на этот раз из передней. Приехали? Так быстро?.. Когда же успели? Костя юркнул в прихожую и прильнул к дверному глазку. Действительно, врачи. В круглом окошечке разглядел две крохотные фигурки в белых халатах.

Он поспешно открыл дверь. Докторши, приходившей к нему раньше, среди них не было. На одной, в зеленом берете и красных босоножках, темнели выпуклые стекла очков. И другую, чернокудрую, с ярко накрашенными губами и желтым портфелем, Костя видел впервые.

— Ты — больной Киселев? — хрипловатым голосом спросила черноволосая врачиха.

— Я, — оробев, ответил. Костя и посторонился, пропуская женщин в белых халатах.

— Так… — Чернокудрая поставила портфель на пол и очень деловито проговорила: — Значит, гемоглобин в норме!.. Где же у тебя болит?

— Не болит… Уже ничего не болит, — пролепетал Костя. Что-то знакомое вдруг почудилось ему в голосе чернокудрой врачихи, но та, выпятив ярко-красные губы, решительно потребовала:

— Открой рот!

«Началось!» — жалобно вздохнул Костя и опять подумал, что слышал этот голос, точно — этот самый голос…

— Покажи язык!.. Гм-м… Белый налет. Большая потеря лейкоцитов… Сестра, приготовьте длинный шприц!

Другая, в зеленом берете и очках, наклонилась над портфелем, и тут Костя услышал какой-то уже совсем странный звук, будто медсестра подавилась чем-то или всхлипнула. Может, пожалела, что должна будет уколоть больного длинной иголкой?

— Больной Киселев! — сердито покосившись на свою помощницу, скомандовала чернокудрая. — Снимите штаны! Сестра! Давайте живей шприц! Слышите?!

Но с той творилось что-то совершенно непонятное. Плечи ее судорожно вздрагивали. Неужели плачет? И в следующую секунду медицинская сестра едва не упала на колени, и Костя еще шире разинул рот: точь-в-точь, как его друг Симка, она захлебывалась лающим хохотом.

— Балда! — коротко изрекла врачиха с черными волосами и так поддала коллегу коленом, что та перелетела через портфель и растянулась на полу. Зеленый берет ее свалился, очки соскочили, и перед глазами изумленного Кости предстала смеющаяся физиономия… Симки.

Вот это розыгрыш! Значит, другая — Гринька?

Словно подтверждая Костину догадку, Гринька стянул с головы черный парик и снова окрысился на Симку:

— Балда! Не мог сдержаться?

— Ага, не мог! — радостно подтвердил Симка. За пинок коленом он, как видно, был не в претензии.

— Только в разведку с тобой ходить! — поморщился Гринька. — Кисель штаны уже хотел снимать.

— И вовсе не хотел! — насупился Костя. Я, между прочим, по голосу тебя узнал.

— Видели, как узнал! И рот разинул, и язык — на полметра!.. Ну, купили мы тебя, Кисель! — Гринька и сам наконец рассмеялся. — Это я придумал!

— Но если бы, Гриня, не халаты, то ничего бы у нас не вышло, — заметил Симка и объяснил Косте: — В Зойкином классе на уроке труда девчонкам велели сшить халаты. Вот они и ходят к Зойке. Она, знаешь, как шьет! Как на фабрике! Еще мама научила ее. Ну, мы с Гриней на часок и выпросили два халата.

— А я парик у матери взял, — сообщил Гринька и снова натянул на себя черные волосы. И глаза прищурил.

— Ой, здорово! Настоящая тетка! — удивился Костя. — И губы накрашенные…

Долго еще потешались друзья. Потом Костя показывал японский магнитофон, включал музыку и даже танцевал с дамой. Гриньке в конце концов надоело корчить из себя особу женского пола, он снял халат, вытер промокашкой губы, а парик спрятал в портфель. Сказал, посмотрев на Костю:

— Ну, когда в школу-то придешь?

— Я и сегодня пошел бы, да не разрешают пока.

— Мамочка не велит? — слегка усмехнулся Гринька.

Костя насупился.

— При чем тут… Просто осложнение может быть после болезни.

— Осложнение! Хиляк ты, Кисель! Закаляться надо, тогда и не заболеешь. Я же, помните, нырнул, искупался и — хоть бы хны.

Костя за дни болезни столько наслушался про всякие простуды, что лишь улыбнулся Гринькиной наивности.

— Ты же нырнул и выскочил на берег. И стал бегать. Значит, согрелся. А я, пока той удочкой ловил, все время в воде стоял. Замерз, аж зубы стучали. Оттого и простыл. Надо же по-научному объяснить, а ты хиляком сразу обзываешь.

— Давай по-научному, — охотно согласился Гринька. — Я уже спрашивал: как у тебя с гемоглобином? В норме?

— Чего-чего? — заморгал Костя длинными ресницами.

— А как лейкоциты? — с еще большим удовольствием поинтересовался Гринька. Критически посмотрев на опешивших друзей, он презрительно скривился. — Пеньки! Поговоришь с вами по-научному!

Казалось, что после таких уничтожающих слов Гринька теперь и взглядом не удостоит ребят, но, что-то вспомнив, он с помощью губ и бровей вдруг сделал таинственное лицо и поднял вверх мизинец левой руки.

— Видите?

Приятели добросовестно и внимательно осмотрели выставленный на обозрение палец. Вроде ничего особенного — немножко кривой, под ногтем — грязь. Пожалуй, недели две не прикасались ножницы к ногтю. Что это придумал Гринька? Опять собирается разыграть? Костя притворно вздохнул:

— Хорошая у тебя жизнь. Сим, правда?.. Им бы такую санитарную комиссию, как в нашем классе. Юлька Симакова с ножницами ходит.

— Не туда смотрите, — не принял шутки Гринька и указал на крохотную точку, темневшую на розовой коже.

Не иначе как хочет все-таки разыграть их.

— Страшное ранение! — покивал Костя. — Это крокодил на тебя набросился? Когда в Африке охотился?

— Пеньки с глазами! Это — укол. Но не думайте, что какой-то обыкновенный укол. Научный!

— Кровь в медицинском кабинете брали? — с сочувствием спросил Симка.

— Иди ты со своим медицинским кабинетом!

Неожиданно Костя со страхом посмотрел на Гриньку. Как раз недавно он видел передачу по телевизору, в которой рассказывалось, что в странах Запада немало совсем молодых людей употребляют наркотики. Из-за этого болеют и на всякие преступления идут.

— Тебя Вавилон уколол? — тихо спросил Костя.

— Да что ты привязался — Вавилон, Вавилон! — Гринька проговорил это с такой запальчивостью, что самому сделалось неловко. — Вавилон какой-то… Придумаешь тоже!

Гринька нахмурился. Примолк. Ишь, про Вавилона интересуется! Он бы, Гринька, и сам хотел знать о нем. Где, что… В воскресенье, как Вавилон и приказал, он ходил в парк. Три часа проторчал в бильярдной, но так и не дождался. А идти к нему домой не посмел. Ведь команда была точная: прийти в парк. Ясней ясного. Почему же Вавилон не явился? А вдруг и его забрали, как того парня на базаре?..

— Ну, придешь все-таки на этой неделе в школу? — будто стряхнув с себя тревожные мысли, спросил Гринька.

— А почему так интересуешься? — Костя пытливо смотрел на Гриньку.

— Эх, Кисель-киселек, сказал бы, да обожду. Дело одно есть.

— Какое дело? — спросил любопытный Симка. — Мне тоже скажешь?

— Поглядим. Может, и скажу… А дело, пацаны, ух, какое интересное! Научное дело!

«Ловкач ты!»

Вавилона Гринька увидел через два дня. И не где-нибудь на улице или в прокуренной бильярдной, а у себя дома. Пришел из школы и только успел намазать кусок булки вареньем, в дверь постучали. Открыл — Вавилон стоит на площадке! В сиреневом костюме, рубашка в полосочку, дымчатые очки чуть не половину лица закрывают и волосы до плеч.

— Есть кто? — посмотрев в глубину комнаты, спросил Вавилон.

— Никого. Мать вчера уехала.

— Чудненько! — Вавилон закрыл за собой дверь и снял очки. — Показывай конуру свою. О! Вполне шикарная конура! Еще и лоджия! А какой обзор! Панорама! Как с нью-йоркского небоскреба. Колоссаль! — Вавилон прикурил сигарету, пыхнул дымком в голубой небосвод и шагнул обратно в комнату. — Угостить? Перша клясса. — Он протянул Гриньке новенькую, заключенную в прозрачную пленку пачку «Орбиты».

Польщенный хозяин «конуры» осторожно вытянул одну — тонкую, беленькую, с золотистым кончиком фильтра. Гость щелкнул зажигалкой.

От дыма, заполнившего горло и грудь, Гринька ничего приятного не ощутил.

— Я приходил в воскресенье. Ждал. Три часа смотрел, как шары на бильярде гоняют.

— Тонкая игра, — заметил Вавилон. — Учись.

— Где же ты был?

— Ай, Гриня?! — Вавилон поморщился. — И не стыдно такие вопросы задавать? Что пришел — молодец. Так и велел тебе. Три часа ждал — еще раз молодец. А почему я не пришел и где был, тебе это знать совсем не обязательно. Лучше поведай, как живешь, чем развлекаешься.

Гринька запоздало подумал, что в самом деле сморозил глупость — разве можно спрашивать о таком! Еще хорошо, не рассердился Вавилон, а мог бы так сказануть — на неделю язык прикусишь.

— Весело живу! — вспомнив, как наряжался в парик и морочил Киселю голову, улыбнулся Гринька.

— Все в картишки, вижу, поигрываешь? — Вавилон кивнул на стол, где горкой возвышалась пухлая колода карт. — Сгонять, что ли, с тобой конок?

— Давай! — оживился Гринька и придвинул к себе колоду.

— Так обыграешь ведь! — усмехнулся Вавилон.

— Поглядим… На интерес будем или как?

— Нет, — Вавилон затушил в блюдце сигарету. — Отставим. Не люблю оставаться в дураках. У тебя и карты-то, верно, меченые. Ну, признавайся — меченые?.. Да не стесняйся, говори.

— А зачем их метить? — Гринька озорно прищурился. — И так все знаю.

— Неужели все?

— Проверь.

Вавилон достал из колоды карту, положил ее рубашкой кверху.

— Семерка пик, — сказал Гринька и перевернул карту.

— Ты смотри! — восхитился гость. Достал еще две карты. Гринька и секунды не думал — назвал без ошибки.

— С этими картами я любого обыграю! — хвастливо заявил он. — Дурю пацанов как хочу! Всегда выручают. — И прихлопнул карты ладонью. — Тут один малый чуть не подсек меня.

— Догадался?

— Куда ему! За проигрыш купил в магазине новую колоду. Принес. На, говорит, бери.

— Интересно, — Вавилон поднял брови, — как же ты вышел из положения? Отказался?

— Зачем? Взял. И спасибо сказал… Только осталась от тех карт всего одна. — Гринька порылся в ящике буфета и со смехом бросил на стол десятку крестей. — Тот малый сам и разорвал их. Схитрил я: десятку эту незаметно спрятал…

Гринькин рассказ Вавилон, против обыкновения, выслушал с любопытством.

— Далеко пойдешь. Ловкач ты, оказывается, — сказал он. — Палец в рот не клади. — И с уважением добавил: — И дело с тобой можно делать… Сумка цела?

— Там, — довольный похвалой, кивнул Гринька на диван.

— Молодец. Спасибо… Небольшой бизнес собираемся сделать. Надо. Долги подпирают. И вообще, расходы, расходы. На маг недавно пришлось потратиться. Приличная машинка. Две приставные колонки, звук шикарный, как в церковном соборе.

— У того малого, который карты порвал, тоже классный маг. Кассетный. Из Японии. Хорошо играет. И приемник в нем. «Соня», что ли, какая-то. Называется так.

— Это — вещь! — с видом знатока подтвердил Вавилон. — Рублей пятьсот. А то и все семь бумажек в комиссионке. Если новый, конечно, и смотря какой выпуск.

— А ты не знаешь, сколько микроскоп стоит? — неожиданно спросил Гринька.

— Микроскоп? Нет. — Вавилон поморщился. — Это не товар. Да я и не видел, чтоб продавали… А почему спрашиваешь?

— Так просто, — пожал плечами Гринька. — Интересная штука. Мелкоту всякую рассматривать. Клетки. Амебу…

— Пора мне, — взглянув на часы, оборвал Вавилон. — Доставай сумку…

Гринька очень боялся, что Вавилон вынет свой ключик и откроет сумку. Хотя и старался тогда уложить все, как было, да вдруг что-то не так сделал. И замочек, неизвестно, отопрется ли. Может, повредил его гвоздем…

Однако проверять содержимое сумки Вавилон не собирался. Надев дымчатые очки, закурил, пошарил в кармане и так же, как в прошлый раз, сунул Гриньке рублевку.

— За труды. После бизнеса отвалю еще. Посолидней. Знай: верного человека я никогда не обижу… В это воскресенье в парк не приходи. А в следующее — обязательно!.. Ну, бывай! — Вавилон подхватил сумку и вышел.

Пропавшая карта

Нажать кнопку вызова Костя не успел. Ребристое стеклышко вдруг вспыхнуло красным огоньком, и послышался шум спускавшейся кабины. Долго ползет. С какого-то верхнего этажа. Не Гринька ли едет?

Лифт остановился. В раздвинувшихся половинках дверей перед Костей возник высокий длинноволосый парень с сумкой и сигаретой во рту. Что в этом парне привлекло внимание Кости, он бы и сам не сказал. Может, темные очки, закрывавшие часть лица, или то, что видел парня впервые. Но много ли разглядишь! Секунда, и узкая спина незнакомца скрылась за дверью. Если бы Костя не опасался, что кабина лифта снова убежит наверх, он бы, может, и вышел следом за парнем на улицу. Проводил бы взглядом. Главное еще, что с верхнего этажа спускался…

Поднявшись на восьмой этаж, Костя внимательно оглядел площадку: четыре двери с номерами квартир от «65» до «68», толстенную трубу мусоропровода, три черных задымленных пятна на потолке (Гринькина работа) и нацарапанные на стене слова «Гриня дурак!» (работа явно не Гринькина).

И хотя ничего нового или подозрительного Костя на площадке не обнаружил, тем не менее хозяина шестьдесят шестой квартиры он известил о своем прибытии стуком тихим и вкрадчивым.

— А! Жаходы! — замахал Гринька рукой. Он только что запихал в рот увесистый кусок булки с вареньем.

Пока Гринька пережевывал булку, Костя успел цепким взглядом окинуть комнату. Шумно втянул воздух ноздрями. Поморщился.

— Дыму-то! Сам курил?

— А что ж! — Гринька наконец справился с куском. — Не умею, что ли! Из носа дым пускаю — будь здоров! На три метра летит! — И он снова отхватил изрядный кусище от булки.

И вдруг до сознания Кости дошло: ведь у того парня в лифте была сигарета!

— А я с Вавилоном сейчас познакомился.

Гринька сразу перестал жевать. Глядя на его выпученные глаза, Костя рассмеялся:

— Ешь, ешь. Подавишься… Он зачем к тебе приходил?

Гринька выплюнул косточку от варенья и сказал:

— Врешь ты все! Чего это он будет с тобой знакомиться? Очень ты нужен ему!

— Какую-то сумку нес, — хладнокровно продолжал Костя. — Очки темные. Для маскировки, да?

«Как же он узнал Вавилона? — удивленно подумал Гринька. — На лбу ведь не написано у него, кто такой. Тоже ловкач этот Кисель. Палец, в рот не клади!»

— Что ты у меня выпытываешь? Взял бы и спросил у него, если познакомился.

— Все! Попался! — Костя от радости подпрыгнул. — Значит, признаешь, что это и есть Вавилон? Конечно, он и курил здесь.

— Ты зачем приперся ко мне? — поняв, что и в самом деле проговорился, грубо спросил Гринька.

— Ботинки твои принес. И потом… завтра в школу иду.

— И топай! Мне-то что до этого?

— А мизинец показывал. Забыл?

— Мизинец?.. Какой мизинец? Ничего не помню.

— Да ты что! — опешил Костя. — С Симкой когда приходили. В халатах. Сказал, что научный укол у тебя на мизинце. И дело интересное.

Гринька развернул газету, поставил под вешалкой свои ботинки и, взяв Костю за руку, ввел в комнату, на свет. Пощупал его лоб.

— Может, рано тебе в школу идти?

— Почему это?

— Температура. Бредишь. О каком-то мизинце, уколе…

— Знаешь, Гриня! Ты из меня…

Однако конец фразы, состоявший из слов «…дурачка не делай», вдруг застрял у него в горле. На столе, рядом с потрепанной колодой карт, лежала новенькая десятка крестей. Та самая, что так таинственно исчезла из колоды, купленной Костей в универмаге.

Гринька обеспокоенно проследил за Костиным взглядом и переменился в лице. «Как же забыл ее спрятать? Вот пенек! — обругал он себя. — Ну и влип! Что же придумать?.. А может, так?..»

— На десятку смотришь? — Гриньке стоило большого труда изобразить на лице улыбку. — Точно: из твоей колоды. Как раз вчера на балконе ее нашел. За ящик завалилась. Видно, когда выбежали мы на балкон самолет глядеть, она как-то и выпала у меня. Я уж и сам горевал-горевал вчера. Хорошие были карты… А ты уж скорей рвать-кромсать! Психованный.

Костя устало опустился на стул и взял злополучную карту.

— А я-то, дурак, собирался даже в универмаг бежать о карте спрашивать. К Ленке приставал. — Морща губы, Костя несколько секунд смотрел на черные крестики. — Идиот! — со злостью проговорил он и принялся мелко-мелко рвать карту.

К кому относилась эта не очень лестная характеристика, было не совсем ясно, однако у Гриньки не возникло желания что-либо уточнять. Наоборот, словно пар в горячем чайнике, его переполняло сейчас чувство вины и раскаяния.

— Глянь сюда. — Он извлек из кармана штанов медный ключ и положил его перед Костей. — Видишь?

— Ну, ключ, — без всякого выражения произнес Костя.

— Так и быть, не хотел говорить, да ладно — доверю. Тайну свою открою. Одному тебе только… Ты кто: «перо», «муха»?

Костя сложил в блюдце, рядом с окурком сигареты, кусочки разорванной карты.

— Опять собираешься разыгрывать?

— Чудик! Это вес так определяют у боксеров — «перо», «муха»… Сколько весишь килограммов?

— А зачем тебе?

— Значит, надо. Ты отвечай. По-серьезному.

— Сорок два.

— Сорок два… Сейчас соображу… Значит, одна двенадцатая… — Гринька всю пятерню запустил в свои рыжие волосы и еще больше взлохматил их. — Так. Готово. Крови в твоем теле — три с половиной литра. Почти полведра.

Костя совершенно не представлял: много это или мало. Но тот факт, что в нем содержится «почти полведра» крови, его почему-то весьма сильно заинтересовал.

— Откуда ты знаешь, что полведра?

— Наука! — не без гордости заметил Гринька. — А сказать, сколько у тебя красных кровяных телец? Эритроцитами их зовут по-научному. Сказать?

— Скажи.

— Тогда слушай. В одном кубическом миллиметре крови… Соображаешь: это меньше спичечной головки, смотреть не на что. Так этих эритроцитов там помещается пять миллионов штук. Вот и помножь, если сумеешь. В нулях запутаешься.

— Где же ты про такое прочитал? — с невольным уважением спросил Костя. — В учебнике?

— Узнаешь в учебнике! — Гринька поморщился. — Книгу специальную брал. В библиотеке. Зачем, думаешь? Оттого что наукой интересуюсь. В микроскоп смотрел. Вот красотища! Сначала клетки всякие смотрел. Потом надоело. Взял булавку — тюк! И кровь. — Гринька снова поднял мизинец.

— Сам проткнул?

— Дядю буду просить!

— А если заражение?

— Не беспокойся. Зажег спиртовку, булавку прокалил. Все по науке. Целый час кровь смотрел.

— Ври! Дали бы тебе целый час смотреть!

— Так вот же он! — Гринька показал на ключ. — От кабинета биологии. Хоть два часа могу смотреть. Открою после уроков и смотрю сколько влезет. Это из-за англичанки. Выгнала меня недавно из класса, я и пошел. Гляжу: торчит в замке. В коридоре — никого. Я и вынул ключ. Сам теперь хозяин. Скоро опять пойду смотреть. Если хочешь, можем вместе. Вместе веселей. А микроскопов там навалом. Смотри-любуйся.

— А не застукают? — с тревогой спросил Костя.

— Кто? Мы же после уроков. Когда все уйдут. А школа не закрыта. В зале, на третьем этаже, всякие репетиции. Да и в окно можно вылезти. Я знаю, где… Ну, согласен?

— А когда это? — вяло поинтересовался Костя.

— Да когда хочешь. В любой день. Ну, лады?

— Можно попробовать. — Костя вздохнул и поспешно, чтобы не возвращаться к этому разговору, спросил: — Мать скоро приедет?

— В воскресенье. Еще не скоро. А чего спрашиваешь о матери?

— Не я спрашиваю. Это мой отец велел узнать. Кажется, собирается прийти к ней. О тебе разговаривать.

— Еще чего! Мало мне воспитателей! Умники!

— Чего шумишь-то? — чуть обидевшись за отца, миролюбиво сказал Костя. — Он ругать не станет. Не такой. Он даже сказал, что поведет меня в свой цех. Там тоже интересно. Сталь на их стане катают быстрей, чем поезд мчится. Еще сказал, чтобы я и тебя пригласил.

— Я не против, — легко согласился Гринька. — Интересно, конечно. Можно сходить.

Наташа

Широкий проспект Космонавтов с десятком замерших на перекрестке машин проскочить не удалось.

— Эх! — с досадой сказал Вавилон. — Еще бы секунда…

С заднего сиденья на его слова никак не прореагировали.

Вавилон скосил глаза на полоску зеркала и вместо Наташиного лица увидел темные, с маслянистым блеском кудри Романа. Опять целуются! А ведь могли бы догадаться, что кому-то это, может, и не очень нравится.

— Эй-эй! Хватит! Мотор заглохнет.

— Влад, не подглядывай, противный, — с веселым укором сказала Наташа.

— Всецело и полностью. В смысле, присоединяюсь. — Роман тронул Вавилона за плечо. — Вперед смотри. Зорко. Осмысливай огромное: в твои руки в данную минуту вверена жизнь двух влюбленных сердец.

Наташа хихикнула, а Вавилон с удовольствием произнес про себя: «Болтун!»

Красный зрачок на светофоре сменился желтым, и Вавилон, как всякий начинающий водитель, еще волнуясь при каждом нажатии на стартер, вмиг забыл о пассажирах на заднем сиденье.

Лишь немного спустя, когда машина, набрав скорость, вырвалась на свободный простор улицы, Вавилон смог вновь кинуть короткий взгляд на зеркальце.

Наташа улыбалась. Глаза яркие, брови дугами, нос чуть вздернутый, с мягкими вырезами ноздрей. Ветерок, залетавший в приспущенное стекло, шевелил на матовой шее светлую прядку волос.

Сколько раз Вавилон смотрел на ее лицо, и не было такого, чтобы смотрел равнодушно.

Улыбается. Она еще красивей, когда улыбается. Только какая Вавилону радость от этого! Улыбается не ему. И что нашла в Романе? Звезду с неба такой не схватит. Ленив, ни на грош предприимчивости. Да и ума — совсем не палата. Хотя сразу никак не подумаешь. Кудряво подает. Иной раз такое выдаст, что и в толк не возьмешь, к чему бы.

Что нашла в нем? Красавчик? Но известно: женщина не красоту должна ценить в мужчине, а силу, ум, волю, предприимчивость. Могла бы и понять это, девчонка не глупая. Могла бы… Да, видно, не понимает. А возможно, ей льстит, что у Романа — «Жигули». Пусть и не собственная машина — отца, но распоряжается-то ею, как полный хозяин. «Даже личного шофера заимел», — невесело усмехнулся Вавилон.

На перекрестке, перед новым светофором, Вавилон вытянул зубами из пачки сигарету и, полуобернувшись к Роману, сказал, будто шутя:

— Сильно устроился! Личного шофера имеешь. Не жизнь — люкс: посиживаешь себе, девушку обнимаешь, тебя везут. Не потому ли, Рома, и шоферские права не спешишь получить?

— Безусловно и чрезвычайно. В том смысле, что говоришь истину, — благодушно отозвался Роман. — Однако ты дерзок. Но я милостиво прощаю. Счастливому позволено быть снисходительным.

Что верно, то верно — счастливый Ромка. А еще вернее — счастливчик. Везет ему в жизни во всем, как дурачку. И в любви, и в картах, даже и службы настоящей армейской не почувствовал. Сам хвастался, что все два года службы в музвзводе прокантовался. Не пыльно. Да и сейчас по сотне в месяц, можно сказать, дуриком берет. Разве это работа: подул час-полтора в свою трубу перед вечерним сеансом в кино — выложи денежки! Не вспотеет. Можно бы, конечно, с его трубой и еще монет заработать, так нет, говорит, увольте, не желаю. Ясное дело: это же крутиться надо, извилины напрягать. А ему зачем напрягать? В случае нужды папенька (зря, что ли, профессорское звание носит!) всегда энную сумму подкинет. В картах опять же везет Ромке. Редко когда не в выигрыше.

«Эх, — плавно обходя тяжелый МАЗ, груженный бетонными стеновыми панелями, с досадой подумал Вавилон, — нельзя мне было прошлый раз садиться играть без хозяйки. Великая вещь — семерка… Теперь — сто двадцать за мной. Ладно, с Ромкой договорюсь. Да и куда ему без меня! Он же понимает, хотя и фыркает, важничает. Ромка — проблема не номер один. А вот главный долг — Козерогу платить надо. Надо, хоть кровь из носа. Хоть новенький маг свой с колонками продать. Хоть черту душу… Вот если бы операция удалась…»

— Нат, — скосив глаза на зеркальце, спросил Вавилон, — ты шить умеешь?

— В каком смысле? — картинно удивилась Наташа.

— Вот именно, — чуть видимые в темной курчавости усов и бороды капризно шевельнулись губы Романа. — Изумительной логичности контрвопрос. Браво! А вообще, старина, твое панибратское обращение в смысле «Нат» мне нравится не больше, чем наличие таракана в порции ухи с осетриной.

— Ромик! — радостно улыбнулась Наташа и обняла возлюбленного за шею. Ты ревнуешь? Как хорошо!

— Ну, — поморщился Роман, — интерпретировать мои слова столь примитивно я бы не советовал. Я лишь расставил подданных в королевстве справедливости и порядка по их местам.

— Хотела поцеловать, теперь не стану! — Наташа отстранилась.

Эта минутная размолвка сидевших сзади не обрадовала Вавилона. Помирятся. Что уж тут обманывать себя: любит она красавчика Ромку, так и льнет к нему. Глаза бы не смотрели на них, уши бы не слышали. Показавшееся здание почтового отделения чуть приободрило водителя. Сразу за почтой, второй дом — его. Скорей бы за дело приняться. От их пустопорожней болтовни в кошельке не прибавится.

Свернув в переулок, Вавилон лихо, как заправский шофер, вкатил «Жигули» во двор, провел по асфальтовой ленте дороги вдоль всего длинного дома и точно, без помех, остановился в метре от железной ограды. Пусть, пусть глазеют жильцы хоть всех трех корпусов — когда-нибудь он въедет сюда и на своей собственной машине!

Любопытных зевак в этот послеобеденный час во дворе оказалось совсем немного, однако Вавилону доставило истинное удовольствие распахнуть правую заднюю дверцу, где сидела прекрасная Наташа. Руки, чтобы помочь выйти даме, он, правда, предложить не решился — неизвестно, что по этому поводу мог бы изречь словомудрый бородатый красавец. Но опасался, кажется, напрасно: неохотно выйдя из машины, Роман подозрительно огляделся по сторонам.

— А здесь как… — не очень заботясь о цветистости своей речи, спросил он, — оставить можно? Пацаны не шкодничают?

— Из моей комнаты видно. — Вавилон произнес эти слова тусклым голосом, сквозь зубы. Он досадовал на себя, что не проявил вполне уместной галантности — не протянул Наташе руку. Она бы, вероятно, оценила такой жест внимания, улыбнулась бы. Ему улыбнулась бы. Да, надо было подать ей свою правую руку. Крепкую и надежную, с длинными сильными пальцами. А он не подал, испугался. И потому она выскочила сама, не взглянув на него, и принялась оглаживать на бедрах невидимые морщинки короткой юбки.

— Старина, — тронув Вавилона за рукав кожаной куртки, спросил Роман, — надеюсь, у тебя найдется глоток доброго сухого вина?

— И бутылка найдется — «Ркацители». Неоткрытая.

— Недурно, — заметил Роман, проверяя, крепко ли заперты дверцы машины. — Хотя лично я отдал бы предпочтение испытанному другу «Рислингу».

— Чего нет, того нет. — Вавилон развел руками. Он делал над собой усилие, чтобы скрыть раздражение. Однако никак не выказать своего отношения к словам старшего приятеля он посчитал для себя унизительным. И потому добавил строго и сухо: — Вино найдется, только дело сначала надо сделать.

— Естественно. Всецело и полностью…

— Ты интересовался — умею ли я шить? — спросила Наташа и с улыбкой взглянула на Романа. — Естественно. Всецело и полностью.

Роман погрозил ей пальцем:

— Великих цитируешь!

«Молодец, Наташка! Язычок — бритва», — мысленно похвалил ее Вавилон.

До операции «Джинсы», которую Вавилон наметил провести в ближайшую субботу, оставалось три дня — срок достаточно большой, он мог бы и сам все подготовить, не затруднять Наташу с Ромкой, однако сегодня он решил привезти их к себе.

И тому были причины. Прежде всего для операции нужны колеса, а Роман до сих пор колеблется: и не отказывает, и обещать твердо не обещает. Видно, в саму операцию не очень верит, за машину боится. Вот и пусть увидит сейчас товар лицом, поймет, что отступать некуда. И вообще, с какой стати корпеть над работой одному? Если бы доходы шли только в его карман, тогда понятно. А тут делить придется.

И еще была причина — Наташа. Вавилону очень хотелось, чтобы она побывала у него дома. Просто посидела бы, увидела, как живет, послушала бы маг с последними записями… Вавилон готовился к ее приходу. С утра прибрал в комнате, поставил в вазу несколько веток сирени, подмел веником, даже тахту пропылесосил, чем привел в полное недоумение мать.

— Гостей жду, — объяснил он.

— Девушка? — посмотрев выпуклыми, словно фарфоровыми, глазами на сирень, тотчас спросила Алла Игнатьевна.

— Ты уже ревнуешь?

— Ничуть. Она красивая?.. Вижу-вижу: вздыхаешь… Тогда и я… — Алла Игнатьевна потрогала пальцами кудряшки волос, — наведу парад. Волик, а маникюр я успею сделать?..

Оглядывая перед уходом свою прибранную комнату, Вавилон на минуту застыл в нерешительности перед столом: вынуть из-под стекла красотку в купальнике или оставить как есть? Подумал и махнул рукой: пусть Наташа видит, что настоящая красота и его влечет. Разве не хороша девушка? Под стать самой Наташе…

Еще у машины Вавилон заметил в широком окне комнаты лицо матери. Измаялась. Ждет — не дождется. И уж, конечно, при полном блеске. Ее хлебом не корми — дай намарафетиться. Что ж, пожалуй, это кстати. Не стыдно за нее, держит фасон, не сдается. В свои-то сорок два еще куда как смотрится! Хоть в третий раз под венец.

Вавилон и ключ не стал вынимать из кармана: пусть мать сама откроет, это доставит ей удовольствие.

— Маман, познакомься, — сказал он, довольный, что не обманулся в своих ожиданиях: Алла Игнатьевна выглядела даже лучше и моложе, чем он представлял.

— Очень приятно. Очень приятно, — сияя доброжелательностью и светом фарфорово-кукольных глаз, повторяла она.

Все же отдавать полную инициативу в руки матери, которая уже распахнула дверь в гостиную, было опасно, и Вавилон поспешил провести друзей в свою комнату.

Здесь, на правах хозяина, он, не мучаясь сомнениями, предложил Наташе снять мохеровую кофточку и собственноручно повесил этот ее невесомый наряд на плечики. Затем включил стоявший наготове магнитофон. Включил на малую громкость, однако ритмичные звуки модернового американского джаза туго наполнили пространство комнаты. Одна из колонок, блестя вишневым полированным деревом, была установлена на тумбочке, возле тахты, другая лила звук из противоположного угла, сверху (стояла на шкафу).

— Элвис Пресли, — посмотрев на ближнюю колонку у тахты, с видом профессионала изрек Роман. — Король рок-н-ролла. Вознесенный до небес идол шизофреников и наркоманов.

Наташа, покачивая в такт мелодии плечами, всем корпусом повернулась к Роману.

— А по-моему, очень даже милая музыка.

— О, женщины! — в изнеможении простонал Роман. — Надо же так обругать короля рока: «милая музыка». Это великая музыка!

— Тем более! — ничуть не смутилась Наташа и, пританцовывая, стала расхаживать по комнате, с любопытством разглядывая все, что здесь было. На это ушло минуты две, и Вавилон с радостью подумал, что Наташе у него понравилось. И действительно, еще более округлив дуги бровей, она проговорила, будто удивляясь:

— А у тебя мило. Даже цветы… — И шагнула к сирени. — Интересно: найду счастье?

Но вместо того чтобы отыскивать «счастливое» соцветие из пяти лепесточков, она скосила большие серые глаза мимо букета и долго — так что Вавилону стало вдруг не по себе — рассматривала девицу в купальнике, улыбающуюся из-под зонтика.

— Может быть, к делу сразу приступим? — не нашел ничего лучшего сказать смутившийся Вавилон и поднял матрас дивана.

— О, весьма и кстати, — поддержал Роман. — Развей наконец зыбкий туман мучительных сомнений.

Вавилон открыл ключиком замок желтой сумки и вынул тяжелую кипу джинсов, упакованных в целлофановые мешочки.

— Тут, Наташа, твоя помощь нужна. Ярлыки пристрочить и вшить молнии. — И Вавилон уже из другого места, отставив на книжной полке журнал, словно из тайника, достал с десяток застежек.

— И ты веришь в эту затею? — критически рассматривая мелкие желтого металла зубчики молнии, спросил Роман.

Вавилон, видимо, ждал такого вопроса — ответил убежденно, с запальчивостью, даже красные пятна на скулах проступили:

— А для чего бы затевал тогда всю эту канитель?! Молнии подходящие доставал, штампик специальный заказывал. Так просто? Нет, это верняк. Ярлыки еще приладим, соответствующую упаковочку дадим. Завтра мне обещали бельгийские мешочки. Люкс! Точно, верняк, сто процентов гарантии, что сойдут за фирменные «Супер райфл». Представляешь, «Супер райфл» — фирма с железной репутацией!

— О-о, — погрузив пальцы в смолянисто-черную бороду, протянул Роман. — Это уже красивые ассигнации рисуются. Вполне и определенно. Плюс — психологический фактор. Что ж, по рукам, старина!

Вавилон удовлетворенно пожал протянутую руку.

— Значит, будут колеса?

— Слово джентльмена!

— Тогда — за дело! Наташа, несу швейную машинку.

— Всецело и полностью, — покорно вздохнула Наташа. — Вечная истина: самая трудная работа достается женщине.

— А мне, старина, — лишь по глазам и заискивающему голосу можно было понять, что Роман улыбается, — если помнишь, ты обещал мне бокал вина.

— Еще одна старая истина, — без улыбки заметила Наташа, — женщина — за работу, мужчина — за вино.

— Натали, виноват ли я, что кроме оркестровой трубы, предметы иного назначения держатся в моих руках крайне ненадежно. Лучше у окна в это время посижу. Созерцание машины с целью ее сохранности…

Вавилон толкнул дверь. Этого болтуна не переслушаешь. В кухне он открыл холодильник, достал бутылку «Ркацители». Пусть себе потягивает вино и болтает сколько влезет. Какой еще прок от него. От Гриньки и то больше пользы. Ладно, хоть машину дает, и то спасибо.

Из своей комнаты вышла мать. По-прежнему нарядная и чуточку обиженная.

— Для приличия и со мной могли бы немного посидеть.

— Ма, красивая моя, обязательно посидим. — Вавилон обнял круглые и гладкие плечи матери. Алла Игнатьевна вмиг растаяла и горячо зашептала:

— Волик, она — прелесть! Где ты ее разыскал? У вас, прости, что — роман?

— Вот именно — Роман, — обреченно вздохнул сын. — В Романе все и дело.

— Отчего же так грустно? Ты должен радоваться. Любовь к такой девушке — это счастье. Она облагородит тебя…

— Маман, хоть ты не трави меня!

— Ничего не понимаю. Да в чем дело?

— А в том, что хороша Маша, да не наша.

— Как?.. — ошеломленно спросила Алла Игнатьевна. — Она с этим… бородатым?

— С этим, — подтвердил Вавилон. — С бородатым… У него — все. И борода, и машина, и Наташа. Вот и сухое вино ему же несу. Счастливчик…

Научные вопросы

Кабинет биологии помещался на втором этаже, совсем недалеко от Гринькиного класса. На каждой переменке Гринька проходил (а то и по нескольку раз) мимо дверей кабинета и всякий раз с тайной радостью думал о том, что в кармане у него лежит ключ от замка и он может в любой день потихоньку зайти в кабинет, потрогать всякие экспонаты, приборы, а главное, посмотреть в микроскоп.

Но идти одному, он считал, было бы теперь нечестно. Сам же разболтал Киселю про ключ и предложил вместе смотреть в удивительный микроскоп. Может, напрасно разболтал? А все из-за той крестовой десятки. Жалко стало Киселя, вот и сказал про микроскоп, думал, что обрадует. А тот вроде и не обрадовался нисколько. Три дня уже прошло, он и не вспоминает. Неужели не интересно ему? Или просто трусит? Напугали его папочка с мамочкой. Слабак! Не иначе как над уроками сидит потеет теперь. Двоек-то нахватал сдуру.

Гриньке стало скучно. С десяток раз объехал на велике самые удобные дорожки двора. И вдоль Костиного дома покатался, не одну ребристую трассу проложил под его балконом. Не выглянул дружок Костя. И призывных дзинь-звоночков будто не слышал.

Совсем, видать, заучился. Гринька сплюнул и уже собирался взять курс на свой возвышавшийся девятью этажами дом, как вдруг на сверкающий в лучах солнца руль, рядом со звонком, уселась маленькая, необыкновенной красоты бабочка с узенькими и прозрачными нежно-зелеными крылышками.

Гринька смотрел на нее изумленно, боясь дышать. Потом стал медленно приближать руку к нежданной гостье… Есть, попалась! И вновь долго, не мигая, рассматривал он свою изумрудную пленницу. Насмотревшись, достал спичечный коробок, без жалости высыпал на землю спички, а их место заняла зеленая бабочка. Подержав коробок возле уха и ничего не услышав, Гринька решил, что пленнице одной скучно. Через минуту он подселил к ней темно-синюю муху, усевшуюся погреться на седле его велика.

Бережно, спрятав «зоопарк» в нагрудный карман, Гринька одним махом вскочил на седло и энергично закрутил педалями. Не останавливаясь у своего дома, промчался дальше, на улицу, и затормозил возле молочного магазина. Телефонная будка была свободна. Гринька не пожалел двушки, набрал номер Костиной квартиры. И когда трубку подняли, сказал:

— Слушай, Кисель, это я. Узнал?.. Один дома?

— Один, — радостно ответил Костя. — Ты первый раз звонишь?

— Из будки — первый. А велосипедным звонком полчаса тренькал. Затаился, не показываешься.

— Я не слышал. В ванне лежал. Под водой. Угадай, сколько времени был под водой? Не угадаешь. Рекорд — семьдесят три секунды. Думал: грудь лопнет…

— Рекорд! — фыркнул в трубку Гринька. — Это ерунда. Я две минуты просижу. Ты, Кисель, лучше скажи, что такое электроника?

— Каждый дурак знает.

— А бионика?.. Ага, молчишь! Не знаешь! Пчела за три километра улетит, а все равно улей свой находит. Или летучая мышь. Она как ласточка летает, только в темноте. И ни на что не натыкается. Потому что локаторы у нее специальные. Вот ученые смотрят на этих животных или там букашек и открытия делают. Локаторы, например… В общем, много всяких изобретений. Кисель, я бабочку сейчас поймал, красивая — не насмотришься! Усики у нее зачем-то, четыре лапки. А в крылышках перепонки, как паутинка… Еще муху поймал…

— Муха! — с усмешкой отозвался Костя. — Тоже мне, организм! Чудо природы! — Костю задело, что Гринька не захотел оценить его рекордного погружения в воду. Две минуты просидит! Хвастун!

— Много ты понимаешь! — в свою очередь возмутился Гринька. — Голова у мухи, знаешь, как интересно устроена! А глаза! А потолок для нее, что пол. Попробуй ты, залезь на потолок, походи там. Вот как она ходит — кверху ногами!

«Потолок» как-то вдруг озадачил Костю. В самом деле, отчего это муха преспокойно разгуливает себе по верхотуре? И не падает.

— А сам-то знаешь, почему она не падает? — после некоторого раздумья спросил Костя.

— Узнаем! — уверенно ответил Гринька. — Для того и поймал. Вот они, в коробке сидят. На пару, чтоб не скучали. — Он достал коробок и приложил к трубке. — Слышишь?

— Что-то шуршит…

— Они и есть!.. Хочешь — останемся сегодня после уроков? В микроскоп все и разглядим.

— Ладно, останемся, — сразу согласился Костя и оживленно добавил: — Еще червяка, может, откопаю. По радио не слышал передачу? Тоже интересная животина. На два метра в землю залезает. Грунт раздвигает головой. Во, силища! А дышит всем телом…

— Давай тащи червяка! — одобрил Гринька.

Сладкий червяк

Едва раздавался звонок на перемену, как Гринька и Костя — каждый из своего класса — спускались вниз и здесь, возле раздевалки и медкабинета, в самом тихом месте школы, принимались за обсуждение «научных» проблем. Сначала Костя сквозь узкую щелку в коробке пытался рассмотреть живые объекты их будущих исследований. Видно было плохо. Муха то пялила на свет жемчужный глаз, то принималась неистово жужжать, словно предчувствуя еще более тяжкие времена. А красивая бабочка безропотно покорилась судьбе, лишь часть зеленого крыла виднелась. Зато Костиного червяка можно было наблюдать без всякой опаски. Свернувшись тугим калачиком, он лежал в круглой жестяной коробке среди травинок так мирно и тихо, что даже не верилось, что своим длинным телом он может запросто вползать в твердый грунт. Тут гвоздь без палки в землю не вобьешь.

— А он не дохлый у тебя? — с сомнением опросил Гринька.

— Живой, — заверил Костя. — Только что на уроке истории смотрел — шевелился. Я под камнем его нашел, у беседки. Резвый, чертяка, чуть не уполз. А теперь спит. Переволновался. Ему здесь удобно — я и земли немножко положил, и травы, а в крышке, видишь, четыре дырочки гвоздем пробил. Чтобы воздух свободно поступал. Хороший дом, правда? Из-под кинопленки коробка.

— Такая маленькая?

— А сама-то пленка — никогда не видел? — вот такусенькая, восемь миллиметров кадр. А помещается в этой коробке десять метров. У папы и кинокамера есть.

— Фильмы, что ли, снимает?

— Ага, раньше снимал. И меня, и Ленку. Такой фильм один смешной снял — как пол моем. Я на трехколесном велосипеде сижу, Ленка у меня за спиной сидит, а сзади, к оси, тряпка привязана. Ездим по комнате, а тряпка пол моет. От смеха упадешь… Это еще года четыре тому назад он снимал. Теперь почти и не занимается. Говорит: времени нет…

На следующей перемене в укромное место возле медпункта Костя пришел с опозданием.

— Симка привязался: «Куда идешь? Что у тебя за коробочка?..»

— Всем еще покажи! — с раздражением упрекнул Гринька.

— Ничего не всем! Просто, видно, засек, когда я потихоньку на уроке открывал. Его парта в другом ряду, сзади. Вот и засек.

— И что же сказал Калачу? Не трепанул?

— Ты что! Как же я могу без тебя! Еле отделался. Пришлось в буфет с ним идти. Его в очереди оставил, а сам незаметно из буфета и — скорей сюда… Гринь, а может, сказать Симке?

— Я тебе скажу! — Гринька показал кулак. — Скажи только — голова отвалится!

Странно вел себя Гринька. Ведь хотел же раньше посвятить Костю и Симку в свою тайну. А потом — ша, замолк. Даже дурачком без памяти прикинулся перед Костей: ничего, мол, не говорил о научных опытах, температура, мол, у тебя высокая, бредишь. Так бы, наверное, и не сказал про ключ, если бы не карта. Как она из колоды у него выпала и столько дней на балконе провалялась? И вдруг сразу ключ после этого показал. Будто задобрить хотел…

Однако выяснять эти тонкости Костя не стал. Гринькин кулак был весомым аргументом. А пускать в ход кулаки Гринька Швырев может запросто. Некоторые ребята и в школе и во дворе испытали это удовольствие.

Закрыв червяка крышкой с дырочками, Костя вздохнул:

— Опять Симка сейчас привяжется: куда из очереди сбежал? Покажи коробку.

— Коробку дай мне! — распорядился Гринька. — А Калачу пару раз по шее отвесь!

— Не поможет… Да и за что про что бить-то?

— Чтоб не шпионил.

— Тогда уж точно станет выслеживать. Знаю его… — Указательным пальцем левой руки, на котором еще темнел ушибленный ноготь, Костя старательно почесал за ухом. — Обмануть бы как-то надо, со следа сбить… Слушай: давай обратно коробку. Скажу, что это особый червяк, рыба, мол, на него очень клюет. Ну и Калач тогда клюнет! — Костя засмеялся.

И Гриньке мысль понравилась:

— Кумекаешь! На, — возвратил он коробку, — покажи ему, пусть понюхает.

— Пусть даже полижет! — сказал Костя.

— Пусть даже откусит половину!

— Пусть весь глотает! — разошелся Костя. — Ничуть не жалко!

Свой гениальный план Костя решил осуществить немедленно. Хочешь выиграть бой — наступай первый, не жди! Симку он нашел в коридоре и тотчас с недовольным видом подступил к нему:

— Ты куда же из очереди девался? Отошел на минутку — нет.

Ошарашенный Симка часто-часто заморгал.

— Это ты девался. А я в очереди стоял.

— Стоял! — не дрогнул Костя. — Знаем, как ты стоял! Теперь по твоей милости голодным остался.

Симка всегда уважал определенность. Когда сталкивался с чем-то непонятным, необъяснимым, то сильно терялся. Он снова поморгал белесыми ресницами и наконец твердо изрек:

— Врешь ты все! Стоял я в очереди. Пять человек было. Как же ты меня не видел?

— А-а, — протянул Костя, — так ты, наверно, уже съел свой коржик, когда я в буфет вернулся.

— А куда ты ходил?

— Тебе обязательно доложить требуется!

— Ну, говори, если не врешь.

— Во двор выбегал.

— А зачем? — Симке Калачу все-все нужно было представить себе четко и точно.

— За травой.

— Гы!.. — Симка недоверчиво рассмеялся. — Рассказывай сказки! Так и поверил!

— Сказки! Тогда гляди! — Костя отвел Симку в сторону подальше от ребят, оглянувшись, достал из кармана коробку и раскрыл ее. — Убедился?

— Червяк… А зачем он тебе?

— Так это, знаешь, какой червяк? Самый вкусный на свете. Любой рыбе он только и снится. Думаешь, на самом деле сказки рассказываю? На, попробуй лизни. Этот червяк особой породы. Самый редкий сорт. Не бойся, лизни. — Костя с готовностью поднес коробку приятелю к самому рту.

Ужасно хотелось Симке знать — правда это все, что говорит Костя, или на пушку берет. Однако лизнуть красноватого противного червяка он не решился.

У Симки наверняка нашлось бы и много других вопросов относительно диковинного любимца рыб, но Костю выручил звонок на урок географии.

Василия Васильевича, стоявшего с точеной указкой в руке возле географической карты, Симка почти не слышал. То и дело взглядывал сбоку на невозмутимо-серьезное лицо Кости Киселева и по привычке кусал кончик ручки. Кусал-кусал, да и перестал — рот разинул. Радостно подумал: «Сказал, что за травой бегал, а трава совсем вялая была!»

И еще не успел смолкнуть трескучий звонок на переменку — Симка вскочил с места и притиснул Костю на его парте.

— Покажи еще раз червяка, — зашептал он.

— Все-таки решил лизнуть? Пожалуйста, с удовольствием! — Костя раскрыл под крышкой парты коробочку. — Можешь даже пососать. Разрешаю.

— Говоришь, за травой бегал?

— Конечно. Это дорогой червяк, понимающий рыболов двух рублей не пожалеет. Его свежей травой кормить надо.

— Свежей? — ехидно переспросил Симка. — А здесь какая? Сено, а не трава.

Костя поперхнулся. Но только на секунду-другую — тут же овладел собой:

— Сам ты сено! Конечно, целый урок пролежала трава, ну… и немного повяла.

— Немного! Брехун ты, Киселек!

Подобные оскорбительные слова в его адрес давали Косте полное право искренне возмутиться.

— А ну, слезай с моей парты! И мотай вообще куда подальше!

Костя с выражением оскорбленной невинности на лице вышел в шумный коридор, не спеша проследовал в конец его, до самой лестницы, и оглянулся. Мелькали мальчишки, девчонки, коридор, как на аэродроме, гудел плотным гудом, но Симки нигде не было видно. Вот и хорошо, отстал наконец. Костя торопливо сбежал вниз, к раздевалке.

Занятый мыслью о разговоре с Гринькой и о той, уже близкой минуте, когда они потихоньку отопрут медным ключом дверь биологического кабинета, Костя, спускаясь с лестницы, не мог и предположить, что в этот самый момент за ним осторожно, внимательно и с огромным любопытством следят немигающие глаза Симки Калачева.

«Скорощейка»

Отец любил придумывать забавные словечки. Костю, когда тот был еще совсем маленьким, Аркадий Федорович в шутку называл — «пустолейка», оттого что Костя мог целый час плести нескончаемый рассказ, в котором никакого смысла не было, зато нелепиц всяких — больше, чем семечек в тыкве. «Волк съел шляпу, а в шляпе сидело дерево, а на дереве вместо яблок росли гвозди…» И так до бесконечности. И еще Костя в детстве отличался тем, что медленно и лениво ел. Зачерпнет иной раз ложкой кашу и задумается. Да так крепко, что, бывало, и ложкой в рот не попадал. И за это Костя получил новое имя: «тихоешка».

А вот имена, которыми Аркадий Федорович награждал свою прыткую и непоседливую дочку, почти все начинались словом «скоро». «Скоробежка», «скороешка», «скорочитка», «скоромойка» и даже — «скорощейка». О последнем имени следует сказать особо. Сразу и не поймешь, что это такое. Будто бы щи быстро ест. Но «щи» тут ни при чем. Главное — «ищейка». В семье уже давно повелось: затерялась какая-то вещь — у Леночки спрашивают. Она про все знает и помнит. Сразу идет, куда нужно, и приносит пропажу.

Пробковый пояс для плавания Леночка отыскала в одну минуту, хотя лежал он в тесной кладовке на самой верхней полке, под коробкой с елочными игрушками. Да еще и в газету был завернут.

Если бы не брат Костя, Леночка и не подумала бы сейчас, в начале мая, об этих зашитых в полотно и с лямочками на концах почти невесомых пробках для плавания. Пришла из школы, а Костя расхаживает по квартире в одних трусиках, волосы мокрые, красный и очень довольный, словно уже завтра начинаются летние каникулы и годовые оценки в его дневнике самые что ни на есть распрекрасные.

Сестренка собиралась было спросить, отчего он такой мокрый и красный, но увидела на столе зеленую резиновую маску с капельками воды на овальном стекле и спрашивать ничего не стала. Мотнула косичками и хихикнула:

— Водолаз! В ванне ныряешь. Записался бы лучше в бассейн, в секцию. Павлик Баранов — я с ним на одной парте сижу — уже третий разряд получил.

— Пусть твой Баранов просидит под водой семьдесят три секунды!

— А ты просидел? — с интересом спросила Леночка.

— Не веришь? Идем. При тебе погружусь. Может, еще и новый рекорд установлю. Я сейчас отдохнул. И натренировался немного.

— Не надо. Верю, — сказала сестренка и благоразумно добавила: — И голова будет совсем мокрая, а тебе — в школу скоро.

— Точно! — сразу заторопился Костя. — У меня еще одно дело есть. Пустой коробки от пленки не видела?

— В кухонном ящике. А зачем тебе коробка?

Натягивая штаны, Костя сказал:

— Одна девочка много-много хотела знать. Она все спрашивала-спрашивала, и голова у нее сделалась большая-большая. А потом не выдержала голова и лопнула.

— Пожалуйста, очень надо! Не говори. — Леночка сняла белый школьный фартук и пошла мыть руки. Зеленоватая вода в ванне стояла чуть ли не доверху. Леночка опустила в воду руку. Едва-едва теплая. Смелый Костя. Чтобы не болеть, решил закаляться. «А если мне попробовать?»

— Костик! — вытирая полотенцем руки, крикнула она. — А можно мне нырнуть в твоей маске?

Костя появился немедленно. Насчет ныряния он готов был дать любой совет.

— Только воздуху побольше вдохни. И держи потом, не выдыхай. Уши, если боишься, зажми пальцами. Ремешок на маске я тебе сейчас укорочу…

— А хорошо в воде видно?

— Еще как! В общем, ныряй смело! Ты у меня молодец! И правильно: скоро же к морю поедем. Надо тренироваться. Плавать буду тебя учить всякими стилями. Как рыба, будешь плавать. Получше вашего знаменитого Баранова!

— А пробки я все-таки возьму, — сказала Леночка. — С пробками не утонешь…

Когда брат ушел, Леночка разделась, часть воды из ванной слила и добавила горячей.

Напрасно Костя подбадривал сестренку, говорил, чтобы затыкала уши, не боялась, — Леночка, половчей приспособив на голове маску, нырнула в теплую воду. Ой, правда, видно как хорошо! Она рассмотрела свою худенькую руку, пальцы, розовые ногти с белыми крошечными лунками у основания. А больше смотреть не хватило воздуха.

Выскочила из воды, стянула маску и увидела себя в зеркало — тоже красная и улыбается, а косички-хвостики опустились, и струйки с них стекают. Не беда — высохнут.

Довольная не меньше брата, Леночка тоже ходила в одних трусиках по комнатам и мечтала о том, как они прекрасно будут жить на море. Тогда и вспомнила о пробковом поясе, разыскала его в кладовке, примерила, даже ленточки завязала. И совсем развеселилась. Запела, закружилась. Спать они будут в настоящей палатке. В той же кладовке, на нижней полке в брезентовом чехле, лежит туго свернутая желтая палатка. Большая, как раз на четырех человек. Не жизнь, а сказка! С утра до вечера купаться и загорать! А в то время, когда они с мамой будут заниматься хозяйством, мужчины пусть ловят рыбу. Папа же — знаменитый рыболов. Еще в детстве такую огромную щуку вытащил, что в «Пионерскую правду» с ней попал. Потом письма получал. Даже из Болгарии…

И тут Леночка перестала кружиться. Задумалась. На полке, где она только что из-под елочных игрушек вытащила пробки, стоит высокая картонная коробка. Леночка уже дважды знакомилась с содержимым коробки: старые конспекты, письма, перевязанные тесемкой, какие-то облигации, потрепанные блокноты. И был среди них один — с коричневой клеенчатой обложкой. Кажется, какие-то адреса там записаны. Похоже, что адреса… Или она путает?..

Чтобы Леночка-«скорощейка» чего-то не знала, в чем-то сомневалась — быть такого не должно! Через две минуты тяжелая картонная коробка уже стояла на полу, и юная следопытка одну за другой вытаскивала связанные письма, конспекты… Вот и блокнотик с коричневой обложкой. Конечно, какие-то адреса. Не ошиблась. Ветхие листочки, которые, как видно, когда-то часто листали, хранили чьи-то адреса, написанные и еле заметным карандашом и чернилами разных цветов. Записаны были не по алфавиту, а как придется, один за другим. «Да, — подумала Леночка, — аккуратностью папулька в те времена не отличался».

Блокнотик Леночка изучала с улыбкой. Среди адресов мелькали забавные рожицы, чертики, несколько раз мальчишка-папа рисовал любимые свои пистолеты всяких систем, а на одной страничке был нарисован бой двух танков — советского и фашистского. Победил наш. Из башни танка со свастикой валил дым. Леночка еще перевернула страничку и… замерла. Сверху синими чернилами было написано: «Болгария. Гор. Пловдив, ул. Димова, 7. Млада Христова»…

В седьмом часу Аркадий Федорович вернулся с работы. Когда он присел к своему столу, на котором стопкой лежали книги, чертежи, Леночка подошла сзади и положила перед отцом блокнотик.

— Папуль, помнишь такой?

Полистав ветхие странички, Аркадий Федорович улыбнулся:

— Седая история… Времена давние, дорогие и милые… Где же ты его откопала?

— В коробке со старыми бумагами.

Аркадий Федорович долго и грустно рассматривал рисунок, изображавший бой танков. Сказал:

— Главная тема наших тогдашних игр и воспоминаний.

— А здесь посмотри. — Леночка перевернула страничку.

— Млада Христова! — Отец оживился. — Да-да, та самая Млада из Пловдива, о которой я рассказывал. Сколько лет пробежало…

— Папусь, а ты на море будешь рыбу ловить? — казалось бы, без всякой связи спросила Леночка.

Но Аркадий Федорович понял ее, подергал за высохшую косичку.

— В море-то щуки не водятся.

— А ты поймай не щуку. Еще какую-нибудь рыбу. Тоже интересную.

— Акулу!

— Ой! Вот если бы поймать!

— А поможешь тащить из воды?

— Спрашиваешь! И я буду тащить, и мама, и Костя.

— Кстати, что-то долго из школы его нет.

— Не знаю. Ушел правильно. Даже раньше времени. Зачем-то коробочку от пленки искал…

Тихий стук в дверь

После пятого урока все ребята из 6 «А» и 6 «В» разошлись по домам, а Костя и Гринька остались в школе. Сначала минут пятнадцать торчали в туалете, пока в дверях не появилась техничка Степановна со щеткой и ведром в руках. Она весьма подозрительно посмотрела на ребятишек, сидевших на подоконнике.

— Опять дымы пускаете? Курцы сопливые!

— Мы не курили, — сказал Костя.

— Чего ж торчите здесь?

— Уходим, уходим. — Гринька взял портфель и спрыгнул с подоконника. — Посидеть нельзя!

— И нельзя! — погрузив щетку с намотанной тряпкой в ведро, отрезала Степановна. — Кончились уроки — марш домой! Если не дежурные…

Вышли в коридор. Огляделись.

— Гоняют, гоняют! — проворчал Гринька. — Идем на первый этаж, к спортзалу.

Спустились к спортивному залу. Портфели поставили к стенке. Стоят, посматривают с тревогой по сторонам. А что поделаешь? Шестой урок, некоторые старшие классы еще занимаются. И биологический кабинет пока не свободен — девятиклассники там сидят. Можно было бы этот час по улице побродить, но тогда из школы надо выходить. А как потом возвращаться? Увидит кто-нибудь из учителей, зачем, спросят, что забыли? Нет, лучше в школе переждать.

Всегда так: когда ничего не ждешь, время незаметно бежит. А тут — тянется, тянется, будто учебный год. И двери зала, как назло, закрыты. Сейчас побегали бы, на турнике покрутились, через коня попрыгали. Занимайтесь спортом, говорят, занимайтесь, а сами — двери на замок. Стой теперь как дурачок, оглядывайся!

— А ловко я от Симки отделался! — в который раз вспомнил Костя. — После уроков даже не посмотрел на меня. Обиделся.

— Велика важность!

— И я говорю: хорошо, что обиделся. Не мешает…

Наконец прозвенел долгожданный звонок.

Они взяли портфели и стали прохаживаться по коридору — будто тоже домой идти собираются. Голоса в раздевалке скоро умолкли, перестала хлопать входная дверь.

Остался кто-нибудь в школе? С минуту они напряженно вслушивались в тишину. Где-то наверху еще ходят. Ведро звякнуло. Вода зашумела. Не иначе как Степановна уборку заканчивает.

— Ждать будем? — шепотом спросил Костя.

— А чего ждать? — отрывисто отозвался Гринька. — Поглядим, где она…

Осторожно ступая по лестнице, поднялись на второй этаж. В коридоре никого не было. Опять звякнуло ведро. Наверху.

Гринька без слов потянул приятеля за руку. Костя не считал себя трусливым человеком, но сердце его, как говорят в таких случаях, и правда куда-то в пятки опустилось. Их неслышные шаги почему-то отдавались невероятным шумом. Или это кровь гудит в ушах? Костя увидел, что медный ключ в руке Гриньки никак не попадет в щелочку замка. Тоже трусит. Как ни странно, это немного успокоило Костю. Если уж сам Гринька боится, то, значит, все нормально, и нечего стыдиться своего страха.

Но вдруг Костя весь напрягся. Ему почудилось, будто в конце коридора, на лестнице, кто-то есть. Весь обратившись в слух, он несколько секунд вглядывался туда. Ерунда какая-то. Померещилось. «А трусоват все же я, — обидно подумал о себе. — Гринька вон замок уже открыл, зашел». Костя юркнул в приоткрытую дверь, и Гринька тотчас притворил ее и собачку на замке опустил.

— Никаким ключом с той стороны теперь не откроешь! — облегченно выдохнул он. — Порядок!

Может быть, еще и перед Костей Гринька рисовался, но держался он здесь свободно и смело, как настоящий хозяин этого просторного биологического кабинета, где в правом углу, будто из страшной сказки, стоял желтоватый человеческий скелет, а у стенки возвышались три шкафа, и там, за стеклами, виднелись какие-то приборы, чучела птиц, зверюшек, а главное, таинственно и волнующе чернели лаком и сияли никелированными деталями чудесные микроскопы.

— Ну, как моя лаборатория? Подходяще? — весело сказал Гринька. Сказал хотя и не в полный голос, но и не каким-нибудь жалким шепотом.

— Здоровски! — восхитился Костя. В кабинет биологии ему и раньше случалось заглядывать, но сейчас, когда с Гринькой они оказались тут вдвоем, без ребят, без учительницы, в полной тишине, при закрытых дверях, — все здесь вдруг приобрело особый, значительный смысл.

— А это какая птица? — подходя к первому шкафу, спросил Костя.

— Глухарь. Тут же написано.

— Ага, правильно.

— Еще бы неправильно! Я и без надписей всех птиц знаю. Это рябчик. Это тетерев.

— А это? — Костя показал на темную птицу со светлыми крапинками на грудке. Надписи на подставке чучела не было.

— Это… — Гринька нахмурил брови. — Это — трясогузка.

— И не знаешь! — хихикнул Костя. — Обыкновенный скворец. Разве не узнал? Весной прилетают. В парке полно их, даже на газонах.

— Если знаешь, так зачем спрашиваешь! — оборвал Гринька.

— Проверить тебя хотел.

— Ты зачем сюда пришел? Проверяльщик! Лучше доставай своего дохлого червяка. Сейчас микроскоп принесу.

«Научный объект», найденный у беседки под камнем, и в самом деле не подавал признаков жизни. Костя и на ладони держал потускневшего червяка, и дул на него — все было бесполезно.

— А говорил: силища у него! Окочурился червячок. — Гринька вынул из кармана спичечный коробок. — Вот моя мушка живет-здравствует!

Но плохо жила муха. Жужжать давно перестала, возможно, и летать она была уже не в состоянии. Однако Гринька рисковать не стал. Держал синюю пленницу за крыло и раздумывал, с чего и как начать исследование.

— Значит, нам требуется какую раскрыть ее тайну — отчего ходит по потолку и не падает?

— Угу, — приставив вытаращенный глаз к окуляру микроскопа, подтвердил Костя. — Я лично думаю, что клеем каким-нибудь у нее лапки смазаны.

— Сейчас узнаем, раскроем тайну… — Гринька пожевал губами. — Ладно, — решился он, — пусть пострадает за науку — пожертвует нам свою лапу.

— Точно, — поддакнул Костя, — наука требует жертв. Что там навозная муха! Вон сколько птиц погубили, тряпками набили… Клади лапу сюда, на стеклышко. Кажется, навел на резкость.

— Дай-ка проверю. — Гринька с трудом оттеснил «сотрудника по научным изысканиям» от микроскопа и сам припал глазом к окуляру. — Это навел называется! Надо зайчик от зеркала поймать…

Но что-то не получалось у Гриньки. И так поворачивал вогнутое зеркальце, и этак, и колесико с насечкой крутил — мушиная лапка темнела нечетким, расплывчатым пятном.

— Испорченный микроскоп, — объявил Гринька. — Другой возьму. А этот — что надо! — через минуту радостно и громко воскликнул он, видимо, совсем забыв, где находится. — Посмотри, Кисель, в мой!

И верно: вторая оторванная мушиная лапка, лежавшая на узком стеклышке, отчетливо топорщилась в окуляре острыми и длинными волосками. Костя поворотом колесика отвел стеклышко чуть в сторону и увидел, что мохнатая лапка заканчивается словно бы крючочком каким-то. Он и сказал об этом вслух. И еще добавил, что этими крючочками муха, наверно, и цепляется за потолок.

Такой вывод «коллеги» лишь насмешил Гриньку. Вновь оттеснил Костю от микроскопа.

— Придумаешь тоже! Цепляются! Что там, нитки на потолке натянуты или паутина…

Мнения исследователей разошлись. Гринька доказывал, что это вообще никакие не крючочки, а простые волоски и цепляться ими муха не может. Костя настаивать на своем не посчитал нужным — снова принялся отлаживать микроскоп. И отладил наконец, хорошо стало видно. Ну не мастер ли! Гринька не смог, а он отладил!

После мушиных лапок приятели изучали зеленоватые крылья бабочки, огромный мушиный глаз. Гринька все приговаривал в восторге: «Ах, хороший у меня микроскопчик! Чудесный, микроскопчик!» А потом замолчал. Костя даже удивился его молчанию. Поднял голову.

— Слушай, Кисель, — сказал Гринька. — Мысль у меня великая…

— Ну.

— Слушай: разве это порядок — столько здесь микроскопов, а стоят без дела?

— Почему без дела? Приходят ученики, смотрят.

— Раз в месяц смотрят.

— Значит, так надо.

— Надо! А каникулы начнутся — все лето без толку будут стоять здесь…

Костя насторожился:

— Для чего это говоришь?

Ответил Гринька не сразу.

— Кисель, — глухо произнес он, — давай возьмем себе один?

— Ты что! Разве можно!

— Их же здесь вон сколько! И никто не узнает. А может, и вовсе не хватятся… Эх, положить вот сюда. Как раз влезет. — Гринька вытащил из своего портфеля учебники.

Костя сорвался с места, бледный и решительный.

— Не смей! — И так посмотрел на приятеля! Тот криво усмехнулся:

— Да я только примерить… Перепугался. Сыночек мамин… Всего бы на лето и взял-то. Чего ему здесь в шкафу зазря пылиться? А первого сентября принес бы. Порядок. За лето, может, какое-нибудь важное открытие сделал бы для науки…

Больше Гринька ничего не успел сказать — послышался тихий стук в дверь. Ребята оцепенели, со страхом повернули головы к выходу. Стук — тихий и настойчивый — повторился. И тотчас сдавленный голос прозвучал из-за дверей:

— Гриня, Костя. Это я — Симка. Откройте скорей. Скорей!

Сомнений не было: за дверью — Симка. Но как, почему?!

— Что делать? — разомкнул побелевшие губы Гринька.

— Слышите? Скорей откройте.

Гринька торопливо засунул книжки в портфель, схватил микроскоп и бегом отнес в шкаф. Водворил на место и второй. Костя же сидел как парализованный. Неужели Симка все-таки выследил его, перехитрил? Но что ему сейчас нужно? Может, какая-то опасность им грозит?..

— Открою! — злым шепотом произнес Гринька. — Ух, и набью ему рожу! И тебе стоит!

Симка, перепуганный не меньше своих неверных друзей, проскользнул в дверь и одним духом выпалил:

— Степановна застукала вас! Сам видел. Сначала под дверью стояла слушала, а потом чуть не бегом вниз побежала. Наверно, в милицию звонить, а может…

— Надо уходить! — не дослушав, сказал Гринька. — Кисель, чего расселся? Быстро! — Он схватил портфель, и в тот же момент в коридоре раздались голоса, торопливые шаги. Ясно: путь к отступлению отрезан.

Настежь распахнулась дверь.

— Вот они, разбойники! — Техничка, стоя на пороге и загораживая выход, словно автоматом, указывала рукой на сжавшихся в страхе ребят. — Трое их тут, Лариса Васильевна. Как билогичка наказывала мне поглядывать после уроков за кабинетом, так я и сделала. Будто чуяла билогичка: раз ключ, говорит, пропал — могут и гости объявиться. Вот они — гости. Им бы только что своровать!

— Обождите, Степановна. — В кабинет вошла завуч Лариса Васильевна — еще молодая, белозубая, с пышными русыми волосами. — Ну, друзья мои, объясните, как сюда попали? Чем занимаетесь?

Самым смелым оказался Гринька. И самым находчивым:

— Это я недавно нашел у дверей ключ.

— Почему же ты не принес его в учительскую?

Гринька помялся, виновато вздохнул:

— Я птиц очень люблю. Изучаю их. И скелет человека хотел посмотреть. А в этот биологический кабинет нас пока не пускают. Шестой класс. Тогда вот мы и пришли сюда. Интересно же самим, все посмотреть.

— Что ж, Швырев (видно, завуч уже знала Гриньку, даром что тот всего две четверти проучился в их школе), должна заметить: объяснил ты довольно убедительно. Учтем, запишем тебя в зоокружок.

— Его-то, разбойника! — всплеснула руками техничка. — Да что же вы, Лариса Васильевна, верите им? Это ж чистые разбойники, хулиганы! Этих вот двоих час назад из туалета выставила. Папиросы курили.

— Никаких папирос мы не курили! — Гринька почувствовал себя уверенней.

— Да, мы не курили, честное пионерское, не курили, — чуть приободрившись, вставил слово и Костя.

— Хорошо, разберемся, — сказала Лариса Васильевна. — А сейчас покажите свои дневники.

Это ничего приятного уже не предвещало. С большой неохотой ребята стали расстегивать портфели. И Симке пришлось доставать дневник. Не станешь же объяснять, что он здесь совсем ни при чем.

Завуч полистала дневники, посмотрела отметки и росписи родителей.

— Твоя мама завтра может в школу прийти? — спросила она у Гриньки.

Смотрела Лариса Васильевна не строго, внимательно, голоса не повышала, и Гриньке, поначалу вравшему напропалую, стало как-то не по себе. Но что оставалось ему делать? Не хотел он все-таки, чтобы мать явилась в школу. И он продолжал сочинять.

— Не может она прийти, — вздохнув, сказал Гринька. — Ее четыре дня теперь не будет. Только сегодня уехала. Она проводником работает на поезде. — Гринька объяснял обстоятельно, по порядку. Только сроки нарочно путал: именно, завтра мать должна была вернуться из поездки.

— А у тебя? — обратилась завуч к Симке.

Симка закусил губы. Да, попал, как кур во щи!

— Мама у нас умерла. А отец не видит. Инвалид.

— Ах, помню, помню, — кивнула Лариса Васильевна. — Калачев.

Костиному дневнику, с жирной кляксой на обложке, с двойками и несколькими замечаниями учителей, написанными красными чернилами, завуч уделила особое внимание. Больше того, выписала себе на листочек номера телефонов, указанных на первой страничке дневника, домашний телефон и заводской отца.

— Папа дома? Не в отпуске, не в командировке?

— Дома, — обреченно покачал головой Костя.

— А сейчас идите домой, — возвращая дневники, сказала Лариса Васильевна и даже улыбнулась на прощание белозубо и весело.

Может быть, самую-самую малость потеплело у Кости на душе от ее улыбки. Впереди — он понимал это совершенно ясно — его ждали серьезные неприятности.

Главное дело

Настроение испортили после обеда. Только вернулся из цеховой столовой, не успел еще прочитать в газете международное обозрение — торопливо подошел начальник смены Пронин. И без того обычно хмурый, неулыбчивый, он был сейчас мрачнее тучи.

— Плохие дела, Аркадий Федорыч.

— Да уж по лицу вижу, — усмехнулся Киселев.

— Опять два рулона забраковали. Четвертый случай за неделю.

— Н-да! — крякнул Аркадий Федорович. — От таких сюрпризов язва желудка может приключиться… А я предупреждал, Нил Палыч, не та сталь идет. Конверторщики напортачили.

— Найди виновного! Те на доменщиков кивают.

— Это что ж теперь — и план под угрозой?

— Похоже на то, — вздохнул Пронин. — Можем и без прогрессивки остаться.

— А мы-то при чем тут? Катаем, что дают.

— Так-то оно так… — Начальник снова тяжело вздохнул. — Совещание, возможно, у главного технолога соберут. Так что учти: после смены начнется.

От седьмого поста тридцатипятитонный сляб, подрагивая на рольганге, поплыл к окалиноломателю, где под страшным давлением в сто двадцать, атмосфер струя воды с треском сорвала и смыла хрупкую окалину. Аркадий Федорович, держа руку на ключе управления пульта, придирчивым взглядом провожал словно помолодевший желто-красный сляб до той самой секунды, когда валки следующей обжимной клети не втянули жаркое стальное тело в свои могучие объятия. А после той клети, ускоряя и ускоряя бег, истончавший сляб побежит дальше, дальше, в синеющую глубину километрового цеха, чтобы там, на финише, попасть в железные лапы моталки, которая в считанные минуты скрутит стальную полосу-реку в многотонный, еще пышущий жаром рулон.

Аркадий Федорович любил свою работу. Он и жизни другой не мог себе представить — без своего цеха, без характерного резковатого запаха обожженной стали, без самого прокатного стана, этого почти живого и разумного существа. И дело, которое Аркадий Федорович ежедневно, в течение десяти лет делал здесь, он считал, в своей жизни самым важным и ответственным.

И по этой причине ему, как одному из лучших старших вальцовщиков (за что и орденом отмечен и медалью), было сейчас обидно, что по вине каких-то нерадивых людей доменного или конверторного цехов стальной лист, прокатанный им и его товарищами, из которого на волжском заводе должны были сварить трубы для газовой магистрали Севера, переведен в низший сорт, и, значит, будет пущен тот лист уже на другие не столь важные и первостепенные нужды. А это убытки. И совсем не малые. Но самое главное: строители международной трассы не получат вовремя дефицитных труб.

Давно замечено: неприятности, как правило, не приходят в одиночку. Воистину трудный выдался день. В третьем часу из конторки мастеров выбежала учетчица Шурочка — хрупкое существо с большими наивными глазами — и подала Киселеву листок:

— Возьмите. Просили позвонить.

— Что это? — удивился Аркадий Федорович.

— Из школы, — сказала Шурочка с таким видом, точно старшему вальцовщику должны были непременно звонить оттуда.

— Из какой школы?

— Ну, есть же у вас дети?

— Ах да… Простите.

Девушка покривила уголки подкрашенных морковных губ, словно осуждая его за то, что он мог забыть о собственных детях.

«Действительно глупо, — подумал Аркадий Федорович. — Однако почему из школы? И прямо сюда позвонили, на работу. Что-то случилось?..»

Крайне встревоженный, Киселев передал пульт управления подчиненному и через несколько минут уже набирал номер телефона, написанный Шурочкой на листке.

— Киселев звонит. Тут меня вызывали…

— Да, Аркадий Федорович, это я просила позвонить, завуч, Лариса Васильевна.

— Что-то случилось, Лариса Васильевна?

— Мне бы хотелось увидеть вас. Сегодня не сможете?

— А… нельзя отложить? — подумав о совещании у главного технолога, спросил Киселев и тут же почувствовал, что краска заливает его лицо. И Шурочка, как нарочно, не спускает с него своих огромных наивных глаз. — Впрочем, Лариса Васильевна, в половине шестого буду у вас. Это не поздно?

— Прекрасно!

Положив трубку, Аркадий Федорович вытер вспотевшее лицо и только собирался поблагодарить хозяйку телефона, как в дверях показался начальник смены, по-прежнему мрачный, будто туча перед дождем.

— Не забудь: в семнадцать у главного совещание.

— Нил Палыч… — Киселев шумно вздохнул. — Не смогу я в семнадцать.

— Что значит — не смогу?

— В школу вызывают. Не иначе: что-то натворил мой отпрыск.

— В другой раз сходишь.

— Слово дал. — Киселев развел руками.

— Аркадий Федорович, — возвысил голос Пронин, — здесь же важный вопрос решается. Только что забраковано два рулона стального листа. Семьдесят тонн.

— Нил Палыч, — жестко произнес Киселев, — здесь — сталь, там — человек. Кстати, мой собственный сын. И, как знать, может быть, мои отцовские обязанности сейчас важнее всех остальных. А что касается совещания, то сами знаете, мое присутствие там необязательно. Брак начинается в нижних звеньях. Там надо навести порядок… Так что, извините, не смогу. В школе должен быть.

И Киселев вышел. Наверно, это было не совсем прилично с его стороны — выйти, не пожелав выслушать последнего слова начальства. Но иначе он не мог.

У Ларисы Васильевны

По дороге в школу Аркадий Федорович всякое передумал. Вызывать его из-за плохих, оценок сына вряд ли стали бы. Тем более так срочно. Да и кое-что в последнюю неделю Костя уже исправил. Нет, тут другое. Курит? Не похоже. Подрался? С кем не бывает. И драка драке — рознь. А несправедливо сын обижать не станет. Не водилось за ним такого… Что же тогда? Может быть, вчера что-то произошло? Да, вернулся вчера Костя позже обычного. И чем-то встревожен был. Определенно был встревожен. «Я же видел, — укорял себя сейчас Аркадий Федорович, — чувствовал: что-то у него произошло. А вот на тебе! Не расспросил. Статьей, в журнале увлекся, третью серию по телевизору крутили… Вот так, — горько подумал Киселев, — и бежит день за днем. Сын — сам по себе, у меня свои заботы… Как же так получилось?»

На порог школы Аркадий Федорович ступил, готовый к самому худшему. Берет с головы стащил, неловко мял в руках. Как провинившийся школьник, стоял длинные секунды перед дверью с синей табличкой «Завуч» — робел войти. Набрал в грудь воздуха, постучал. И тотчас устыдился своего страха, не ожидая разрешения, толкнул дверь.

— Добрый день, Лариса Васильевна! — сказал он молодой женщине и, принуждая себя, рассмеялся: — Поверите: к министру заходил, был на приеме в Верховном Совете, но так не волновался и не робел, как сейчас. Поджилки трясутся.

— Да что вы, Аркадий Федорович! — весело усомнилась Лариса Васильевна. — Прошу садиться. Разрешите — я сразу к делу. Вас мы пригласили вот по какому поводу: не смогли бы выступить перед старшеклассниками, рассказать о заводе, о себе, о своей профессии?

К чему-то плохому Киселев был готов, но к такому…

— Вы действительно ради этого просили зайти меня?

— Ну вот, — разочарованно сказала Лариса Васильевна, — и в вас не нахожу единомышленника. Считаете ненужной затеей? Дети, мол, и так перегружены всяческой информацией? А знаете, Аркадий Федорович, на днях моя дочь-восьмиклассница, которая обо всем уже рассуждает, как взрослая, заявила: хочу быть балериной. Она четыре года в балетный кружок ходит. Прекрасно, говорю ей, только что же это получается: ты в балерины собираешься и Оля, твоя подруга, — туда же, а Света (еще одна ее подружка) — непременно в киноактрисы. А кто одежду будет шить? Хлеб, печь? Письма по адресам разносить? И послушайте, что моя дочь-умница отвечает: это будут делать другие, те, кто не станет балеринами и актрисами, кто не поступит в институты. Нет, вы представляете!

Киселев понимающе закивал головой:

— Сцена, экран, космос. Престижные вещи. Вот и рвутся.

— Но, Аркадий Федорович, мы же прекрасно знаем, что туда попадут двое-трое из тысячи. А главное, каково мнение: если в институт не попал, ты вроде бы второго сорта. Мы сами, сами, взрослые, виноваты в этом. Нам и дело поправлять.

Лариса Васильевна говорила взволнованно, прядь белокурых волос упругой пружинкой вздрагивала на белом лбу, и Аркадий Федорович даже почувствовал угрызение совести: это из-за него так горячится она.

— Лариса Васильевна, если вы считаете, что я должен выступить перед ребятами, я готов. Понятно, наш завод — главное предприятие в городе, целое металлургическое государство, и многие из ваших учеников придут к нам. Это неизбежно. С удовольствием расскажу о заводе.

— Ну, спасибо, — будто добежав до финиша, с облегчением сказала завуч. — Уверена: ребятам это будет интересно и полезно. Вы человек авторитетный, заслуженный, член горкома партии, рабочий.

— Хотя и с дипломом, — весело заметил Киселев.

— Вот и об этом скажете. Да что вас учить, однажды слышала, как на сессии исполкома выступали, — искренне, просто. Факты приводили интересные.

— Фактов хоть отбавляй…

Еще кое-что уточнили по его выступлению. Все вроде обсудили. Аркадий Федорович уже разгладил на колене берет, но… Лариса Васильевна будто медлила, не собиралась прощаться. И Киселев, ощущая прежнее беспокойство, словно бы между прочим, опросил:

— Ну, а как мой отпрыск тут? Не ходит на голове?

Лариса Васильевна подняла на него вопросительный взгляд.

— Костя вам вчера, не рассказывал?

— О чем? — испугался Аркадий Федорович.

— Вчера произошел не совсем приятный случай.

— Ничего не знаю, — обреченно сказал Киселев.

— Вот как… — удивилась Лариса Васильевна. — Я думала: он скажет…

Бедный серый берет! Слушая рассказ Ларисы Васильевны, Киселев и мял берет, и оставлял на минуту в покое, и снова его большие руки, казалось, испытывают на прочность нехитрый головной убор.

— В сравнении, с нашим временем сегодняшние дети на многое смотрят иначе, стали независимее, смелее, раскованнее. Но где-то должен быть предел этой раскованности?.. Выждать час, когда в школе никого не будет, войти в кабинет… Аркадий Федорович, вы достаточно знаете жизнь, вы можете это объяснить? Я хочу понять…

Объяснить Киселев не мог. Сидел как пришибленный. Наконец вздохнул, будто пудовый камень на груди приподнял:

— Ищи причину в себе. Дети — зеркало нас самих. Не занимаюсь я сыном, Лариса Васильевна. Самоустранился.

— Это уж вы на себя наговариваете. Не верю, — сказала Лариса Васильевна.

— И мне бы не хотелось верить. Да видите — факты… Все дела, заботы. Все надо. А первой заботой, оказывается, должны быть дети.

— С этим не могу не согласиться, — задумчиво проговорила Лариса Васильевна. — Ученые проводили широкое анкетирование подростков. Результат неожиданный: большинство ребят склонны считать, что родители их не понимают. Папы и мамы хорошо их кормят, одевают, балуют, а вот по-настоящему интересоваться их внутренней жизнью не желают.

— Значит, это и про меня, — снова вздохнул Киселев. — Проглядел сына.

— Так-то уж убиваться не надо, Аркадий Федорович. Сын у вас хороший, справедливый. С оценками, правда, немного сплоховал, но это, я думаю, временно. Классный руководитель второй месяц у них болеет. Трудная обстановка в классе. А так Костя парень неплохой. Если же о вчерашней истории говорить, то тут еще сильное влияние со стороны. Наш знаменитый Швырев. Подозреваю: он и заводила всему. Вот это действительно запущенный парнишка. Трудный. Хотя географ Василий Васильевич доволен им. Там беда еще и другая — с матерью разлад.

— Похоже на то, — подтвердил Киселев. — Я, знаете, даже собираюсь сходить к ней. По-соседски.

— Возможно, это было бы кстати. Попробуйте.

— А еще собираюсь на завод сына с этим Гринькой сводить.

— Совсем чудесно! Аркадий Федорович, у вас же прекрасная программа!

Разговор их оборвал громкий школьный звонок.

— Спасибо за добрые слова, Лариса Васильевна! — Киселев поднялся. — Не стану задерживать. Звонок дали — перемена. Я ведь и сам в этой школе десять лет проучился. Родная, можно сказать, школа. Еще раз спасибо! А выступить — по первому вашему звонку приду.

Очутившись в шумном коридоре, Аркадий Федорович машинально надел берет, но тут же снял, усмехнулся: неистребимая ученическая привычка сработала… А вот и та самая классная комната, в которой когда-то еще учеником второго или третьего класса сидел он, самый низкорослый, за первой партой у окна. Аркадий Федорович заглянул в распахнутую дверь класса. Не та уже парта. И в окно не тот уже вид — деревья разрослись… Мальчишки с любопытством разглядывали незнакомого высокого мужчину.

— А вам кого, дяденька, надо? — спросил шустрый крепыш с красными ушами.

— Именинник? — подмигнул ему Киселев. — За уши тянули?

— Проиграл он! — засмеялся веснушчатый мальчишка в очках. — Митька только семь городов на букву «К» сказал. А надо — десять.

Какие города назвал крепыш Митька, Аркадий Федорович уже не слышал — навстречу по коридору шел Василий Васильевич Максимов. Тот же самый Максимов — небольшого роста, чуть сутулый, Киселев узнал бы его хоть из целого миллиона. Только вот будто пониже стал Василий Васильевич, и седина густо припудрила голову.

И у Максимова память была отменная. Лет десять не виделись, а тотчас признал в Киселеве одного из своих любимых учеников. Обнялись, долго жали друг другу руки. Но всласть поговорить не удалось — звонок позвал географа к семиклассникам. Все же успел по-стариковски посетовать на годы.

— Видишь, Аркаша, погрузнел я, сердчишко пошаливает. Валидол ношу в кармане. Так что в походы дальние ребятишек уже три года не вожу. А то, бывало, каждый год, как лето — в поход. Да ты ведь помнишь.

— Как же, Василий Васильевич, в восьмом классе по Прибалтике ездил с вами, в девятом — на озеро Селигер…

Не довелось больше поговорить — звонок помешал.

Утренний визит

Не напрасно Лариса Васильевна предупреждала, что в разговоре с матерью Швырева надо быть осторожным.

Аркадий Федорович в соседний дом, на квартиру к Гриньки пой матери, явился в нерабочую субботу. Пришел утром. Не так чтобы и утром совсем — на восьмой этаж лифт его поднял около одиннадцати часов. Время такое, что и самым ленивым пора бы уже подняться с постели и привести себя в порядок.

Этот час Киселев выбрал и по другой причине — не хотел, чтобы дома оказался сам виновник школьного переполоха. А то, что Гриньки в это время дома нет, Аркадий Федорович знал доподлинно. Только что несколько минут он простоял за домом, возле спортивной площадки, где Гринька Швырев, крепко сбитый, крикливый и решительный, в компании с ребятами (там был и Костя) азартно гонял потертый футбольный мяч.

На стук дверь открыли не сразу. Киселев даже успел подумать, что визит, пожалуй, было бы удобней нанести по вечернему времени, однако за дверью послышались шаги и щелкнул замок. Гринькина мать стояла за порогом в линялом халате, непричесанная.

— Вы… ко мне? — сонным голосом спросила она.

— Да вот, по-соседски, так сказать, — неловко произнес: Аркадий Федорович. — На пару минут, если разрешите.

— Чего ж, заходите, гостем будете… — Зевнув, хозяйка прикрыла рот ладонью и добавила: — Я вас знаю. Из шестого дома? Заходите… Я сейчас. — И она скрылась в узком коридорчике.

«Действительно не вовремя», — подумал Киселев. Но… разрешение получено, не стоять же у двери. Он прошел в комнату. Оглядевшись, присел на стул, поближе к краю большого стола, где на разостланной газете в беспорядке лежали тетради и учебники. Газета по полям была разрисована, синими ракетами, красными самолетиками и неизменным набором, как и во времена его детства, самых разнообразных пистолетов.

Все, что касалось Гриньки Швырева, в последние дни стало как-то особенно остро и возбуждающе интересовать Аркадия Федоровича. Он рассмотрел и диван, наспех прикрытый байковым одеялом. Там спал Гринька. У изголовья, на стене, приколота цветная журнальная иллюстрация — момент жаркой схватки хоккейных команд СССР — Канада.

«Правильно все, — отметил про себя гость. — Хоккейные кумиры пленили сердца сегодняшних мальчишек. И ракеты, коллекция пистолетов — все, как и полагается в мальчишеском возрасте. Может быть, не так уж, Лариса Васильевна, он и труден, этот навязший у всех в зубах Гринька?» — Аркадий Федорович словно бы продолжал мысленный разговор с завучем. Хотя — стоп. Не рано ли спешить с выводами? Там же, в изголовье, между подушкой и диванной спинкой, Киселев приметил сильно потрепанную колоду карт. Снова карты! Он вспомнил рассказ Леночки о неожиданно появившихся и так же таинственно исчезнувших новых картах. Но это явно не те. Много недель надо трепать карты — я то не станут старее этих. И еще Аркадий Федорович увидел на столе трехцветную ручку. Точно такая же, как у Кости. Не его ли? Но почему она тогда здесь?..

«Вот и получается, — сказал он себе, — живет сын своей какой-то жизнью. Какой — не знаю. Решает свои нелегкие мальчишеские проблемы. Какие — не знаю. Общается со двоими друзьями. Я их тоже не знаю… — Аркадий Федорович вздохнул, посмотрел на дверь. — Долго, однако, что-то Гринькина родительница не появляется. Видно, запоздалый туалет наводит…»

Он не ошибся. Вскоре в дверях появилась Валентина Петровна. Зеленоглазая, умытая, окончательно проснувшаяся, в зеленом нарядном платье. Улыбнулась гостю и скрылась за раздвижной ширмой, отгородившей часть комнаты. Только минуту и не было ее. И опять из-за ширмы вышла уже другая женщина — не с волосами цвета меди, а чернокудрая, и ростом совсем не та. На ногах ее были надеты туфли на такой высокой платформе, что сложить все Гринькины учебники вместе — как раз будет.

— Здравствуйте вам! — сказала она. — Давайте знакомиться. Валентина.

Киселев, немало пораженный переменой в облике хозяйки, почтительно приподнялся над столом.

— Аркадий… Аркадий Федорович.

— Федорович! — Валентина изумленно округлила зеленые глаза. — У меня муж — Федорович. Дмитрий Федорович. Муж… Был то есть. Десятый год не живем… — Она запечалилась. Потом белой рукой обвела в воздухе широкий полукруг. — Теперь здесь — одна. С сыном то есть… Хотите чаю?

Возможно, и надо, было посидеть, выпить чаю, а Киселев постеснялся.

— Спасибо. Уже пил. Встал рано.

— А я, грешница, до чего ж поспать люблю! — с удовольствием сказала Валентина. — Мне рано вставать — кож острый. Маменька, бывало, и водой на лицо мне брызгать, и одеяло стаскивать. Я сплю-ю! Ничего не надо… Тогда семечками угощайтесь. — Валентина сходила на кухню и поставила перед гостем тарелку семечек, горкой насыпанных до самых краев.

— Щелкаем с Гринькой, щелкаем — еще полмешка осталось.

Разламывая в пальцах хрусткую скорлупу, Аркадий Федорович выслушал рассказ о том, когда, где и зачем был приобретен мешок тыквенных семечек.

— Федорович, а если наливочкой вас угощу? — видя, что семечки не доставляют гостю большого удовольствия, совсем по-свойски предложила Валентина.

И от наливки Киселев отказался. А радушная хозяйка уже и графин из буфета достала, и рюмки.

Раз гость отказался — она и себе не налила. Замолчала, сидела грустная.

— Ваш Гриня и мой сын в одной школе учатся, — сказал Аркадий Федорович. — Тоже в шестом классе.

Валентина подержала в пальцах пустую рюмку, тихонько поставила на место. Взглянула в голубое окно.

— Туча вечером нашла. Черная такая, дождь, думала, пойдет. А теперь рассинилось.

Киселев обождал немного и заговорил о своем:

— В футбол сейчас играют. На площадке, за домом. Я постоял, посмотрел. Сильный у вас Гриня. Ловкий. И ростом удался.

— Было, слава богу, в кого! — Валентина оживилась. — Дмитрий-то, муж, если не соврать, еще и подюжей вас был. Картошку, помню, копали у мамы. Поднял мешок, а пиджак на спине так по шву и разошелся. В отца Гриня. Да ведь и я, — с беззаботной веселостью оглядела себя Валентина, — на ветру не гнусь. Подружки уж смеются: «Валюшка, через день ешь — талию загубишь!» А я не слушаю. Еще раз грешница — люблю-ю поесть… Может, налью все-таки рюмочку?

Киселев взял ребристый графин с вишневой наливкой, посмотрел на свет.

— Играет. Собственное производство?

— Дело нехитрое. Ягоды из варенья. А попробуйте на вкус. Высший сорт наливка!

— Ну, если высший — грех не отведать…

Выпив, Аркадий Федорович похвалил наливку и отставил рюмку подальше от себя, словно говоря этим: как ни хороша, а я — пас, дело прежде всего.

— Я на металлургическом работаю, Валентина Петровна. На стане «2000». Слышали о таком?

— Чего-то говорили по радио.

— Интересный цех. Очень интересный. Вот сыну хочу показать. И Гриню мог бы прихватить за компанию. Посмотреть на это стоит. Цех — последнее слово науки. Сплошная автоматика. Как, Валентина Петровна, вы не возражаете?

— А чего ж, пусть поглядят.

Ни интереса, ни одобрения в ее словах Аркадий Федорович не услышал.

— Седьмой класс ребятишки наши начнут осваивать, — со значением заметил он. — Взрослый народ. Раз-два, и школа позади. Дорогу выбирай. Работать идти или дальше учиться, в институт.

— Знаю я этих ученых! — с неожиданной неприязнью сказала Валентина. — Вот где он сидит у меня! — Она похлопала себя сверху по шее. — Выучила одного! Нечего моему Гриньке в институтах делать. В рабочие пусть идет. И денег больше.

— Не спорю, — согласился Киселев, — рабочий человек — дело почетное. Только ведь стать настоящим рабочим тоже не просто. Человеком надо прежде стать. А с ними, Валентина Петровна, сейчас трудно, с ребятишками. Одеты, сыты, здоровые, сильные, много соблазнов. Кажется все доступным, все позволено… Недолго и заплутаться, не той дорожкой пойти.

— Одна тут заявилась ко мне, — вспомнив что-то, недобро усмехнулась хозяйка квартиры. — Тоже из вашего шестого дома. На Гриню моего жаловаться пришла: вроде стукнул сынишку ее или как-то обозвал… Говорила-говорила про воспитание да про кривую дорожку тоже. Ну, я слушала-слушала, а потом так разогнала ее — и про лифт забыла, до первого этажа бегом.

— Все же быть с ребятишками построже не мешает, — сказал Киселев. — И построже, и поближе. Чтобы знать, чем живут.

— Сами меж собой разберутся. Получше нас. — Валентина беспечно махнула рукой. — Если уж человеку написано на роду быть вором — и будет вором. А человека хорошего, хоть в котле вари, таким и останется.

Киселев на этот счет мог бы и поспорить, но не стал. Пустая трата времени. С улыбкой посмотрев на потрепанную колоду карт, он спросил:

— Это как же в такие играть? И масть, наверно, не различишь. Гриня играет?

— В «дурачка» с ребятишками режутся. Нехай себе. Сама, бывает, сяду с ним сыграть конок, а глядишь, и два сыграем, и три. Карты-то у нас и другие есть, хорошие… А вы к чему это про карты спросили? — Она подозрительно взглянула на Киселева.

— Да так просто, — смутился он. — К слову пришлось. Увидел и спросил.

— Увидел! — Валентина встала, прошла к зеркалу, поправила парик. — Если слова мне какие из лекции пришли говорить, то это, извиняюсь, ни к чему мне. Знаю я про воспитание. Слышала-переслышала. А Гриню — пусть что ни говорят про него — в обиду не дам. Он хороший. Меня жалеет. А если когда и поругает, то за дело.

Киселев тоже поднялся с места.

— Простите, Валентина Петровна, если что не так сказал. Я вашему сыну только хорошего желаю. Пора мне.

— Уходите? — огорчилась хозяйка. — Что же так скоро? Хоть семечек взяли бы. Жену угостите, сына.

— У меня еще и дочка, — улыбнулся он.

— Так берите! — обрадовалась Валентина. — Не жалко. Всю тарелку берите.

Все брать Киселев отказался, однако добрая часть содержимого тарелки с помощью радушной хозяйки переместилась в его карман…

Вызвав снизу кабину лифта, Аркадий Федорович раскусил семечко и подумал: «Хорошая женщина. Только кто там кого воспитывает — сказать трудно. Да, помощи от нее, видно, не дождаться».

Дома Киселев набрал номер телефона лаборатории института, где работал Галиев.

— Ашот, салям алейкум! — сказал он в трубку. — С магнитными датчиками я тут кумекаю понемножку. Схему любопытную набросал. Если не возражаешь, сегодня вечером забегу к тебе на часок. Будешь дома?.. Вот и хорошо. Потому что завтра не могу, никак, понимаешь, не могу прийти. Занят буду… Итак, сегодня вечером.

Аркадий Федорович положил трубку и прошел в переднюю. Открыв дверь кладовки, он достал с полки кожаную сумку. Качнув головой, провел пальцем по глянцевитой коже. Пыли-то! Это сколько же — с год, наверное, не раскрывал сумку?..

Операция «Джинсы»

В тот предвечерний час, когда Аркадий Федорович и Ашот Галиев, склонившись над столом, взвешивали достоинства новой схемы магнитного датчика, по загородному шоссе мчалась бежевая машина «Жигули». На опознавательном знаке перед четырехзначным номером стояли латинские буквы «SU».

В машине сидели двое. За рулем — худощавый мужчина в кожаных перчатках, дымчатых очках и берете. Фиолетовая трикотажная рубашка была свободно расстегнута и заправлена в потертые джинсы, туго обтягивавшие его длинные ноги. В зубах он держал толстую сигару.

Рядом сидела очень молодая и хорошенькая женщина в седом парике. Губы ее были намазаны бледно-зеленой помадой. Сидела женщина будто бы небрежно — нога в желтых брючках закинута на ногу, однако в позе ее чувствовалась какая-то скованность. Это впечатление усиливалось и от того, что поверх серой с блестками кофты, наискось, от бедра к плечу, темнел широкий страховочный ремень. Таким же ремнем был пристегнут и водитель машины.

— Леди, — не вынимая сигары, голосом Вавилона сказал водитель, — вы хорошо помните свою скромную роль?

— Перестань! — голосом Наташи ответила модно одетая спутница. — Как ты можешь в такие минуты шутить!

— Я где-то читал: шутка снимает напряжение. Запомни: ты ничего не говоришь. Сидишь, и все. Лучше даже, если отвернешься. Будто тебя это совершенно не касается. Или смотри журнал.

— Хорошо, отвернусь. Меня это действительно не касается.

— Не капризничай, Нат, — миролюбиво сказал Вавилон. — Ты же согласилась поехать.

— А что мне оставалось делать? Двое обанкротившихся рыцарей чуть ли не упали в ноги. Я же не каменная — согласилась помочь. Даже вымазала этой мерзкой помадой губы. — Наташа достала из сумочки пудреницу с зеркалом. — Фу, как лягушка. Смотреть противно.

— Я бы этого не сказал, — покосившись на нее, заметил Вавилон.

— Много ты понимаешь в помадах!

— Я… про лицо говорю.

— Влад! — С подчеркнутой строгостью Наташа погрозила пальцем. — Для тебя будет безопаснее, если станешь смотреть на дорогу.

— А для тебя?

— Ишь ты, какой любопытный! — сказала Наташа и спрятала пудреницу. — Сколько еще осталось?

— Километров двенадцать.

— Как, уже отмахали восемьдесят? — воскликнула она. — Так быстро!

Вавилон промолчал. Проехав немного, чуть сбавил скорость.

— Не заметила, как этот белобрысый на «Запорожце» выставился на меня?.. Нет, сигара все-таки ни к чему. Зря это Роман придумал. И правда, где ты видела иностранцев с сигарами? Только в старых фильмах. — Вавилон вытащил изо рта толстую сигару и швырнул в окно. — Достань жвачку. И себе возьми. Лучшая реклама.

Больше не разговаривали. Молча жевали сладковатую резинку, вглядывались в набегавшую, начинающую тускнеть ленту дороги. Через несколько минут справа показались красные колонки бензозаправочной станции. Там же стояло с пяток машин.

Не доезжая метров двухсот до станции, Вавилон вырулил на самый край широкой обочины и развернул машину.

— Здесь подождем.

— Может, мне выйти? Цветочки пособираю.

— Нет-нет, сиди. Возьми журнал. А я мотор посмотрю. Если они здесь, то наверняка подойдут.

Вавилон знал, что делал. Не успела Наташа перелистнуть и двух страниц французского журнала с рекламными снимками новых купальников и бутылок пепси-колы, как со стороны, бензозаправки показался длинноволосый юнец в белой кепке и в туфлях на высоком каблуке. Пройдя вперед и увидев иностранный номер машины, он помахал кому-то рукой, и тотчас к нему поспешили еще двое — худосочная девица в замшевой мини-юбке и сутулый парень со спортивной сумкой через плечо.

Подняв капот машины, Вавилон сосредоточенно склонился над мотором. Он и вида не подавал, что заметил приближавшихся.

— Здравствуйте! — нисколько не смущаясь, сказал юнец в туфлях на высоком каблуке. — День добрый!

Вавилон поднял голову и строго, с недоумением посмотрел на незнакомцев.

— Вещичек каких случайно нет на продажу? — заглядывая в открытую дверцу машины, тотчас перешел к делу сутулый парень.

И снова Вавилон ничего не ответил. Закрыл капот и повернул лицо к Наташе:

— Караме бино син воль?

Слегка покраснев, бедная Наташа положила на колени журнал и, не зная, что делать, подняла плечи, помотала головой.

— Может, англичане? — обратившись к своим компаньонам, высказал предположение сутулый. Он подтолкнул длинноволосого в спину. — Ну-ка, Боб, покажи, на что способен.

— Ду ю спик инглиш? — спросил тот и тут же добавил, озадаченно глядя на бестолкового иностранца: — Шпрехен зи дойч?

— Поляки они! — уверенно сказала бледная девица. — Видите, какая помада у нее. А паричок!.. Пан поляк? — взяв инициативу на себя, кокетливо улыбнулась она хозяину машины. — Цо пан ма до спшедання?

Вавилону надоело ломать комедию. Туману напустил достаточно. Он ответно улыбнулся девице в мини-юбке и проговорил:

— Караме валя бон, медам… Я имейт… как это по-руска… джинс…

— Где? Покажите! — Любители иностранных тряпок тесно придвинулись к Вавилону.

Незаметно бросив сквозь дымчатые очки взгляд по сторонам, Вавилон достал из расстегнутой сумки серебристый, ярко расписанный мешочек какой-то бельгийской фирмы.

Голубоватые джинсы парни и девчонка мяли в руках, тянули друг у друга, разглядывали большие кнопки застежки, молнии с оттисками иностранных букв.

— Вещь! «Супер-райфл»! Знак фирмы, видишь?

— Не слепой!

— Повезло!.. Сколько предложим?

— А черт его знает. На толчке за такие полторы сотни выложишь…

— Что он там понимает! Восемь бумажек отвалим — еще как обрадуется!

— Мусье, — сутулый запихнул джинсы в пакет. — Я беру. Сколько хотите?

— Я, я! — закивал Вавилон. Он снял с правой руки перчатку и дважды показал пять пальцев, а потом еще два.

— Сто двадцать, — сказал Боб. — Знает цену. Может, поторгуемся?

Но сутулый торговаться почему-то не стал. Вынул из кармана деньги и отсчитал названную сумму.

— А еще у вас нету? — не выпуская зажатого под мышкой пакета, спросил он.

— Я, я! — И Вавилон показал на желтую сумку в машине.

Сутулый расценил это как разрешение взглянуть лично.

— Боб, — через минуту сдавленным голосом выдохнул он, — тут еще пять штук.

— Ясно. — И длинноволосый Боб, видимо, от волнения снял белую кепку, вытер вспотевшее лицо.

— Мальчики! Чур, первая! Двое беру. Себе и Джиму.

— Джиму! — нервно усмехнулся сутулый. — А денег у тебя хватит? На меня не рассчитывай. Я сам беру еще одни.

— Тебе-то зачем?

— Мое дело! Не прогадаю. Вот эти беру…

— А я остальные. — Боб чуть ли не силой вырвал у сутулого сумку…

— Дай сюда! — зарычал тот, но вдруг смолк, обернувшись на неожиданный шум. Со стороны бензоколонки, что-то крича, в их направлении бежали двое с красными повязками на рукавах. В ту же секунду раздался длинный милицейский свисток.

— Милиция, дружинники! — крикнул сутулый и бросился к темневшим невдалеке лесопосадкам.

Однако Боб успел опередить даже сутулого — он несся прочь от машины с такой скоростью, будто устанавливал рекорд на стометровке. Казалось, и высокие каблуки ему не помеха, и желтая сумка, которую он так и не уступил своему напарнику.

Все это произошло буквально в три-четыре секунды. И Вавилон сплоховал, растерялся. Он запоздало кинулся было вслед за длинноволосым с сумкой, но резкий, заливистый свисток, вновь ударивший в уши, остановил его — к машине быстро приближались двое с повязками. Выхода не было — Вавилон в несколько прыжков подскочил к машине, захлопнул за собой дверцу и нажал на стартер.

Цепко ухватив руль, он не меньше минуты мчался на большой скорости. От волнения даже не догадался поднять глаза на зеркало, хотя в голове тревожно билась мысль: не преследуют ли? Хрипло бросил Наташе:

— Посмотри, никакой машины сзади не видно?

— Ничего не видно, — боязливо ответила та. — Владислав, ты что-нибудь понял? Кто бежал к нам, свистел?

Вавилон молча проехал еще с километр, поднял глаза вверх — в полоске зеркала сзади подрагивала широкая лента шоссе. Никого. Пусто. Лишь, уменьшаясь в размерах, удалялся встречный серебристый рефрижератор.

— Кретин, — сквозь стиснутые зубы выдавил Вавилон.

— Это ты про кого? — спросила Наташа.

Вавилон сбавил ход, а вскоре и вовсе остановил машину. Обернулся назад и стал глядеть в неясный, густеющий сумрак дороги.

— Кретин, — снова сказал он. — Купили, сволочи! Никакие это не дружинники. Ихние же приятели, понимаешь?

— Уф! — с облегчением выдохнула Наташа. — А я так: перепугалась.

— Сволочи! Вместе с сумкой увели!

— Ну что же теперь делать, поехали, Влад. — Девушки тронула Вавилона за плечо. — Слышишь? У тебя такой вид, словно собираешься вернуться и отнять свою сумку.

— Как по нотам разыграли. Видела: этот Боб кепку снял? Точно — условный знак. Бегите, мол, свистите, есть чем поживиться.

— Представляю, — вдруг засмеялась Наташа, — как они будут склонять иностранцев, когда разглядят наконец, что за «Супер-райфл» попал им в руки! Хоть деньги-то свои вернут?

— Почти. — Вавилон вздохнул, вспомнив о долгах, которые так и останутся за ним. — Да, крепко прогорели мы с тобой.

— Ну не печалься, — ласково сказала Наташа. — Поехали… А знаешь, Влад, из тебя мог бы получиться талантливый актер. Как здорово сыграл свою роль! Я бы не смогла. Я вообще чуть не испортила все. Когда ты обратился ко мне на этом великолепном тарабарском языке, я растерялась и едва не ответила что-то. Конечно, это прозвучало бы по-русски. Представляешь конфуз!

— Как-нибудь выкрутился бы.

— Не сомневаюсь. Влад, правда, великий артист пропадает в тебе.

Вавилон снял очки. Вдруг захотелось увидеть Наташины глаза. Улыбается. Не Роману улыбается, не каким-то своим мыслям, а ему, Владу, как она называет его…

Темнело все больше и больше. Встречные машины шли с зажженными фарами. В удобном месте Вавилон съехал с шоссе и остановил машину за кустами буйно распустившейся сирени.

— Если хочешь, наломай пока. А я сменю знаки.

Отстегнув ремень, Наташа с удовольствием выскочила из машины. Приятно походить по траве, размяться. Часа два были в дороге, ноги затекли. И столько волнений.

Вокруг стояла тишина. Даже машин в эту минуту не было слышно. Неожиданно где-то в недалеких кустах защелкал, старательно выводя длинные коленца, соловей. Теплый ветерок волнами наносил густой запах сирени. Наташа сломала две веточки. Понюхала. А больше ломать не стала. Поискать бы счастливый цветочек, да темно, не видно. Вавилон возился у машины. Тихонько позвякивал ключ.

— Влад, — подошла к нему Наташа, — а ту сирень, у тебя дома, ты для кого тогда поставил? Она свежая была, только-только сорвана.

— Гостей ждал. Романа… тебя.

— А та картинка под стеклом — девушка с зонтиком… Правда, она красивая?

«Ты лучше», — хотелось сказать Вавилону. Но не сказал. Завернул отвинченные номера в газету, спрятал в ногах, под ковриком. «Зачем она все это говорит? Дразнит, что ли? Ведь любит-то Романа. Счастливчика. И целуется с ним».

— Кому что, — грустно сказал Вавилон. — Кому — картинка, кому сама девушка… Ехать пора. Совсем темно стало. Роман уже отыграл на своей трубе и домой пришел. Наверно, ждет не дождется. Сейчас приедем, обрадуем. Заработали!

— Так не хочется, — сказала Наташа. — Хорошо здесь. Слышишь, как щелкает?

— До утра теперь не затихнет, — отозвался Вавилон. — Весна. Любовь… — И сам испугался таких слов. — Наташ, в самом деле темно. Пора. Давай ремнем тебя пристегну.

— А ты лучше постегай меня, — каким-то странным, незнакомым голосом проговорила Наташа.

— За что же это? — тревожно спросил Вавилон.

— За что?.. Влад, ничего у нас не получится в Романом.

Вавилон окончательно растерялся. Даже страшно стало. И радостно одновременно. Хотелось протянуть к Наташе руки, обнять… Но вместо этого глухо произнес:

— Он так любит тебя.

— Не получится у нас. Я знаю. Чувствую…

Когда широким ремнем пристегивал Наташу к спинке сиденья, едва удержался, чтобы не прижаться к девушке, положить на ее плечо голову. Верилось: Наташа не оттолкнула бы. Но сдержался. Мало ли что ей показалось! Все у них будет нормально. Будет, черт возьми! Роман же любит. Сам признавался. Без нее, говорил, и жизни ему нет…

Сдав немного назад, Вавилон осторожно вывел машину на шоссе. Почти всю дорогу до города ехали молча.

Тайны

Отец сидел у себя в комнате и что-то писал.

По субботам и воскресеньям Леночке нередко доводилось видеть отца за работой — то, обложившись справочниками, что-то подсчитывал, держа логарифмическую линейку, то чертил на листках какие-то схемы, то просто читал или писал. Лицо в такие минуты у него было сосредоточенное, серьезное, и Леночка старалась не мешать. Прошмыгнет тихонько, возьмет что ей надо и тут же уходит, притворив за собой дверь.

Она и в этот раз заглянула в его комнату лишь на минутку — полить столетник в глиняном горшке и традесканцию, подвешенную на трех прозрачных жилках перед оконным стеклом. Цветы в комнатах Леночка поливала уже третий год. Еще в детском саду им говорили, что дети должны помогать родителям. С тех пор ухаживать за цветами она считала своей обязанностью и ревниво следила, чтобы никто другой этим не занимался.

Полив из кружки традесканцию, пышно, до самого подоконника развесившую веселые побеги с красивыми, серебристо-зелеными листочками, Леночка уже собиралась незаметно уйти, но, взглянув на отца, очень удивилась. Лицо его было веселое, глаза блестели и даже три поперечные морщинки, обычно пересекавшие лоб, сейчас пропали, улыбаясь, он подержал над листом бумаги руку, погрозил кому-то пальцем и снова принялся что-то быстро писать.

Видеть это было так смешно и неожиданно, что любопытная Леночка подошла к отцу.

— Пап, ты что — колдуешь?

Аркадий Федорович засмеялся:

— Похоже?

— Улыбаешься. И пальцем вот так делаешь. — Леночка показала, как он грозит пальцем. — Будто ругаешь кого-то.

— Даже побить собираюсь!

— Кого?

— Это пока секрет. — И Аркадий Федорович перевернул наполовину исписанный лист.

— Почему секрет?

— Почему?.. А может, я кому-то сюрприз собираюсь сделать!

— Мне?

— Не знаю.

— Маме?

— Я же сказал: ничего не знаю. И не спрашивай!

Леночка подумала, прикусив круглую губку под вздернутым коротким носиком, и решительно тряхнула косичками.

— Тогда и у меня будет секрет. Вот так, папуля! Тоже не скажу. И не спрашивай!

Через несколько минут в другой комнате, на другом письменном столе тоже белел листок бумаги, над которым тоже склонилась девятилетняя обладательница собственной тайны.

Но если Аркадий Федорович улыбался и грозил какому-то недругу пальцем, то Леночка сидела неподвижная и к вечному перу с фиолетовыми чернилами (в школе шариковыми ручками им писать еще не разрешали) долго не прикасалась. Это на Леночку-егозу, «скоробежку» совсем было не похоже. Да, не так-то легко доверить свою тайну бумаге! И все же пришла минута — рука ее потянулась к вечному перу…

На листке, исписанном ровными фиолетовыми строчками, почти не оставалось свободного места, когда в комнату вошел отец.

— О! И мы, оказывается, творим!

Леночка точно так же быстро перевернула листок бумаги и даже в стол его спрятала.

— Нет, нет, не волнуйся, — успокоил Аркадий Федорович дочку. — На твою тайну я не покушаюсь!

— И совсем-совсем не спросишь, что я пишу?

— Но ты же все равно не скажешь.

— Не скажу! — утвердительно кивнула Леночка.

— Дочур, а ты не могла бы сделать перерыв в своей тайне?

— Переменку? Могу сделать переменку! — Леночка сорвалась с места, схватила самый большой валдайский колокольчик и пронзительно зазвонила над головой. — Перемена! Перемена! — закричала она.

Аркадий Федорович лишь сокрушенно покрутил головой. Волчок, а не дочка!

— И на улицу ты могла бы сбегать? — спросил он. — Надо позвать Костю.

— А зачем он тебе? — насторожилась Леночка.

— Велел ему, чтобы к одиннадцати пришел. Как штык обещал, буду! А сейчас, видишь, четверть двенадцатого. Забыл или заигрался. С балкона смотрел — не видно. За домом, наверно, на площадке играет. Сбегай, дочура.

— Пап, а сюрприз твой — Косте?

Аркадий Федорович усмехнулся:

— Вот ведь ты какая! Так сразу все и узнать хочешь! Сначала Костю приведи. А если и Гринька там — тоже зови.

— Что?! — Леночка в ужасе округлила глаза. — Этого хулигана Гриньку — к нам?!

— Ах, да! — Аркадий Федорович схватился за голову. — Я и забыл! Он же разобьет нам стекло, у пианино вырвет струны и клавиши, перевернет шкаф, а сам — это уж точно! — залезет в холодильник!

Леночка прыснула в кулак — представила, как Гринька переворачивает огромный трехстворчатый шкаф, после чего лезет в холодильник, где стоят бутылки с кефиром и кастрюля борща.

— Иди, дочура, иди, — сам улыбаясь такой красочной картине, сказал Аркадий Федорович, а потом, сделав страшное лицо, зарычал, как свирепый Карабас-Барабас из радио-постановки по сказке «Золотой ключик»: — И непременно приведи мне этого разбойника Гриньку! Хоть живым приведи, хоть мертвым!

Всю дорогу Леночка смеялась.

Конечно, они были на площадке — и Костя, и разбойник Гринька, и Симка Калач, и еще десяток других ребят. И, конечно, крича и толкаясь, гоняли в свой любимый футбол.

Болеть за брата Леночка не стала, хотя юркий Костя на ее глазах обвел длинного Гарика из второго подъезда и ударил по воротам. Ударил, правда, неважно — потертый мяч, как в подобных случаях разочарованным голосом комментируют по телевизору, прошел «много выше и в сторону от ворот».

— Костя! — крикнула она раздосадованному брату. — Костя!

Только где там — бесполезно! Это же футбол! Леночке пришлось кричать еще раз и еще. И махать руками. Наконец докричалась. Костя подбежал, потный, нетерпеливый:

— Что тебе?

— Как штык, сказал, буду в одиннадцать! Обещал? А сейчас знаешь сколько времени?

— Одиннадцать?

— Час назад было.

— Ух ты!.. — Костя вздохнул. — Идти, что ли, надо? Эх!.. А зачем я понадобился? Не знаешь?

— Не бойся. Папа веселый. Сказал, чтобы вместе с Гринькой пришел. Быстро.

— А Гринька зачем?

— Вот ты какой, — тоном отца сказала Леночка, — сразу все хочешь знать! Придете с Гринькой и узнаете…

Странная просьба — немедленно явиться на квартиру к дружку, где их ожидает отец Киселя, Гриньку не испугала, однако и ничего хорошего встреча эта не сулила. Вчера зачем-то к матери его приходил, сегодня самого к себе зовет.

— А чего мне у вас делать! — счел за лучшее пожать плечами Гринька. — Не пойду.

— Ты боишься? — спросила Леночка. Она во все глаза разглядывала Гриньку. Никогда до этого не стояла так близко. Если, бывало, встретит случайно, то глянет с испугом и неприязнью и — скорей подальше. «Рыжим» тогда обозвала, когда рассказывала о нем отцу. Волосы, и правда, рыжие. А лицом — нисколько. У Кости даже больше веснушек на щеках. — Ты боишься? — повторила Леночка.

Гринька с недоумением покосился на нее зеленоватым глазом.

— Еще чего! Ремнем, что ли, будет стегать! Не имеет права.

Леночке опять сделалось весело.

— У папы и ремня такого нет! Не бойся. А идти тебе все равно надо. Папа сказал: «Живым или мертвым приведи его!» Живым лучше, правда? — И Леночка плутовато взглянула на Гриньку.

Тот оценил шутку, улыбнулся:

— Давай бери меня под конвой! — И кивнул Косте. — Идем, раз такое дело. Все равно не игра это! Мочалка, а не мяч. Ты не жмись, Кисель, вынесешь потом свой. У тебя же хороший мяч.

— Вынесу, — пообещал Костя.

— Шагом — марш! — скомандовала Леночка, держа на изготовку воображаемый автомат.

Что Гриньке встреча и разговор с отцом Кости — ерунда, в общем! Нечего и бояться. Поднял, как на параде, ногу, взмахнул рукой:

— Ать-два! Ать-два! — Еще и Симке, стоявшему рядом, подмигнул: — Пошли, Калач! Вместе натворили, вместе и отвечать будем!

— А я-то что! — пожал плечами Симка. — Я ничего. Вы же залезли в кабинет. Мне еще спасибо скажите.

— Слышь, Кисель, спасибо — ему! — смеясь, возмутился Гринька. — Попался вместе с нами! Да выслеживал, как шпион! Тебе — первый кнут!..

Гриньке можно шутить и смеяться. А Косте было не до смеха. Что же отец затеял? «Наверно, прорабатывать начнет, воспитывать, — подумал Костя. — Точно. В школу-то уже несколько дней тому назад вызывали его, а он как следует еще и не ругал меня. Видно, решил вместе с Гринькой воспитывать…»

Входную дверь Аркадий Федорович, увидевший их с балкона, открыл сам.

— Ну, заходите, крупные научные деятели! — сказал он. И когда Костя с Гринькой, потупившись и не очень уверенно проследовали в комнату, посмотрел на них с высоты своего роста взглядом совсем не страшным и не осуждающим. — Догадываетесь, зачем позвал?

Хоть голос у отца был нисколько не сердитый, все же Костя, отведя глаза в сторону, вздохнул тяжело и покаянно:

— Догадываемся.

— Нет, — сказал Аркадий Федорович, — совсем не то. Фильм я надумал снимать. Веселый фильм. И нужны мне артисты. И помощники. Хотите быть артистами?

— Я хочу! — подняла руку Леночка.

И Костя, словно на уроке, когда хорошо выучил материал, радостно подкинул вверх руку. Он сразу понял, что все его страхи напрасны, — никакой проработки не будет. Кино будет! А быть артистом кино — кто же от такого откажется!

— А ты, Гриня? — спросил Аркадий Федорович.

— Не знаю, — ответил тот. — А что делать надо?

— Это я расскажу… Прежде всего требуется хорошая девочка с бантиками. Кто из вас согласится играть девочку?

Даже Гринька рассмеялся. С этой ролью все было ясно.

— Затем по сюжету мне требуется злодей. Энергичный, знающий свое дело злодей. Чем он занимается? Курит папиросы, плюется, показывает кулаки, делает такое лицо, от которого у зрителей мороз продирать по коже.

— Это, наверно, мне подходит, — усмехаясь, признался Гринька. — Еще по шее могу съездить.

— Совсем прекрасно! — восхитился режиссер фильма. — Ираида, такого эпизода в моем сценарии нет… А ты, Гриня, не станешь обижаться, если твой герой в финале изрядно оконфузится?

— Чего же ему обижаться! — сказал Костя. — Это ведь роль. Если, например, артист Гитлера играет. Что ж, после этого сквозь землю от позора провалиться?

— Справедливо, — заметил Аркадий Федорович. — Итак, злодей есть. По сценарию еще требуется трусливый мальчик.

Все посмотрели на Костю. Он даже покраснел.

— Никого же больше не остается, — пришел на выручку отец.

— Конечно, — мужественно сказал Костя. — Значит, я. — И добавил для ясности: — Если нет другого.

— Вообще-то я планировал еще одного героя. Тоже мальчик. Робкий, скромный.

— Симку надо позвать! — предложил Костя. Он надеялся, что роль трусливого мальчика может достаться его однокласснику. Робкий и скромный — все-таки лучше, чем трусливый. А сестренка лезет куда не просят! — все испортила:

— Правильно: Сима робкий.

— Товарищи артисты! — потребовал внимания режиссер. — Ввожу в обстановку. Действие происходит на берегу реки. Нам понадобится ведерко, детская лопата, несколько прутиков. Лист ватманской бумаги я возьму сам.

— А мы сегодня пойдем на речку? — спросила нетерпеливая Леночка.

— Даже сейчас! — обрадовал ее режиссер. — Лучшего времени не выбрать. Солнце, тепло. А поскольку кончается учебный год и народ вы, следовательно, занятый, съемки надо закончить сегодня же. Поэтому берем десяток бутербродов и отправляемся. Голосуем. Кто — за?

«Хорошая девочка с бантиками», «злодей» и «трусливый мальчик» подняли руки.

Веселая работа

«1+1+1=3!» Так назывался их фильм.

Можно подумать: что за ерундовая арифметика? Но в этой арифметике, как поняли потом артисты, заложен большой смысл. В самом деле, когда человек лишь сам за себя — кто он? Одиночка. Слаб и беспомощен. А если люди дружат, если они вместе и каждый за всех, то это — ого! — сила. Коллектив. Попробуй, тронь кого-то!

Хорошая мысль. Хороший получится фильм. И не только из-за этой мысли, а потому, что роли свои артисты играли от всей души.

Съемки фильма, как и обещал режиссер (он же — постановщик, оператор и сценарист), закончили в тот же день.

Удивительным был этот воскресный майский день. Может быть, на всю жизнь незабываемым. У Гриньки были такие особые, радостные дни, которые помнились ему до того ярко и хорошо, будто всего лишь неделя или месяц прошел с тех пор.

Немного было таких дней, но все же были. Один из них — когда впервые в жизни пошел с бабушкой Катериной в цирк. Залитая разноцветными огнями арена, веселая и громкая музыка, львы, скачущие сквозь огненные обручи, дрессированные медведи — все это много раз потом повторялось в ярких и волнующих снах. Гринька и сейчас, спустя много лет, мог бы точно сказать, в каких ботинках расхаживал перед публикой клоун и какой шест держал в настороженных руках бесстрашный канатоходец. И еще был день, день его рождения, когда ему исполнилось семь лет. Он проснулся от запаха пирогов, кружевные занавески на окнах золотились от солнца, а из кухни доносился стук торопливого ножа — бабушка Катерина готовила его любимый салат. Возможно, тот день и не врезался бы в память так отчетливо, если бы не пришла посылка. Посылку прислал отец. Большой кулек шоколадных конфет «Мишка на Севере», заводной танк, стрелявший из башни сухими блестками огня, и две отцовские фотографии в конверте с письмом. Фотографии и сейчас хранятся. Одна у матери в альбоме, другая — в толстой книжке «Отверженные». Под обложку засунута. Не знаешь — и не догадаешься. Мать не знает.

Да, были у Гриньки такие памятные, счастливые дни. Наверное, и этот, воскресный, не забудется.

Роль ему досталась самая трудная. Это все понимали. Перед тем как снять на пленку какую-нибудь самую коротенькую сценку, Аркадий Федорович заставлял Гриньку по нескольку раз репетировать ее. Просил сесть так, лечь этак, прыгнуть туда, пробежать сюда, плюнуть, пнуть ногой, презрительно сощурить глаза, погрозить кулаком, зажать в зубах папиросу, расхохотаться и даже захрапеть, да так, чтоб губы пузыри выпускали, чтобы зрителю и в голову не могло прийти, будто «злодей» не спит, а только притворяется. А сам режиссер-оператор, целясь в Гриньку голубым оком кинокамеры, заходил то справа, то слева, случалось, и на землю ложился — все искал лучшую точку съемки. И когда что-то не получалось у начинающего артиста, ласково просил:

— Ну, Гринюшка, милый, еще разок. Ну, пожалуйста, оскаль зубы. Пострашней. У тебя же получится, ты же молодец!

И Гринька старался, как говорится, из кожи лез. И наконец получалось. Он это понимал, чувствовал. Да и по ребятам было видно. Костя глядел на него с восторгом, Леночка хлопала от удовольствия в ладоши, а Симка то и дело рот открывал, поражаясь, как это Гринька-злодей такие штуки выделывает!

Конечно, всем артистам приходилось трудиться, но Гриньке — больше всех. Ничего не попишешь — главная роль.

Аркадий Федорович так и сказал:

— На тебе весь фильм держится.

В шестом часу сняли заключительную сцену. Аркадий Федорович закрыл черной пластмассовой крышечкой объектив кинокамеры и, оглядев свою труппу торжествующим взглядом, сказал:

— Ну, золотая медаль на фестивале, может, нам и не светит, а серебряную как пить дать поднесут в бархатной коробочке!

Все понимали — это шутка, но как было приятно и радостно, будто почетная награда кинофестиваля и правда уже лежит перед ними на красном бархате. Хотя дело разве в награде? Просто поработали здорово! Фильм сняли! Настоящий фильм! А то, что картина незвуковая, не беда. И так должно быть все понятно. Если уж только самый глупый… Впрочем, и до него дойдет. Дружба — голова всему, что тут непонятного!

Долго еще режиссер и артисты сидели на берегу голубой реки, с аппетитом жевали бутерброды, вспоминали всякие эпизоды, смеялись, хвалили друг друга, и все хвалили Гриньку.

Интересовались, конечно, и тем, когда же смогут посмотреть готовый фильм.

— Тут в один день не управишься, — объяснил Аркадий Федорович. — Химикаты надо развести, проявить, осветлить, закрепить, высушить, рассмотреть все, рассортировать, ножницами поработать, клеем. И головой не мешает. А помощи от вас просить больше не имею права. Про учебу-то не забыли? Вот он где — конец учебы, — Аркадий Федорович прижал пальцем вздернутый носик дочери. — На самом даже кончике. Две недельки всего. Так что буду управляться один.

— А мне нельзя помогать? — спросила Леночка.

— Тебе?.. — подумал режиссер. — Ладно, так и быть, в виде исключения, как отличнице, разрешаю тебе вымыть бутылку от проявителя.

— А я от фиксажа, — вставил Костя, скорее для того, чтобы показать: он тоже разбирается в этих вопросах.

— И не рассчитывай! Не получится! — сказал отец. — Догадываешься — почему?

— Ясно, — потупился Костя.

— Но вы не расстраивайтесь, ребята. Уж я как-нибудь постараюсь. Самому жуть до чего интересно взглянуть, что у нас тут получилось! — И Аркадий Федорович похлопал по кожаной сумке, где лежали отснятые кассеты и кинокамера. — В общем, покупайте в следующую субботу билеты и занимайте лучшие места.

Долги, долги…

И зачем было, черт побери, ввязываться в этот дурацкий спор! Глупейшая получилась сцена — базарный крик, а не разговор мужчин. Видел же: отчим с утра под газом, на рожон лезет, промолчать бы, так нет, в дискуссию пустился!

Конечно, железные нервы нужны, чтобы делать вид, будто ничего не видишь, ничего не слышишь. Особенно эти попреки: «Да я в твои годы!..» Как перец горький эти попреки. Тут Вавилон и сорвался:

— Жил бы я в то историческое время, возможно, и я повторил бы вашу исключительно героическую биографию.

— Ты еще смеешься над моей биографией! Да я в двадцать лет…

— Знаю, знаю, Василий Федотович, слышал: по случаю нехватки стипендии разгружали по ночам вагоны на станции.

— Вот именно! И учился! И как учился! А ты…

— Не всем гранит науки по зубам. У меня, Василий Федотович, зубы слабые, крошатся.

— Сопляк! Циник! Не забывай — на чьи деньги кормишься.

— Уж не на ваши ли? — Вавилон (дело происходило на кухне) дернул дверцу холодильника. — Вот она, ваша пенсия. — И показал на бутылку «Экстры». — Час назад цепня была, а тут и половины не осталось, только на опохмелку ним. Пили бы, дорогой папаша, меньше. Руки у вас трясутся.

Лицо отчима, и без того красное, потное, побагровело. И ярости топнул ногой:

— Ты как со мной разговариваешь! Мальчишка! Сопляк! Я вот позвоню в типографию, пусть общественность на тебя воздействует. Заодно пусть узнают, как тряпками заграничными торгуешь! Фарцовщик! Спекулянт!

Может быть, отчим на драку его провоцировал? Чтобы милицию потом вызвать? У Вавилона и такая мысль мелькнула. Он больно сжал на изуродованной руке пальцы и медленно, гася волнение, произнес:

— Напрасные хлопоты, Василий, Федотович, общественность типографии вам не поможет. Три дня как подал заявление на расчет.

— На мою пенсию не надейся! — взвизгнул отчим.

— Не беспокойтесь. На это я рассчитываю меньше всего. — И Вавилон вышел из кухни. Хотя бы мускул дрогнул на его лице.

Но едва он очутился у себя в комнате и затворил дверь, как в гневе пнул валявшийся у порога шлепанец и длинным, сильным махом плашмя кинул свое тело на тахту, гулко ухнувшую всеми стальными пружинами.

В таком положении — с раскинутыми руками, уткнувшись лицом в жесткий ворс одеяла — он лежал не менее четверти часа. Все было плохо. Все. Хотя бы с теми же деньгами. Операция позорно провалилась. Даже те деньги, что получил за единственную пару джинсов, пришлось тогда же отдать Роману. Не захотел бородатый друг-приятель ждать. Неожиданно потребовал уплатить долг.

— Старина, скажу безусловно и чрезвычайно. Нарисовалась ситуация, которая вынуждает меня быть человеком без сердца… Догадываешься?

— Не совсем, — мрачно ответил Вавилон.

— Ну, это же просто, как созревшее осенью яблоко. Мой кредитоспособный папочка — ты это знаешь — далеко. И потому несколько уменьшить сумму его вклада на сберкнижке я пока не имею возможности. А расходы вдруг нагрянули, точно землетрясение в семь баллов по шкале Рихтера.

И тут Роман, как говорят спортсмены, нанес удар ниже пояса:

— На одни обручальные кольца сотня с гаком потребуется.

Как знать, может, специально сказал, чтобы унизить Вавилона, потешиться над его чувствами? Не мог же бородатый счастливчик не видеть, что Вавилон буквально немеет при виде Наташи. Или в самом деле такой слепой и наивный, что ничего не замечает?

Ошарашенный и точно раздавленный этой новостью, Вавилон ни о чем не стал спрашивать. Молча отдал деньги…

С тех пор минула почти неделя, и не было дня, чтобы Вавилон не думал о Наташе. По-всякому думал — и хорошо, и плохо. В ту субботу вечером Наташа уверяла, что ничего с Романом у них не получится. И на тебе! Обручальные кольца, свадьба. Но почему, почему она сказала те слова?

С фотографической точностью, минута за минутой, Вавилон восстанавливал в памяти их разговор в машине, недолгую остановку на обочине вечернего, затаившегося леса, пронзительно чистое пение соловья.

А если бы он поцеловал ее? Тогда Вавилону казалось, что она не оттолкнула бы его. Теперь не был в этом уверен. Скорее влепила бы пощечину. Вполне могла. Ведь о кольцах Роман сказал в тот же вечер. Вавилон привез Наташу в начале одиннадцатого. Роман, уже давно вернувшийся из кинотеатра, действительно волновался. Однако провал операции, похоже, его не сильно огорчил. Главное, что машина цела и невредима. «И второе мое сокровище — цело и невредимо», — сказал Роман и обнял Наташу. Им и пошептаться-то не было времени, ну, может быть, пока Вавилон отмывал в ванной комнате руки, перепачканные в масле. Пять минут, не больше. Потом Наташа сразу ушла на кухню — заварить кофе. Вот тогда Роман и потребовал долг, тогда и ошарашил новостью с обручальными кольцами.

Пить кофе Вавилон не остался.

Вот и разберись в женском сердце!

А в ушах, будто наяву, будто записанный на пленку магнитофона, отчего-то звучит и звучит ее голос: «Ничего у нас не получится с Романом. Я знаю, чувствую». И такая печаль была в голосе и тоска, что не поверить, зло рассмеяться — не получается.

Не дают эти мысли покоя, тревожат. И сейчас, уткнувшись лицом в жаркий и кусучий ворс одеяла, Вавилон думал о Наташе.

Пришла мать. Вавилон слышал, как стукнули снятые в передней туфли, звякнули молочные бутылки. Сейчас начнется второе действие! Ее благоверный, накачавшийся с утра «Экстрой», будьте уверены, не упустит случая, чтобы не порушиться со священным гневом на ее сыночка — бездельника, спекулянта, позор и несчастье их семьи. Тем более, располагая таким жареным фактом: подал в типографии на расчет.

Не дожидаясь начала «военных действий», Вавилон в раздражении поднялся и нажал клавишу магнитофона. Тихий звук саксофона возник из левой, стоявшей на тумбочке колонки. А секундами позже раскатистый, как обвал в горах, бой барабана ударил также и справа, сверху.

Хорошая все-таки машина! Неужели придется продавать? А куда денешься? Долг Козерогу платить надо. Хотя бы Роман подождал. У матери бы еще выпросил. Не захотел Роман ждать.

Нарастающие раскаты «ближнего боя» теперь уже не мог заглушить и знаменитый американский джаз. Голос у матери возносился до визга, прерывался плачем. Что-то кричал и отчим. Раздался звон разбитого стекла. Ого, до посуды дошло! Вавилон выключил магнитофон и, выйдя в коридор, распахнул дверь кухни.

— Что у вас здесь происходит?

— Он еще спрашивает! — Полосатая пижама отчима была застегнута не на ту пуговицу, и оттого весь он казался странно перекошенным и жалким.

— Волик! — шумно всхлипнула Алла Игнатьевна. — Он разбил сервизную тарелку!

— Я разобью к чертовой матери весь этот сумасшедший дом!

Дотянуться до висячей полки, где в проволочных ячейках сушились блюдца и тарелки, Василий Федотович не успел — жена мертвой хваткой вцепилась в рукав его полосатой пижамы.

— Психопат! Купи сначала, а потом швыряй! Гэдээровский сервиз, девяносто рублей заплатила. — Алла Игнатьевна с жалостью посмотрела на разлетевшиеся по полу черепки. — Такую тарелку сейчас не достанешь.

— Всю жизнь тарелка тебе загородила! На него лучше посмотри, полюбуйся! На чадо свое дорогое! Ишь, волосья отрастил — ушей не видно. Двадцать лет скоро, а ума…

— Волик, это правда — ты бросил работу? — все еще ее отпуская руку мужа, жалобно спросила мать.

— Еще не бросил. Только подал заявление.

— Но почему?

— Не нравится мне в типографии.

— Видишь, ему не нравится! — вновь взвился отчим. — Наследный принц! Король Испании! Инженер с дипломом!

— Голос сорвете, — сказал Вавилон.

— Мальчишка! Как ты смеешь!

— А так и смею! — Вавилон смотрел отчиму в темный точечный провал зрачка. — Раз не нравится мне работа — найду другую. И устал я от вас, как в сумасшедшем доме живу. К морю вот поеду, друг приглашает.

— Ты слышишь?! Он к морю поедет! На отдых! Звезда Голливуда!

— А ну вас! — махнул рукой Вавилон. — Я пошел.

— Волик, а как же обед? Сметаны к борщу принесла…

— Не хочу!

— Пусть идет, — безуспешно одергивая перекошенную пижаму, жестко сказал Василий Федотович. — Обед, кстати, тоже заработать нужно…

Лишь на одно плечо натянув куртку, Вавилон хлопнул дверью.

Куртку можно было бы и на вешалке оставить. В город пришло лето. Настоящее, зеленое, со множеством желтых одуванчиков на газонах и бабочками-капустницами, ошалело метавшимися в солнечном воздухе. Что ж, пора. Весне жить по календарю оставалось ровно неделю.

Вместо того чтобы натянуть куртку на другое плечо, Вавилон и вовсе снял ее. Подержал в руке, замахнулся на бабочку, вылетевшую из-за куста, и перекинул куртку за спину. Была секунда — хотел вернуться, отнести куртку домой, но тотчас вспомнил красное, налитое злобой лицо отчима. Зачем мать живет с ним? Какая ей радость? Сплошная нервотрепка, скандалы из-за всякой ерунды. Разве они любят друг друга — ненавидят… Нет, если бы он женился (Вавилон сразу подумал о Наташе), у них было бы все по-другому. Что делить, зачем ругаться и бить тарелки? Глупость несусветная! А как бы у них было с Наташей? Вавилон шагал по залитому солнцем тротуару и улыбался. Красиво было бы. Он бы носил Наташу на руках. Ну, на улице, ясное дело, это неудобно, а дома — носил бы. Вот входят они в дверь, он берет ее на руки и несет в комнату, а оттуда — в кухню или ванную. А Наташа обнимала бы его за шею и целовала. Так бы они и жили.

«А ведь она права, — вдруг отчетливо подумал Вавилон, — не получится у нее такой жизни с Романом. Даже смешно, чтобы Роман, этот ленивый, полусонный, ничего не умеющий, кроме того, как дуть в свою трубу, красавчик, больше всего влюбленный в самого себя, взял бы Наташу на руки и стал бы носить по комнатам. Нет, не дождется того».

И Вавилону стало горько и обидно. За Наташу обидно. Он свернул за угол и тотчас увидел перед собой свою собственную тень, до странности укороченную и нелепую.

«Дождется не дождется — это уже не твое дело, — разглядывая уродливую тень, подумал Вавилон о себе как о постороннем. — Твое дело — сторона. Романа она любит. За него и выходит замуж. А ты, дурачок, будь доволен, если на свадьбу позовут».

К черту! К черту! Какая еще свадьба! Нет, лучше не думать об этом, не видеть. А может, в самом деле поехать к Сережке в Алушту? На первомайские праздники Сережка красивую открытку с видом Медведь-горы прислал — приглашает погостить. Сережка — друг настоящий, обрадуется. В море покупаются, камешки животами пошлифуют. Только опять закавыка — деньги. Да еще и долг. Видно, ничего не придумаешь — надо «толкать» маг. Конечно, если бы уломать Козерога потерпеть с долгом, то можно бы пока и не продавать. Жалко, такая вещь. А к Сережке недельки на две махнуть — расходы не великие. Мать подкинула бы. Точно, надо съездить. Надо. А то и правда в психиатричку от всего этого попадешь. И про Наташу забыть. Совсем забыть.

Желание увидеть Козерога овладело Вавилоном с такой неодолимой силой, что, не доходя до центрального проспекта, он свернул направо и ближним путем, дворами, направился к парку. Именно там скорей всего можно найти Козерога. Помимо умения обзавестись дефицитным товаром и ловко сбыть его Козерог был известен и как страстный любитель бильярда.

Когда за пышными кленами и кустами оборванной сирени показался длинный, крашенный в голубую краску павильон бильярдной, Вавилон загадал: если Козерог окажется там, значит, дело выгорит — тот согласится подождать с долгом. «Тогда вечером и телеграмму Сережке дам», — подумал Вавилон.

И едва он вошел в бильярдную, как обрадовался: тот, кого ожидал увидеть, был здесь. И Козерог заметил вошедшего. Улыбнувшись ниточками бледных губ, оставил на минуту игру и протянул Вавилону узкую руку.

— Как в кино. Только о тебе подумал, и ты — на порожке… Разговорчик имеется.

— Знаю: о долге. Я помню.

— И об этом тоже. А что помнишь — это чудненько. Ценю в человечках аккуратность… Обожди пяточек минут. Сделаю этого фрайеришку.

Козерог согнулся над бильярдом и, сжимая тонкими, словно паучьими, пальцами кий, ласково выдохнул:

— Восьмерочку — в правый уголок.

Вавилон снова загадал: «Попадет — моя удача». И снова сбылось: покатилась «восьмерочка», покатилась и — пропала в «уголке». «Пусть выигрывает, добрей будет», — подумал Вавилон. Козерога он побаивался. Ласковый-ласковый, а если что ему поперек — держись, пощады не будет.

И «пяточка минут» не прошло — Козерог аккуратненько положил в кошелек выигрыш. Взяв Вавилона под руку, вывел из бильярдной.

— Помнишь, говоришь, про должок?

— А как же, закон. Не волнуйся… Только вот попросить тебя хотел, если, конечно, согласишься…

— Что? — Козерог быстро вскинул глаза. — Еще подождать?

— Понимаешь, — горячо и просительно зашептал Вавилон, — вот так нужны сейчас деньги! Еще месяц не подождешь?

Козерог пожевал бескровными губами, поморщился, будто соли попробовал.

— Надо подумать… Ладно, разговорчик о другом… Требуется одного человечка приютить. Денька на три. В надежном местечке. Покумекай.

— Какого человечка? — насторожился Вавилон.

— Эх, пан Беспальчик! — укоризненно вздохнул Козерог. — Такой ненужный вопросик задаешь.

— У себя никак не могу, — замотал Вавилон головой. — С отчимом у нас состояние холодной войны. Не ручаюсь.

— Еще покумекай… Должок я мог бы, пожалуй, и подождать.

Вавилон понял: это единственное условие.

— Есть одно место, — сказал он и добавил: — Ага, есть. Я узнаю.

— Когда? Завтра можешь?

— Ладно. А место хорошее, надежное.

— Завтра днем можешь сказать?

— Можно и днем.

— Тогда встречаемся здесь. В это же время. А денежки, что ж, брать пока не стану. Если так нужны тебе. Месячишки дам отсрочки. Могу и больше…

— Ну спасибо! — Вавилон радостно пожал слабую и узкую руку бильярдиста.

День радостный и горький

Каждый день Гринька получал известия о том, как подвигается работа над фильмом. В понедельник и вторник Костин отец фотографировал какие-то буквы, цифры и целые слова.

— Титры снимает, — объяснил Костя. — Надписи, значит, всякие. Сам знаешь, перед началом фильма идут. Кто какую роль играет, ну и всякое прочее.

А в четверг, когда трое приятелей-артистов шли вместе в школу, Костя с таинственным видом достал из кармана жестяную коробочку, точно такую, в какой недавно приносил «редкостного и дорогого» червяка. Только дырочек на крышке не было.

— Хотите на себя посмотреть?

На малюсеньком обрывке пленки, узенькой, почти как магнитофонная лента, темнели чуть различимые фигурки. Кто из них кто — узнать было невозможно. Даже не верилось, что эти крохотульки скоро оживут на экране и ребята увидят себя.

— До часу ночи папа в ванной сидел. Пять кассет проявил.

— А вдруг ничего не получится? — с сомнением сказал Симка. — Очень уж маленькие.

— Много ты понимаешь! — Гринька взъерошил на Симкиной голове волосы. — Маленькие! Поглядел бы в микроскоп — узнал бы, что такое «маленькое». Верно, Кисель?

На это «Кисель» вполне бы стоило обидеться. Сколько можно? Делаешь человеку хорошее, делаешь, а он — Кисель да Кисель! Будто имени настоящего нет. Но Костя смолчал. Видно, не дождешься от Гриньки другого слова. И не надо.

— Так что в субботу приходите, — сухо напомнил он.

— У тебя отец — молоток! — Гринька похлопал насупленного Костю по плечу. — Сказал — сделал!

И за это спасибо. Костя протянул Гриньке коробочку с пленкой.

— Бери на память. Через двадцать лет в музее ее выставят: «Первый кадр знаменитого киноартиста Григория Швырева!»

Гринька ухмыльнулся и спрятал жестянку в карман.

Про фильм стало известно в классе. Симка разболтал.

— А разве это секрет? — не отпираясь, заявил он Косте.

— Секрет не секрет, а что теперь делать — не знаю. Игорь Пахомов сейчас приходил, Никулин… Половина ребят просят прийти смотреть премьеру. Так и говорят: «премьера».

— Ух ты! — Симка почесал в затылке. — И правда, хоть билеты продавать. По гривеннику, и то капитал…

Всех желающих Костя, конечно, пригласить не мог, но человек шесть одноклассников могли надежно числить себя первыми зрителями «премьеры». Да самих артистов четверо. Если еще Ленка не приведет подружек. Да родители. Гринька сказал, что и мать его собирается прийти. Ого, целый зрительный зал!

Мать Гриньки и в самом деле обещала прийти. Даже так сказала:

— Страсть, сынуша, до чего мне интересно посмотреть на тебя в кино! Уж такие они красивые в кино! Тихонов из «Мгновений» или вот этот… благородный такой. Соломин. А Яковлев! На край света пошла бы.

Гринька фыркнул:

— Тихонов, Яковлев. Куда загнула! Я разве артист? И картина-то маленькая, на несколько минут. Да еще без звука.

— Все одно, сынуша, приду. Парик надену, платье в клеточку. Не бойся: не хуже людей буду… Или завить мне волосы?

— Как хочешь, — укладывая в портфель книжки, пожал плечами Гринька. А потом взглянул на мать и добавил: — Вообще-то со своими волосами тебе, Валя, лучше. Красивые они. Будто из золота.

— Ах, лапушка ты моя! — умилилась Валентина.

Боясь, что она полезет обниматься, Гринька защелкнул замок портфеля.

— Приду из школы — будь готова. Начало в семь тридцать…

Однако, вернувшись вечером домой, Гринька матери не застал. Открыл шкаф — клетчатого платья на месте не было. До начала фильма оставалось сорок минут. «В магазин ушла», — решил он.

Разогрев две рыбные котлеты с вермишелью, Гринька съел их, выпил кружку молока, с шумом всасывая его через быстро таявшие во рту квадратики рафинада. Затем, отставив пустую кружку и вперив взгляд в голубое за окном небо, он несколько минут сидел неподвижно, лишь подергивались в улыбке губы — это он мысленно представлял себя на экране. «А что, роль сыграл будь здоров! — подумал он. — Плохо, что звука в картине нет. Я бы не хуже самого Папанова прорычал».

Гринька положил на стол кулаки.

— А ну, — прорычал он, — мелюзга паршивая, брысь с площадки!

Гринька даже на дверь обернулся, словно ожидая, что, услышав его страшный голос, мать поспешит на кухню.

Только где же она? Скоро пора идти. Он посмотрел с балкона — не сидит ли мать с кем-нибудь на лавочке? Но и во дворе ее не было. А вот Симку увидел. Футболя на ходу консервную банку, тот наискось, через двор, спешил к дому Кости. Гринька вложил пальцы в рот и пронзительно свистнул. То ли не услышал Симка, то ли внимания не обратил — идет, торопится. «Артист! — усмехнулся Гринька. — Тоже на себя поглазеть хочет».

Из тетрадки по-английскому Гринька без жалости вырвал чистый листок. А чего жалеть, даром пропадать листку — учебный год кончается. Выдвинув из трехцветной ручки, когда-то принадлежавшей Косте, красный стержень, Гринька насупил брови, подумал и крупными буквами написал: «Валентина! Целый час прождал. Где же ты? Теперь приходи сама. Квартира у них 27. Третий этаж».

Чтобы листок сразу бросился в глаза, Гринька поставил посреди комнаты кастрюлю вверх дном и на нее возложил свое послание.

Пришел Гринька вовремя. Весь угол в прихожей Костиной квартиры был занят ботинками, кедами, сандалиями, босоножками. Как на полке обувного магазина. Только там по порядку всё расставлено, а здесь свалено чуть не в кучу — настоящий шурум-бурум.

Встретили Гриньку радостными возгласами, будто именно он был главной фигурой и будто его лишь недоставало, чтобы начать показывать фильм. В комнате горела четырехрожковая люстра, потому что окно, завешенное плотной шторой, почти не пропускало света.

Гринька увидел, что все стулья и табуретки у стены уже заняты, и даже на полу не сразу отыщешь свободное местечко. Впрочем, как выяснилось, малоприятная перспектива — весь сеанс просидеть на полу, рядом с малышами, ему не угрожала.

— Гриша, — из открытой двери в другую комнату позвал Аркадий Федорович, — иди сюда. Приберег табуретку. — И, словно оправдываясь перед всеми, развел руками: — Что поделаешь — артист, основное действующее лицо.

Когда Гринька, приятно смущенный такими словами, протиснулся к двери, где на придвинутом столе возвышался кинопроектор, Аркадий Федорович спросил:

— А Валентина Петровна разве не будет?

— Собиралась она… — потупился Гринька. — Да где-то задержалась. Придет. Я записку оставил.

— Тогда что же, подождем немного?

Вопрос Костиного отца был обращен к нему, Гриньке. Аркадий Федорович словно ждал от него ответа. Гринька тотчас вспыхнул, сказал, точно приговор на суде вынес:

— Семеро одного не ждут. Сама виновата. — И вдруг, остро пожалев свою непутевую, забывчивую мать, добавил: — Могли и срочно в рейс ее послать. Если кто, например, заболел.

Гринька обманывал себя. Если бы мать срочно вызвали в рейс, она бы сама записку ему оставила. Хоть два слова, а написала бы. И платье выходное, в клеточку, не надела бы. Но в эту минуту Гриньке так хотелось, чтобы мать действительно оказалась сейчас в поездке. Разве не может у них там кто-нибудь заболеть?..

— Костя, выключи свет, — распорядился Аркадий Федорович и в наступившей полутьме, когда сразу все стихли, пояснил: — Наш фильм называется «Один плюс один плюс один равняется три». Но не просто три, а с восклицательным знаком. Звукового сопровождения в картине нет, так что шуметь разрешается.

Зрители дружно рассмеялись, и на стене, где был натянут полотняный экран, высветился широкий прямоугольник. И вот в углу прямоугольника появилась единичка — жалкая, одинокая, стояла она косо, будто упасть собиралась. Затем в противоположном углу показалась другая. Эта была совсем несчастная — лежала без сил набоку. За ней объявилась и третья. Тоже хороша: вверх ногами стояла. Но вдруг что-то случилось: единички ожили, выпрямились, встали друг за другом и словно взялись за руки — это плюсики между ними возникли. И тут же, после знака равенства, выросла цифра «3». А за ней, как командир всего войска, пожаловал восклицательный знак. Здесь, мол, я, на месте. Держите равнение на меня!

Эти ожившие молодцы-единички развеселили ребят. Но еще смешнее было, когда прочитали на экране, что «хулигана злодея» играет заслуженный артист двора Гриша Швырев.

Сам Гринька, сидя возле стрекотавшего аппарата, не мог сообразить — смеяться вместе со всеми или же, наоборот, сохранять невозмутимый вид. Но, ощутив на плече руку дяди Аркадия и увидев, как тот приятельски подмигивает ему, Гринька расплылся в улыбке.

А новые титры уже информировали, какие артисты играют «трусливого мальчика», «робкого» и «хорошую девочку с бантиками». Заключительный титр сообщал, что фильм снят на дворовой киностудии «Дружба».

А потом Гринька словно отключился и уже плохо что-либо понимал. Особенно в первые минуты. Видеть самого себя бегающего со страшным лицом, махавшего кулаками, дымящего папиросой было настолько удивительно, даже невероятно, что он сидел будто оглохший, онемевший, будто и дышать перестал.

Но вот ошеломление схлынуло, и он начал различать звуки, осмысливать происходящее на экране. И странно: Гринька, сидевший сейчас на табуретке, негодовал на Гриньку, который на экране безжалостно топтал крепостную стену с башенками (а перед этим Симка так старательно, ползая на коленках, лепил ее из песка). И вместе с ребятами сочувствовал ни в чем не повинному Косте, когда хулиган Гринька в три прыжка догнал его и так толкнул, что тот совсем натурально грохнулся на песок.

Да, велика сила искусства! Попробовал бы кто-нибудь посмеяться над Гринькой! Несдобровать бы тому. А тут смеются взахлеб.

В конце фильма злодей все-таки получил по заслугам! Трое слабеньких и обиженных объединились и проучили нахала. Пока обидчик сладко спал, выдувая губами пузыри, ребятишки вырыли яму и наносили в нее воды. А сверху палками и бумагой накрыли яму, песком замаскировали. И снова принялись за дело. Проснулся злодей, видит — опять эти слабаки работают. Больше прежнего понастроили. Разбежался он и кинулся животом на дворцы и улицы, чтобы враз все порушить.

Тут и грохнули зрители. Угодил злодей в яму, лишь вода фонтанами брызнула!

И экран погас, и свет в люстре Костя включил, а веселье не умолкало. Давясь от смеха, все, буквально все ребята смотрели на Гриньку, даже пальцами на него показывали. И нисколько не было ему обидно. Ведь и правда смешно. Так ему, злодею, и надо!

А потом все хвалили Гриньку. Жали руку. Поднимали большой палец. А Леночка подбежала, запрыгала и в ладоши захлопала:

— Ты теперь у нас заслуженный артист двора!

Лидия Ивановна отдернула на окне штору, и в комнату ворвался еще яркий уличный свет. Зрители начали собираться домой.

Аркадий Федорович подозвал Гриньку.

— Привет передавай матери. Жаль, что не пришла. Посмотрела бы на своего артиста. А сыграл ты хорошо. Молодец!.. Ну, а не забыл — завтра в цех ко мне собираемся?

— Помню, — кивнул Гринька. — Только завтра ведь воскресенье. Разве завод по выходным работает?

— Обязательно. У нас непрерывный процесс. Слышал о таком? Домны, конвертеры, электропечи, прокатные станы работают день и ночь. Их нельзя останавливать. В субботу, в воскресенье, в любой праздник выдают металл… Так не забудь: к девяти часам приходи…

А передняя все еще гудела голосами и смехом. У кого-то затерялся ботинок, кто-то по ошибке пытался надеть чужие кеды, а они не лезли на ногу. Наконец шумная ватага выкатилась во двор.

Домой идти Гриньке не хотелось. Обида на мать еще жила в нем, будто острым коготком царапала. Как же она забыла? Не пришла! А вот ребята, чужие, даже не из его класса и живут на других улицах, не поленились, пришли. Гринька недобрым взглядом окинул свой балкон на восьмом этаже и в окружении ребят зашагал дальше. Держась к нему поближе, тут же вышагивал и Симка. Ему, остававшемуся обычно в тени и не избалованному вниманием сверстников, сейчас было необыкновенно приятно и лестно ощущать свою значительность. А поскольку друг его и коллега по съемкам фильма Гриня был в эти минуты отчего-то мрачен и не очень расположен к разговорам, то Симка инициативу взял на себя. Да и ребята были свои, одноклассники.

Выйдя на гудящий от машин проспект, ребята с удовольствием попили лимонной газировки из автомата (хотя и вечер спустился, а прокаленная солнцем каменная улица еще дышала жаром) и стали прощаться. Игорь Пахомов, тряхнув поочередно обоим друзьям руку, сказал: «Ну, бывайте здоровы, заслуженные артисты! Желаю успехов!» Вслед за ним и остальные ребята радостно подмаргивали: «Пока, артисты!»

— Так, наверно, теперь и пристанет к нам — «артисты»! — очень довольный и ребятами, и разговорами, и самим собой, радостно засмеялся Симка.

— Пусть себе называют! — Гринька беспечно махнул рукой. — «Биологом» прозвали, теперь еще «артист». Пусть. — Он посмотрел на освещенные витрины магазина по другую сторону улицы и предложил: — Сходим? Спичек надо купить.

Симка сразу вспомнил, как полчаса назад «злодей Гринька» ловко попыхивал на экране сигаретой. «Видно, давно курит», — решил Симка. Они остановились у светофора, пережидая поток машин.

— Ты когда первый раз закурил? — спросил Симка.

— Еще в третьем классе.

— А я только нынешней зимой попробовал.

— И как?

— Не нравится, — откровенно признался Симка. — А чего хорошего? Во рту дерет, тошнит. У нас и отец не курит. Раньше-то курил… Вот, говорят, если человеку становится трудно, то курить начинает. Отец, наоборот, — бросил после того, как ослеп… И у Кости отец не курит… Гринь, а тебе курить нравится?

Улицу перешли, миновали угол магазина, а Гринька так и не ответил на вопрос. Молчит, насупился, думает о чем-то.

А думал Гринька о своем отце. «Интересно: курит он или не курит?.. Бабушка никогда об этом не говорила. Может, мать помнит?.. Вот ведь какое дело — ничего-то почти не знаю про отца. Точно и на свете нет его…»

Упрямый Симка от своего не отступает: неужто Гриньке и правда приятно, когда вдыхает этот противный дым? Отчего же его, Симку, тошнит? И плеваться хочется. Кашель нападает.

— Гринь, ну чего ты не скажешь — приятно курить?

— Отстань! Пристал как репей… А спички нужны, чтобы газ на кухне зажечь. Котлеты сегодня разогревал — последнюю спичку истратил. Хорошо, если мать купила. Только разве… — Гринька не договорил, сплюнул…

К своему дому Гринька подходил в тот поздний час, когда потемневшее небо уже заштриховало линии крыши и стен, а квадраты окон раскрасились разноцветными красками. Крайнее справа, светилось и окно на восьмом этаже.

«Значит, дома» — скорее с облегчением, чем с неприязнью, подумал Гринька. Обида обидой, а все же где-то сидела тревога — что с матерью?

Целую минуту Гринька в нетерпении простоял перед сомкнутыми дверями лифта. Ни разу немигнув, кнопка вызова кровянилась ярким пятном. Застрял где-то лифт, испортился. Гринька заспешил по лестнице вверх.

Быстро бежал. Уже к седьмому этажу сбил дыхание… Но вот и дверь квартиры. Уфф! Достав ключ, Гринька прислушался… Точно, музыка играет. Развлекается — перед телевизором сидит. Но, зайдя в переднюю, через стекло двери увидел, что экран телевизора темен. И еще увидел: кастрюля по-прежнему стоит посреди пола. И тетрадный листок там же, нетронутый. Словно мать и не приходила. А свет, музыка?.. И табаком вроде пахнет… Он не ошибся. Открыв дверь, явственно почувствовал запах сигарет. И тотчас из-за ширмы показалась мать. В нарядном платье, волосы распущены.

— Гринюшка, — обходя кастрюлю, на которой красовалось его послание, виноватым шепотом выговорила Валентина. — Посиди пока там… — И, взяв сына за плечи, слегка подтолкнула к двери кухни.

— Кто он? — Гринька не смотрел на мать.

— Ты не знаешь… Знакомый.

— Снова пила?

— Ох и милиционерик ты! Да чуть-чуть. Пригубила только.

— Пригубила! И с какой это радости накурил он… знакомый твой. Не продохнешь.

— Мужчины. — Она вяло махнула рукой. — Такая порода.

— А отец?

— Что?.. Какой отец?

— Один у меня отец. Будто не знаешь! Дмитрий. Он тоже курил?

Она уставила на сына зеленые, разом сузившиеся глаза.

— Ты чего это выдумал? — И погрозила пальцем. — Душу вздумал травить мне! Перечеркнула я Дмитрия. Крест-накрест. Не знаю, не помню. Вот так. — Она взялась за ручку двери. — Сиди тут, и не слышала чтоб тебя!

И Гринька сидел. Была у него в детстве привычка кусать ногти. Бабушка Катерина не один раз пальцы ему перцем натирала. Все-таки отучила. А тут вспомнилась давняя привычка — на двух пальцах до основания обкусал ногти.

Ловко у нее получается: не знает, не помнит! Привела себе мужика, милуется с ним и все на свете забыла. Чего уж тут про какое-то кино говорить! И не подумала, конечно. И записку не прочитала. Подумаешь, кино! Ей и на Дмитрия, его родного отца, наплевать. Пусть плюет, если не нужен. А, ему, Гриньке, очень даже нужен.

Не меньше получаса просидел он на кухне за столом, безжалостно обгрызая ногти и глядя в черное ночное окно. Злость разгоралась в нем жаркими углями. Хотелось вскочить, рвануть дверь и крикнуть, заглушая надоевший, заунывный голос певички в проигрывателе: «Эй, ты! Проваливай отсюда!»

И когда уже казалось, что терпеть больше нет сил, дверь открылась, и вошла мать.

— Что же так сидишь? — без укора сказала она. — Чаю бы согрел. — И протянула руку — поправить воротник его рубашки.

Он резко мотнул шеей. Прошипел, будто на те угли, что горели в груди, плеснули водой:

— Пусть он уходит! Слышишь, Валентина, пусть уходит! Я вилкой его ширну!

— Тише ты, злыдень. — Она крепче прикрыла дверь. — Погибель ты моя. Спутал по рукам, по ногам… — И осторожно, чтобы не стереть краску, смахнула пальцем слезу.

Но сын не смягчился:

— Валентина, снова говорю: пусть уходит.

— Ну чего заладил! Сейчас и уйдет. Сейчас… Души у тебя, Гриня, нету.

— Зато у тебя в два обхвата. Один, другой, этот теперь…

— Ах, что ты понимаешь. — Она вздохнула и, одернув платье в клеточку, ушла в комнату.

Действительно музыка смолкла. Слышался тихий разговор, шаги. По рифленому стеклу кухонной двери проплыла тень, за ней — другая. Через минуту хлопнула наружная дверь.

Гринька подождал немного, послушал. Ни звука. Он вышел из кухни. Свет горел, однако в комнате никого не было. Выглянул в переднюю, сунулся в туалет — пусто. Тогда он догадался и поспешил на балкон. Так и есть: вышли из подъезда вдвоем. Она держала его под руку.

Долго, пока не скрылись за углом, провожал Гринька взглядом их неясные силуэты.

В закутке матери, за ширмой, где темнела застеленная кровать, а в изголовье стоял старенький проигрыватель, он увидел на столике блюдце, забитое окурками, тарелку с кружочками колбасы и недопитую бутылку вина. Другая бутылка, пустая, валялась на полу. Гринька был голоден. Съел три кружочка колбасы и, взяв бутылку, понюхал. Пахнет хорошо. А на вкус? Сладкое вино чуть обожгло рот. Глоток, второй… Внутри бутылки глухо булькало, терпкая жидкость лилась в горло. Лилась, пока он не захлебнулся.

Прокашлявшись, Гринька немного посидел на кровати, потом вышел из-за ширмы и с минуту стоял, дивясь, как покачиваются стены, куда-то плывут потолок, буфет, стулья, диван, алюминиевая кастрюля, почему-то очутившаяся посреди пола… Ах, это же та кастрюля, та самая. Гринька покривил губы и, размахнувшись, изо всей силы ударил по кастрюле ногой. Гром и звон сотрясали стены и весь большой дом. А секунду спустя, замерев, Гринька слушал тишину. Хоть бы какой-нибудь звук. Никого. Пустота. Он один. Один во всем свете.

Шагнув к дивану, Гринька повалился на него и закрыл глаза.

Две фотографии

Аркадию Федоровичу пришлось даже рисовать схему. Никак иначе невозможно было доходчиво и просто объяснить сыну взаимодействие магнитных датчиков и прокатных валков, которые должны чутко реагировать на самые малые изменения в толщине несущегося стального листа.

На этот раз (через полчаса собирались отправиться на экскурсию в цех) Костя слушал очень внимательно, добросовестно разглядывал схему и что-то, кажется, начал понимать. Наконец он попытался наморщить лоб, отчего лишь приподнялись пушистые брови, и, помотав головой, изрек:

— Не получится. Это сделать невозможно.

— Ты так думаешь? — озабоченно, словно перед ним сидел опытный инженер, спросил Киселев-старший.

— Факт! — подтвердил Костя и ткнул пальцем в схему. — Смотри. Вот датчик в этом месте измерил вашу полосу и увидел, что она плохая. Ну, скомандовал он валкам, что надо, валки исправились. Хорошо. А сколько за это время бракованной полосы уже получилось? Ага! Ведь сказал, как скорый поезд летит она.

— Гляди-ка, — приятно удивился Аркадий Федорович, — самую сердцевину ухватил! Верно: в этом вся закавыка. Только, дорогой мой скептик, и мы не лыком шиты! Думаем эту закавыку перехитрить. Датчики поставим как можно ближе к валкам. Тогда они мгновенно и будут реагировать, вернее, управлять. Как, например, шофер за рулем. Разве он ждет, когда машина в кювет съедет? Не ждет. А беспрерывно чуть-чуть руль подправляет.

— Правильно! — сразу поняв про руль и шофера, обрадовался Костя. — Тогда все в порядке! Чего же вы не сделаете?

— О, если бы так просто, — вздохнул Аркадий Федорович. Посмотрев на часы, он сказал: — Без пяти девять. Дискуссию мы в цехе продолжим. Живьем, как говорится, увидишь… Что-то Гриши нет. Как он человек — аккуратный?

Вопросик! Сразу не ответишь. Костя вспомнил, как Гринька требовал долг, усмехнулся:

— Если про свою выгоду, то аккуратный, не забудет.

Отец с интересом взглянул на него.

— Ну-ну, — кивнул он, будто приглашая сына к откровенности.

Но Костя ни о чем таком, разумеется, говорить не стал.

— Я схожу за ним, — с излишней торопливостью сказал он. — Вдруг в самом деле забыл?

Смущение сына не ускользнуло от внимания Аркадия Федоровича. «И здесь не все так просто, — подумал он. — Здесь и схему не нарисуешь…»

Сначала Костя постучал негромко, а потом — сильней. Но дверь никто ему не открывал. Неужели разминулись? Может, пока он на лифте ехал, Гринька по лестнице спустился? Костя уже снова собирался юркнуть в лифт, но все же для верности постучал в третий раз. И сразу услышал шаги.

Гринька стоял на пороге одетый, в штанах и рубашке, а вот лицо у него было совершенно сонное, и рыжие густые волосы лохматились во все стороны.

— Привет! — сказал Костя. — Ты спал, что ли? Я барабанил, барабанил — хотел уходить.

Странно вел себя Гринька. Как на заморское чудо, пялил на Костю глаза, потом облизнул губы и выговорил:

— Здорово.

Вернувшись в комнату, Гринька с недоумением оглядел на себе штаны, рубашку.

— А электроэнергию экономить надо. — Костя повернул выключатель. — В лифте у вас плакат висит: «Экономьте каждый киловатт-час энергии».

— Это я одетый, значит, спал? — удивился Гринька.

— Да ты что, никак не проснешься? — Костя показал на будильник. — Видишь, сколько времени! Это еще на пять минут у вас отстают. Давай умывайся скорей, и пошли.

— Куда пошли?

— Память проспал, да? На завод. Папин цех смотреть. Стан «2000».

Гринька нахмурился, увидел валявшуюся под столом кастрюлю и торопливо заглянул за ширму. Кровать матери, как и вчера, была застелена. На тарелке лежали кружочки колбасы, стояла бутылка. Гринька прошел к дивану, сел и тупо уставился в пол.

— Эй, эй! — подергал его за рукав Костя. — Я же специально зашел за тобой. На девять часов договаривались, а ты…

— Обожди, — поморщился Гринька. — Дай сообразить…

— Чего соображать! Идти надо. Папа ждет.

— Папа… — Гринька растянул в кривой улыбке губы. И вдруг оживился: — Слышь, Кисель, а я вчера пьяный был!

— Что? — не поверил Костя.

— Напился, говорю! — Метнувшись за ширму, Гринька появился оттуда, держа бутылку. — Могу угостить. Хочешь?.. Не хочешь, значит. Не надо. А я выпью.

Вина было на донышке, глоток, не больше, и Костя понимал, что от этого глотка ничего страшного с приятелем не случится, но вид бутылки, запрокинутой над его напряженным и каким-то жалким лицом, и то, что он услышал минутой раньше, — все это вызвало у Кости какое-то неприятное чувство. Захотелось тут же уйти. Но он пересилил себя и сказал:

— Будет тебе. Умойся лучше и причешись. И пойдем.

— Я не пойду. — Гринька все еще держал пустую бутылку в руках.

— Но ты обещал; И знаешь, как там интересно! Стан — целый километр. А лист как автомобиль летит. Папа с учеными хитрую штуку такую изобретает. Чтобы лист не портился. Я сначала никак не мог понять, а потом схему отец изрисовал…

— Что ты заладил — отец, отец! — Гринька шагнул за ширму и бросил бутылку матери на кровать. Повторил сердито: — Отец! Будто у одного тебя отец. У меня, что ли, нет? Тоже есть. Не хуже твоего. Инженер-строитель. Институт кончил. А здоровила! Бабушка рассказывала: мешок с картошкой на плечи взвалит и хоть бы что, идет посвистывает… Карточку сейчас достану. Посмотришь. — Открыв терцу тумбочки, Гринька вынул оттуда толстый роман Гюго «Отверженные», открыл обложку и, подцепив ногтем отклеенный снизу листок, стал осторожно вынимать фотографию.

— Ого, запрятал! — улыбнулся Костя. — От каких воров?

— Запрятал, значит, надо… — Гринька наконец извлек карточку, протянул Косте. — Ну? — И ревниво посмотрел на приятеля.

— Законный! — одобрил Костя. — А ты похож нашего… Глаза. И подбородок такой же.

— А вот как написал. — Гринька перевернул снимок. — «Моему дорогому сыну Григорию. От папы». На день рождения мне прислал. Когда семь лет исполнилось.

— А где он сейчас?

— «Где, где»… Далеко… Это мать во всем виновата, — глухо добавил Гринька. — Точно. Она виновата. У нее тоже карточка такая есть. Здесь лежит. — Он вытащил из буфета альбом и, раскрыв на последней странице, сразу нашел что искал. — Видишь: такая же карточка. А глаз нету. Дырки. Ножницами выколола. Во какая! Крест-накрест перечеркнула. — Гринька положил альбом на место.

Костя сочувственно вздохнул, а что сказать, как утешить — он не знал. Подождал немного и опять посмотрел на будильник.

— Может, пойдем, а? Поглядим этот прокатный стан.

— Нет, не пойду, — помотал головой запечалившийся хозяин.

В этот момент раздался негромкий стук в дверь, и каждый из ребят подумал о своем. «Мать, — подумал Гринька. — Наверно, ключ вчера забыла». «Отец, — подумал Костя. — Не дождался, сам решил зайти».

Тот и другой ошиблись. У порога стоял Вавилон. Он вошел в комнату и сказал:

— Привет молодежи!

Гринька растерялся, даже на приветствие не ответил. До самой шеи залился румянцем. Костя понял, что он здесь лишний.

— Я пошел, Гринь, ладно? — Ощущая на себе внимательный из-под темных очков — взгляд худощавого высокого парня, Костя тихонько выскользнул за дверь. Спускаясь в лифте, он с уверенностью подумал, что это и есть Вавилон, о котором Гринька не раз таинственно намекал. Конечно, он сразу же узнал его. Высокий, в тех же очках, только вместо кожаной куртки — рубашка полосатая. Узнать-то узнал, а вот зачем Вавилон приходит к Гриньке — это загадка…

Отцу Костя сказал, что на завод Гринька не пойдет. Сначала вообще хотел соврать — нет, мол, дома его. Но тогда ерунда получается: где же столько времени он сам пропадал? И Костя не стал врать. Он думал, что отец и расспрашивать особенно не будет, но Аркадий Федорович, к его удивлению, очень расстроился и, усадив Костю рядышком, сказал:

— Ну а почему же все-таки не захотел он пойти? Вчера я говорил с ним, обещал, что придет.

— Настроение у него… — замялся Костя. — Плохое, в общем, настроение.

— Да что ж так? Вчера смеялся, радовался, все было хорошо… Нет, Костик, ты мне должен хоть немного рассказать. Это очень важно: Для Гриши важно. Я знаю: ему трудно. Поэтому должны помогать ему. Ведь должны?

Костя доверчиво посмотрел на отца. Честно сказать, он и сам хотел бы кое о чем посоветоваться. Правильно, нелегко Гриньке. Если можно чем помочь, то конечно…

А в это самое время Гринька тоже кое-что рассказывал о Косте. Вавилон попросил об этом. Не хотел Вавилон, чтобы кто-то видел его здесь. К чему лишние свидетели? Особенно в таком деле, с каким пришел сейчас. Не нужны свидетели. Но Гринька, кажется, успокоил его.

— Он парнишка ничего. Преданный мне. И язык за зубами держать умеет. Да говорил я тебе о нем. Отец у него известный. На прокатном стане работает. Изобретает что-то. Орденом награжден. В Японию с делегацией ездил. Магнитофон с приемником там ему подарили.

— А-а, — вспомнил Вавилон. — Фирма «Сони». Ты говорил, говорил о нем. Это вещь, конечно, фирма! В цене пещь… Ладно, как живешь, рассказывай. Как с учебой?

— Нормально. Неделя осталась.

— В седьмой перелезаешь?

— В седьмой.

— На лето куда собираешься?

— Не знаю. Может, в лагерь…

— А я к морю на днях думаю податься. Отдохнуть. Был на море?

— Нет, — сказал Гринька.

— Ничего! — Вавилон здоровой рукой похлопал его по коленке. — Все у тебя впереди. А море — штука отличная. Солнце, волны с брызгами, горячая галька, шашлыки.

— Ты к морю на той машине поедешь? На «Жигулях»?

Затуманился Вавилон. Достал сигарету, зажигалку, выщелкнул голубое пламя.

— Была бы машина моя… В том-то и дело. Один еду, к дружку Сергею… Да, — пустив в направлении окна струю дыма, мечтательно повторил Вавилон, — была бы машина моя!.. Но, как говорится, не повезло на предков. Есть счастливчики, в рубашке родятся. Машины им, успех красивые девушки. — Вавилон выплюнул крошку табака. — Ну, тебе это не интересно… А как с матерью? — Он оглядел комнату.

Теперь Гринька нахмурился. Пожал плечами.

— Ясно, — заключил Вавилон. — На прежней квартире было лучше. Что поделаешь. Не ты один страдаешь. Сам с отчимом «на ножах». Хоть из дома беги… Мать-то где сейчас? Дома или в поездке?

— Завтра днем должна ехать, — мрачно ответил хозяин комнаты.

— Один остаешься?

— Я привык.

— Послушай, — Вавилон придал своему голосу непривычно просительные нотки, — понимаешь, одному товарищу места в гостинице не досталось. Не пустишь его к себе? Дня на три всего. И тебе не так скучно будет.

— Не жалко, — пожал плечами Гринька. — Места хватит. На моем диване будет спать.

— Вот люблю тебя за это! — восхитился Вавилон. — Всегда выручишь… Договоримся так: когда точно этот товарищ придет, я пока не знаю. Наверное, завтра. Ты будь тогда готов.

— А чего готовиться?

— Чтобы дома был.

— Я до шести в школе.

— Это понятно. Обязательное образование… Я говорю, чтобы вечером был. Желательно один. И вообще, лучше, ели об этом не распространяться. Пусть никто не знает. И матери не стоит говорить. Женщина! Что ей в голову взбредет? Закапризничает. Не пускай, скажет, никого! Не хочу!.. Тебе понятно?

Гринька кивнул. Хотя, если честно, то не все было понятно. Чего-то вроде не договаривает Вавилон.

— На всякий случай, — продолжал гость, — можешь знак подать. Трусы на балконе повесь. Какие есть — синие, черные?

— Желтые.

— Еще лучше. Самый яркий цвет. Аварийный. За два километра видно… Повесишь трусы — это значит: все в порядке, ты один. Вход свободен. Ответишь на два коротких стука: тук-тук, тук-тук. Договорились?

— Ладно, — сказал Гринька.

— А с финансами как? — собираясь уходить, спросил Вавилон. — Туго?.. Вижу, что туго. Сам не богат, но рублевочка найдется для друга. — Он сунул Гриньке в карман мятую бумажку. — До отъезда еще увижу тебя. А лучше сам забеги ко мне. Как проводишь товарища, сразу и заходи. Ну, спасибо за помощь! Будь здоров. Про желтый флаг не забудь.

Закрыв за Вавилоном дверь, Гринька тяжело вздохнул, а потом достал смятый рубль, разгладил его и, сложив вчетверо, снова опустил в карман.

Кверху тормашками

Не каждый сумеет так: бежать по дорожке, пританцовывать, петь да еще и кружиться одновременно. У Леночки получалось. Косички ее с бантиками разлетелись в стороны, а портфель описывал круги, будто самолет, поднявшийся с аэродрома.

— Я бегу, кружусь, танцую. Я бегу, кружусь, танцую… — напевала Леночка и постепенно приближалась к своему подъезду.

Три ступеньки высокого крыльца она проскакала на одной ножке, а еще три ступеньки — на другой.

У длинного, почтового ящика с обозначенными номерами всех квартир подъезда Леночка на секунду задержалась, приблизила лицо к темным дырочкам, даже мизинчик туда сунула. Пусто. Поскакала дальше.

— Пусто, пусто в ящике. Пусто, пусто в ящике, — пела она.

— Чего такая веселая? — увидев ее в дверях, спросил Костя. — Пару заработала?

— А у нас, а у нас не было уроков!

— Неужели совсем кончили учиться? — позавидовал он.

— Не совсем. Просто Нина Юрьевна вместо уроков водила нас в парк. Про цветы рассказывала, травы. Еще про деревья. — И без всякой связи Леночка спросила: — Почту из ящика вынимал?

— Твоя «Пионерка» в понедельник не приходит.

— А если я не про газету спрашиваю?

— И «Мурзилке» не время, — наставительно заметил брат. — Разве забыла, когда приносят?

— Может, меня и журнал не интересует…

— А ну тебя! — отмахнулся Костя. — Болтаешь не знаешь что… Не слышала — в пятницу будто последний день учебы? Вот бы здорово! Каникулы! Красота! Эх, было бы ружье для подводной охоты! Стрелой зарядишь — бамц! Готово!

— Кость, а удочки на море возьмем? Научишь меня рыбу ловить?

— Что удочки! И спиннинг возьмем. Конечно, ружье лучше, но спиннинг тоже хорошая вещь. Сто метров жилки. Ка-ак размахнешься!.. Ты видела папин спиннинг? — Распахнув дверь кладовки, Костя уже полез было куда-то наверх, но Леночка сказала, что не надо показывать. Видела этот спиннинг. Катушка такая железная с дырочками. На палке.

— Ты лучше историю почитай, — сказала она, входя в привычную роль учительницы. — История у вас сегодня на третьем уроке будет. Двойка у тебя и тройка. Могут спросить.

Ну ж дотошная! Про все знает. А спросить и правда могут. Еще, что ли, поучить?

Основательно проштудировав с десяток страниц учебника истории, Костя сильно зауважал себя и вспомнил про английский (тоже с оценками там не очень ясная ситуация). Пришлось и английский полистать. Да-а, подзапустил. Времена, глаголы, исключения… В седьмом классе надо будет взяться посерьезней…

Едва в школу не опоздал Костя, так заучился. А вообще спасибо сестренке. Не напрасно посидел лишний час. Довольная англичанка пятерочку в дневнике его вывела. И по истории, хоть к доске и не вызывали, но раз пять поднимал с места руку. И отвечал — будьте уверены, сам радовался.

Удачно складывался этот школьный день. Легко. А уж про ребят и говорить нечего! На переменках жались к нему, почитали за честь лично поговорить с «артистом», вспомнить забавные эпизоды фильма. Конечно, и Симка ходил гоголем. Не хватало лишь Гриньки. Ожидали, что сам поднимется к ним на третий этаж, а он не поднялся. Свои, наверно, хлопоты. Все-таки последние дни учебного года…

Как только кончился пятый урок, Костя, не мешкая, спустился на второй этаж и прошел в конец коридора, где рядом с хорошо известным ему теперь кабинетом биологии помещался 6 «В». Класс, словно трансформатор высокого напряжения, гудел оживленными голосами, смехом, стуком, беготней. Костя сунул голову в распахнутую дверь и увидел, что пятая парта у окна свободна. Поискал глазами среди ребят — нет Гриньки.

— Швырев уже ушел? — спросил он у Галки из их двора, беленькой, курносой и с таким гладким пионерским галстуком, точно он лишь минуту назад побывал под утюгом.

— Дружка своего ищешь, «биолога»? — весело усмехнулась Галка. — Гуляет дружок!

— В школе не был?

— Был. — И опять засмеялась. — Целый спектакль с ним! Англичанка говорит: «Плохо слова, Швырев, выучил». — «А мне, — отвечает, — не интересно учить». Представляешь! «Конечно, — говорит Зоя Николаевна, — в окно смотреть интересней». Он и бухнул: «Конечно, интересней!» Представляешь! «Может, тебе, Швырев, тогда лучше погулять? Мешать нам не будешь». — «С удовольствием! — отвечает. Собрал портфель и — к двери. «Гуд бай!»

— И ушел? — поразился Костя.

— А ты что, не знаешь его! Полчаса где-то уже разгуливает. Да он и не такое может отчебучить…

Разговаривая, они миновали школьный двор и вышли на улицу. Отсюда Костя мог бы и бегом побежать, оставить Галку — что нужно было, узнал, — но он не побежал. Шел рядом с ней, такой веселой, крепенькой, махавшей портфелем.

— Я слышала: вы какой-то фильм сняли?

— Коротенький. На десять минут. Позавчера дома у нас показывали. Премьера. — Костя улыбнулся. — Смешной фильм.

— И Швырев снимался?

— В главной роли.

— Ну совсем загордится. «Биолог», «артист»! Вот подкинули в наш класс подарочек! Ничего на него не действует. И на сборе ругали его, рисовали в газете… И чего ты, Костя, с ним дружишь?

— С тобой, что ли, дружить?

Беленькая Галка потупилась, потрогала кончик галстука.

— Со мной мальчишки дружить не станут.

— Это почему же?

Она вздохнула:

— Я некрасивая. Курносая.

— Глупая ты, а не курносая! — отчего-то разозлился Костя. Он еще хотел добавить, что девчонка она ничего, вполне, очень даже симпатичная, но, понятное дело, ничего такого не сказал. А сам зато смутился и, чтобы не выдать этого смущения, засмеялся: — Я, знаешь, чего никак не пойму? Вот ты надеваешь галстук, завязываешь, а почему же он такой гладенький у тебя? Посмотри на мой — как жеваный.

Все же скрыть свое смущение ему, наверно, плохо удалось. Повеселевшая Галка кокетливо сказала:

— Секрет фирмы!..

Да, вот такой любопытный разговор произошел у них с беленькой Галкой из 6 «В». Костя и о Гриньке даже забыл.

Вспомнил о нем лишь дома. И опять удивился: «Ну и дает «артист-биолог»! Последние дни занятий, а он такие фокусы отмачивает! И не боится. Ничего не боится. Вот только перед Вавилоном трусит. Это факт. Как рак вчера покраснел. Испугался? Или просто не ждал?.. Интересно. У Гриньки бы самого спросить. Так ведь не скажет. Еще и обругает. А может, сходить к нему домой? Тары-бары, все-таки целый день не виделись. Но удобно ли? Чего, скажет, повадился каждый день ходить?.. А во дворе нет его? Сейчас, в такую погоду, на велике покрутить — самое удовольствие…»

Костя вышел на балкон. Широкий зеленый, залитый еще высокими лучами солнца, двор жил своей беспокойной и особенно шумливой в предвечерние часы жизнью. Стаями носилась детвора. В одном месте играли в войну, слышались крики «ура» и треск автоматов, в другом гоняли по асфальту гремучую консервную банку. А еще бросали мячи, прыгали через веревочку, крутили скакалки, трехлетний Вадик упал с велосипеда и орал, будто ему собирались делать укол.

Гриньку, ни пешего, ни на велике, Костя не увидел. Зато увидел Галку. Теперь на ней была не коричневая школьная форма с кружевным воротником и манжетиками, а розовое платье. И наглаженный пионерский галстук она сняла. Галка играла с девочками в мяч. Мяч был большой, легкий, и девчонки смеялись, когда его относило ветром. И Галка смеялась, даже приседала, обессиленная смехом. «И что она выдумала, что некрасивая. Ну курносая, верно. Но разве это главное?» Подумав так про беленькую Галку, Костя снова смутился, словно она могла узнать его мысли.

Ветер путал девчонкам игру. Взмахнула Галка рукой, а мяч — в сторону. Промазала. Опять хохочут. «Глупая! Да может, во всем дворе нет девчонки лучше ее».

— Мам! — выйдя на кухню, сказал Костя. — Смотри, пятерку по английскому получил! История — тоже порядок!

Ямочки на щеках матери лучше слов сказали о ее радости.

— Я в седьмом по-настоящему возьмусь. Вот увидишь! Мне, главное, самому решить. А если заставляют… — Костя поморщился. — И учиться как-то не интересно.

— Когда это ты вдруг так поумнел? — пытаясь говорить строго, удивилась Лидия Ивановна.

— Взял и поумнел. Долго, что ли!

— Поглядим-посмотрим… Ты голодный? Сейчас будешь есть или дождешься папу?

— Я пойду в футбол поиграю. Полчасика.

— Ох эти полчасика!

— Ну один тайм. Сорок пять минут.

Он надел кеды, засучил рукава голубой футболки и причесал перед зеркалом волосы. «Ничего, — подумал о себе, — гляжусь… Вот брови, правда… какие-то девчоночьи. И ресницы. Рост еще… Когда наконец потянет меня вверх?» Затем из-под кровати выкатил желтый, еще почти новенький футбольный мяч (на тот случай, если на площадке никто не играет, хотя предположить такое казалось невероятным) и вышел во двор.

Ближний путь к спортплощадке был мимо его дома, а потом свернуть за угол, но Костя решил сделать небольшой круг по двору. Во-первых, оттуда будет виден дом, в котором живёт Гринька. Вдруг Гринька стоит на балконе? А во-вторых… Впрочем, что во-вторых — об этом Костя не думал. Просто, шагая этой дорогой, он пройдет мимо девчонок, что затеяли бестолковую игру в свой дурацкий огромный мяч.

Но девчонки уже не играли. Обнявшись, сидели на скамейке и, конечно, о чем-то шушукались. Не могут нормально разговаривать — все шу-шу, шу-шу! По сторонам Костя не смотрел, шел, точненько прихлопывая желтый мяч, отскакивавший от земли. Шаг — хлопок, шаг — хлопок…

— Девочки, девочки, — послышалось со скамейки, — «артист»!

И — задорный голос Галки:

— Где это так научился?

— Секрет фирмы! — ответил Костя.

И весь разговор. Даже не взглянул. А на душе радость. Э-эх, и погоняет сейчас мяч! Обязательно гол забьет. А то и два!

Высокий Гринькин балкон был пуст. Лишь на веревке что-то желтело. Майка или трусы… «Если игра на площадке идет, то наверняка он там», — подумал Костя.

Игра шла. Но самого быстрого и напористого форварда, каким знали Гриньку на футбольном поле, среди бегавших ребят сегодня не было. «Ничего, если он дома, то прибежит, не утерпит; вон с белой занавеской окно их кухни. Увидит!»

Костю, с его тугим и звонким мячом, приняли в игру с радостью. И та и другая команда приглашали. А он сказал:

— Синие проигрывают? За синих буду!

В этот день все у него получалось как нельзя лучше. Отличный день! Синим здорово повезло, что он стал играть за них. Никак до этого дело не клеилось. Три «банки» пропустили в ворота. А сами едва-едва один мяч затолкали. С «артистом» дело пошло! Костя сам удивлялся: сначала под верхнюю планку заложил красивый мяч, а вскоре через все поле рейд сделал, троих игроков обвел, будто знаменитый Олег Блохин. И мяч на ворота хорошо навесил. Ленька Криворучко только голову подставил — сравняли счет!

Об одном жалел Костя: беленькая Галка его не видит.

Дружно играли синие. Еще и еще раз побывал мяч в воротах соперника. Может быть, и тот, пятый гол, был бы не последним, да игру пришлось остановить. Хозяина желтого мяча потребовали домой.

Хотя «потребовали» — не то слово. Леночка (она вновь выполняла роль гонца) на этот раз ничего не кричала брату, не ждала, она сразу подбежала к нему и, округлив глаза, зашептала:

— Костя! Они поругались. Мама плачет. Она сказала: «Все кверху тормашками!»

— По порядку можешь?

— Могу. Я домой пришла, а они в комнате и о чем-то говорят громко. Я дверь открыла и услышала, как мама сказала: «Все кверху тормашками!» А потом сказала, чтобы я тебя позвала.

— И это все?

— Какой ты! — надулась Леночка. — Говорю же: она плакала. Глаза красные, и слезы я видела.

Слезы. Странно… Костя поймал в воздухе мяч и объявил ребятам, что уходит.

Слез на глазах матери Костя не увидел, однако грозовую атмосферу недавней ссоры ощутил явственно. Уголки сомкнутых губ матери опустились, а смешливых ямочек на щеках словно никогда и не бывало. Отец, закинув ногу на ногу, сидел в кресле и в задумчивости постукивал себя по колену свернутой в трубку газетой. Наспех помыв грязные руки, Костя снова вошел в комнату и осмелился нарушить явно затянувшееся молчание:

— Мам, ты звала меня?

— Ужинать пора, — не взглянув на него, сказала Лидия Ивановна и принялась раскладывать по тарелкам мясо. — Вот ты сам все решил (эти слова относились к мужу), а почему бы не посоветоваться заранее, выслушать наше мнение?

— Считай, что мы сейчас этим и занимаемся.

— Хорошо, тогда послушаем их мнение. — Лидия Ивановна кивнула на притихших детей. — В конце концов, вся эта поездка задумана ради них… Костя, Лена, папа не хочет ехать на море…

— Ну, Лида, зачем? — словно от боли поморщился отец. — Я же вовсе не так ставлю вопрос. Поехать на море было бы чудесно, не спорю, и мы собирались поехать, но то, что предлагаю сейчас, по-моему, много интересней и разумней.

— Разумней? — воскликнула Лидия Ивановна. — Это ты считаешь разумным — сто километров тащить рюкзаки, палатку, мокнуть под дождем, питаться неизвестно чем! И ради чего?

— Я же тебе объяснил.

— А я считаю это донкихотством, мальчишеством. Не забывай: тебе тридцать семь лет. Тебе нужен нормальный отдых. Как впряженный, ты целый год работал в горячем цехе, выходные все просиживал за чертежами и в лаборатории. Наконец пришло время отпуска. Так пользуйся этим, отдыхай. Море, солнце, нормальное питание. Чего лучше! И о детях подумай. Они тоже работали. Учеба — это трудная работа, и теперь должны отдыхать. Да и я, если ты замечал это, ходила на работу. Одно классное руководство сколько сил отнимает. А домашнее хозяйство! Господи, это домашнее хозяйство!..

Полностью суть спора родителей Костя еще не уловил, одно было ясно: поездка на море по какой-то причине может и не состояться. Вот тебе и раз! А столько говорили, мечтали…

— Костя, Лена! — вновь обратилась к ним Лидия Ивановна. — Ведь вы хотите на море?

Брат и сестра, словно по команде, кивнули.

— Это нечестно, — сказал Аркадий Федорович. — Положено выслушивать обе стороны… Согласен: ты, Лида, устала, ребятишкам нужен отдых. Все правильно. Ты поезжай с Леночкой на море, а мы с Костей и его друзьями отправимся в поход.

— Садитесь к столу! — распорядилась хозяйка и добавила: — О прелестях этого похода я уже высказалась, не стану повторять. Без Кости я не поеду. Отдых, нормальный человеческий отдых, — вот что ему нужно.

Это уже становилось интересным. Родители не могут поделить любимого сына. Костя нацепил на вилку кусочек мяса и с удовольствием отправил его в рот.

— Вижу: сын меня понимает, — одобрил веселое Костино настроение Аркадий Федорович и выразительно, одним, а потом другим глазом подморгнул ему. — Будто моря мы не видели! Ха, соленая ванна! Верно говорю, сынок?

Костя, хотя ничего и не имел против «соленой ванны», но все же согласно кивнул, как и пять минут назад, когда мама спросила, хотят ли они на море.

— Господи! — сокрушенно вздохнула Лидия Ивановна. — Розовые оптимисты! Грошовая мужская солидарность. Ну зачем ты сбиваешь мальчишку с толку?

— Лидуша, — сказал приободрившийся Аркадий Федорович, — когда ты рекламировала сейчас прелести жизни у моря, я не перебивал. Дай и мне слово молвить… Разрешаете? — оглядел он всех сидящих за столом. — Кто — за?

Костя и Леночка, словно по команде, подняли руки.

— Двое — за, один — воздержался. Большинство за свободный обмен мнениями… Итак, представьте: пот на этой стене висит экран, и вы смотрите настоящий цветной документальный фильм. Видите лес. Стоят белые березы, вытянулись к солнцу бронзовые сосны. Вверху, между листвой, голубеет небо. По тропинке идут четверо. Впереди, сверяясь по компасу, шагает Костя. Лямки рюкзака оттягивают плечи, но ведущий бодр и весел. Следом двигается гроза дворовых мальчишек — Гринька Швырев. Но он идет, улыбаясь, насвистывая. У него и в мыслях нет кого-то обидеть. Здесь все равны, все друг другу помогают. Третьим — Сима. Идет и все примечает: цветок, муравьиную тропу, причудливый нарост на дереве, птицу, спорхнувшую с кустов. А замыкающий — это я. Узнаете? Ребята щадят мой возраст — разрешают нести лишь палатку. Провизию, посуду, кинокамеру, приемник несут сами. Впереди что-то синеет. Судя по карте, здесь должна протекать река. Конечно, она и есть. Тихая, чистая, с зарослями камыша и желтыми кувшинками. «Ура!» — кричат путники. Оно и понятно. Позади семь километров. Притомились. Размотаны удочки, разведен костер. Через час от закопченного котелка исходит аппетитный запах настоящей рыбацкой ухи. Вечер. В открытый полог палатки заглядывает луна. Разговоры, смех. Включенный приемник доносит музыку далеких станций. А утром подъем, зарядка, купание в теплой реке. И снова в путь, пока не очень жарко. Вот такие счастливые дни проводим мы в походе по нашему родному краю.

Аркадий Федорович смолк.

— Что скажете? — спросил он.

Костя сказал просто:

— Я хочу в этот поход. — Сейчас Костя был абсолютно искренен. Все прелести моря вдруг потускнели, потеряли цену.

Лидия Ивановна, и сама с интересом слушавшая мужа, поняла, что «сражение» ею проиграно. Но почему-то не очень огорчилась. Все же она была педагог и видеть в таком путешествии лишь донкихотство и мальчишество не могла. Просто все это так неожиданно. Как снег на голову. Возможно, Аркадий и прав. Наверное, прав. Он ведь и сам как большой ребенок. Придумает что-то, глаза разгорятся — не остановишь. Что ж, пусть идут.

— А ведь я уже билеты на самолет завтра собиралась заказывать, — словно оправдываясь, проговорила она.

— И закажи. На себя и Леночку. И летите спокойно, отдыхайте.

И тут случилось то, чего и ожидать никто не ожидал. У Леночки задрожали губы, и она плаксиво, совсем как малый ребенок, протянула:

— И я хочу в поход.

В таких случаях говорят: «наступило минутное замешательство».

Лидия Ивановна совершенно растерялась — столько тоски и просьбы слышалось в голосе дочери.

И Косте было жалко сестренку. Но при чем тут жалость, если речь идет о трудном мужском походе! Разве девчонке — да такой еще малявке — это под силу?

Но отец неожиданно спросил:

— А ты могла бы вместе с нами прошагать семь километров?

— А это сколько? — уже без слез в голосе осведомилась дочка.

— Сколько?.. До парка, допустим, оттуда до пляжа на реке и обратно.

Костя подозрительно взглянул на отца. Чего это он задумал?.. И Ленка хороша, задавака! Губы оттопырила, усмехнулась:

— До парка, пляжа и обратно? Только и всего!

— Ты еще скажи — до Парижа дойдешь!

Леночка слова брата оставила без внимания: в Париж она пока не собиралась.

— Мы сегодня ходили в парк, потом обратно. Да там сколько бродили. И ничуточки не устала.

— Портфельчик носила! — не унимался Костя. — А тут не портфельчик — рюкзак в десять килограммов.

Посмотрев на жену, Аркадий Федорович развел руками:

— Лида, ты слышишь? Какого рыцаря растим. На девятилетнюю девочку собирается взвалить рюкзак в десять килограммов. Как хочешь, а я решительно за то, чтобы взять дочку в поход. Присутствие женщины всегда облагораживало мужчин.

— Аркадий, — устало сказала Лидия Ивановна, — ты хоть отдаешь отчет, что делаешь?

— Вполне. Не бойся, все будет нормально. А когда вернемся из похода, заберешь детей — и поезжайте себе на море.

— Аркаш, ты все-таки сумасшедший. Я же отпуск согласовала.

— Пересогласуй. Попроси, объясни. Скажи, что у тебя сумасшедший, ненормальный муж. Псих просто, а не муж.

— Господи! Все кверху тормашками!

Квартирант

В холодильнике Гринька обнаружил две пачки пельменей, три бутылки молока, масло, завернутое в бумагу, и кусок докторской колбасы, которую очень любил.

Ну, мать постаралась — столько запасов ему оставила! Еще и кастрюля борща на плите стоит. Наварила. Видно, не прошел даром их шумный утренний разговор — призадумалась. В воскресенье мать пришла лишь под вечер. Гринька и смотреть на нее не хотел. Сидел у телевизора, болел за любимую команду «Торпедо». Так ни слова и не сказали друг другу вечером. Утром она собрала завтрак и сказала, чтобы он вставал и садился есть. А Гринька, лежа на своем диване, и головы не поднял. Пробурчал:

— Есть не буду.

Она подошла, скрестила на груди руки.

— Не будешь, значит. Мать приготовила, согрела, а ты не будешь… — И вдруг сорвалась на крик: — Не жри! Не надо! Мучитель ты! Глядите на него: разговаривать не желает! Да в чем же я перед тобой виноватая? Голодный ходишь? Без штанов, без рубахи? Одет, слава богу, не хуже других всяких.

— На свои одеваюсь, — холодно сказал Гринька. — Алименты отец присылает.

— Еще бы не присылать! Не чей-то сын — его же! Алименты! Накупишься на них! А постирать, сготовить… Ничего не ценишь. А квартира какая! Тепло, сухо, ванная, телевизор…

— Будто в этом дело! — Гринька упорно не поворачивал головы.

— Да чего же тебе еще надо? — Она удивленно уставила на сына зеленые глаза. — Чего еще? Хоромы золотые? Пять комнат?

Гринька откинул одеяло и сел, поставив ноги на солнечные, с облупившейся краской половицы.

— Кончу школу — уйду от тебя.

— Да на все четыре стороны! Хоть руки мне развяжешь!

— Замучилась! Могу и сейчас уйти.

— Не к нему ли?

— Мое дело.

— Э-эх, — шумно вздохнула мать. — Большой ты вырос, а про жизнь ничегошеньки не понимаешь. — Она села рядом и повернула сына к себе лицом. — Порешил, что примет тебя? Глупый. Дурачок ты Иванушка. Не мечтай, не думай. У него своя жизнь, у нас — своя. Вдвоем мы, Гриня, с тобой на этом свете. И мамушка оставила нас. — Валентина заплакала, и он почувствовал, как теплая слеза покатилась по его плечу.

— Сама завтракать позвала, а теперь сидишь. — Гринька вывернулся из-под руки матери и пошел умываться.

За столом, отрезав кусок булки, он все же не вытерпел и сказал:

— А зачем отец фотографии свои присылал?

— Вспомнил! Когда это было?

— Но ведь было.

— Да быльем поросло.

— Зачем глаза-то проколола?

— Мало! Кислотой бы глаза его бесстыжие выжечь надо!.. Да что говорить-тужить о нем. Давно выбросила из сердца.

— Ты выбросила. Тебе что! Познакомилась со всякими… Теперь отец тебе не нужен. И я не нужен.

— Да полно, Гриня, — с укором сказала мать. — Зачем про себя-то так?

— А разве не говорила, что по рукам-ногам связал тебя?

— Под горячую руку, значит. Чего не скажешь в сердцах.

Обиды Гринька помнил крепко. Сказал, раздув ноздри:

— А это тоже под горячую руку? Обещала кино прийти смотреть? Жду, жду как дурак, — нету. Иду домой, переживаю: что с тобой, почему не пришла? И пожалуйте — рассиживает со своим… знакомым. Записку даже не подняла, не почитала. А для этого, своего, и платье нарядное надела.

— Обиделся, значит? — усмехнулась мать. — Кином попрекнул! А того не подумал, что, может, судьба моя решается? Может, этого человека все годы я ждала.

— Много у тебя этих человеков, — жестко сказал Гринька. И добавил: — Время только теряешь. Шла бы лучше учиться!

— Спятил! Заладил, как и отец: учиться, учиться!

Гринька посветлел лицом, было приятно, что они с отцом одинаково упрямые.

— Ты что же, поженишься на этом… знакомом? — спросил он.

— Замуж?.. — Валентина вытянула белую полноватую руку — будто уже видела на своем ровном пальце золотое обручальное кольцо. — Как сложится. Могу и выйти. Отцом тебе будет. Семен.

У Гриньки едва не вывалился стакан, оттолкнул его, плеснув на клеенку.

— Если придет он, сюда придет и будет жить… я уйду, Валентина. Увидишь! Есть у меня отец. Свой! А Семенов твоих не надо.

— Паразит ты! — побледнев, крикнула мать. — Весь в отца. Об одном себе думаешь!..

Снова поругались. Гринька ушел на улицу. Весь рубль Вавилона истратил. В кино был, пирожное с лимонадом взял. Еще и на сигареты осталось. Вернулся домой перед самой школой. Матери и ее фирменного железнодорожного костюма, висевшего в передней, уже не было. Быстро собрал портфель, пригладил рукой рыжие вихры и — за дверь. А в холодильник так и не заглянул.

И вот вечером обнаружил: верхняя полка старенького «Саратова» загружена продуктами.

Точно: остыла она, успокоилась и, видно, кое-что поняла. Много он сказал ей всякого. Откровенно. Первый раз так. Ничего, пусть знает. А то обвиняет: только, мол, о себе он думает, а сама… Ничего, хуже не будет. Вот продуктов ему накупила.

Гринька раскрыл пачку пельменей. Аккуратненькие, беленькие, пузатенькие, мясом начиненные. Есть-то, оказывается, как хочется! Не обедал…

Пока грелась в кастрюле вода, он разыскал в шкафу свои желтые трусы и повесил их на балконе, прицепив к веревке двумя прищепками. Готово. Все сделал, как и договаривались с Вавилоном, — «желтый флаг» вывесил в шесть часов. Точно в шесть. Благодаря Зоюшке. «Может быть, тебе лучше пойти погулять?» Думала, что испугается. Как бы не так! Вот ребята, наверно, рты разинули! Кто бы другой отважился!

Плотно поев, Гринька тщательно изучил недельную программу телевидения. Хорошая программа. Будет что посмотреть! Два футбола, два фильма, «Клуб кинопутешествий». Хорошая-то хорошая, но это потом, а сейчас, когда нужно, когда времени навалом, будто специально ничего интересного.

Он с досадой сунул под телевизор газету с программой и вышел на балкон. Висит «флаг». Когда же появится этот «товарищ»? Где он там? Гринька внимательно оглядел видимую отсюда часть двора. Двор расстилался внизу зелеными ковриками газонов, лентами дорожек асфальта. Много народу всякого. Женщины, детвора — это не в счет. А кто еще?.. Старик с тросточкой идет. В шляпе, левая рука за спиной. Вряд ли он… Дяденька с продовольственной сумкой. Тоже сомнительно. Да и видел этого дядьку. Кажется, в том доме живет, что и Костя… Впрочем, ерундой занимается — будто так сразу и появится этот «товарищ». И через час может прийти, и через два. Или даже завтра. И сам Вавилон то не знал толком. Вообще удовольствие — сиди теперь, как привязанный, и жди!

Гринька уже собирался покинуть балкон и включить телевизор (все равно делать нечего), как вдруг замер: по дорожке шла парочка: Кисель и Галка Чумакова. Галка со второй парты, чистюля, член редколлегии. Недавно в газете его нарисовала. Стоит он, от хохота колесом выгнулся, одной рукой за живот держится, другая поднята, и коса с бантом в ней болтается. Внизу Галка написала: «Очередной трофей Г. Швырева». Думала, что он психовать будет. А он посмеялся вместе со всеми и сказал Галке:

— Благодарить меня должна.

— За что, интересно?

— Тему подсказал. А то ходила бы, голову ломала. Только в другой раз ври поменьше. Ну, бант у Надьки сорвал. А коса-то осталась цела.

Но и Галка — молоток! — не растерялась. Глаза синие закатила и будто страшно этому удивилась:

— Да что ты говоришь! А я думала — и косу оторвал.

Девчонка! Палец в рот не клади.

«Вдвоем идут. Разговаривают. — Гринька, не отрываясь, следил за ними со своего высокого наблюдательного пункта. — Про меня, наверно, рассказывает. Еще бы, событие! Должно быть, снова в газету напишет. А Кисель-то уши развесил! — Гринька отодвинулся в глубь балкона. — Как бы не засек меня. А то, еще припрется».

Гринька понимал, что никого из ребят пускать к себе он сейчас не имеет права. Ведь каждую минуту может появиться тот, для кого вывешен условный сигнал. Вавилон зря предупреждать не стал бы.

Однако маскировочные маневры владельца балкона были вроде ни к чему. Костя, продолжал болтать с курносой Галкой, прошел мимо его дома, не посмотрев на восьмой этаж.

«Любезничают! — вприщурку посмотрел на них сверху Гринька. — Еще бы ее портфельчик взялся нести!..»

Маялся Гринька. У телевизора посидел, карты свои древние, лохматые перебрал, проверил — все ли помнит. Позвать бы сейчас лопухов своих, наколоть на рублевочку. Так нельзя, сиди как мышь и жди условных стуков! Потом из кухонного окна, задернутого занавеской (чтобы с улицы не заметили), смотрел, как гоняют в футбол мальчишки.

— Мазилы! — вполголоса ругал он всех подряд. — Сапожники!..

Досмотреть игру помешал двойной короткий стук в дверь. Он! Волнуясь, Гринька побежал открывать.

Вошедший спросил:

— Ты и есть Гринька?

— Здравствуйте! — сдержанно ответил хозяин. — Заходите.

«Товарищ» был небольшого роста, молод, худощав, по углам рта подковкой свисали черные усы. В руке держал портфель. Длинным, цепким взглядом охватив комнату, спросил:

— Ванная есть?

Гринька кивнул.

— Люкс хата! — Парень поставил портфель, прошелся из угла в угол, заглянул за ширму, пнул ботинком в диван. — Нары мои?

— Чего? — не понял Гринька.

— Проехали. Клопы есть?

Усатый Гриньке решительно не нравился. Про клопов и отвечать не хотелось.

— Твари этой хуже милиционера боюсь… Покусать чего найдется? И кипяточку бы с заваркой.

Пришлось вести усатого на кухню. Через полчаса от припасов, заготовленных матерью, не осталось и половины.

Квартирант расспросил, когда вернется мать, в какое время уходит Гринька в школу.

— Ты уходи, не бойся. Все будет цело. Как в сберкассе. А мне книженцию какую-нибудь разыщи. Давно не читал книженцию… Как тут горячую воду добыть? Помыться хочу.

Пока усатый плескался в ванной, расстроенный Гринька сидел у телевизора и смотрел цирковое представление. В другое время хохотал бы до упаду, а тут и забавным проделкам медведей не улыбнулся. Что значит, нет настроения. Кто такой этот парень? На урку какого-то похож. Ну и удружил Вавилон! Три дня терпеть такого. Знал бы, не соглашался…

Выйдя из ванной комнаты, усатый скривился и выдернул из штепселя вилку телевизора.

— Не люблю шума. И спать хочу.

Снова пришлось подчиниться. Гринька потушил свет и лег на материну кровать, за ширму.

Когда утром громко застучали в дверь, Гринька раскрыл глаза и не мог понять, где он. Стена, угол шкафа, ширма… А в дверь опять кто-то стучит, еще громче. Гринька вскочил и… едва не задохнулся от страха — в пространстве между шкафом и ширмой стоял голый человек. Лишь черные плавки обтягивали узкие бедра. И усы вокруг рта чернели подковкой.

Все смешалось: страх, голый человек, черные усы, воспоминание о вчерашнем. Квартирант, не сводя с Гриньки тяжелого взгляда, приложил палец к губам. Но тот и сам уже догадался: надо притаиться, не подавать признаков жизни.

Застучали в третий раз. Потом все стихло. Шума лифта Гринька обычно не слышал — привык, а сейчас ухо отчетливо уловило ровное гудение мотора. Он прошептал:

— Спускается.

— Посмотри, кто был? — Усатый твердыми пальцами подтолкнул Гриньку к балкону. — Тихо мне!

Между шиферными листами балконного ограждения светилась небольшая щель. К ней и приник глазом. А через минуту, обессиленный и обмякший, привалился к стене. Улыбнулся:

— Кисель это. Дружок мой.

— Дружки у тебя! Грохает, как милиция. А еще и восьми нет.

— Зачем же он приходил? — вслух подумал Гринька. И во второй раз улыбнулся. — Он упрямый. Сандалет когда в реке утопил, то целый час вылавливал. Потом болел, чуть не загнулся… Что-то важное у него. Точно: десять раз теперь прибежит, стучать будет.

— Дружок! Голову отвернуть такому.

— Что там стряслось? — пожал плечами Гринька и предложил: — Может, мне самому сбегать? А то покою не даст.

— Шуруй! — вынимая из пачки сигарету, разрешил усатый.

Гриньке не столько было любопытно узнать, зачем в такую рань прибегал Костя, как просто хотелось уйти из квартиры, чтобы не видеть парня. Ну и типчик! Командует, будто у себя дома. А перетрусил-то! Не иначе как милиции боится. Кто же он такой?.. Ладно, чего гадать, три дня потерпит. Теперь уже меньше. Запасы только вот съест все. Пусть, скорей уйдет…

Костю он застал дома. Приятель был возбужден и деловит.

— Привет! — сказал он и прошел в комнату. Там, на столе, в куче лежали ласты, маска, трубка, спиннинг. — Ты почему же не открыл мне? Десять минут назад чуть дверь твою не разнес.

— Чудила! Как же мог я открыть, если в магазине был?

Костя подозрительно посмотрел на приятеля.

— Совсем интересно! Почему же ты сейчас ко мне пришел?

— Потому и пришел, что ты всех соседей перебудил. Соседка про тебя сказала… Ну, что такое стряслось?

Странно: когда стучал, никаких соседей Костя не заметил. Может быть, в дверной глазок соседка его увидела?

— На рыбалку, что ли, собрался?

Радостная улыбка растянула Костины губы:

— Стал бы из-за этого дверь твою разбивать! Не угадал, Гринечка. В кругосветное путешествие отправляюсь.

— Верхом на палочке? — хохотнул Гринька. — Свистун! Уж говорил бы, что на Марс летишь!

— Не смейся. Через одиннадцать дней отправляемся.

— Это кто же?

— Компания вот какая! — Костя выставил большой палец. — Отец, я… А еще — ты и Симка.

Задание завуча

Симка от радости был на седьмом небе. Отец Кости приглашает его участвовать в походе! Симка ликовал. После того, как он с изумлением увидел себя на экране, после того, как ребята в классе стали иначе, с уважением разговаривать о ним, он просто влюбился в Костиного отца. И теперь дядя Аркадий берет его в поход. И во сне такого Симке не снилось!

— Это же в сто раз лучше, чем в лагере! — уверял Симка. — Там только и слышишь: стой, куда, зачем, нельзя!

Гринька охладил его восторги:

— Думаешь, отец его, — кивнул на Костю, — даст тебе разгуляться? Держи карман шире! Еще почище скомандует!

— А как же иначе! — горячо вмешался Костя. Его задело, что Гринька говорит об отце с осуждением. — В походе без порядка разве можно? Что получится: я вдруг купаться захочу, ты на дерево полезешь, а Сима пойдет по ягоды? Ералаш получится. А так не должно быть. Отец точный маршрут наметил. По дням расписал. Вчера до поздней ночи над картой сидел. Отправляемся седьмого, а возвращаемся двадцать первого. Две недели. День в день.

— Понял, нарушитель, какая дисциплина! — Гринька потянул Симку за нос. — Не разгуляешься.

— А я и не собираюсь нарушать. — Симка погладил свой прыщеватый и сразу покрасневший нос. — И рюкзак понесу самый тяжелый, и хоть двадцать километров пройду. А вот посмотрим, как ты порядок не нарушишь. Не очень-то любишь подчиняться.

— Может, и смотреть не придется, — независимо сказал Гринька. — Еще подумаю, идти ли в этот поход. — Костя тревожно взглянул на него. — Думаете, великая радость — рюкзак тащи, дрова на костер собирай. Комары там зажрут.

Симка прыснул со смеху:

— Кость, слышишь — комара испугался!

Гринька цыкнул на него:

— Закрой отдушину, клоун цирка! Понимал бы что! Есть люди, для которых комар или клоп страшней милиционера… Ладно, некогда мне, пойду. В школе увидимся. Еще не завтракал.

Насчет трудностей походной жизни Гринька, конечно, лукавил. Ни комаров он не боялся, ни длинных переходов с рюкзаком за спиной. Только не мог же он, как ошалевший от радости Симка Калач, сразу сказать об этом. Приглашают — спасибо. Подумает, посоветуется. Интересно, например, что Вавилон скажет. И потом не все ясно. Кисель что-то о сестренке намекал. Девчонка она, правда, забавная, но если и ее берут в поход — это же смех. Детский сад…

Ждать хозяина квартиры завтракать усатый парень, видимо, не посчитал нужным. Когда Гринька пришел домой, то значительная часть оставшихся продуктов исчезла. Даже подивился про себя: ростом невелик, худ, а ест за троих.

— Долго гуляешь! — уколол Гриньку взглядом усатый и отодвинул роман «Отверженные», который Гринька положил ему вчера на диван.

— А разве нельзя гулять? — чуть оробев, спросил Гринька.

— Дело хозяйское. Но раз пошел узнать, зачем дружок стучал спозаранку, то сразу и доложи.

— На рыбалку собирался, — потупившись, сказал Гринька. Говорить сердитому парню о предполагавшемся походе ему почему-то не захотелось. Ответил, и ладно. Чего он привязался!

— Харч кончается. — Усатый достал из кармана десятку и положил на стол. — Колбасы килограмм возьмешь. Любительской. Сыру полкило. Чаю две пачки. Водку тебе дадут?

— Не знаю.

— Скажешь, что матери на компресс…

Все заказанные продукты Гринька купил без всяких хлопот. А с водкой вышла неприятность. Пожилая продавщица не только не отпустила ему алкогольный товар, но даже и пригрозила милиционера позвать. А уж наговорила всего! И как, мол, не стыдно ему, еще молоко на губах не обсохло, а водку покупает, и куда смотрят родители, и с таких вот, сопливых, преступники начинаются. Как ошпаренный выскочил Гринька из магазина.

«Пусть сам покупает!» — раздраженно думал он, шагая к дому.

— Тютя! — обругал его квартирант и, не считая, сгреб сдачу в карман. — Попросил бы кого-нибудь.

— Там попросишь! Она все видит. Как заорала! Хорошо, что милиции не было.

— Черт с ней! Переговею… А интересная эта книженция! — Усатый впервые изобразил губами улыбку. — А Тернардье этот — ну сволочь!

Гринька два раза читал книгу и полностью разделял мнение квартиранта. Однако вступать с ним в беседу не захотел. Он и в школу ушел раньше времени, соврав, будто перед уроками у них должны состояться дополнительные занятия…

Войдя в класс, Гринька первым делом взглянул на стену, где обычно висит классная газета. Стенгазета и сейчас висела. Но старая, все с той же карикатурой на Г. Швырева, якобы оторвавшего у Нади Жмуркиной косу.

Неспешной походкой, насвистывая (надо же марку держать!), Гринька направился к своему месту. Возле Галкиной парты приостановился.

— Плохо работаешь, Чумакова. Ленишься. Такой материал тебе подкинул, а ты…

— Не радуйся. Рано. — Галка сидела, положив руки в кружевных манжетиках на парту.

— Значит, все-таки нарисуешь! — возликовал, Гринька.

— И без меня тебя нарисуют. Ой, Швырев, нарисуют! — И, не удержавшись, Галка добавила: — Была сейчас в учительской, слышала… По-моему, о-очень крупные неприятности ожидают тебя.

Расспрашивать о подробностях Гринька посчитал для себя унизительным. Крупные неприятности?.. Ерунда! Какие могут быть неприятности? Из школы не исключат. Кто за три дня до окончания учебы исключает! На второй год не оставят. Даже по английскому годовая выходит тройка. Мать вызовут в школу? На здоровье! Этого он и вовсе не боялся.

Тем не менее тревога поселилась в нем. Он пытался не думать о словах Галки, чинно сидевшей впереди. Пожевав зеленую промокашку, даже скатал тяжелый шарик и метким щелчком послал снаряд на вторую парту. Шарик застрял в ее кудрявых цвета соломы волосах. Розовыми пальцами Галка извлекла шарик из волос и брезгливо кинула на пол. И то, что она не обернулась, не посмотрела, кто бросил, почему-то окончательно испортило ему настроение.

В переменку Костя и Симка спустились к нему на второй этаж.

— Мощная идея! — сказал Костя.

— У Мишки Кабанова, — подхватил Симка, — настоящий шагомер есть!

— Идешь, — сказал Костя, — а он в кармане лежит и шаги считает!

— Покупайте, говорит, электронный пистолет, тогда махнемся. — Симка вытянул губы. — Покупайте! Девять рубликов.

— Я фонарик предложил, — вздохнул Костя. — От сети заряжается. Не хочет…

— Кисель да Калач — два дурака на одну букву! — Гринька уселся на подоконник: — Кому этот шагомер нужен!

— Интересно же, идешь, а он…

— Шаги по минутам можно считать. Перемножил — и готово. А фонарик в походе — первая вещь.

По коридору с куском мела и мокрой тряпкой в руках шла беленькая Галка.

— Швырев! — близко подступив к нему, сказала Чумакова. — За промокашку — спасибо!

— А ты видела? Это я?

— Видела. У тебя зеленая промокашка.

— Ну, я. Хочу и буду бросать!

— Но ведь и сдачи можешь получить. — И Галка выразительно подняла мокрую тряпку.

— Осторожнее, капнешь! — угрожающе сказал Гринька. — А то рассержусь и вместе с тряпкой в окно тебя выброшу!..

Чем бы закончилась эта горячая перепалка, за которой с любопытством и тайным восхищением Галкиной смелостью наблюдал Костя, неизвестно. Вдруг послышался низкий и мягкий голос:

— Швырев, ты, кажется, снова воюешь?

Перед ребятами стояла завуч Лариса Васильевна. Она покачала головой, и покачались ее пышные русые волосы.

— С девочкой воюешь… — чуть приоткрыв в улыбке зубы, добавила она. — Я сейчас занята, а на следующей перемене очень прошу тебя, Швырев, зайди ко мне в кабинет.

Когда Лариса Васильевна скрылась в толчее коридора. Галка без жалости посмотрела на красного и будто вспотевшего Швырева.

— Держись. Намылят тебе за вчерашнюю прогулочку шею. Так что обойдешься и без моей сдачи. — И, держа перед собой мокрую тряпку, вполне удовлетворенная, Галка ушла в класс.

— Да-а, — протянул Симка. И ничего больше не сказал.

Краснота, заливавшая лицо Гриньки, медленно сходила.

— Ты не бойся, — сочувственно сказал Костя, — она не злая.

— А чего это я должен бояться? — Гринька наконец овладел собой. — Ничего я не боюсь. — И он показал сизому голубю, сидевшему на карнизе окна, кулак. — А Мишке вашему — вот, дулю! — И Гринька чуть преобразовал крепко сжатый, большой кулак. — Электронный пистолет захотел! И фонарик не отдавай. Нужен нам его шагомер, как рыбе зонтик!

Скрывая свое беспокойство (посещение кабинета завуча сулило мало хорошего), Гринька до самого звонка на урок разносил делягу Мишку и его несчастный, ни в чем не повинный шагомер.

К следующей переменке воинственности его значительно поубавилось, и в кабинет Ларисы Васильевны он вошел бледный, понурый, с опущенными в землю глазами. Весь урок переживал. Хотя и убеждал себя, что ничего страшного с ним сделать не могут, но мысли были только об этом. Вызвали бы его к директору — меньше бы волновался. Отругают, пристыдят, и все. А Лариса Васильевна — красивая, белозубая, спокойная, с ласковой улыбкой — смущала Гриньку, вызывала неясное и беспокойное чувство вины.

— Гриша, — выйдя из-за стола, сказала Лариса Васильевна, — мне очень неприятно это говорить, но ты сам вынуждаешь к этому. Я давно не видела Зою Николаевну такой расстроенной. До вчерашнего случая она никогда плохо не отзывалась о тебе. А вчера была просто потрясена твоим поступком. Сам-то как это можешь объяснить?

Вот этого Гринька каким-то подсознательным чутьем и боялся. Оказывается, переносить ругань и нотации куда легче, чем отвечать на вопросы. И если бы только отвечать «да», «нет» — в том-то и дело: просит объяснить. Не требует, а просит.

— Что же ты молчишь, Гриша? — Лариса Васильевна села рядом на стул. — Обидела тебя чем-то Зоя Николаевна? Чем?

— Не обидела, — тяжело, будто поднимая груз, вздохнул он.

— Настроение было плохое? Или тебе нужно было куда-то обязательно пойти?

На его дрогнувшем лице изобразилась такая мука, что Лариса Васильевна, словно сожалея, что затеяла этот разговор, легонько и ободряюще похлопала его по спине и сказала:

— Хорошо, хорошо, не будем… Но, Гриша, очень прошу тебя: будь мужчиной — подойди к Зое Николаевне и попроси прощения. Она человек очень впечатлительный, жизнь нелегко у нее сложилась. Я тебя прошу — подойди… Ну, — переменила она тему, — а что думаешь летом делать? Можем путевку достать тебе в лагерь.

— Я в поход пойду, — с неожиданной для самого себя легкостью, как о решенном, сказал Гринька. Ему даже захотелось рассказать об этом побольше, но помнил, что перемена короткая и рассказать не успеет. Да и стоит ли вообще? Однако Ларисе Васильевне самой захотелось узнать подробности. И Гринька сказал, что поход двухнедельный, по области. Кроме него будет Костя Киселев из шестого «А» и Калачев из того же класса.

— Трое известных «биологов», — улыбнулась завуч. — То-то вы в коридоре вместе стояли… А кто же командир в походе?

— Отец Кости.

— Да неужели? — радостно и совсем по-домашнему удивилась она.

Тут уж Гриньке пришлось выложить о затеваемом походе все, что знал. Правда, знал он пока немного, только от Кости. Но и этого рассказа хватило, чтобы звонок об окончании перемены застал его в кабинете.

И еще задержался на две минуты. Не виноват — Лариса Васильевна задержала.

— Было бы прекрасно, — говорила она, — если бы собрали небольшие гербарии. Листья, травы, цветы… Это будут полезные пособия для школы. А в сентябре сделаете отчет. Что видели, расскажете, что узнали нового. Покажете гербарии. А как же, — добавила Лариса Васильевна, — назвались биологами — отчитывайтесь на ученом совете!

Главный человек

На столе, застеленном прозрачной клеенкой, стояли шесть чашек, сахарница с молочной помадкой, блюдо с румяными, еще теплыми пирожками и ваза, полная красной, крупной и до того аппетитной черешни, что у Гриньки, старавшегося не глядеть на ягоды, несколько раз набегала во рту слюна.

Наконец Лидия Ивановна принесла из кухни чайник и пригласила садиться за стол.

Гринька, из чувства протеста не пожелавший есть дома колбасу, купленную на деньги своего усатого квартиранта, устроился возле блюда с пирожками и подумал: «Настоящий пир!»

А вот Аркадий Федорович, праздничный и нарядный, в голубой рубахе, оглядев стол и сидевших ребятишек, все это определил иным словом — «совещание». Так и сказал:

— Начнем первое совещание.

Если бы все совещания так проходили! Жуешь себе пирог с луковой начинкой, чай попиваешь, помадку прикусываешь. А в вазе черешня своего часу дожидается.

Прежде всего Аркадий Федорович выяснил: отпускают ли Симу в поход его домашние. Симка, только что отправивший в рот кусок пирожка и помадку, радостно закивал:

— Ага, отпускают!.. — И, прожевав, добавил: — Папа родом из села Подгорного. Будете, говорит, у Студеного ручья мост переходить, посмотри на камень. Отовсюду, говорит, видно его. Он у того камня от немцев отстреливался. Расскажешь, говорит, как там сейчас.

— У Подгорного?.. — Аркадий Федорович разложил перед собой карту и стал смотреть в нее. — Да, будем у Подгорного, двенадцатого числа. И река тут. Насчет камня, правда, сказать ничего не могу… Но если говорят, есть такой камень — увидим… А ты, Гриша, не сказал своей маме?

— В поездке она. И потом, — Гринька поставил чашку на блюдечко, — не идти в поход мне теперь нельзя.

Костя и Симка с удивлением переглянулись. Пойми его! Утром уверял, что не знает, пойдет ли, а теперь — нельзя не идти!

— Чего смотрите? — хитро прищурился Гринька. — Я же самого главного не сказал: Лариса Васильевна поручила мне гербарии собирать. Не мне, то есть, а всем нам.

Тут, пожалуй, больше ребят удивился Аркадий Федорович. А когда выслушал Гринькин рассказ, только развел руками:

— Что за человек, а! Будто каждому крылья дарит! Ну, — добавил он, — если Лариса Васильевна еще и научный доклад поручила вам делать, то заниматься надо будет всерьез. А другие поручения давайте распределим так: за костры будет отвечать Гриша. Согласен?

— Дело нетрудное.

— Не скажи. Следить, чтобы спички всегда были сухие. И растопку иметь в запасе. О дровах, естественно, заботиться. И самое главное — полное соблюдение безопасности. У леса нет страшней врага, чем пожар. А мы приходим в лес, как… Доскажи, дочка.

— Как друзья! — звонко отчеканила Леночка.

«Значит, все-таки берут ее», — недовольно подумал Гринька.

— Что Симе поручим? Вести дневник наблюдений природы. Хотя гербарии и общее поручение, но, как говорится: у семи нянек дитя без глазу. Персонально отвечает за это Сима. Он же несет магнитофон. Запела где-то птица, закуковала кукушка — чтобы в любой момент был готов к записи.

Симка от удовольствия расцвел пунцовым цветом. Лучшего поручения себе он бы и сам не придумал.

— Теперь Костя. — Аркадий Федорович посмотрел на сына. — Ты будешь следить за сохранностью продуктов. Промокшая соль или сахар не лучшие продукты. В общем, завхоз.

— Я в целлофановые мешочки все заверну, — пообещала Лидия Ивановна.

«Всегда так: если я сын, то можно валить на меня самое неинтересное», — огорчился про себя Костя, но вслух об этом не сказал. Впрочем, еще одна обязанность, которую отец возложил на него, несколько подняла его настроение.

— Рыбалка — тоже твоя забота… Остается скоробежка Леночка. — Аркадий Федорович смешно загнул ее косички вверх. — Тут, кстати, насколько я улавливаю, кое-кто сомневается: сможет ли девятилетняя девочка участвовать в походе? Даю справку: сто метров она пробегает за четырнадцать секунд. Час тому назад проверял. Между прочим, это неплохой спортивный результат. Кроме того, она будет выполнять и свои обязанности. Во-первых, — начальник похода загнул на руке палец, — вести общий дневник…

— Да, я уже приготовила! — Леночка вскочила и показала толстую тетрадь. — И заголовок написала. Видите: «Поход по нашей области». А здесь вот все ваши фамилии. И как зовут.

— Во-вторых, — Аркадий Федорович загнул другой палец, — ей поручается следить за качеством пищи.

— Да! Я уже обед сегодня с мамой варила. Суп и кашу. И эти пирожки вместе делали. Правда, вкусные?

— В-третьих, аптечка и поддержание должного санитарного состояния — тоже ее обязанность.

— Глядите! — И Леночка показала на рукаве платья белую повязку с красным крестиком. — Я и в классе ответственная за чистоту.

Гринька, испугался: неужели дядя Аркадий и четвертый палец загнет? Нет, кажется, все. Вот это да — малявка! Самый-то главный и необходимый человек, выходит, она.

— Принимаем Леночку в наше мужское сообщество? — спросил начальник похода.

— Боюсь, — застегивая пуговицу на воротнике рубашки, потешно вздохнул Гринька. — Трудно нам придется.

Посмеялись и принялись за черешню. Это Лидия Ивановна подвинула вазу на середину стола и скомандовала:

— Чтобы через пять минут управились!

Когда ягод в вазе оставалось на донышке, Аркадий Федорович хлопнул себя по лбу:

— О себе же забыл! У меня обязанности такие: общее руководство и палатка… Возвращаемся двадцать первого. Накануне проводим весь день у Белого озера. Прекрасное место. Лес, ягоды, купание. Это в пятнадцати километрах от города. Последний ночлег, а утром автобусом приезжаем домой… Итак, — начальник похода посмотрел на часы, — с черешней справились, все вопросы решили, а время уже немалое, скоро девять. Но, ребята, помните: сборы сборами, а занятия в школе продолжаются. Не забывайте об уроках.

— Какие сейчас уроки! — сказал Костя. — Время только отсиживаем. Никто и не слушает.

— Это что, правда? — посмотрел Аркадий Федорович на жену.

— Беда с ними, — сокрушенно подтвердила та. — Лето. Все устали. Об отдыхе думают… Но ничего, ничего, — вспомнив о своем учительском долге, сказала Лидия Ивановна. — Досидим. Доучимся. Не первый раз. Каждый год так.

Выйдя от Кости, двое будущих участников похода направились домой.

— Как интересно у них! — сказал Симка. — А черешня вкусная! Тебе понравилась?

— Ничего… Ну мы с тобой поднавалились!

— Сама сказала, чтобы в пять минут управились. Мы и… управились. — Симка засмеялся и преданно взглянул на приятеля. — Мне что-то и расставаться не хочется. Идем к тебе? Посидим еще, поговорим.

— Нет, — быстро ответил Гринька. — Ко мне нельзя. — И тут же ругнул себя: «Сказанул тоже!» — Полы мать покрасила. Потому и нельзя, — добавил он, чтобы Симка чего-нибудь не подумал.

— Тогда идем ко мне?

«И то лучше, — решил Гринька. — Глаза бы не смотрели на этого усатика. Может, спать ляжет, когда вернусь…»

Дверь им открыла Зойка.

— Не поздно с визитами? — Она стояла в дверях, подняв растопыренные пальцы с красными ногтями, точно хотела вцепиться ими в непрошеного гостя.

— У нас дело важное! — бесцеремонно отстранив сестру, сказал Симка и наморщил нос. — Опять лаком своим навоняла. Видел, — кивнул он товарищу, — в восьмом классе, а ногти красит.

— Ты еще будешь указывать! — Зойка шлепнула его ладонью по затылку. — Свою-то гриву сколько времени стричь не хотел! И я к тому же почти самостоятельный человек. В училище поступаю, государственную стипендию получать буду.

— Сима, — послышался из кухни голос, — ты с кем пришел?

— Пап, это Гриня Швырев, друг мой. — Чувствовалось, Симке приятно было произносить «друг мой». — Мы к тебе, пап…

Дядя Саша сидел на табуретке и круглым ножичком с зубчиками чистил картофель. Делал он это легко и проворно, и было очень странно видеть, что голова его с густой проседью повернута в сторону.

— Пап, — сказал Симка, — а мы в Подгорном двенадцатого числа будем. Как там разыскать тот камень?

Нож с зубчиками замер в быстрых руках слепого.

— Будете, значит? Это хорошо. Какое оно теперь, село, взглянуть бы. Ты, Сима, все примечай. Расскажешь потом… А камень — как его не увидеть! У самого берега стоял. Да и сейчас там же. Куда денется? Если так прикинуть… тонн сорок будет. Один такой. Другие против него, как цыплята против курицы.

— Пап, ты за этим камнем и лежал, когда немцы подползали?

— За этим, сынок. — Дядя Саша опустил в ведро с нечищеным картофелем нож с деревянной ручкой и ровно, как неживые, положил на острые колени руки.

— И мама с тобой была?

— Была Настя.

— Пап, ты расскажи.

— Так говорил я тебе.

— А ты еще раз. Интересно. Значит, мама была вместе с тобой за этим камнем?

— Была. А как же. Я и в село-то пришел из-за Насти. В лес хотел увести ее. Боялся, что в Германию Настю заберут. Хватали тогда молоденьких. На работу отправляли.

— А сам ты в лесу был?

— Скот там хоронили. Чтобы врагу не попал. Как стал немец подходить к селу, скот решили в леса угнать. И я пошел. Рана, из-за которой по чистой списали, тогда уже поджила. — Дядя Саша потрогал затылок, нащупал бугорок. — Вот сюда осколок мины шарахнул меня. Под Барановичами дело было, в самом начале войны. Вечером ранило. Всю ночь пролежал. Утром как мертвяка подобрали. А в селе, видишь, выдюжал. Голова вот только лет пять сильно болела. А так ничего. И ходил шибко, и сила в руки вернулась. Вот, значит, и надумал я спасать Настю. Переплыл ночью в лодке через реку, пробрался в село. Уговаривать Настю не пришлось, сама видела — вот-вот заберут ее. И пошли тихонько к реке. Через луг. Тут и напоролись на немецкий пост. Обидно: у самой реки уже были. И лодка там была спрятана. Вот и пришлось занять у камня оборону. Пришлось…

— Но вы же отбились от немцев?

— Отбились, сынок.

— Так ведь хорошо, что отбились!

Дядя Саша вздохнул.

— Ну чего ты, — наседал Симка, — ведь отбились!

— Ранило Настю…

— Но это же бой. И тебя могли ранить, даже убить.

— Могли, — печально согласился дядя Саша. — Могли. — И больше он ничего не сказал. Нащупал в ведре нож и снова принялся чистить картофелину.

Симка дал приятелю знак: пошли, мол. В комнате он помолчал, насупившись, и сказал:

— Слова больше не вытянешь… Так-то он любит рассказывать, как воевал, как скот сохранили. А про этот бой у камня, когда маму ранило, не хочет говорить.

— Вспоминать, наверно, тяжело, — заметил Гринька. — А ты все равно что полицай: давай говори! Так и хотел тебя стукнуть… Слушай, а ловко он эту картошку — жик, жик! Я и то не смог бы так.

— Научился, — проговорил Симка. — Третий год чистит… Как мама умерла.

Богач

Если бы Швыреву еще вчера утром сказали, что он будет просить извинения у англичанки, Гринька только рассмеялся бы, ни за что бы не поверил.

И вот он стоит у лестницы, жалкий, взволнованный, больно прикусывая губы, и все смотрит, смотрит в коридор, где у окна разговаривают двое пожилых людей — географ Василий Васильевич и тучная, в обвисшей кофте Зоя Николаевна. Сколько раз Гринька видел ее на уроке, все; казалось бы, можно было разглядеть в ней, но только сейчас он заметил, как сутулится спина Зои Николаевны, как неверно стоит левая нога (то-то она прихрамывает), как набухли на руке вены (очевидно, портфель тяжелый и рука устала держать его). И чем дольше он ждал, когда Зоя Николаевна закончит разговор с географом и направится сюда, к лестнице, тем яснее, отчетливее становилась для него та истина, что он, сильный, ловкий и такой уверенный в себе, нанес боль этой старой больной женщине. Вчера, слушая Ларису Васильевну, он до конца не понимал этого. Только сейчас увидел все. Сознавать это было гадко и совершенно непривычно для него. И потому Гринька страдал.

Прихрамывая, Зоя Николаевна шла к Гриньке. Ему так казалось, что она идет к нему. На самом деле учительница намеревалась спуститься на первый этаж, к буфету, и выпить минеральной воды. Ее мучила изжога. И потому Швырев возник перед ней неожиданно, она даже сбилась с шага. Он стоял, не зная, что сказать. То есть знал, чего бы легче сказать: «Простите меня, Зоя Николаевна», но эти слова не выражали того, что он чувствовал.

— Ты мне хочешь что-то сказать? — помогла ему Зоя Николаевна.

— Да.

— Я слушаю.

— Вы можете меня ударить?..

У Чумаковой не было привычки оборачиваться назад. Сидела она за партой прямо, чинно и слушала, что говорят учителя. А на уроке истории дважды оглянулась. Первый раз соседка ногой толкнула ее под партой:

— Посмотри-ка, «биолог» цветет! Шесть номеров, наверно, по лотерее угадал.

И правда: будто не в классе Швырев сидит, а в кино и показывают какой-то веселый фильм.

Галка даже растерялась: на человека неприятности свалились, а он радуется. Оглянулась во второй раз — то же самое.

Пресса все должна знать. Может быть, у человека что-то хорошее случилось. Не все же время карикатуры рисовать!

И Галка окончательно изменила своим правилам прилежной ученицы. На листочке бумаги четким почерком написала: «Швырев! Только для прессы. Отчего сияешь, будто тебя на «Мосфильм» пригласили сниматься? Г. Ч.».

Записка ушла на пятую парту и через минуту вернулась с Гринькиным ответом: «Уже разнюхала! Точно, обещают главную роль в комедии. Совместное производство СССР — Франция. Г. Ш.».

«А он неглуп», — подумала Галка и на обратной стороне листка вывела новые строчки: «А еще, говорят будто шесть номеров угадал по карточке спортлото».

Когда листок вернулся к девчонкам на вторую парту, то Галкина соседка, первой схватившая записку, едва не рассмеялась вслух — хорошо, успела зажать рот руками. Гринька написал: «И об этом узнали! Точно! Пять тысяч выиграл. Кричите «ура». Каждому в классе обеспечено по пуду мороженого!»

Так Галка и не дозналась, по какой такой причине улыбается злостный нарушитель дисциплины Гринька Швырев.

Дома его ждал приятный сюрприз. Усатый постоялец, словно не желая портить хозяину квартиры хорошее настроение, сказал, что завтра утром уходит. Обрадованный Гринька даже почувствовал угрызения совести: так плохо думал о парне, а тот, оказывается, ничего мужик, пьет себе крепкий как деготь чай и от книжки не отрывается. Вон сколько отмахал! Так и закончить успеет.

Похоже было, что квартирант и в самом деле решил не ложиться спать, пока не дочитает роман. Гринька заснул поздно, около одиннадцати, а на кухне все горел свет…

Но утром, когда он проснулся и, потягиваясь, вышел из-за ширмы, то увидел, что усатый уже поднялся. Только какой же он усатый? Вчера были усы у него черные, подковыкой, а сейчас на губах — чисто, ни волоска. Будто другой человек. Уложив в коробочку, бритву, постоялец: сказал:

— Здорово, хозяин! — И посмотрел на себя в зеркальце. — Вроде красивше стал… А спать ты силен! — с усмешкой покосился на Гриньку. — Я заправиться успел, красоту навел, а ты знай жмуря давишь. Опухнешь… Книженцию твою дочитал. Сильная штука. За нее спасибо… Вот так, хозяин, отчаливаю.

Парень спрятал коробочку с бритвой в портфель. Туда же положил и серый пиджак, в котором пришел три дня назад.

— Теперь рассчитаться надо. Как положено. Верно говорю?

Гринька пожал плечами. Конечно, продукты квартирант слопал. Но рассчитываться… Уходил бы скорей, и то хорошо.

— Проживание… — сказал парень. — Доволен. Хата отдельная, с удобствами. По рупь семьдесят, как в гостинице. Это пять со звоном. Харч. Кинем десятку. Всего — пятнадцать. — Он достал из кармана деньги. — Не обижен?

— Что вы! — опешил Гринька. — Зачем столько?

— Бери, пока дают! — Парень поднялся из-за стола и взял портфель. — Услуга за услугу. И помни: я здесь не был, меня ты не видел. Усек?

— Ясно. — Гринька хотел помочь открыть дверь и выйти на площадку, вызвать наверх лифт, но парень, имени которого он так и не узнал, от двери его отстранил.

— Я сам. — И тихо вышел.

Гринька вернулся к столу, с удивлением, словно не веря, посмотрел на деньги. Быть хозяином такой суммы ему никогда еще не доводилось. Ну и Чумакова! Как в воду глядела. Хоть и правда пуд мороженого ей покупай!

Ради смеха Гринька принялся подсчитывать в уме — хватит ли денег на пуд мороженого? Считал, считал, аж вспотел. Если по одиннадцать копеек, фруктовое, то почти пуд и получается. Дальше уже сама собой в его воображении нарисовалась такая фантастическая картина: втаскивает он в класс большущий картонный ящик и на парту Галки Чумаковой высыпает целую гору мороженого!

Гринька засмеялся от удовольствия. Вот ухнули бы! Галка — молоток, а тут наверняка в обморок бы упала.

Молодец все-таки усатик — денег столько оставил. Усатик… Почему же сбрил их? Говорит: красоту навел… А пиджак для чего спрятал? На улице еще не жарко. Кого-то, значит, опасается, маскировку навел… И кто он такой?..

Но все эти вопросы так и оставались вопросами.

«А! — подумал Гринька. — Все. Нет его. Ушел. Не знаю, не помню, как мать говорит. Молчок. Вот только Вавилону надо сказать. Он просил. Ладно, сбегаю. Время есть. И ребят увижу…»

С не меньшим аппетитом, чем у недавнего квартиранта, Гринька уничтожил остаток любительской колбасы, проглотил стакан чаю и отправился к Вавилону. Тот сказал, чтобы пришел к нему домой, не в парк. На старую квартиру Гринька ходил с удовольствием. Каждый уголок двора значком, сколько игр переиграно, сколько друзей!

Но вдоволь потрепаться с ребятами родного двора Гриньке в этот раз не пришлось. И половины новостей не выложили друг другу, как из третьего подъезда, зачесывая на ходу длинные волосы, вышел сам Вавилон. Гринька увидев его и сразу вспомнил, зачем, собственно, пришел сюда.

— Здравствуй, Вавилон! — пристраиваясь к его быстрому шагу, сказал Гринька.

— А, это ты… — рассеянно и угрюмо ответил тот.

— Спешишь? — спросил Гринька.

— Да нет. — Вавилон сбавил шаг. — Куда спешить… Опять с отчимом сцепились. Жуть. Я же с работы рассчитался. Теперь хоть за стол не садись… Поехать бы скорей. В субботу лечу. Прощальный круг над городом и — к морю! От Сережки телеграмма — ждет!..

Навстречу шла девушка, миловидная, худенькая, в длинной модной юбке и красных босоножках. Вавилон посмотрел ей вслед и сразу вспомнил Наташу, запечалился.

— И я скоро в путь, — напомнил о себе Гринька. — В поход.

— Что? — продолжая думать о Наташе, переспросил Вавилон.

— В поход идем. На две недели. Берем палатку. На четыре человека палатка. (Костину сестру Гринька все же принимать в расчет не хотел.)

— И далеко? — Вавилон проявил наконец какой-то интерес к его новости.

— Весь путь — сто три километра. Все высчитано точно. Нас дядя Аркадий поведет, Костин отец… Помнишь, тот мальчишка, которого ты у меня застал?

— Помню. Небольшого такого росточка. Еще ты говорил, что отец его маг из Японии привез.

— Он самый. И палатка тоже их. Я видел — красивая.

— И не скучно вам будет две недели топать? — с улыбкой спросил Вавилон. — Топ-топ, топ-топ… Сто три километра.

— Не все же время идти, — возразил Гринька. — И некогда будет скучать. Костер разжечь надо, дров натаскать. Наловить рыбы… Дневник вести будем. (О сборе гербариев Гринька говорить не стал.) Еще голоса птиц записывать…

— Маг берете? — спросил Вавилон.

— А как же! И птиц записывать, и музыку послушать. Какие в мире новости.

— Что-то мы с тобой тоже — идем, идем, как в походе, — Вавилон засмеялся и показал на скамейку в сквере. — Присядем?

Они сели, и Вавилон, прикурив от своей красивой зажигалки, стал с интересом слушать парнишку. Такое внимание польстило Гриньке. О будущем походе, до которого оставалось уже совсем недолго (лишь девять дней), он рассказывал охотно, с подробностями, даже вспомнил, как позавчера они в пять минут слопали целую вазу красной черешни.

Вавилон и о черешне послушал, и тоже посмеялся над обжорами, но все-таки его больше интересовал сам поход.

— Да, командир у вас, по всему видно, опытный, — выслушав Гринькин рассказ, с уважением проговорил Вавилон. — Распланировал, как на войне, — где, когда, кому… А на Белом озере этом я был. Место для вашего последнего привала, это правильно, выбрал отличное. Земляники навалом!.. Наберете ягод и двадцать первого, значит, — домой. С подарком: «Кушай, мама, ягодки, отмывай дорогого сыночка мылом и щеткой!» Так, что ли? — Вавилон потискал счастливого Гриньку за плечи. Потом, посмотрев через улицу, где рядом с газетным киоском голенастая девушка в белом переднике продавала мороженое, он достал серебряный полтинник и сказал: — Покажи, походный человек, как умеешь ходить, — доставь в темпе пару пломбиров.

Гринька вдруг радостно засмеялся.

— Могу и десяток! — И он солидно, не спеша извлек из кармана синюю пятирублевую бумажку. — Я ведь к тебе зачем пришел? О квартиранте сказать. Был он. Три дня жил. А сегодня ушел. Сначала жуть до чего не понравился мне. Командует: то, это подай! А потом ничего. Денег дал. — О десятирублевой бумажке, спрятанной в другом кармане, Гринька на всякий случай умолчал. Затем, вспомнив о маскировке парня, улыбнулся: — Был с усами, а сегодня сбрил. Как другой человек стал.

Было заметно, что и сообщение о квартиранте заинтересовало Вавилона. Слушал, не перебивая.

— Ну, а что еще говорил? — спросил он.

— Да ничего больше… За водкой посылал, только не вышло — не продали мне… А уходил когда, то предупредил, чтобы я… в общем, молчал чтобы.

— А ты… — Вавилон не то строго, не то насмешливо взглянул на своего малолетнего приятеля.

— Чего я?

— Да то. Не очень-то молчишь.

— А кому я сказал? — удивился Гринька.

— Мне.

— Так это тебе. — Гринька облегченно улыбнулся.

— Неважно — мне, другому. Велено молчать — ша! Понимать надо такие вещи, Гриня… Ну а за пломбиром-то мне идти?..

Пока посыльный бегал за мороженым, Вавилон снова закурил и, глядя в одну точку, о чем-то глубоко задумался.

И пломбир он откусывал мелкими кусочками, молча. А когда доел, вытер носовым платком изуродованную руку и сказал:

— Послезавтра улетаю… Не зашел бы проводить меня? Друзья все-таки.

— На аэродром? — радостно спросил Гринька.

— Домой приди. А уж потом… Сможешь в десять утра прийти?

— Да когда хочешь приду! Я же вольный казак теперь буду. Последний денек завтра. Три месяца — ни школы, ни уроков.

— Тогда — по рукам! Жду. — Вавилон крепко хлопнул по Гринькиной ладони.

Обручальные кольца

Чтобы не встречаться на кухне с отчимом, Вавилон ужинал у себя в комнате. Съел принесенную матерью с работы (неделю назад Алла Игнатьевна поступила работать в театральный буфет) порцию заливной рыбы и налил в кружку чая. Чай, пока он управлялся с заливным, успел остыть, и Вавилон, прихлебнув из кружки, поморщился. «Вот жизнь, елки-моталки, пошла! Как на вокзале! Холодный чай с горбушкой».

Алла Игнатьевна словно дожидалась этого тяжелого вздоха вконец разобиженного на свою судьбу сына. Дверь комнаты тихонько отворилась, и мать вошла, неся в руках прозрачный кулек с печеньем и бутылку молока.

— На-ка вот, поешь, — сказала она. — Не пустой же чай пить.

Она жалостливо смотрела выпуклыми голубыми глазами на сына и вздыхала.

— Волик, а если все-таки помириться тебе с ним?.. Никак не можешь, да?

— Не хочу.

— Ну, а что делать-то? Не разводиться же?

— Зачем. Живите себе. Я-то при чем тут?

— Да как же, гляжу на тебя — и душа переворачивается. И похудел, и глаза какие-то… печальные.

— Сплю плохо, — отхлебнув молока, сказал Вавилон. — Бессонница.

— От переживаний, — снова вздохнула, будто приподнялась над столом, Алла Игнатьевна.

— Отдохну на море, пройдет.

— А вернешься — на работу поступать будешь?

— Что-нибудь подыщу. Не пыльное. Не пропаду… В армию, может, забреют.

— С такой-то рукой?

— В официанты пойду. Живые деньги. Или к художничкам. В подручные. Тоже не обижаются, водятся гроши.

— Все… ненадежно как-то…

— Мам, дай снотворного. Правда бессонница.

— Тоска тебя, Волик, гложет. Ну, не так ли, сынок? Вижу ведь: измаялся. Повидался бы с ней еще. В кино сходи. Ты ведь у меня красивый. И статный. Рост гляди какой? Я-то раньше так любила высоких. Обмирала.

— Как ты не поймешь: другого Наташа любит… Счастливчика, с машиной… И потом — она старше меня.

— На вид такая молоденькая.

— Почти на год старше. А женщинам, по себе, наверно, знаешь, это не нравится. Сами хотят быть моложе.

— По-всякому, Волик, бывает. Сердечные дела…

— Да что толковать о моих дедах! — раздраженно оборвал он. — Со своими разберитесь. Как кошка с собакой живете. Разве это жизнь?.. Таблетку ты дашь от бессонницы?

— Сейчас, — печально сказала мать и унесла посуду. Через минуту она вернулась с коробочкой маленьких желтых таблеток. — Одну примешь.

— А если две?

— Неужели такая бессонница? — забеспокоилась Алла Игнатьевна. К врачу бы тебе сходить.

— Говорю же: на море все пройдет…

Незадолго до того как лечь спать, Вавилон завел будильник на час ночи, взял две желтенькие таблетки, понюхал их и проглотил. Минут десять он подождал, ничего не чувствуя. Спать нисколько не хотелось. Тогда взял с книжной полки потрепанный детектив и наугад раскрыл его. Страницы две прочел, а потом голова сделалась тяжелой, потянуло в сон. Даже лень было поднять руку и погасить торшер. Не глядя, он все-таки нащупал свисавший шнурок и потянул его вниз…

Проснулся Вавилон, как обычно, в восемь часов и сразу же вспомнил о будильнике. Пружина завода оказалась спущенной. Выходит, что не слышал, как и звенел? Ну и сон? Богатырский!

Это привело его в хорошее расположение духа, и он подумал: «Может, весь день будет везучий?» Уже не раз примечал: если заладится с утра — все потом идет как надо…

И предсказание как будто бы начинало оправдываться. Василий Федотович, несмотря на такой ранний час, куда-то уже ушел, и они с матерью, не таясь, мирно позавтракали на кухне. Вавилон похвалил ее снотворные таблетки и сказал, что, возможно, увидится сегодня с Наташей.

— И вид совсем другой у тебя! — порадовалась Алла Игнатьевна. — А то вчера просто напугал меня. Сидишь, точно с креста снятый. А сейчас куда там — красавчик! Пойди, пойди к Наташе. Сиреневую рубашку тебе поглажу. Туфли начисти. Такого-то молодца чтобы не заметила? Да никогда не поверю!..

Романа он застал во дворе, у своей машины. Бородач протирал полотняной тряпкой лобовое сиявшее на солнце стекло.

— Кого зрю! Старина! — Роман, опасаясь испачкать сиреневую отглаженную сорочку Вавилона, лишь широко раскинул руки. — Пропал! Категорически и бесповоротно. Уже не чаял и зреть. Ну, вещай, старина!

Вавилон даже смутился от такой бурной волны радушия.

— Да, в общем-то, и рассказывать нечего. Работа, хлопоты, домашние дрязги. Ничего интересного.

— Пардон, старина! При таком тусклом варианте твой уход в небытие окончательно теряется в тумане таинственности.

Ну, выворачивает! Вавилон рассмеялся.

— Почему не был, спрашиваешь? Говорю же, дела всякие. С работы вот рассчитался… А технику сам, значит, начал обслуживать!

— Как видишь. — Роман кинул на сиденье тряпку. — Личный шофер — мечта голубая и, кажется, для меня несбыточная. Вот и ты бессовестно и таинственно покинул меня.

— Ничего, — ободряюще сказал Вавилон, — это на пользу тебе. Привыкай. И на права скорей сдашь.

— Права-то уже в наличии. — Роман похлопал себя по нагрудному карману. — Пришлось состряпать. Помогли, в общем… А вот практики, сам понимаешь, явный недобор. Мандражирую за рулем.

— Дело времени. Привыкнешь, — солидно и покровительственно заметил Вавилон.

— Старина! — вдруг оживился начинающий шофер. — Присоединяйся к нам. Руль по тебе определенно и категорически скучает. Кинешь с поющим ветерком на Белое озеро. Завтра с Наташей решили маршрут туда проложить.

Вавилон не сразу ответил. Смотрел на бородача удивленно и выжидающе.

— Место красоты неописуемой, — продолжал Роман. — Почти Швейцария. Гор только не хватает…

— На Белое озеро? — переспросил Вавилон.

— Отдохнем шикарнейшим манером! Наташа — умопомрачительно, какая хозяйка! — баранины достала. Сказка баранина — молоденькая, розовая. Сама на базар ходила. Не сомневаюсь, что и шашлычок приготовит по всем правилам кавказской кухни. Не Наташа, а клад!

Цветистое многословие Романа раздражало Вавилона. И с Наташей все у них, оказывается, слажено. На базар за мясом ходит.

— Не могу, — сказал Вавилон. — Завтра лечу.

— О! — уважительно выкатилось из-под усов и бороды. — Куда ж милорд отбывает?

— К морю думаю прошвырнуться.

— Барахлишко? — понимающе спросил Роман. — Что ж, дам иностранцев навалом.

— Отдохнуть еду, — посчитал нужным уточнить Вавилон. — Друг Сережка в Алуште живет. Покоптимся на солнышке. Нервную систему надо укрепить… Так с Наташей у тебя все в порядке, говоришь? И кольца купил?

Роман снова взял тряпку и стал вытирать стекло.

— Проблемные в наше время кольца в общем, старинна, — не проблема. Но зачем спешить с кольцами?

— Ты не спешишь или Наташа?

Роман мог бы и удивиться настойчивости приятеля. Но не удивился: Может быть, все-таки догадывался о чувствах Вавилона.

— И я не спешу…

— Но ты же любишь ее!

— Люблю.

— Она, что ли, не любит? — Вавилон даже не почувствовал бестактности своего вопроса. Ему хотелось знать. Это было главное.

— Наверное, любит… Но на кольцах — увы — не настаивает. Нам, старик, хорошо. Во всяком случае, мне хорошо… Между прочим, Наташа тоже удивляется, почему ты исчез в таинственной сиреневой туманности. Она хорошо про тебя говорит. Старина, иной раз я даже ревную, как Отелло. Шучу, шучу… Сегодня идем в филармонию. Ее наивная идея. Но — увы — приходится быть сговорчивым. Не хочешь к нам присоединиться?

— Еду завтра, — напомнил Вавилон. — Дела еще остались.

— Тогда от меня и Наташи — кланяйся морю. Вернешься — не забывай нас, ничтожных былинок вселенной…

«Что же в итоге получается? — возвращаясь от Романа домой, ломал голову Вавилон. — Он любит. Она… Любит она или нет?.. Попробуй разберись! Да и Роман тоже… Вряд ли на руках-то носит. Ох, ничего тут не поймешь. И со свадьбой у них, как говорит Роман, — «таинственная розовая туманность…»

А все-таки сбывается примета. Не такой уж он и плохой, этот день. Что бы там ни было, а кольца-то пока не купили.

Письмо до востребования

О возвращении матери Гринька узнал даже не по фирменному костюму проводницы поезда, снова висевшему на вешалке, — в передней стоял густой и раздражающе вкусный, апельсиновый дух.

Приезду матери Гринька в этот раз обрадовался сильнее, чем когда бы то ни было раньше. И дело не только, в апельсинах, этих оранжевых упругих и ароматных мячиках. Не только в них. Все последние дни Гринькину грудь распирала радость. А сегодня, в этот час, вдвойне. Его дневник, обернутый в газетную бумагу и лежавший в портфеле, теперь хранил еще одну короткую запись: «Переведен в 7-й класс». Годовые оценки, правда, не ахти какие, хвалиться нечем, но разве не приятно сознавать: он — семиклассник!

Мать сидела за столом и печально смотрела на золотистые цветочки, брошенные по синему полю ширмы. Увидев сына, его радостное и оживленное лицо, она тоже встречно улыбнулась:

— Здравствуй, сынок.

— А мы учиться кончили! — сказал он. — Каникулы!

— Это хорошо. Апельсинов тебе купила. Ешь, не жалей.

— В седьмой перевели! Показать дневник? — И, не дожидаясь, полез в портфель.

— Ишь ты, в седьмой, — не удивившись, сказала мать. — Большой уже… Года-то бегут как.

— А ты главного еще не знаешь. Я в поход иду. В туристический поход. Понимаешь?

— Понимаю, сынок. Иди, если нужно.

— Почему «нужно»! Это добровольное дело. На две недели идем…

Вавилону приятно было рассказывать, он всем интересовался, а матери Гринька объяснил за одну короткую минуту. Она только кивала и ничему не удивлялась.

— Ты апельсины-то ешь. Я много купила — восемь килограммов. Сейчас я тебе почищу.

Ровными красивыми пальцами с посекшимся лаком на ногтях она старательно сдирала пахучую толстую кожуру.

— Валя, ты устала, да? — спросил Гринька.

— Пассажиры попались такие… шумные. В четвертом часу угомонились. Хотела начальника поезда вызывать. Не спала ночь… Как тут жил-то без меня? Не оголодовал?

— Нормально жил. Колбаса, сыр. Мороженое лопал.

Валентина очистила апельсин и подала Гриньке.

— Из большого махонький вышел. То кожура как скорлупка бывает, а эта… Варенье сварю. — Она куснула острыми зубами кожуру и грустно посмотрела на сына. — Ты на меня, Гриня, не серчай. Не серчай, пожалуйста.

— За что? — спросил Гринька с набитым ртом.

— Я про Семена так порешила: не стану с ним делов я иметь. Ильиничне рассказала, все как есть рассказала — она у нас женщина бывалая, умная, семнадцатый год в поездках, — отсоветовала Ильинична. Ненадежный, говорит, человек. И то правда. Я ему, Гриня, в тот раз сказала: «Давай с сыном тебя познакомлю. Пусть посмотрит на тебя». А он ответил: «Для чего мне знакомиться с твоим сыном? Это дело совсем не первое». Видишь, как повертывает?.. И жадный. Страсть до чего жадный… Ну зачем мне такой нужен? Нет, и думать об нем не буду… Ты уж, сынок, не держи на меня обиду. Ну, ошиблась. Со всяким может случиться… Еще апельсинчик почищу.

— Ты меня, как маленького, кормишь. А сама сказала, что уже большой… Я, Валя, на тебя не сержусь. Разве я не хочу, чтобы счастливая ты была? Еще как хочу!

— Жалостный мой, — всхлипнула Валентина. — Что же счастье нас обегает?

У Гриньки тоже комок в горле стоял. Но ему-то плакать не годится. Семиклассник. Мужчина. Он сказал:

— Я фильм по телевизору смотрел. Там один инженер — который главную роль играл — говорит: «Счастье в наших руках». Поняла: в наших. Хочешь, Валя, подарю тебе на день рождения косынку? Или что сама скажешь. Хочешь?

Валентина ласково улыбнулась.

— Утешитель. — Она поднялась, у зеркала вытерла пальцем мокрые глаза, поправила медно-красные волосы. — И то правда, чего слезы лить? Не старуха. Не уродина. Все на месте… Давай, Гриня, ужинать. Еще конфет с орешками привезла. Праздник устроим. Как же не праздник, если в седьмой класс перешел. Надо отметить.

В тот вечер, наверное, в каждой квартире их большого двора — да и всего города — самыми главными людьми были мальчишки и девчонки, которые проснутся завтра утром и радостно скажут: «Хорошо-то как! Каникулы! И уроков учить не надо!»

И Гриньке в этот вечер было хорошо дома вдвоем с матерью. Он (теперь уже со многими подробностями) рассказал ей о походе: чем будут заниматься там, каким маршрутом идут, сколько намечено привалов, и мать, которая твердо решила, что с ухажером Семеном, жадным и ухватистым, порвет окончательно, успокоилась и слушала сына с большим интересом. И о школе Гринька рассказывал — какой хороший у них географ, а завуч Лариса Васильевна — такой нигде больше нет, во всем городе! Сказал и об англичанке, тоже, мол, уважает ее. Она простая и добрая. Были у него кое-какие неприятности с ней, но теперь все наладилось…

Ну, разболтался! И не подозревал, что может столько матери наговорить. Допоздна засиделись. Гринька две чашки чая выпил с ореховыми конфетами, три апельсина съел.

Улегшись на своем диване, он потянулся, зевнул и немножко с сожалением подумал о том, что, хотя завтра и первый день каникул, но особенно разлеживаться времени у него не будет — к десяти часам надо прийти к Вавилону.

Однако всласть поваляться на диване, блаженно ощущая полную свою свободу, ему на другое утро все равно не удалось бы. В начале девятого он пробудился, но глаз еще не открывал, находясь в том, как бы невесомом, состоянии, когда уже не спишь, но и проснулся лишь наполовину. И в этот момент сквозь слипшиеся веки он ощутил какой-то живой, вдруг возникший свет. Сразу открыл глаза. На потолке метался яркий солнечный зайчик. Гринька вскочил и распахнул балконную дверь. Конечно, они, друзья!

Костя и Симка сидели на лавочке и смотрели вверх. В руках Симки, ослепительно сверкая, дрожало зеркало.

— К тебе можно? — донесся голос Симки. — Полы высохли?

«Фу ты! — изумился Гринька. — Вот бы влип!» Он сложил ладони рупором и крикнул:

— Я сейчас! Посидите там.

Просунуть в узкие штанины ноги и надеть тапочки было делом одной минуты. Захватив три апельсина, Гринька, не вызывая лифта, поскакал по лестнице вниз. «Зачем тогда про полы Симке ляпнул? — подосадовал он. — Надо было что-то другое придумать». Полы мать и в самом деле собиралась перекрашивать, даже масляную краску в пузатых банках купила. Потому, наверно, и ляпнул не задумываясь Симке про полы.

Остановившись перед ребятами, Гринька подал каждому по апельсину:

— В честь начала каникул! А это сестрице передай. — И сунул Косте в карман еще один оранжевый заморский плод.

— Как ей, так самый крупный! — с комической обидой сказал Костя.

— А ты что думал! Только у вас санитары строгие, да? У нас в классе еще хуже, как звери. А теперь и от Ленки твоей житья не будет. Я уж вижу.

— Значит, подлизываешься? — засмеялся Симка и показал листок. — Смотри! Дядя Аркадий задание мне дал!

— А что это за штукенция?

— Не видишь разве? Чертеж. Шесть колышков для палатки велел выстругать. Вот размеры указаны.

— Будто так нельзя сделать!

— С чертежом интересней. Не понимаешь! — Симка отобрал листок.

— Завтракал? — понюхав апельсин, спросил Костя.

— А что? — Гринька насторожился.

— Ко мне пойдем. Готовиться. Удочки проверим. У тебя удочки есть?

— Две штуки. Одна с блесной и зеленой жилкой. На щуку.

— Годится. Принесешь?.. Еще с компасом потренируемся.

Гринька шмыгнул носом, всей пятерней полез в лохматые волосы.

— Конечно. Удочек, что ли, мне жалко!.. Только не сейчас. После. Ладно? Мать на базар посылает. А потом сразу прибегу.

— Ну, давай, — сказал Костя. — Через час придешь?

— Постараюсь, — не очень уверенно пообещал Гринька.

Врал он. Старайся не старайся — через час никак не получится. Даже не знает точно, когда отлетает самолет.

«А, ерунда, — поджидая с верхних этажей кабину лифта, подумал Гринька. — Дней впереди еще много. Успеем приготовиться. В двенадцать приду или даже в час — не страшно. Что-нибудь придумаю…»

Мать еще не вставала — отсыпалась после трудной поездки. Гринька пошел умываться и, еще не открыв воду, увидел в углу банки с краской для пола. Увидел и прикусил губы. Пока он будет провожать Вавилона, Костя и Симка наверняка пять раз поднимутся на лифте. Мать откроет им, а полы…

Поплескав на лицо, Гринька вытерся и вышел в комнату. Часы показывали двадцать минут девятого. Куча времени впереди!

— Валь, — заглянул он за ширму, — не спишь?.. Давай, Валь, пол покрасим? Смотри, какой облупленный.

— Мастера хотела пригласить…

— Мастера! Деньги еще переводить! Мы в старой школе сами парты красили. Знаешь, как здорово вышло! Сам директор хвалил! Чего тут красить-то, одна комната. Ерунда!

— Прежде вымыть полы надо.

— Вымой! А я дверь пока снаружи покрашу. Ладно?

— Ну покрась, если охота такая пришла, — улыбнулась Валентина. — Помощником у меня растешь…

Новых комплиментов матери Гринька ждать не стал, поспешил в ванную, открыл ножом широкую банку и засохшей, твердой, как железо, кистью принялся энергично перемешивать краску. Они и в школе так же делали. Минут через пять кисть размякла, а краска в банке сделалась чистая и густая, как сметана, только цветом коричневая.

Всякую работу Гринька делал решительно и быстро. И все же, когда он закончил красить дверь, то стрелки на будильнике показывали половину десятого. Даже работой своей как следует не налюбовался. Надо было еще руки, вымазанные в краске, отмывать. Хорошо, что у матери ацетон оказался. Иначе так бы и ходил с коричневыми руками. Да и то вокруг ногтей подковки еще видны.

На листке Гринька толстыми буквами вывел: «Осторожно — окрашено!» Листок прилепил клеем на стене, возле блестевшей свежей краской двери. Отступил назад, посмотрел и остался доволен. Теперь — полный порядок! Вышел человек из лифта и ясно ему: дверь окрашена. Конечно, и так каждому понятно, что к двери лучше не прикасаться — запах от краски до первого этажа дошел. Ничего, не помешает листок. Теперь ребята и стучаться не будут. Не умрут, дождутся!

Управившись с делами, Гринька почистил ботинки (все-таки в аэропорт едет) и сказал матери, чтобы красить начинала с передней и никаких ребят чтобы не пускала…

Гриньке повезло: увидев подъезжавший к остановке автобус, он припустился изо всех сил и успел вскочить на подножку. А то бы совсем опоздал.

Вавилон поджидал его, сидя у окна. Сам и дверь открыл.

— Договаривались на десять. А сейчас… — он показал на свои толстые с серебряным браслетом часы. — Хромает дисциплинка. А еще в поход собрался.

— Дверь красил, — оправдываясь, сказал Гринька.

— Ну ты даешь! — усмехнулся Вавилон. — Каникулы наступили, отдыхать должен, а он — работать! Мать заставила?

— Нет, сам.

— Положительный герой современности. Что-то не узнаю тебя, мой верный друг Григорий… Ну, ладно, не обижайся, это я любя. Ближе к делу. — Вавилон ввел сконфуженного «нарушителя дисциплины» в свою комнату и тщательно притворил дверь. — Садись, Гриня.

Сам хозяин комнаты постоял, словно прислушиваясь, и опять взглянул на часы.

— До посадки час сорок. Да… В общем, поговорить с тобой хочу, дружище. Разговор серьезный, и только между нами.

Гринька замер на стуле, не сводил настороженных зеленоватых, как у матери, глаз с Вавилона.

— Я тебе говорил, что попал в трудное положение. Помнишь?

— Да, — выдохнул Гринька.

— Совсем плохие у меня дела, Гриня, — сокрушенно сказал Вавилон. — Хоть петлю на шею. Вот какие дела невеселые… И вся сейчас надежда на тебя. Ты меня должен выручить.

— Я? — Гринька даже не изумился. Он просто не поверил тому, что сказал Вавилон. Может, шутит? Конечно, шутит…

— Именно ты должен меня выручить, — словно подслушав его сомнения, подтвердил Вавилон.

— Так разве хватит?.. — Гринька подумал о деньгах, оставленных ему квартирантом. — Ты же много должен. А он… пятнадцать рублей оставил.

— О другом говорю.

— О другом?

— Через неделю ты идешь в поход. Идешь?

— Да, седьмого числа.

— Чудесно. Шагайте себе, ловите рыбку, купайтесь, ведите дневник. А когда придете на Белое озеро, то здесь ты должен мне будешь помочь.

— Как помочь? — Гринька решительно ничего не понимал.

Вавилон достал с книжной полки конверт. Вынул из него маленький целлофановый пакетик.

— Здесь снотворные таблетки. Когда будете ужинать, незаметно кинь их в котелок с чаем. Вот и вся твоя помощь. — Вавилон, как после трудной работы, вытер лоб и расслабленно улыбнулся. — Видишь: ничего сложного. Сделаешь?

Гринька вдруг вспотел. Лицо и шею залил румянец.

— А зачем? — выговорил он.

— Чтобы меня выручить. Когда все крепко заснут, я пойду в палатку и возьму японский маг. Для меня, Гриня, сейчас это единственное спасение. Дело, можно сказать, жизни. Понимаешь?.. А для него, вашего командира, эта японская штучка — пустяк, мелочь. Они там у себя на металлургическом знаешь какие деньги гребут. Ой-ей! Сам же рассказывал, как черешню у них лопали. А сходи на базар, приценись. По трешке дерут за килограмм! Так что жалеть его не надо. А вот мне, Гриня, плохо. Помогай своему другу… Ну скажи: хочешь мне помочь?

Вавилон наклонился и положил руки ему на плечи. И в лицо ему смотрел пристально и выжидающе. А Гринька ни глаз не мог поднять, ни слова вымолвить. Оцепенел.

— Как же это понимать? — Вавилон снял руки с его плеч. — Не хочешь помочь? Странно. Я, Гриня, друг тебе, последнюю рубашку отдам. Но у нас все хорошо, пока хорошо. А если плохо… — Вавилон вытянул пальцы правой, здоровой, руки и медленно сжал их в кулак. — Вот где ты у меня… Кто у тебя три дня и три ночи жил? Не знаешь? Опаснейший преступник, рецидивист, его второй год разыскивают по всей стране. (О Гринькином квартиранте Вавилон знал ничуть не больше, чем сам Гринька). И если станет известно, кто сейчас укрывал его, несдобровать тому. Как минимум, детская исправительная колония… Но не пугайся, Гриня, пока я друг тебе, никто и никогда не узнает. Вот так-то, мой дорогой! Друзьями бросаться не надо. Друзей берегут и помогают им.

Во время этой длинной речи Гринька сидел, не шевелясь. Наконец поднял глаза на Вавилона, который продолжал стоять над ним, высокий, прямой и суровый.

— А не опасные они… эти таблетки?

— Ах, вот чего боишься! — Вавилон достал из пакетика таблетку и, улыбаясь, кинул себе в рот. — Хоть высплюсь в самолете. Чудак! Люди их каждый вечер глотают. Если бессонница у кого. Не хочешь попробовать? Вкусненькая.

Пробовать таблетку Гринька не стал, но на душе у него стало спокойнее.

— А это, — Вавилон достал из конверта, листок, — письмо. Для меня письмо. Видишь: почтовое отделение № 36. Вон, рядом оно. — Вавилон показал рукой на окно. — Смирнову. Владиславу Сергеевичу. То есть мне. До востребования. Ты это письмо бросишь в почтовый ящик шестнадцатого числа. Я к тому времени уже вернусь. Тут всего две строки. Читай.

Гринька взял листок: «Здравствуй, мой друг Вавилон! В походе все нормально. Маршрут выдерживаем. Твой друг Григорий».

— Если у вас все будет, как здесь написано, — вкладывая письмо в конверт, объяснил Вавилон, — то исправлять ничего не будешь. А если что-то случится — заболеет кто-то или маршрут изменится, сроки, то сделаешь поправку. Перед словом «выдерживаем» поставишь отрицательную частичку «не». Рассказывали вам в школе про такую штуку — отрицательную частичку?

— Знаю, — слабо улыбнулся Гринька.

— И тогда я буду в курсе. Чего понапрасну тащиться? И еще. Хоть двадцать первое и выходной день, но могут там и другие палатки стоять. Чтобы я не плутал, ты знак подай — повесь трусы. Все понял?

— Понял. Те же самые можно повесить, желтые.

— Ну, молодчина! Как чудненько все у нас! — обрадовался Вавилон. — Сделаешь для меня хорошее дело, и я в долгу не останусь. Любую вещь проси. Фотоаппарат подарю, ФЭД. Обещаю.

В тот же конверт Вавилон вложил пакетик с таблетками, упаковал все в прозрачный мешочек, перегнул вдвое, замотал тонкой резинкой и засунул Гриньке в карман.

— Спрячь понадежней. В подкладку зашей. Куртку с собой берешь?

— Наверно.

— Не наверно. Бери обязательно. Хоть и лето, а не помешает… Ну, сейчас с маман попрощаюсь, и ты проводишь меня. А то, — Вавилон засмеялся, — еще засну в троллейбусе…

Действительно, сидя на задней скамейке, рядом с Вавилоном, Гринька видел, как у того сами собой закрываются веки. «Что же буду делать, если заснет?» — с тревогой подумал Гринька.

За окном троллейбуса мелькали деревья, дома, сменялись шумные улицы, на которых Гриньке еще не доводилось бывать, и он чувствовал себя смятым, маленьким, одиноким. Хоть бы Вавилон разговаривал. Сидит клюет носом. Выехали за город, и скоро показалось словно отлитое из стекла длинное здание аэропорта.

Будить Вавилона не пришлось. Сам открыл глаза.

— Уже приехали? — удивился он. Часть дороги, видимо, он все-таки проспал.

В аэропорту Гринька был первый раз и потому с любопытством наблюдал, как с неимоверным ревом выруливают на стоянку прибывшие из далеких городов самолеты, как вдали, со взлетной полосы, отрываются от земли и взлетают серебристые машины.

Объявили посадку на Симферополь. Вавилон поднял чемодан и одной рукой обнял Гриньку.

— Надеюсь на тебя. Выручай.

Гринька кивнул. Конечно, выручать надо. И не хотел бы, а надо. Оставшись один, он опустил голову, тяжело вздохнул. Ждать, когда взлетит самолет Вавилона, Гринька не стал. Сел в троллейбус и во втором часу дня возвратился домой.

Правую половину пола мать покрасила, диван его был сдвинут к окну. В комнате стоял резкий, неприятный запах краски, начисто истребивший вкусный апельсиновый дух.

— Ребятишки два раза спрашивали тебя. Куда ж ты пропал? — спросила Валентина, облаченная в линялый халат.

— На старую квартиру ходил, к приятелю, устало ответил Гринька. — Голова чего-то болит.

— Краски надышался, — сказала мать. — Посиди на балконе.

Он с трудом пролез к балконной двери и вышел на свежий воздух. Сев на стул, привалился спиной к шершавой теплой стене и закрыл глаза. Хорошо. Сидел бы так, сидел… Гриньке даже захотелось проглотить одну из таблеток, которые лежали у него в кармане. Заснуть бы и спать долго-долго…

Шестой участник похода

Когда Гринька, вышедший подышать воздухом, сидел, привалившись к стене, то солнце, будто сочувствуя ему, некоторое время ласковым лучом касалось его щеки, уха, радужно посверкивало в сомкнутых ресницах глаз. Но время шло, и солнце добралось до карниза крыши, светлый лучик соскользнул с Гринькиного уха, две-три минуты посидел у него на руках, но покинул и руки, спорхнул с коленей. А вскоре и весь балкон, с серыми листами шиферного ограждения, облупившимися перилами, велосипедом — пыльным, с грязными, непротертыми колесами, — погрузился в тень.

И Гринькина душа будто ожидала этой тени. Он подумал: «Чего раскис-то я? Да пусть себе забирает этот маг, раз жизни ему теперь нет без него. Если бы моя была вещь — другое дело».

И еще Гринька вспомнил, как недавно пробирались они с Киселем в биологический кабинет. Перед самим-то собой врать нечего: ведь хотел тогда микроскоп утащить? Хотел. И не застукай их техничка — неизвестно, может, наплевал бы на Киселя, засунул бы микроскоп в портфель, и делу конец… «Черт с ним, нетрудное дело — кину в котелок таблетки и спать лягу. А там не моя забота. Ничего не видел, ничего не слышал. И когда еще это будет! И будет ли? Мало ли что может случиться».

Совсем легко стало Гриньке, будто и нет у него в кармане никакого письма, никаких таблеток. Поднялся со стула, боком пролез из двери на некрашеные половицы, разыскал в ящике буфета рыболовные лески, а на их место сунул пакетик, полученный от Вавилона.

Пообедав с матерью на кухне, Гринька с жадностью съел апельсин и, почти не выпачкав в краске ботинок, благополучно выбрался из квартиры.

На недоуменные вопросы приятелей он ответил до того складно, что впору было хоть самому поверить:

— От бабушки-то когда переехал? Давным-давно. Думал, что лески дома у меня, в ящике лежат, шарю — нет лесок. И вспомнил: Валерка осенью брал их. Вот, думаю, зажилить хочет! Теперь, думаю, и не признается. Такая злость меня взяла, даже на базар не пошел… — Тут Гринька на секунду осекся: про базар-то напрасно сказал. Но Костя, заинтересовавшийся судьбой лесок, в нетерпении спросил:

— Ну, признался Валерка?

— Еще бы! Ждал его как дурак два часа, да чтобы не признался!.. Вот они! — И Гринька, как вещь невиданной ценности, вытащил из кармана «пропавшие» лески.

— Да у нас три штуки! — обрадовался Костя. — Как раз пять. Ура! Всем по удочке.

— А спиннинг? — напомнила Леночка.

— Спиннинг, наверное, не возьмем. Папа сказал, что и так слишком много всего набирается. И кинокамеру не возьмет. Тяжело. Ты же не понесешь рюкзак!

— Я лекарства буду нести. Видишь, медицинскую сумку делаю. — И Леночка подняла над головой (чтобы все видели) белый, из плотной блестящей пленки пакет с красным крестом без нижней палочки. — Дорисую крест, а потом ремешок пришью. Буду на плече носить. Если кто ногу поранит, у меня все тут есть. И зеленка, и пластырь, и бинт с ватой…

— А посмотри на мою работу. — Симка взял с подоконника остро заточенные деревянные колышки и с гордостью добавил: — Шкуркой обтер. Гладенькие. Чтобы в землю хорошо входили. А здесь вырезы для веревки сделал.

— Э! — наигранно обиделся Гринька. — Это несправедливо — без меня все поделали!

— Не волнуйся, работы всем хватит. — Костя это проговорил солидно, не без основания считая себя главным после отца. — Посуду надо собрать, продукты в мешочки разложить, баночку для соли…

— Дела! — усмехнулся Гринька.

Костя с неодобрением взглянул на приятеля:

— А рюкзаки постирать и приготовить белье, обувь, полотенца. Ага! А простыни, мыло, зубные щетки, бидон для воды, маску с трубкой, компас…

— Дневник! — вставила сестренка. — Бумагу, конверты для писем.

— Магнитофон, — напомнил Симка. — А как гербарии будем: делать? Книжка нужна — цветы и листья закладывать.

— Палатку еще проверить, — добавил Костя. — Фонарик зарядить…

— Ну наговорили! — Гринька даже присел и уши заткнул.

Да, все, что перечислили и чего еще сразу не вспомнили, надо было собрать, пересмотреть, рассортировать и с толком уложить в рюкзаки, чтобы ничто не болталось, не бренчало.

Через три дня, на втором «рабочем совещании» (правда, без чая и пирожков, но опять же с черешней, еще более спелой и аппетитной, при виде которой Гринька невольно вспомнил Вавилона), начальник похода вынес из другой комнаты зеленый, туго набитый вещами рюкзак и поставил его посреди комнаты.

— Вот такой упитанный поросеночек будет у каждого, — улыбнулся Аркадий Федорович и предложил: — Кто хочет надеть?

«Упитанный поросеночек» всех развеселил, и все захотели попробовать, как он будет сидеть за спиной. Даже Леночка хотела.

— А ты-то, медицина, чего руки тянешь? — на правах брата пресек ее незаконные поползновения Костя. — Есть у тебя медицинская сумка, и носи.

Рюкзак надевали по очереди. И все находили, что он совсем не тяжелый и нести его будет одно удовольствие.

Однако Аркадий Федорович, казалось, не спешил разделить с ребятами шумные восторги. Переглянувшись с женой, грустно усмехнулся:

— Дети. Малые дети.

Лидия Ивановна покачала головой:

— Ох, Аркаша, затеял ты!

— Лида, вспомни, как нам приходилось в их годы?

— Другое время было. Послевоенное… Не представляю, как справитесь. Рюкзаки полные, а тушенки-то взяли мало. И сковородка не помешала бы. Обувь сменную надо взять, второе одеяло. А магнитофон, воду? Еще палатка.

Аркадий Федорович лишь вздохнул.

— Говорите, нести рюкзак одно удовольствие? — обернувшись к ребятам, все еще возившимся с «упитанным поросеночком», спросил он.

— Самое замечательное удовольствие! — В доказательство Костя несколько раз подпрыгнул с рюкзаком за спиной на месте.

— Это «замечательное удовольствие», — без улыбки сказал начальник похода, — на пять — десять минут. А потом «поросеночек» превратится в тяжелую «свинью», и ее захочется сбросить с плеч. Предупреждаю, ребята: в походе подчас будет трудно.

— А мы не боимся! — Костя разошелся, еще выше заскакал с рюкзаком. — Мы любим трудности! Расступись! Дайте дорогу! Побегу в село Подгорное, залезу на камень!..

Настоящий цирк устроил! Леночка сначала хохотала, а потом взглянула на отца и удивилась: отчего же он не смеется?.. И мама печальная. Леночка насупилась и дернула брата за рукав:

— Перестань! Тебе хорошо говорить, а папе палатку нести.

Костя сразу посерьезнел, заморгал длинными ресницами.

— Пап, а мы будем помогать тебе. Сначала я минут пять понесу, потом. Гриня, потом Сима…

— Еще сестренку нагрузи! — рассердился начальник похода, но тут же виновато улыбнулся и сказал: — За помощь, конечно, спасибо, только никакой нужды в этом нет. Абсолютно нет… Ну-ка, взгляните, — он вытянул и с напряжением согнул правую руку. — Смелей, смелей. Щупайте мускул. — Ребята поочередно с уважением потрогали бугристый, каменно-твердый бицепс на его руке. — Ясно? А вот ваши рюкзаки меня волнуют. К тому же мама правильно подсказывает: еще пяток банок тушенки нам бы не помешали. О сковородке не подумали. Вдруг рыбы много наловим. Как хорошо — на сковородку ее, с маслом, с лучком!

И тогда впервые возникла идея о шестом участнике похода. Мысль пришла Гриньке. Совсем простая мысль: чего же они будут мучаться, идти как ишаки навьюченные, а в что время на балконе без всякой пользы будет загорать его велик!

— Он и палатку, и рюкзаки повезет. Велик у меня крепкий! — убеждал Гринька.

И Симка подтвердил:

— Даже троих выдерживает. Помнишь, Гринь, когда ты в лужу нас завез? Я у руля сидел, а Борька на багажнике.

А Костя добавил:

— Трое — это ерунда! В цирке по десять человек цепляются. Как виноград висят.

Все высказались за велосипед. Лидия Ивановна больше всех была довольна.

— Тогда и байковое одеяло возьмете. Все-таки ночи. И холодно может быть, и сыро.

Лишь Аркадий Федорович еще колебался: поход-то пеший, а тут… велосипед.

— Так и будем идти пешком, — возразил Костя. Только вещи поедут.

— Это у нас лошадка будет! — радовалась санитарка Леночка.

— Аркадий, не упрямься! — сказала Лидия Ивановна. — Я предчувствую, сколько сложностей ожидает вас. Так тебе мало этого! Обязательно еще каждому по рюкзаку!

— Выбрасываю белый флаг, — развел руками начальник похода. — Никакой поддержки, пять против одного… Что ж, молодец! — похвалил он Гриньку. — Дельно придумал. Тогда готовь своего коня. В порядке он — здоров, подкован?

— Заднее колесо немного спускает, — озабоченно сказал хозяин «коня». — Но я завтра разберу колесо. Заклею.

— Если не сможешь сам — приходи, помогу тебе, — положив Гриньке руку на плечо, сказал Аркадий Федорович. — Клей резиновый есть?

— Все есть. Вы не думайте, — горячо заверил Гринька, — я умею клеить. Сделаю.

От сознания, что его верный и надежный велик пригодится в походе, Гриньке было очень приятно и радостно. Когда ели черешню, он сидел рядом с дядей Аркадием и, невольно подражая ему, не спеша брал темные ягоды, отправлял в рот и аккуратно складывал косточки на тарелку. Культурно ели, не как в прошлый раз. Тогда набросились с Симкой, как голодное воронье.

Ели вроде и не спешили, а вот уже последние ягоды остались. Лидия Ивановна сходила на кухню и в кульке принесла еще черешни. И Гринька снова, ощущая беспокойство, вспомнил о Вавилоне.

После ягод пошли мыть руки. Гринька открутил кран и, взяв мыло, сказал:

— А много, наверно, твой отец получает денег. Черешню каждый день покупаете. На базаре она, будь здоров, по трешке за кило!

— С чего ты взял, — возразил Костя. — Полтора рубля стоит. И не каждый день покупаем, а всего два раза, когда вы приходите.

Симка засмеялся:

— Тогда приглашайте нас почаще!

Большой день

Прокол в камере был крошечный, и Гриньке пришлось немало повозиться, прежде чем обнаружил его. И то лишь после того, как опустил надутую камеру в ванну с водой. Здесь-то прокол и выдал себя чуть заметными пузырьками воздуха. Поврежденное место Гринька зачистил шкуркой и смазал клеем. Через час серый пятачок заплатки накрепко припаялся к резине камеры. Но сразу ставить камеру на место Гринька не стал. Вновь сильно накачал ее насосом и опустил в воду. И только убедившись, что все сделано надежно, принялся монтировать колесо.

Целый день провозился он со своим «походным конем». Все руки измазал, даже щеку и нос украшали темные грязные пятна, но зато велика его, видавшего виды и уже не первой молодости, было теперь не узнать. Никелированные ободы, педали, втулки, каждая спица сияли как новенькие, гайки подтянуты, все смазано и готово к походу.

И еще одно дело сделал Гринька. Не очень приятное дело, но куда денешься, — чуть подпоров подкладку зеленой поролоновой куртки, он засунул туда пакетик, перевязанный резинкой, и снова зашил как было.

На другое утро Гринька спустил в кабине лифта свой чистенький, будто из магазина, велосипед, скатил его со ступенек подъезда и недовольно посмотрел на дорогу. Ночью прошел дождь, асфальт в тусклых зеркальцах луж еще не высох, и Гриньке стало жалко, что придется пачкать шины. Но ничего не поделаешь, не на руках же носить ве́лик. Оттолкнувшись, Гринька перекинул ногу через седло и с радостью почувствовал, как легко идет машина. Вот что значит почистить да смазать!

Под Костиными окнами он соскочил с седла и призывно затренькал звонком. Ответственный за питание и рыбалку не заставил себя ждать — тотчас возник на балконе. Слепом и торчащие косички санитарки появились.

Вид сияющей машины не оставил их равнодушными. Через минуту брат и сестра уже стояли перед Гринькой и с уважением рассматривали велосипед. Ведь теперь это был не просто велосипед, железная рама на двух колесах, теперь это был их друг, помощник, шестой участник похода.

— Рюкзаки вот здесь привяжем, у руля, — объяснил Гринька. — Палатку — на багажник. Еще и тебя сверху посажу! — И он дернул Леночку за косичку. Тихонько дернул — голубой бант остался на месте.

А Леночка никак не могла налюбоваться на преображенный Гринькиными руками велосипед.

— Какая красивая!

— Это почему же «какая»? — уставился на санитарку хозяин велосипеда. — Ах, ты еще не проходила имена существительные!

— Потому что это лошадка, — сказала Леночка. — Я даже имя ей придумала. В дневнике под шестым номером ее записала: «Лошадь Сильная». Чем плохое имя?

— Выдумала тоже: велосипед — лошадь! Смехота!

— И пусть! — упрямо сказала Леночка. — Я люблю, когда смешно.

— Погода чего-то… — Костя оглядел небо.

— А ты думал, что каждый день будет светить солнышко! — Гринька усмехнулся. — А кто кричал: не боимся трудностей!

— Так я и не боюсь, — чуть смутившись, сказал Костя и добавил для большей убедительности: — Скорей бы!

— Два денечка осталось! — Леночка нажала пальцем звонок и радостно засмеялась: — Говорящая лошадь!

Миновали и эти два денечка.

Во вторник, седьмого июня, в восемь часов утра, солнце никак не могло решить, что ему делать: то ли совсем спрятаться за белесыми облаками, не спеша тянувшимися с запада на восток, то ли послать светлую конницу своих лучей и разогнать эти скучные облака.

А начальник похода Аркадий Федорович посмотрел на тоненькую, как волосок, стрелку барометра и все сомнения солнца рассеял:

— Братцы кролики, нам повезло. Стрелка кверху пошла, к «ясно». Так что быть солнышку и хорошей погоде!

Тогда и поняло солнце, что ему делать.

Сначала в одном месте продырявило облака, потом засинило небо в другом, окрасило ярким золотом часть города. Эта веселая кутерьма лучей и света вконец раззадорила солнце, и оно двинуло неоглядную синь на поредевшие, попятившиеся за горизонт облака.

Оживленную группу туристов, включая «лошадь Сильную», нагруженную рюкзаками и туго свернутой палаткой, провожали две женщины — Лидия Ивановна и Валентина, вернувшаяся накануне из поездки. Зойка провожать до трамвайной остановки братца Симу не захотела. Вечером в новых лодочках на танцульки ходила и так лихо танцевала, что утром и подняться не смогла. Крикнула, не вставая с постели:

— Смотри, Симаха, в лесу не заблудись! Волки съедят.

Отец же, накормив сына завтраком, заставил его присесть «на дорожку». Печально глядя невидящими глазами, сказал:

— Хорошие у нас места там. Все помню, как сейчас вижу. Поклонись, Сима, селу. И дому бы поклониться, да нету дома, в сорок втором сгорел…

А Валентина, провожая Гриньку, вдруг расстроилась. Даже всплакнула. Она несла в сетке с десяток апельсинов и, чуть поотстав от шумных туристов, говорила Лидии Ивановне:

— Обижаются на моего-то, вроде как драчун, хулиган, а я вам скажу: добрый он, хороший. Только вот без отца, бедолага… А вы-то, — посмотрев на Леночку в белой панаме, спросила она, — не боитесь такую махонькую отпускать?

— Ничего, пусть привыкает, — ответила Лидия Ивановна, а у самой сердце сжалось. — Да и самостоятельная она у нас, третьеклассница. Санитарка!

При посадке в трамвай произошло первое приключение. Кондукторша отказалась сажать «лошадь».

— Не положено, граждане, с велосипедом. Во всех правилах написано — негабаритный груз.

— Так детишки они, господи! — наступала на кондукторшу Валентина. — В поход идут. Как же им такую страсть нести!

— Повторяю: не положено!.. Отправляю вагон.

— Я сам тогда доеду! — красный от стыда, сказал Гринька Аркадию Федоровичу.

— Обожди, нельзя так. Один в дороге. Я волноваться буду… Товарищ кондуктор, ну в виде исключения… Свободная же площадка.

— А, что с вами делать! — вдруг сжалилась та. — Загружайте!

Из-за этого и не простились толком. Хорошо еще, что Валентина успела подать Леночке в окно сетку с апельсинами.

Когда вагон, постукивая на рельсах, уже весело катился по улице, Леночка пересела к отцу на скамейку и сказала:

— А можно про это приключение в походный дневник написать?

— Дочура! — Аркадий Федорович, довольный, что с посадкой все так удачно уладилось, притянул Леночку к себе. — Ты — полная хозяйка дневника. Пиши все, что тебе захочется. Любые случаи, любые приключения. Даже начальство можешь критиковать! — Он засмеялся и поправил ей сбившуюся панаму.

В остальные сорок минут пути — до конечной остановки — ничего примечательного не произошло, если не считать того, что съели пять апельсинов и беспрестанно улыбались, вспоминая забавную посадку, радуясь синему небу и солнцу и думая о походе, который, по существу, уже начался.

Широкие улицы с бесконечными вереницами машин и пестрым многолюдьем как-то сразу кончились, и почти совсем опустевший трамвай теперь то проносился мимо одноэтажных домиков с балконами и антеннами за зелеными шапками яблонь и груш, то бежал мимо луга, пестревшего цветами, то вдруг врезался в невесть откуда взявшийся лес — за окнами мелькали березы, елочки. И когда, сделав полукруг, трамвай остановился, чтобы через минуту вновь начать бег к шумным улицам города, то оказалось, что они уже почти в лесу. Лишь справа тянулась тихая улочка с двумя десятками чистеньких и аккуратных, словно игрушечных, домиков.

Аркадий Федорович огляделся кругом, набрал в грудь воздуха и торжественно молвил:

— Отсель начнем свой путь неблизкий! — и, не теряя времени, перешел на деловую, почти военную прозу: — Задача на сегодня у нас такая: совершить марш в двенадцать километров и выйти к реке Сомовка. Обед — в два часа на опушке леса у развилки шоссе. Какие будут вопросы?

Вопросов не было. Все с уважением взирали на командира, готовые выполнить любой приказ. Лишь Косте захотелось уточнить:

— А почему река называется Сомовка? Может быть, сомы в ней водятся?

— Вот придем и узнаем, — сказал Гринька, приторачивая рюкзак к рулю «лошади»…

Шли вдоль леса, по тропинке. Рядом пролегала широкая земляная дорога со следами протекторов машин, но все выбрали тропинку. Куда интересней! Шагаешь по чуть выбитой траве, цветы возле ног, кузнечики стрекочут, а тропинка то влево вильнула, то вправо, то с пригорочка, то на пригорочек.

Шли в таком порядке. Первым — Гринька, нес трехлитровый бидон с водой (воду договорились нести по очереди), за ним — Костя. Он сразу же подобрал прутик и с удовольствием размахивал им. У Симки на боку висел магнитофон в кожаном чехле. И хотя черный ремешок ощутимо давил на плечо, Симка ни за что на свете не захотел бы расстаться с этой приятной тяжестью. Медицинская сумка Леночки, шагавшей следом за Симкой, была так легка, что санитарка и забыла о ней. В руке Леночка держала сачок и внимательно выглядывала, кого бы поймать в него. Кузнечика, перелетевшего тропку, она уже поймала, но, подержав его за сухие длинные ножки, отпустила на волю. Пусть дальше скачет.

Замыкал процессию начальник похода. Крепкой рукой, словно взяв под уздцы, он держал «лошадь» за руль, и та покорно, неслышно трусила рядом.

Но если «лошадь» безмолвствовала, то остальные участники похода почти не закрывали рта. Кто смеялся, кто насвистывал, кто у кого-то о чем-то спрашивал…

— Внимание! — обернувшись, кричал Гринька. — Слева по курсу — яма с водой!

— А мы ее — гоп! — радовался Костя, лихо перемахивая через преграду. — Это индейцы ловушку для бледнолицых сделали!

— Гляди! — показывал Симка Леночке на яму с водой. — Лягушонок! Цепляй сачком!

— Не надо. Это их дом. Тут и его лягушка-мама живет.

— А где же она?

— За продуктами поскакала.

И Аркадию Федоровичу весело с ними:

— Правильно, дочка! Вон она поскакала — очередь за червяками занимать!..

Километр прошли, полтора — попритихли ребята. Жарко. Одежду лишнюю стали снимать. И снова порадовались догадливому Гриньке. Куртки да кофты на «лошадь» нагрузили, а она не сердится, везет. И им хорошо — легко, не жарко и руки свободны.

Через час, заметив подходящую полянку, Аркадий Федорович скомандовал:

— От-ды-хать!

Отдыхать? Да никто и не устал!

— С командиром не спорят! — строго сказал начальник похода и подал новую команду: — По ягоды рас-хо-дись!

Наметанный был у него глаз — самую земляничную поляну выбрал. Со всех концов только и слышалось:

— А вот сразу три!

— Какую красную нашла! А большая!

— Фу! Клопа съел…

Поели земляники, дальше пошли.

К развилке шоссе прибыли в полдень.

Тут первое слово было за костровым. Не ожидая указаний, Гринька вынул торчавший из кармана рюкзака топорик и отправился добывать сушняк. И место для костра он подобрал удачное — ни куста, ни дерева рядом. Безопасно. И сухая как порох растопочка у Гриньки нашлась. Дома еще из доски лучинок наколол. На вбитые в землю рогульки положил железный прут (и его предусмотрительный костровой не забыл, к велосипедной раме привязал). На прут котелок да кастрюлю с проволочной дужкой повесили.

До чего хорошо-то! Сидят туристы у костра, дымок вьется, в глаза норовит попасть, жаркий огонь облизывает посуду, в кастрюле булькает, мясной дух разносится, еще сильней аппетит нагоняет.

— Кашу помешай, — напоминает Леночка. — Пригорит.

И Костя, загородясь от дыма, послушно шурует палочкой в котелке. Консультант! Она знает. В последний день мама доверила ей самостоятельно сварить суп. Не сплоховала. Суп получился что надо.

Точно рассчитал начальник похода: к двум часам все и поспело.

Суп и кашу уплетали с таким удовольствием, словно три дня ничего не ели. И полбуханки хлеба — как не бывало!

После обеда Аркадий Федорович предложил отдохнуть — «пусть пища переварится», — да какое там! Снова стали землянику искать. Полакомились ягодой, затеяли игру в прятки. Симка забежал за куст орешника, притаился и вдруг услышал: «Чиви-чиви! Чиви-чиви!» Где-то совсем рядом.

— А-а! — закричал Костя. — Застукал!

— Тише, — зашипел Симка. — Птичка…

Побежали к Аркадию Федоровичу, наладили магнитофон, а вернулись на то же место — тишина.

— Эх, — вздохнул Симка. — Это ты ее спугнул.

— Откуда ж я знал! Прятался бы лучше. И чего жалеть? Сто раз запишем… Мне вот про реку узнать хочется. Почему назвали так? Ведь неспроста же…

О реке Сомовке, к которой они, судя по карте, приближались с северо-востока, Костя говорил еще целый час. Конечно, он бы давно сменил тему, мало ли интересного кругом (трактор с железными бочками проехал, стадо коров на лугу паслось, кукурузник совсем низко над полем пролетел, рассевая за собой серый порошок), но Леночка неожиданно проявила такой интерес к загадочной реке, что не меньше пятнадцати вопросов задала брату. Больше всего ее интересовало: можно ли поймать сома, если они водятся в этой реке? Косте пришлось выложить все, что знал о сомах я охоте на них. Когда он сказал, что сомы обычно берут наживку ночью, то сестренка, оглянувшись на отца, таинственно шепнула:

— Давай встанем ночью, половим его.

Разговор в общем получился несерьезный. Да и чего она смыслит! Что пескарь ей, что сом — одинаково. Костя догнал Гриньку, зашагал рядом.

— Видел самолет? — спросил он. — Удобрения рассеивает.

— Это всякий дурак знает, — ответил Гринька. — Лучше скажи: палкой сбить его можно?

— Самолет? Конечно, нет. Если из пулемета…

— Ничего ты не знаешь! А я читал: один реактивный самолет оттого разбился, что птица в сопло попала…

Серебристый изгиб. Сомовки они увидели сразу. Взбежала дорога на небольшой холмик — река и открылась. Только ее и рекой-то назвать язык не поворачивался. Речка — вот это к ней подходило. Была она совсем узенькая, берега прятались в траве и низких кустах. Если бы не крутой серебристый изгиб ее да не холмик, могли бы сразу и не приметить.

— Да-а, — разочарованно протянул ответственный за рыбалку, — сомом тут и не пахнет.

— А вот и пахнет! — сказала Леночка. — Павлик Баранов рассказывал мне, как в деревне у дедушки был. Они там в маленькой канаве сто четыре щуренка руками поймали.

— Загибает твой Павлик!

— Павлик никогда не врет!..

Расставив, как крылья, руки и слыша поющий ветер, Костя птицей полетел с пологого холмика к речке. В минуту добежал. Вблизи речка выглядела не такой узкой, а самое главное — по темному цвету почти неподвижной воды угадывалась мрачная, жутковатая глубина. «Как раз соминые места», — подумал Костя.

— Сюда, сюда идите! — замахал он рукой.

Симка с магнитофоном не побежал, а Леночка и Гринька со всех ног пустились на его зов. Лишь чуть-чуть отстала «скоробежка» от рослого Гриньки.

— Глядите, — показал Костя на воду. — И дна не видно… Точно, не зря так речку назвали? Давайте удочки скорее разматывать!

Наконец со своей двухколесной «лошадью» подошел и Аркадий Федорович. Костя и Гринька тотчас кинулись к рюкзакам доставать удочки. Видя нетерпение ребят, командир улыбнулся:

— Быть по-вашему. Добывайте уху, а я займусь палаткой.

— Дядя Аркадий, можно я буду помогать вам? — спросил Симка. Видно, ему очень хотелось вбить в землю свои гладенькие колышки.

— Отлично! Мне как раз и нужен помощник.

Пока они выбирали место — повыше, посуше, — пока вбивали колышки и натягивали палатку, рыбаки, расположившись на берегу, пристально вглядывались в красные шапочки поплавков. Поплавков на воде было три (счастливая Леночка тоже держала в руках удочку, кстати, первый раз в жизни). И все три поплавка были совершенно неподвижны. Пять минут прошло, десять — ни один не дрогнул.

— Не хотят на хлеб, — сказал Костя. — Надо червей копать.

Червей искали недолго, насадить их на крючки было еще проще, однако осторожная рыба глубокой речки Сомовки почему-то не прельщалась и свеженькими вкусными червяками.

На бугре, у кустов орешника, уже призывно желтела натянутая палатка, а клева все не было.

Первой сдалась Леночка. Вытянула из темной воды леску с нетронутым червяком и сказала:

— А дом-то какой красивый у нас! Побегу посмотрю…

Чудесно выглядел «дом» снаружи, а внутри было еще лучше. Тихо, уютно, оконце светится.

— Нравится? — спросил отец.

— Я бы здесь всегда жила! — восхищенно сказала Леночка.

— Вот не знал, что ты такая домоседка!.. Мир, дочура, огромный. А этот дворец мы в любом месте поставим. Помощник у меня, — Аркадий Федорович с уважением посмотрел на Симку, — такого еще поискать!

— Дядя Аркадий, я же сначала колышки неправильно забивал. — Симка говорил, захлебываясь от радости. — А завтра мы еще скорей поставим палатку!

— Так что мы, дочура, поработали ударно, а как уха? Ловится?

— Рыбы нашу еду не хотят есть.

— Наверно, поужинать успели, — улыбнулся отец. — Режим соблюдают. Не то что наши повара. — И он взглянул на часы. — Рыбы нет, костер не горит. Неважное дело.

Критика подействовала. Не успело солнце (оно уже клонилось к горизонту) переползти пылавший золотом изгиб тихой Сомовки, как на берегу заструился голубой дымок, заплясали желтые язычки огня…

Ужинать они заканчивали в те минуты, когда солнце, раздувшееся и красное, будто и оно сытно поело на ночь, коснулось нижним краем лиловой махины земли. Так несколько секунд земля и держала малиновый, невиданной красоты шар.

Леночка первый раз видела такое. Глаза распахнула, не мигает. И в глазах ее тоже два солнышка, маленькие, как искорки.

Громадна земля, неохватна взглядом, но, видно, и ей не под силу держать на себе огненный шар. Расступилась земля и медленно, гася краски, раскидывая по сторонам теин, стала вбирать в себя солнце. Вот уже половина его осталась, четверть, совсем крохотная шляпка, и — пропало. Лишь небо еще продолжало золотиться в том месте. Но что оно без солнца? Какой от него свет? Кругом все померкло. Дали приблизились.

Бесконечно удивленная всем увиденным, Леночка оглянулась и вдруг радостно и тихо сказала:

— Звездочка!

— Не жалеете, что пошли в поход? — спросил Аркадий Федорович.

— Да что вы! — взволнованно сказал Симка. И больше ничего не мог сказать. А как скажешь? Только почувствовать можно.

— Пап, — задумчиво спросила Леночка, — а когда я взрослой стану, много-много лет когда пройдет, буду я помнить это? Как солнце садилось? Вот эту звездочку?

— Запомнишь, — произнес Гринька. — Мне семь лет исполнилось, тогда бабушка пироги пекла. Я помню…

— Вот интересно, пап, — сказал Костя, — в городе столько видишь всего: машины, трамваи, люди, магазины, всякие передачи по телевизору… И все-таки как-то не запоминается. А сегодня вроде и немного видели, а кажется, так много-много…

С правой стороны, за кустами, послышалось глухое, дребезжащее позвякивание. Оно быстро приближалось, и через минуту сидевшие у костра увидели пеструю корову с кривыми, как клешни, рогами я глухо бренчавшим колокольцем на шее. Размахивая хворостиной, корову подгоняла девчонка лет пятнадцати в белом платье.

Она смело подошла к костру и певуче сказала:

— Здрасьте всем! Туристы?

— Угадала. — Аркадий Федорович улыбнулся.

— А чего гадать-то! Костер, палатка… Только транзистор чего-то не заводите.

— Жалко.

— Чего жалко? Батареек?

— Тишину пугать жалко.

— Чего скажете-то! — удивилась девчонка. — Тишину… А в речке вы не купайтесь! — строго добавила она. — Если захотите купаться, к деревне надо. Там озеро чистое.

— А рыба здесь водится? — спросил Костя.

— Чего захотел! — Девчонка махнула хворостиной. — Была, говорят, рыба. Много. Бреевский крахмало-паточный завод потравил.

— И совсем-совсем теперь нет рыбы? — ошарашенно спросил Костя.

— Чего, не поймешь, что ли? Отравленная река. И лягушки не водятся… Манька! Шкода! — вдруг закричала девчонка. — Чего завернула!..

Глухой звон колокольца затерялся вдали, уже и белое платье девчонки было едва заметно в густеющих сумерках, а туристы будто и забыли, что надо идти к палатке, готовиться ко сну.

О том, что загрязняются реки, каждый из них слышал. Газеты пишут об этом, по радио рассказывают. Жалко, конечно. Но сейчас было страшно. Вот она, рядом, в десяти шагах, неслышная, ласковая, с зелеными берегами речка Сомовка. А купаться в ней нельзя. И рыбы, которые, может быть, тысячу лет жили здесь и резвились в чистой воде, теперь не живут. И лягушки не квакают, головастики не мелькают. Мертвая река. Отравленная.

И вот сидят у догорающего костра, говорят о речке Сомовке. Не детский, понятно, разговор.

— Все равно за это надо судить! — возмущается Костя.

— Верно, — подтверждает Аркадий Федорович. — И кое-кого судят…

Ребята несколько успокаиваются лишь после того, как он рассказывает им, что в стране принят государственный Закон об охране природы.

Стоит под звездным небом на берегу речки палатка. Прислонившись к орешнику, дремлет уставший велосипед-лошадь. В палатке наконец затихли. Лежат ребята друг за дружкой, сладко посапывают. Спят. Находились, насмеялись, напечалились.

Аркадий Федорович не спит. Ощущает дыхание дочери и думает о прожитом дне. Большой день, интересный, настоящий. А может, это и хорошо, что ребятам довелось не только счастливо посмеяться, но и горько, не по-детски задуматься о сложном?..

А утром, пока Гринька, оседлав свой велик, ездил в деревню за водой, пока Аркадий Федорович и Симка складывали палатку и разводили костер, пока нахмуренный Костя задумчиво бродил с палкой по берегу, вглядываясь в темную глубину речки, в это время Леночка, устроившись в тени, за кустом, круглыми буквами одну за другой выводила в тетради ровные строчки. Она писала дневник. Писала о первом, удивительном дне похода.

И во все последующие дни их двухнедельного путешествия она, как и обещала, аккуратно записывала в дневник все, что ей казалось интересным и важным.

Походный дневник ученицы третьего класса Лены Киселевой

8 июня, второй день.

Ого, сколько написала про первый день! 4 стр. Об одной речке Сомовке целую страницу. А во второй день никаких замечательных приключений не было, и писать почти нечего. Солнце весь день жарило так, что у меня плечи сгорели. Вот так санитарка! Меня саму первую лечили. Папа натер мне плечи одеколоном и велел надеть платье с рукавами.

Прошли 8 км. Это папа по карте определил. Сначала шли вдоль пшеничного поля. Я сорвала один колосок, зернышки в нем совсем маленькие и мягкие. А на вкус сладкие.

После обеда шли по опушке леса. Ветра не было, и лес будто спал. На привале снова собирали землянику. Но ее было мало. Папа собрал в стакан и говорит: «Наелся! Не могу смотреть на нее». И стакан мне подает. А я сразу поняла и пальцем погрозила. Он засмеялся: «Ладно, ты половину съешь, остальное — я». Так вдвоем и съели.

Палатку поставили в лесу. Сима опять помогал. Сима хороший, только не очень разговорчивый. Ему повезло. В кустах пела какая-то птичка, он подобрался поближе и включил магнитофон. Она так хорошо пела! Папа сказал, что это малиновка. Мы потом два раза прокручивали пленку и слушали.

Спать легли, когда начало темнеть. Жалко, что в лесу не видно, как заходит солнце. В палатке долго летал комар. Над самым ухом звенел. Я боялась, что он меня укусит, но Гриня рукой махнул и сказал: «Конец тебе, кровопиец!» А потом я уснула.

9 июня, третий день.

Утром папа сказал, что к обеду мы должны выйти к речке Глинке. Там и ночевать будем. Мы шли, а я думала: неужели и Глинку какой-нибудь завод отравил? И папа боялся этого. Даже в карту смотрел — откуда Глинка течет и какие там населенные пункты поблизости.

Мы все обрадовались, когда увидели, что вода в Глинке чистая, а у самого песка стайка малюсеньких рыбок плавает. Костя стал кричать: «Ура, ура! Живая речка!» Он сразу же разделся и поплыл к другому берегу. Плавает Костя хорошо. Напрасно не ходит в секцию. И ему бы разряд присвоили, как Павлику Баранову.

Папа и мне разрешил купаться. Я Косте сказала, чтобы он поучил меня плавать, ведь обещал. А он все плавал сам, плавал и еще на дно нырял. А Сима понырял немного и стал показывать мне, как ногами шевелить и как делать руками.

А когда пообедали и повалялись на песке, тогда папа сам начал меня учить. Он держал меня снизу и все-все объяснял. Держал-держал и вдруг отпустил. А я и не заметила, руками и ногами работаю, плыву. Папа засмеялся: «Вот и поплыла!» Я сразу испугалась и полный рот воды набрала. Ничего, научусь.

Вечером ловили рыбу. И я одну рыбку поймала. Первый раз поймала! Она была малюсенькая, серебристая. Гриня снял ее с крючка и дал мне. Я подержала рыбку в руке, она все хвостиком виляла, и снова пустила ее в речку. Жалко. Пусть живет.

10 июня, четвертый день.

Я утром вышла из палатки и чуть на Симу не налетела. Он стоял на коленях, смотрел в землю и не шевелился. Я спросила, чего он делает, а Сима не ответил и рукой мне показал, чтобы не говорила. Потом — хвать! Жук из норки вылез, он его и поймал. Красивый. Спина будто лаком намазана, зеленая. И усы. Сима в коробочку от халвы его положил. Там у него уже четыре жука в травке живут. Сима и травы всякие собирает, в учебник ботаники складывает. Я ему тоже одну травку принесла. Листочки кругленькие, а корешок длинный, волосатый.

После обеда шли по лесной дороге и увидели огромный муравейник. Я таких больших никогда не видела. До плеча мне достанет. Сколько же там муравьев ползает! Наверно, миллион. Костя хотел воткнуть в муравейник палку, а папа чуть не закричал на него. Оказывается, муравейники ни в коем случае разорять нельзя. Муравьи — санитары леса. Без них лес может заболеть всякими болезнями.

Сегодня прошли 10 км.

11 июня, пятый день.

До обеда прошли 7 км. Я немного устала. Зато в каком красивом месте поставили палатку! Березовый лес у дороги и поляна. На ней растут цветы. Синие, красные, желтые, белые. Их столько было, что я не знала, куда бежать. А на краю поляны лежит маленькое озеро. Вода в нем совсем-совсем синяя, и когда я зачерпнула ее рукой, то удивилась, что на самом деле она не синяя, а чуточку желтая. Это небо в озере отражалось. Я смотрела на озеро, и подошел Гриня. Я не хотела, чтобы он говорил или смеялся. А он и сам удивился такой красоте и ничего не говорил.

А потом Гриня катал меня на нашей «лошади». На других побывали полянах. И озеро еще отыскали. Но наше озеро было лучше. А когда возвращались по дороге, то увидели белку. Она, точно акробат, бежала вверх по дереву. Хвост пушистый, больше самой белки, и рыжий, будто огонь в нашем костре. «Дикая, — сказал Гриня. — Боится». А я скапала: «Ведь мы бы ничего плохого ей не сделали, правда?» — «Конечно, — сказал Гриня, — зачем ее обижать?» Мне вдруг сделалось стыдно, что раньше я так плохо думала о нем.

Вечером папа сказал, что завтра у нас трудный переход, целых 14 км. Привал будет у села Подгорного.

12 июня, шестой день.

Почему это село назвали Подгорное? Надо было по-другому назвать — Нагорное. Потому что стоит не под горой, а, наоборот, на высоком месте. А река протекает внизу. От села до реки надо долго идти по лугу.

Камень, о котором говорил отец Симы, увидели сразу же. Он был огромный и стоял один. Мы и пошли к нему. Там решили и палатку поставить. Этот камень со всех сторон разглядывали, хотели следы от пуль отыскать. Какие-то царапины и ямки на нем виднелись. Может, и от пуль. Ведь столько лет прошло. Костя взял палку и лег у камня, будто он отец Симы, а нам сказал, чтобы отошли за маленькие камни и стали бы ползти к нему, будто фашисты. Я не захотела быть фашистом. И Сима не хотел. Он пошел помогать папе ставить палатку.

Мы, как всегда, развели костер и стали готовить ужин. Раньше то и дело смеялись. И смешного ничего нет, а все равно весело. В этот раз смеяться не хотелось. Наверно, из-за этого камня.

Мы стали ужинать, а с другой стороны реки к нам поплыла лодка с такой большой копной зеленой травы, что мы сначала старика не заметили. А он сидел в лодке и подгребал веслом воду то справа, то слева. Он подплыл ближе, и мы увидели, что один глаз у него закрыт черной повязкой. Он поздоровался и спросил, кто мы такие. И попросил папироску. Папа сказал, что не курит, и позвал его ужинать с нами. Старик ужинать не захотел, а просто сел у костра. Наверно, устал, столько травы накосил. Сначала не очень интересно было слушать — про погоду говорили да как в городе жизнь идет. Я уже хотела пойти в палатку и почитать книжку, но тут папа сказал, что отец Симы Александр Калачев родом из этого села и даже в бою когда-то участвовал у этого камня. И старик сразу оживился. Сказал, что отца Симы хорошо помнит, они вместе скот от немцев спасали. И про бой у камня знает. И Настю, Симину маму, знает. Она, сказал он, в селе первой красавицей была. «Мать-то, я слыхал, умерла?» — спросил он у Симы. «Уже третий год пошел», — сказал Сима. «И отец ослеп, — вздохнул старик. — Видишь, какая беда. Через Настю, может, и глаз лишился». — «Нет, — сказал Сима, — папа давно не видит. Это оттого, что в голову миной его ранило». — «Это я знаю, — сказал старик. — Я о другом. Когда здесь-то, у камня, бой был, то Александр дюже за Настю испугался. Ей тогда всего семнадцатый годок шел, и была она ему невеста. Настя не хотела бросать его одного у камня, а он силой втолкнул ее в лодку и приказал, чтобы лежала тихо. И отпихнул лодку на течение. А сам часа два еще отбивался на берегу. Троих немцев положил. А трое других так и отступились, в село ушли. Ну, Александр — скорей по берегу, Настю свою искать. Аж до плеса дошел, верст пять все лодку высматривал. И высмотрел наконец. Стал Настю кликать. Думал, рядом где-то. Кличет — не отзывается. Недоброе почуял. И лодка почему-то к берегу не приткнута. Разделся, а был октябрь, добрался до лодки. Лежит его Настя. Телогрейка кровью залита. В грудь пуля подала… Перевязал, ночи дождался и в лес принес. Долго мучалась. Думали, не выживет. Ни днем, ни ночью Саша не отходил от нее. Не мог простить себе, что насильно, своей рукой втолкнул ее в лодку, будто на смерть послал».

«А потом что было?» — спросил Сима.

«Что потом? Выздоровела. Поженились с Сашей. Сыночка вот такого народила. — И старик погладил Симу по голове. — Жить бы да жить нашей красавице. Не дюже много годков пожила. А какая была певунья!..»

Я слушала старика с черной повязкой и мне так жалко было и Симу, и отца его слепого, и маму Настю его, хотя и не знала ее. Может, и видела раньше во дворе, да не помню. А в палатке, когда лежала рядом с папой, я думала о войне. Как хорошо, что никакой войны у нас давным-давно нет. Так хорошо! И папа у меня есть, и мама, и даже брат Костя.

13 июня, седьмой день.

Так много всего случилось! В лесу Костя ежика поймал. До чего смешной! Я притронулась к нему палочкой, он иголки ощетинил и мордочку спрятал. Прямо шарик из иголок. Сима хотел взять ежика с собой, но мы стали говорить, что надо отпустить на волю. Только измучаемся с ним в дороге. Ежик обрадовался, когда Сима вывалил его из кепки на траву. Подождал немного и пустился бежать на своих коротких ножках.

А в обед Гриня пересолил кашу. Я сказала, сколько соли положить, а он почему-то раза в два больше насыпал. Кашу мы съели. Хотя и морщились. А когда мы пошли с ним мыть в ручье посуду, он стал ополаскивать блюдечко, а оно выскочило, хлоп о камень и — на две части. Гриня сильно расстроился. Я говорю: «Так ему и надо. Оно же лишнее было!» Он усмехнулся: «Утешительница!» — «Давай, — говорю, — скажем, что я разбила». Он нахмурился и сказал: «Ты зачем переживаешь за меня? Может быть, я очень плохой человек».

За блюдечко папа, конечно, ругать его не стал. Потом я села писать маме письмо. Папа одно уже отправил, и мне захотелось написать. Шесть дней прошло, а я уже так соскучилась по маме. Даже во сне видела ее. Гриня в это время шину насосом подкачивал. Я его спросила, почему он не напишет маме письмо. Он только плечами пожал. Я закончила письмо, заклеила, а Гриня и говорит: «Садись на велик. За пять минут до села довезу. Письмо в ящик бросишь». И мы поехали. Он говорит: «Быстро ты накатала письмо. А я вот ни разу в жизни никому еще не писал писем».

И тогда сама не знаю почему, я сказала Грине о своей тайне, как три недели назад отправила письмо в Болгарию. Вот интересно: ни папа, ни мама не знают, а Грине сказала.

14 июня, восьмой день.

Восьмой день. Наконец-то пригодилась моя санитарная сумка. Я уже думала, что совсем не понадобится. В последние дни и носить ее не стала. Костя открывал тушенку и порезал крышкой палец. Герой у меня братец! Я зеленкой палец ему мазала, а он улыбался. Нарочно, конечно, только ведь все равно улыбался.

Прошагали 8 км. Сима записал, как стучит клювом дятел — червячков под корой добывает. Симе удалось подобраться к самому дереву. Так хорошо слышно в магнитофоне — дрррррр!

15 июня, девятый день.

Эту грозу я на всю жизнь запомню. Тучу мы еще давно увидели. Но сначала она была не очень страшная, и папа думал, что она пройдет стороной. А потом туча прямо на глазах стала пухнуть, разрастаться и сделалась лиловая, как чернила. «Надо дом ставить, — сказал папа. — Да побыстрей». Но палатку натянуть мы так и не успели. Вдруг подул ветер. Прямо вихрь какой-то налетел. Кусты прижались к земле, верхушки деревьев согнулись, и кругом сильно зашумело, будто над самым лесом летят самолеты. Даже папа испугался, особенно когда невдалеке затрещало и обломилось дерево. А тут и гром ударил, дождь пошел. Мы укрылись палаткой, как плащом, и стояли все вместе, тесно-тесно прижались. Капли дождя стучали по материи так сильно, что, казалось, насквозь пробьют. А как грохотало по всему небу! И как сверкали молнии! Я глаза закрывала и все равно видела. И вдруг Костя закричал: «Рюкзак в воде! Там же продукты!» Хорошо, что мама догадалась положить продукты в прозрачные мешочки. Но все равно дождь много беды нам наделал. Вода так и лилась потоками. И сверху, и под ногами. Простыни подмокли, одежда, что была в рюкзаке. Да и сами, пока возились — спасали рюкзаки, не остались сухими. Когда я начала мелко дрожать в своем мокром платье, папа испугался, что я простужусь, и стал тереть мне спину, а потом скомандовал: «Всем — подскоки на месте! Сто раз! Начинаем! Один, два, три…»

Если бы кто-то увидел нас, вот смеялся бы! И нам веселей стало. Я раз тридцать подпрыгнула и немного согрелась. За этой физкультурой и не заметили, как дождь прекратился. А через пять минут и солнце выкатилось из-за тучи.

Раздевшись до трусиков, мы часа два играли в догонялки. И папа с нами играл. А когда вся наша одежда, простыни и палатка, развешанные на кустах, высохли, мы навьючили нашу «лошадь» и пошли дальше. Даже песни по дороге пели. А папа сказал: «Что нам какая-то несчастная грозишка с молнишками! Мы идем, как боевой отряд! Точно по курсу, точно по графику!»

16 июня, десятый день.

Когда утром я писала в дневнике, подошел Гриня и попросил вырвать ему листок. «Матери, — сказал, — письмо хочу написать». Давно пора, подумала я. Но ему ничего не сказала. Дала листок, еще конверт с красной розой дала и только спросила: знает ли наш почтовый индекс? «Знаю», — ответил. Как-то сердито ответил, я даже немножко обиделась. Бурчит отчего-то и спасибо не сказал.

Он написал письмо, надел зачем-то куртку, хотя было совсем тепло, и решил съездить до завтрака на почту. Я думала, что Гриня снова посадит меня возле руля и мы вместе поедем. Дорога к селу была ровная, мимо полей, мне очень хотелось прокатиться. А он и не посмотрел в мою сторону. Кипел «лошадь» на дорогу и поехал. Папа крикнул ему вдогонку, чтобы куртку снял, а Гриня только рукой махнул. Я решила, что тоже не буду с ним разговаривать, раз он такой.

Он долго не возвращался. Папа волноваться начал. И завтрак давно готов был. Потом, глядим, едет. И улыбается. Подошел ко мне и кулек бумажный подал. Конфеты «Мишка на Севере». Полкило. «Ждал, — говорит, — когда магазин откроют».

Папа стал ругать его — для чего ходил в магазин и зачем столько конфет купил, да таких дорогих. А Гриня все улыбается. Наверно, был доволен, что конфеты мне подарил. Вот и сердись на него!

Прошли 7 км. Видели лося. Ничего особенного, на лошадь похож.

17 июня, одиннадцатый день.

Столько об ухе разговоров было, а еще ни разу ни одной рыбки не пожарили и в суп не положили. И вот дождались! Мы остановились у маленькой речки, она даже меньше Сомовки, у нее и названия-то на карте нет, и Костя закинул удочку. Просто на всякий случай. И сразу клюнуло. Красивого окуня вытащил. Он обрадовался, просто не верит. Снова забросил — еще окунь! Тут все стали ловить. И через час штук сорок поймали. И еще могли бы поймать, но папа сказал, что не надо больше. И для ухи хватит, и пожарим.

Уху папа варил сам. Он ее так же варил, как дома свой знаменитый чай. Нюхал, пробовал, подсыпал соли, бросал перцу, отставлял подальше от жаркого огня, чтобы лучше доходила.

Вкусная вышла уха. Только очень много костей. Я одну чуть не проглотила. Застряла в горле и не вылезает. Я кашляла, кашляла, даже слезы полились. Снова папа меня вылечил, косточку вытащил. Вот так и наелась я ухи.

А вечером в палатке папа рассказал одну страшную историю. Потому рассказал, что Гриня вспомнил про свои карты, они у него в рюкзаке лежали. Он предложил Косте и Симке сыграть в «дурака». Кто проиграет, тому на завтрак чистить окуней, которые в воде на прутике висели. Стали они играть, а папа постоял рядом и пошел стирать белье. А совсем вечером, когда почти стемнело и мы улеглись в палатке, папа спросил, кто из них «остался в дураках». «Я остался, — сказал Сима. — Значит, утром буду чистить окуней». — «А вот я не стал бы играть в карты. Ни за что бы не стал», — сказал папа. Гриня удивился и спросил, почему. Тогда папа и рассказал эту историю. Когда он был мальчишкой, у них в седьмом классе учился Слава. Он был самым добрым и безобидным мальчиком в классе. Отец его по нескольку месяцев в году плавал на ледоколе. Когда он возвращался из плавания, то привозил сыну всякие интересные подарки — китовый ус или зверюшек из кости. Ни у кого из ребят таких вещей не было. И вот некоторые ребята из его двора стали приучать Славу играть в карты. Они обыгрывали его, и он отдавал эти вещи. А когда их больше не стало, он начал потихоньку таскать у матери деньги, потому что ребята требовали выигрыш. В восьмом классе он украл на вешалке две шапки. Его привели в милицию. Там на первый раз его простили, потому что он пообещал, что играть в карты больше не ждет. Но характер у него был очень слабый, и скоро опять оказался в компании картежников. Когда снова проигрался, то его заставили обворовать табачный киоск. За это попал в детскую исправительную колонию. Через два года выпустили, а он — снова за карты. Потому что привык уже, и воли у него не было. И вот один раз все проиграл, даже рубашку. И тогда ему приказали угнать машину. Слава знал, что может быть за такое, но раз проиграл, то приказа не выполнить не мог. И угнал. За это его посадили.

«А когда-то, — печально сказал папа, — за одной партой сидели, домашние задания давал ему списывать… С тех пор я никогда не играю в карты. И дома не держу. Неприятны они мне».

«Папа, — спросил Костя, — а почему ты никогда не рассказывал этого?»

«К слову не приходилось, — ответил папа. — Страшная это история… Ну, спите. Слышите: тихо как. Все уже спят. И птицы, и ежик, которого отпустили, и рыбы в реке».

Сейчас я дописываю этот длинный рассказ и вижу, что вчерашних окуней и Костя чистит, и Сима, и Гриня. Все вместе. Я думаю, что папа неспроста рассказал ту историю. Он еще раньше собирался ее рассказать, когда я про Костины карты ему сказала.

18 июня, двенадцатый день.

После завтрака мы снова отправились в путь. Прошли рощу и увидели огромное поле и много людей. Были там и взрослые женщины, и девушки в белых платочках, даже дети. Оказалось, что они пропалывали свеклу. Когда мы проходили мимо, то многие смотрели в нашу сторону. А одна девушка замахала платочком и засмеялась: «К нам завертайте, товарищи туристы, на свеколку!»

Папа остановил нас и говорит: «Поможем, что ли? Видно, никак не управиться им без нашей помощи».

Я сразу согласилась, а Костя сказал: «Это полоть ее надо? А как ее полоть?» — «Покажут, — сказал папа. — Поработаем часик. Переход у нас сегодня небольшой. Успеем».

Так и начали работать. Полоть свеклу не очень трудно, только надо знать, какие растения вырывать, а какие не трогать. Мне та веселая девушка объяснила, и я сразу поняла. Мы вместе с ней и пололи, на одном рядочке. Но она работала быстро, а у меня быстро не получалось. И спина скоро заболела. Девушка все смеялась и говорила, что это у меня с непривычки спина болит. А если бы я поработала неделю, то ничего бы у меня не болело. Конечно, работать целую неделю у нас не было времени. Мы поработали час, не больше, а потом папа попрощался с женщинами и пошутил: «Извините, что мало помогли, в следующий раз приедем, тогда все поле обработаем!»

Женщины и за это нас благодарили, а веселая девушка спросила, в каком я классе, и дала мне темное, как поджаристая булочка, яйцо. «Нечем, — говорит, — больше угостить».

Теперь я знаю, как полоть свеклу.

19 июня, тринадцатый день.

Скоро конец нашей дороги. Сима уже набрал почти полную коробку всяких жуков. Смешной он. Сядет где-нибудь на пенечке, достанет банку и открывает осторожно. Смотрит на свое богатство. Вчера хотел устроить нам выставку всех жуков. Расстелил газету и высыпал на нее своих красавчиков. Как побежали жуки во все стороны! Еле-еле собрал их. Говорит, что дома клеточки специальные сделает, будет кормить жуков, поить и наблюдать их жукиную жизнь. Костя смеялся над Симой: «Ты лучше дрессировкой займись. В цирке будешь выступать. Мировой номер! Единственный на свете укротитель жуков!» Интересно, неужели и правда их можно было бы чему-нибудь научить?

А Грине я помогала заготовлять дрова. Мы ходили по лесу и подбирали сухие ветки. Но попадались они редко. Потому что лес был молодой. Ходили, ходили, совсем немного собрали. «И обед не приготовишь с такими дровами», — ворчал Гриня. — Хоть картами костер растапливай». Мне стало смешно: шестерки, дамы, короли горят в костре и варят кашу! А Гриня говорит: «Чего смеешься? Их давным-давно пора выбросить. Масть уже трудно различать».

И правда, когда мы костер стали растапливать, он взял свою старую-престарую колоду и кинул в огонь верхнюю карту. Потом еще одну. Бросает и приговаривает: «Гори, дама, гори, туз! А теперь девятка!» Мне тоже захотелось бросать в огонь карты. Гриня дал немного. Мы бросали и смеялись. Хорошо горели карты, суп в кастрюле быстро закипел.

А когда ужин надо было разогревать, то мы с Гриней пошли за дровами в другой лес старый, сосновый. Там дров было сколько хочешь. Я нагнулась палку подобрать и увидела какой-то странный смешной корень. Он весь-весь был перекручен, будто какой-то лесной шутник хотел его в три узла завязать. Я пригляделась, и мне вдруг показалось, что это не корень сосны, а баба-яга с клюкой. И руки такие страшные, кривые. Я сказала Грине про бабу-ягу, а он сперва не увидел. А потом увидел и стал смеяться: «Гляди, это нога у нее. А это горб». И чуть от смеха не упал. И тогда я вспомнила о папиной огромной щуке, с которой его когда-то сфотографировали и снимок в «Пионерской правде» напечатали. Я сказала Грине: хорошо, если бы у нас был фотоаппарат. Мы сфотографировали бы этот сучок, и я послала бы снимок Младе Христовой. Она, наверно, до сих пор собирает всякие диковинки. «А зачем фотоаппарат, — сказал Гриня. — Возьмем и оттяпаем этот корешок». И он стал тихонько подрубать его топориком. Сосна на краю ямы росла, и этот перекрученный корень почти весь в воздухе висел. Потому я и увидела его. Гриня отрубил два тоненьких корешка, которые в землю уходили, и подал мне бабу-ягу. «Бери, любуйся!» — сказал он.

Вот как подружились мы с Гриней!

20 июня, четырнадцатый день.

Последний день. Мы на Белом озере. Какая красота здесь! Нет, если начну о нем рассказывать, то времени не хватит. А надо еще о вчерашнем дне написать. Тоже очень интересный день. Мы с Гриней спасли лес. Опять не отсюда начала. Надо по порядку. Сделали после завтрака 3 км и устроили в лесу маленький привал. Не в самом лесу, а на опушке. Ягоды искали, Сима песенку еще какой-то птички и писал. А потом дальше тронулись. И еще 3 км прошли. Обедать остановились у оврага. Тут и кусты были и ручеек журчал внизу. Гриня стал шарить по карманам, а потом сказал, что где-то потерял спички. А Костя засмеялся: «Сейчас будет тебе огонь без всяких спичек! — И достал увеличительное стекло. Навел яркую искорку на листок бумаги, пожарил минутку, и огонек появился. — Великое изобретение человека!» — сказал Костя. А папа головой покачал. «От этого великого изобретения и лесные пожары случаются. Пообедает незадачливый турист, напьется лимонада, а бутылку швырнет. Она ударится о камень и разобьется на двадцать осколков. А каждый такой осколок линзой может стать. Солнышко светит, а линза лучи собирает. Загорелся лес, а виновного будто и нет. Никто не поджигал».

Гриня вдруг остановился и говорит: «А я видел сейчас в лесу разбитую бутылку. Под кустом лежала». Папа посмотрел назад, откуда мы пришли, и сказал: «Ну, не возвращаться же обратно…» — «А если лес загорится? — спросил Гриня и на меня посмотрел. — Поедешь со мной?» Я подумала, что папа станет отговаривать, а он сказал: «Нигде только не задерживайтесь».

И мы помчались снова в лес. Гриня так крутил педали, что у меня ветер в ушах засвистел. Разбитую бутылку он сразу нашел. Мы все осколки рассмотрели. От донышка, если его к солнцу направить, то и в самом деле горячее пятнышко получалось. Гриня подрезал ножом дерн, отодрал его, спрятал туда осколки и опять дерном все закрыл.

Мы вернулись назад, и папа достал нам из супа самые лучшие куски мяса. «Заработали», — сказал он.

После обеда прошли еще 5 км и увидели Белое озеро. Вчера вечером я долго любовалась озером. Оно было гладкое, как зеркало. А лужайки тоже ровные и такие зеленые, что так бы и покатилась по ним. Так приятно лечь и покатиться. Лес совсем недалеко. Весь кудрявый, какой-то спокойный. А другой лес очень далеко. Так далеко, что не зеленым кажется, а синим, даже лиловым. Вчера на озере стояло несколько лодок с рыбаками, а сегодня только две лодки видны вдалеке. И машин вчера было больше. Но папа выбрал тихое место. Здесь лужайка хорошая. Ребята уже в футбол гоняют. Обрадовались! А завтрак папа должен сам делать! Ладно, пусть играют. Сейчас помогу папульке и тоже буду отдыхать. Сегодня никуда не пойдем. Полный день отдыха. Последний день.

Вчера вода на озере была тихая, а сейчас ветерок и вода морщинистая. Но все равно хорошо!

На Белом озере

Едва Гринька проснулся, первой мыслью, было: сегодня, именно сегодня, а не завтра, не когда-то потом, должно все произойти. Думать об этом не хотелось, и он растолкал еще спавших друзей, затормошил их, потом схватил футбольный мяч и выскочил из палатки.

Гринька даже не побежал умыться. Толкая ногой мяч, босой, непричесанный, помчался по зеленому лугу.

Он заразил мальчишек своим горячим азартом, и Аркадий Федорович, вместе с дочкой приготовивший завтрак, вынужден был трижды громко звать их «к столу».

После завтрака Костя и Симка загорелись ловить рыбу. Накопали червей, намяли хлебного мякиша и схватили удочки. А Гринька с ними не пошел. Это занятие, когда сидишь один и терпеливо ожидаешь поклевки, было сегодня не по нему. Целый час катал Леночку на велике, слепка дребезжавшем металлическими щитками на луговом бездорожье. А когда худенькая Леночка вконец умаялась, сидя на острой железной раме, Гринька затеял с ней игру в догонялки. А набегавшись, они отправились к ребятам, сидевшим с удочками, разгонять им рыбу.

А там и время обеда наступило. За обедом ни о чем тревожном думать было некогда. Как и всегда, разговор не умолкал ни на минуту. Костя в третий раз рассказывал, какая «огромная» рыбина сорвалась у него с крючка, а Симка мог похвастаться не только рыбиной, которая «сорвалась», но и двумя вполне приличными толстенькими карликами.

— Что ж, — радовался начальник похода, — эти карпы на сегодняшнем прощальном ужине будут таким угощением, что по лотерее придется разыгрывать.

— Я тоже сейчас поймаю! — уверил Костя. — Это я подсечь не успел. Она как рванет, чуть удочка не сломалась. Если бы не сорвалась, мы бы этой рыбиной все облопались! Точно!

Гринька слушал, смеялся над бахвалом Костей и упорно старался не думать о том, что должно произойти вечером. Лишь в ту минуту, когда Аркадий Федорович взял котелок, накрытый полотенцем (чтобы не налетело сору), и стал развивать чай, лишь тогда гулко стукнуло у него сердце: из того котелка и вечером будут пить чай. Из этого самого котелка…

Костин рассказ о необыкновенной рыбине, которая чуть не сломала удочку, раззадорил и Аркадия Федоровича с Леночкой. Тоже отправились на берег озера. После этого и Гриньке ничего не оставалось, как присоединиться к рыбакам.

Он сидел один, шагах в двадцати от Аркадия Федоровича. Сидел на траве, возле воткнутого в дерновину удилища, и, не мигая, следил за поплавком. Да, сегодня это должно произойти. Хочет или не хочет, а то, что Вавилон велел, он должен будет сделать.

Во все дни похода Гринька гнал от себя мысли о Вавилоне и его задании. Втайне все надеялся: вдруг что-то случится, и тогда вовсе не потребуется ни отправлять письмо, ни хранить припрятанные таблетки. Но шли дни, а ничего такого необыкновенного не случалось, и когда наступило шестнадцатое июня, он сед на велосипед и поехал в село. Не сделав в письме Вавилона никаких исправлений, он быстро, словно стараясь скорее избавиться от него, бросил конверт в почтовый ящик. Бросил вместе с письмом к матери, которое написал для маскировки, чтобы был повод поехать в село. Опустил у сельмага в ящик письма, и как-то даже легче стало. Дождавшись, когда продавщица открыла магазин, он, не жалея денег, купил Леночке самых дорогих конфет…

Поплавок, торчавший на воде рядом с ослепительным пятном солнца, слегка задрожал. Гринька положил руку на удилище… Нет, ложная тревога — красный колпачок снова замер на голубой воде… И вновь мысли о том же. Раз письмо тогда отправил, значит, Вавилон будет вечером здесь. Гринька потрогал в кармане штанов скользкий пакетик, завязанный резинкой. Опасаться нечего, вреда от них никакого не будет. Просто крепко уснут. Так крепко, что не услышат, как Вавилон войдет в палатку. Наверно, и фонарик не побоится зажечь, чтобы скорее отыскать этот понадобившийся ему дорогой маг. Или зажигалкой посветит. Конечно, приятного мало, когда утром начнут собирать вещи и хватятся магнитофона. Куда исчез? Когда? Зашумят, заохают (Симка Калач может и зареветь) и решат, что ночью какой-то вор забрался и украл. А что еще другое подумаешь? Ничего. Собаку вызывать бесполезно. Тут шоссе недалеко. Сел человек в автобус, и след пропал. Никакая собака не возьмет…

Снова дрогнул поплавок. Сильнее. И в сторону чуть повело. Гринька, забыв о всякой подсечке, рванул удилище. Сразу почувствовал тяжесть. Есть! Из воды живым зеркалом блеснул карп. Словно ракета, описал в воздухе траекторию и плюхнулся в траву.

Крича от восторга, к Гриньке со всех ног бежала Леночка. Рыбу она в руки взяла, а крючок вынимать из круглого разинутого рта ей было страшно. Гринька отцепил добычу и протянул Леночке:

— Бери. Неси его к себе.

— Но это же ты поймал.

— Жарить-то на сковородке вместе будем. И есть вместе. Неси. Пусть дядя Аркадий на кукан повесит. Вы еще не поймали?

— Клевало немножко и перестало.

— Значит, возьмет. У меня тоже так…

Убежала Леночка к отцу показывать добычу, и Гринька вновь остался один.

Конечно, приятного мало. Дядя Аркадий сильно расстроится. Он добрый человек, хороший, не вредный совсем. На Костю еще может повысить голос, а чтобы на Калача или на него, Гриньку, — такого не было. Ну да что поделаешь? Живут же другие люди без этих японских магнитофонов.

Кажется, все ясно, все решено. Но почему тоска, будто камень, навалилась? А как было весело, интересно, дружно. Эх, если бы никогда не кончался этот день, не приходил вечер!

Но не бывает такого. Солнце, когда он первый раз закинул крючок, стояло левее удочки, а теперь вон куда отодвинулось. Через час-полтора начнут хлопотать об ужине…

Так все и было. Рыбину свою Костя так и не выловил, но карп граммов на двести вполне удовлетворил его рыбацкое самолюбие. Тем паче, что Симка (какими только наживками не соблазнял привередливых обитателей озера!) остался, как говорится, при своих интересах. Аркадию Федоровичу с Леночкой повезло наконец. Всего пять карпов. Достаточно. И на сковородке больше не поместится.

Прощальный ужин состоял из великолепно пожаренной рыбы (Аркадий Федорович, разделывая карпов, умудрился лаже выбрать почти все косточки), полного котелка чая с душистой заваркой и конфетами и — самое главное — миски красной земляники. Вот какой командир! Пока ребятишки утром в футбол играли да раскатывали на «лошади», он в лесу бродил, ягоды собирал — сюрприз хотел сделать. И сделал! Когда, сидя в сторонке от горевшего костерка, разделались с рыбой, он и вынес из палатки свое главное угощение. Леночка от восторга в ладоши захлопала. Столько земляники! То по ягодке в рот отправляешь, а тут — целая миска! По стакану на каждого, не меньше! А красная! Вот это действительно прощальный ужин!

Столько смеху было в этот вечер! А разговорам, воспоминаниям и конца не предвиделось. Да и мало разве вспомнить! Будто еще какую-то другую, новую и очень интересную жизнь прожили.

Лишь костровой был отчего-то сдержан. Он тоже смеялся и что-то отвечал, но думал в это время о другом. Все же пришла та минута, которой он страшился и которую так упорно пытался мысленно отдалить. Пора действовать. Вот он, котелок с чаем, у него за спиной. Специально сел поближе к нему. Полотенцем прикрыт. Что стоит чуть отвернуть полотенце и высыпать таблетки? Он и пакетик уже развязал. Чего же медлит? Никто на него не смотрит. В чае таблетки сразу растают. Да и как их заметить в густой заварке? Тем более, уже почти стемнело. Ну?.. Чего еще ждет? Ведь сейчас дядя Аркадий начнет разливать чай. Ну?.. Рука за спиной. Пальцы ощущают горячий бок котелка. Только высыпать. Ну!.. А высыпать почему-то не может. Не может!

Гринька резко встал. Почти вскочил. Отошел за палатку и, сам не понимая, что делает, швырнул в темноту скользкий пакетик. На лбу выступил обильный пот. Он обтер лоб рукавом и без сил, тяжело дыша, опустил руки.

— Гриша, — из-за палатки вышел встревоженный Аркадий Федорович, — что с тобой?

— Ничего, — глухо ответил Гринька.

— Не заболел? — командир потрогал его лоб. — А живот не болит? — И потрогал живот.

— Да ничего не болит, дядя Аркадий, — заставил себя улыбнуться Гринька.

— А, понимаю, чаю в обед много выпил… Ну, приходи. Ты и землянику что-то не ел совсем…

Гринька вернулся к костру и сел на место.

— Это твоя осталась. — Леночка придвинула к нему ягоды.

— Да куда же мне столько!

— Сколько и всем. Поровну. Я знаю… Хочешь, сахаром посыплю? Еще вкусней будет.

— Говоришь, вкусней будет? Тогда посыпь! — Легко, удивительно до чего же легко! — сказалось это. А земляника-то, и правда язык можно проглотить! Он съел ровно половину.

— А это твое!

— Я не буду, — сказала Леночка.

— Еще спорить станешь! Гляди, рот открою, ложкой кормить буду!

Затем пили чай с конфетами. А затем так темно стало, что если бы не чистого серебра половинка луны, повисшая над лугом, то можно было бы об этой темноте сказать: «хоть глаз выколи»…

Сна, конечно, не было. И не было той легкости, которая вдруг возникла у костра, когда ели с Леночкой землянику. Он весь обратился в слух. Где-то, видимо уже недалеко, Вавилон. Наверное, наблюдал откуда-то за ними. Ждал… Что же сейчас будет? Остановит ли него, что никакого условного знака не увидит? А если не обратит на это внимания и войдет в палатку?..

Какой там сон! Будто живой карп на сковородке, ворочается Гринька. И слушает… Чу! Будто что-то стукнуло…

Не в силах вынести это напряжение, он поднимается и, нашарив в темноте тапочки, проскальзывает в узкий разрез входа.

— Гриша, — слышит за собой негромкий голос Аркадия Федоровича, — ты куда? Живот?..

— Да, — чуть слышно отвечает Гринька. — Мне надо…

Так же бледно светит луна. Тихо. Никого. Но это лишь кажется, что никого. Он где-то здесь. Здесь… Ждет, когда крепче уснут. «Ах, — думает Гринька, — зачем, зачем я тогда бросил в ящик письмо? Зачем ничего не исправил в нем? Всегда так: делаю, что он велит. Сказал, чтобы сумку его спрятал. Я спрятал. А там дело с милицией было связано. Сказал, чтобы пустил квартиранта. Пустил. А уж он-то преступник, ясно. И письмо отправил. Да что я, как этот Славка-картежник? Тоже силы воли нет? Что скажут, то и делаю?.. Нет, нет, я же таблетки выбросил! Значит, есть воля. Есть! И пусть не пугает этим преступником, который жил у меня. Разве я знал, кто он такой? И не станет Вавилон говорить про меня в милиции. Врет все! Если скажет, то и самому не поздоровится… Почему же я раньше так не подумал? Зачем взял эти таблетки?..»

Гринька, не ощущая прохлады, стоял посреди луга, шагах в тридцати от палатки, белевшей смутным пятном, и, ведя этот трудный разговор с самим собой, в то же время чутко прислушивался к обманчивой, неверной тишине.

И услышал шаги. Они приближались. И скорей почувствовал, чем увидел, неясную человеческую фигуру. Человек подошел ближе, и в свете луны Гринька узнал Вавилона. Гринька не испугался, нет. Просто стоял, весь напрягшись, и ждал.

Вавилон заметил его и остановился. Никак, наверно, не ожидал увидеть кого-то.

— Это я, — тихо обронил Гринька.

— Ты? — Вавилон быстро подошел. — Почему не в палатке?.. Маг приготовил? Слышишь? Где маг?.. Ты что, оглох? — повысил он голос.

— Там не спят, — сказал Гринька. — Тише.

Тремя пальцами левой руки Вавилон крепко и больно ухватил его за плечо.

— Что выдумал? Где магнитофон, спрашиваю?

— Не получишь! — вырываясь, прошептал Гринька. — Не получишь! И таблетки выбросил!

— Ах вот как! Предатель! Притащился сюда ночью, как идиот! Да я тебя!..

Он только два раза успел ударить сжавшегося Гриньку. Кто-то вдруг перехватил его руку и заломил за спину. «Милиция! — кривясь от боли, подумал Вавилон. — Выдал!»

— Ты кто такой? — услышал он приглушенный, взволнованный голос. — Почему бьешь мальчика? — Аркадий Федорович сильней сдавил руку. — Кто такой, отвечай!.. Гриша, ты знаешь его?

— Да, — обреченно выговорил тот, прижимая ладонью болевшую губу.

— За что он бил тебя?

— Гражданин, руку отпустите, — поняв, с кем имеет дело, покривился Вавилон. — А ударил потому, что заслужил. Он знает. Но это касается только нас.

— Вот что, гражданин незнакомый, — с трудом сдерживая гнев, процедил Аркадий Федорович, — если ты когда-нибудь и где-нибудь хоть пальцем тронешь Гришу, то я разделаю тебя… Слышишь, так разделаю, что родная мама не узнает. И тогда уж тобой займется милиция. Будь уверен. А сейчас иди отсюда и во всю мочь радуйся, что так легко отделался.

— Что ж, и за это спасибо, — угрюмо пробурчал Вавилон, потирая онемевшую руку. — Спокойной ночи.

Это «спокойной ночи» прозвучало почти комично. Ничего себе, спокойная ночь! Видимо, понял Вавилон, что лучше удалиться по-хорошему, без ругани. Дело все равно сорвалось, а базарный крик, к чему он?

Когда фигура его растворилась в темноте, Аркадий Федорович участливо спросил:

— Больно? Куда он тебя ударил?

— Ерунда, — ответил Гринька. Он был доволен, что все так кончилось. Вот только как объяснить дяде Аркадию? Ведь обязательно спросит. И не ошибся.

— За что же все-таки он тебя?.. Или скрывать тоже будешь?

Никаких сколько-нибудь достоверных объяснений придумать было невозможно. Кроме того, что было на самом деле. И Гринька покаянно вздохнул:

— Магнитофон хотел взять. Чтобы продать потом. Потому что в беду попал. Денег очень много задолжал.

— И как же он хотел взять его? — удивился Аркадий Федорович. — Что-то не пойму. Если бы в палатке никого не было…

Снова тяжело вздохнул Гринька. Но раз начал говорить, то надо уж до конца. И сказал о снотворных таблетках.

— Но я, дядя Аркадий, — горячо закончил он, — не хотел, чтобы пропадал у вас магнитофон. Я выбросил таблетки. Совсем выбросил! Наделал долгов, пусть и отдает сам.

— Все справедливо, — сказал Аркадий Федорович, радуясь за Гриньку.

Как хорошо, что дядя Аркадий не выспрашивает все дотошно. Гринька улыбнулся распухшей губой и спросил:

— А вы правда могли бы так разделать его, что родная мама не узнала бы?

— А ты как думал! Я в обиду тебя не дам! — И тоже улыбнулся. — Конечно, бить бы его не стал. Это так, к слову, пригрозил… Вообще-то, надо бы в милицию о нем сообщить.

— Ой, не надо! — само собой вырвалось у Гриньки. — Он же в беду попал. Не работает сейчас. А долги с него требуют. И два пальца патроном ему оторвало. Когда мальчишкой был.

— Не надо, значит? — спросил Аркадий Федорович. — Ладно, видно будет… Ты, наверно, замерз совсем. Пошли в палатку… Ну, а ребятишкам говорить ничего не станем, так?

— Не станем, — отозвался Гринька.

— Все, значит, было тихо, спокойно, мы с тобой мирно пали. Так, что ли?

— Так…

— А губа вон распухла у тебя, — приблизил лицо Аркадий Федорович. — Что им скажешь?.. Ладно, скажешь: пчела поцеловала. Ну идем спать. Тем более покойной ночи нам пожелали…

Письмо от Милены

После того как наобнимались, нацеловались, после того как счастливая Лидия Ивановна со всех сторон оглядела и ощупала дочку и нашла, что та не похудела, не побледнела, не измучена двухнедельным походом, а, напротив, выглядит загоревшей, здоровой и веселой, после всего этого она достала из серванта длинный розовый конверт.

— Ах ты заговорщица! И никому ничего не сказала!

— Мамочка! Письмо из Болгарии?

— Ждала, значит? Ну вот, теперь еще в Пловдиве подружка у тебя объявилась.

— Подружка? — Леночка округлила глаза.

— Читай. Все поймешь.

«Здравствуй, дорогая советская девочка Лена!

Моя мама получила твое письмо, которое долго искало нас, потому что наша квартира теперь другая, а не которая была раньше. И мама теперь имеет другую фамилию. Спасибо, что ты написала нам. Я тоже учусь в школе, только мне одиннадцать лет. Мы учим в школе русский язык, который похож на болгарский, и потому я пишу по-русски. Я собираю почтовые марки, на которых животные и птицы, и карточки, на которых артисты кино. А что собираешь ты? Посылаю тебе карточку нашего города и свою. Карточка из газеты, на которой снят твой папа с рыбой, у нас есть. Мама и сейчас вырезает карточки, на которых интересные случаи. Я помогаю ей собирать. Напиши мне о себе. Я буду тебе отвечать. Твоя болгарская подруга Милена Павлова».

Письму Милены из прекрасной страны Болгарии Леночка не просто была рада, она была счастлива. Несколько раз за день перечитывала его и с любопытством вглядывалась в лицо Милены на присланной фотокарточке. И у девочки из Болгарии были косы. А глаза черные, большие и чуть удивленно раскрыты, словно и она с интересом рассматривает Лену.

Конечно, надо послать им снимок бабы-яги, а Милене — несколько фотокарточек киноартистов и свою фотографию. И письмо напишет. Обязательно! Леночка и сейчас написала бы ей письмо по новому адресу (ведь Милена ждет ответа, ее-то письмо пришло уже неделю назад), но отправлять письмо без снимка бабы-яги и других фотографий Леночка не хотела.

Сосновая баба-яга Лидии Ивановне очень понравилась. Поставила ее на сервант.

— Это мы с Гриней нашли! Я увидела, а он топориком — раз, раз! Мы подружились с ним. Знаешь, мама, какой он хороший! Только в последний день не повезло ему. Какая-то пчела в щеку укусила. Даже губа немножко посинела и распухла. Ночью она ужалила его. А Костя не поверил. «Ночью, — говорит, — пчелы, не жалятся. Потому что весь день мед собирают и ночью должны отдыхать». А Гриня сказал: «Откуда я знаю, кто укусил. Может, и не пчела. Может, вылез какой-нибудь жук из Симкиной коробки и накинулся на меня во сне».

— Ну и приключений действительно у вас! — удивилась Лидия Ивановна и спросила: — А губа у него сильно распухла? Не надо ли врачу показать?

— А что, — забеспокоилась санитарка Леночка, — это заражение крови?

— Ну, не думаю. Но все же странно. Вдруг клещ какой-то…

— Мама, я тогда сбегаю к нему, — сказала Леночка. — Посмотрю, как сейчас его щека.

Но бежать к дому Грини и подниматься на лифте ей не пришлось. Всех своих товарищей по недавнему походу она увидела в беседке. Там же сидели, еще трое мальчишек и с интересом слушали удивительные рассказы путешественников.

Леночка подошла и села рядом с Гринькой. Тому, наверное, сделалось чуточку неудобно, что она не где-то села, а именно возле него, и с веселой грубоватостью сказал, потянув ее за косичку:

— А это наш боевой санитар! Кому руку или ногу оторвет — к ней бегите!

Все засмеялись и с уважением посмотрели на Леночку.

Она посидела, послушала и, хотя губы у Грини были не такие страшные, как утром, все же потянула его за рукав и шепнула, что хочет что-то сказать.

— Идем. — Он посмотрел на ребят и с комическим видом развел руками. — Извините, надо посекретничать!

Они пошли по дорожке. Друзья. Щупленькая девочка с бантиками и вчерашний гроза дворовых мальчишек — Гринька Швырев.

— Если это клещ тебя укусил, то надо идти в больницу. Это очень опасно.

— Какая больница! Уже и не чувствую ничего. — В доказательство того, что не врет, Гринька похлопал себя по щеке. — Завтра и следа не останется.

— Ой, — обрадовалась Леночка, — совсем не болит?.. Гриня, а я письмо получила из Болгарии. Девочка Милена прислала.

— Из самой Болгарии?! — Гринька так изумился, будто получить письмо из другой страны — невероятное событие. — Это куда ты писала?

— Месяц ответа не было. Потому что адрес у них сменился. И фамилия даже теперь у них совсем другая. А все равно нашли. Это же почта! Ее мама Млада и Милена и сейчас собирают снимки всякие интересные. Я обязательно пошлю им в Болгарию снимок нашей с тобой бабы-яги. Эта страшила так маме понравилась! На сервант поставила как украшение. А еще свою фотографию пошлю. Милена свою прислала. Такая девочка хорошая. Черноглазая. Я тебе покажу…

Все, что собиралась сказать, Леночка сказала.

— Я побегу, ладно? Приходи к нам. Письмо покажу и карточку. Милена тебе тоже понравится.

Вечером, придя домой, Гринька поужинал с матерью и включил телевизор. Валентина, сидя перед зеркалом, расчесывала свои густые медно-красные волосы. Передача была не очень интересная, и Гринька стал смотреть на мать. Красивая она. Такие волосы, а зачем-то парик купила…

Валентина, скосив на сына зеленые глаза, спросила, улыбаясь:

— Чего смотришь? Соскучился по мне в своем походе?

— Валя, — сказал Гринька, — давай сфотографируемся вместе? Чтобы рядом сидели. Ни одной такой фотографии у нас нет.

— Это можно, — охотно отозвалась мать. — Розка у нас — заявление в загс подали — сфотографировалась со своим. Так вышли ладно. Шесть карточек — три рубля. Все расходы.

— Деньги у меня есть, — сказал Гринька. — Вот губа заживет, и пойдем. Ты прическу красивую сделай. Ну, оденешься… как там получше.

— Это уж я соображу, — засмеялась Валентина. — Не волнуйся! В полном виде предстану!

Сдали нервы

Вновь Аркадий Федорович вспомнил о Вавилоне, когда заглянул на свой родной «двухтысячный». Соскучился по металлу. Хороша матушка природа, дали речные, лес зеленый, а будто не хватает чего-то. Привычка. Столько лет возле металла, возле огня. И так потянуло взглянуть (хотя бы на часок) — как там на стане, какие новости?

Учетчица Шурочка увидела его, засветилась радостью:

— Аркадий Федорович, уже на смену?

И он обрадовался. Подмигнул:

— Четыре денечка еще. Законные. Пока отпускник… Ну, дела-то какие? Расскажите, Шурочка.

— Работаем, Аркадий Федорович. План даем. Еще и сверх: того немножко…

Но не дали поговорить. Один подошел — хлопнул по плечу, другой руку протянул. И начальник смены Нил Павлович, похоже, накрепко забыл о «некоторых трениях» со старшим вальцовщиком, руку пожал, справился о здоровье, как отдыхается.

Между прочим Аркадий Федорович сказал, улыбаясь (сейчас ему всем хотелось улыбаться):

— Своих орлов собираюсь привести на экскурсию. Пусть понюхают, как металл пахнет. Не прогонишь, Нил Павлович?

Начальник смены тоже ответил весело, в тон:

— Пополнению всегда рады. Да если еще твоей, Киселевской закваски!

Походил Аркадий Федорович по стану, подышал родным воздухом — и словно легче стало. Вот работают же парни (и как работают!), хлеб свой нелегкий честно зарабатывают, а тот ловчит, черт знает на какие выдумки пускается! Снотворные таблетки, письма…

Вернулся Аркадий Федорович домой, Костю и Гриньку увидел. Особой конструкции блесну какую-то из жести мастерит. С утра на рыбалку собираются. Посидел с ними Аркадий Федорович, совет дал. А потом посмотрел на часы.

— Гриша, потолковать с тобой хотел… Костя, ты извини, пойди на кухню, напильником пока опили здесь для устойчивости — центр тяжести вы неправильно рассчитали, а я с Гриней поговорю.

Костя удивленно усмехнулся, но спорить не стал, забрал блесну, трехгранный напильник и пошел на кухню.

— О чем поговорить, дядя Аркадий? — настороженно спросил Гринька.

— Ты можешь устроить мне свидание со своим Вавилоном? Как зовут-то его, кстати, по-настоящему?

— Владислав.

— Поглядеть на него хочу… Да ты не пугайся! — улыбнулся Аркадий Федорович. — Разделывать его не собираюсь. Про жизнь хочу поговорить. Что за человек? Как хлеб собирается добывать? Можешь свидание устроить?

Гринька понял, что никаких страшных и опасных намерений дядя Аркадий предпринимать не собирается.

— Сюда, что ли, его пригласить? — нерешительно спросил он.

— А может быть, лучше на нейтральной территории? Просто по улице пройтись или посидеть на лавочке.

— А когда?

— Такие вещи, наверно, откладывать не следует, — сказал Аркадий Федорович, вспомнив слова Ларисы Васильевны, когда-то приглашавшей его зайти в школу. — Время не позднее — начало шестого… Сходим сейчас? Постучи, вызови его…

От остановки автобуса до его прежней старой квартиры было минут пять ходу. «Как же он встретит меня? — подходя к знакомому двору, с беспокойством думал Гринька. — Предателем тогда назвал. А вдруг и разговаривать не станет, дверь захлопнет?.. Не захлопнет. Он осторожный. «Спокойной ночи» пожелал. Захочет же узнать, зачем я пришел… А может, и дома нет его?..»

Вавилон был дома. Лежал на тахте лицом вверх, пускал к потолку сизые струи дыма. Щелкал зажигалкой. Щелчок — огонек, щелчок — огонек… Все это обозначало крайне плохое настроение сына, и Алла Игнатьевна проходила мимо приоткрытой двери на цыпочках.

Услышав короткий звонок, Вавилон оставил в покое зажигалку и прислушался. Чей-то голос… В дверь просунулась голова матери в золотистых кудряшках.

— Волик, мальчик тебя спрашивает. Выйдешь?

— Какой еще мальчик?

— По-моему, он раньше жил здесь…

Вавилон резко поднялся, бросил на тахту зажигалку.

— Вот как! — хмыкнул хозяин, увидев перед собой Гриньку. — Интересно! Любопытно! Это что, по роже пришел получить? Могу такой должок уплатить!

— Тебя один человек хочет видеть, — не поднимая глаз, сказал Гринька.

— Кто?

— Выйди, увидишь.

— Загадки загадываешь. Обучился!..

Аркадий Федорович стоял у подъезда, поглядывал на лестницу.

— Ну здравствуй! — сказал он появившемуся в дверях Вавилону.

— А… Это вы?.. — по голосу узнал тот Гринькиного защитника.

— Тогда-то не рассмотрел тебя, темно было. — Аркадий Федорович с любопытством оглядел высокую, худощавую фигуру парня.

Полушутливый тон чуть успокоил Вавилона. А когда собеседник протянул руку и представился, он тоже назвал себя:

— Владислав.

— Гриша, спасибо, — сказал Аркадий Федорович. — Иди гуляй. — И, проводив взглядом побежавшего к знакомым ребятишкам Гриньку, без обиняков начал: — Формально я должен был бы поставить в известность органы милиции о том, что произошло двадцатого июня. Но я не сделал этого.

— Еще раз спасибо.

— Как знать, нужно ли за это благодарить.

— Не понял. — Узкое лицо Вавилона напряглось.

— Может быть, твою болезнь иначе не вылечить.

Вавилона так и подмывало ответить дерзостью: «Разве я болен?» Или: «Вы такой опытный психолог?» Но сдержался. Этот человек представлял для него опасность. Зачем же обострять отношения?

— Не работаешь? — спросил Аркадий Федорович.

— Устраиваюсь.

— Не секрет — куда?

— Пока… все в тумане. Еще не решил.

— С долгом расплатился?

И об этом знает! Много, видать, наболтал ему Гринька. Лезут, копаются! Какого черта! Но опять сдержался. Уклончиво сказал, явно не желая вдаваться в подробности:

— Понемножку выкрутился.

Аркадий Федорович с досадой подумал, что об этом спрашивать ему не следовало.

— Владислав, послушай: не хочу из тебя душу тянуть, просто скажу, по-рабочему — кончай эту волынку. Иди в наш цех. Не пожалеешь.

— Это куда же?

— Стан «2000».

— Подсобником?

— Сразу в операторы захотел? Учеником поработаешь. Приглядишься. Не все сразу…

— Спасибо. Мне, Аркадий Федорович… Простите, я правильно вас назвал?.. Мне, Аркадий Федорович, это не подходит. Слышал о вашем цехе. Хвалят. Но не по мне. Огонь, сталь, грохот, масло… Это работа для людей крепкой закалки. Для настоящих людей.

— Чистенькой, значит, ищешь?

— Слаб. Как и многие в этом мире. Все человеки.

— Ты не баптист? Или… просто юродивый?

— Я же вас не оскорблял.

«Да ведь ты весь рабочий класс оскорбил!» — хотелось сказать Аркадию Федоровичу. Только и он сдержался. Для чего пришел? Нотации читать? Такому бесполезно.

— А ты не подумал, Владислав, почему я к тебе пришел?

Тот покривился:

— Наверно, из-за чувства высокого долга. Вы же передовик. У вас орден.

Его тон не оставлял сомнений: этот почти еще мальчишка, не хлебнувший настоящей жизни, просто издевается над ним. Аркадий Федорович сцепил за спиной руки. И, понимая, что каждую секунду может сорваться, наговорить, хотя и справедливых, но злых и горячих слов, он достал из кармана записную книжку и быстро написал номер своего телефона.

— Возьми, Владислав. Сейчас разговора у нас не получится. Подумай. — Не простившись, Аркадий Федорович пошел к остановке.

«Все-таки психанул. Сдали нервы. Воспитатель! Наставник! — Вавилон сплюнул. — Лезут в душу!..»

«Я так устала!»

Вот чудеса в решете! Почти всю неделю, как приехал от Сережки с юга, проторчал дома, и ни одна живая душа носа не показала. А тут — сразу всем понадобился! Вчера вдруг, как снег на голову, парламентеры заявились. Гринька-предатель да этот… наставник, ангел-хранитель. Ладно, отнесся по-человечески, не заявил в милицию — спасибо. Честно и поблагодарил за это. Ну и довольно. Что же теперь — вечный должник его? Критику всякую, оскорбления терпеть должен? «Баптист, юродивый!» И в душу нечего лезть да с советами своими навязываться! Не маленький, сам о себе позабочусь».

Вчера эти были, а утром Лепеха заявился, утиный нос. Насчет магнитофона с колонками пронюхать. Опоздал, Лепеха, был маг — нету. Позавчера самолично в комиссионку оттащил. Что поделать, никаких других вариантов не осталось. И у матери нужной суммы не нашлось. А может, просто не захотела дать, пожалела. В общем, оттащил. Еще хорошо, что покупатель сразу случился. Даже на комиссию не сдавали, тут же и деньги выложил. Теперь с Козерогом можно рассчитаться.

— Эх, — подосадовал Лепеха, — упустил вещь. — И сказал: — Значит, при деньгах сейчас? Между прочим, кидаю по сходной цене «Леви Штраус». — И прошелся по комнате, демонстрируя потертые джинсы. — Не жмись, фирма! Ну, обмываем?

— Катись ты, Леха, со своим Штраусом!

— Я уйду. Недолго. Потом пожалеешь. У тебя жвачки нет?

— Пусто.

— Сотенку бы забрал… Смотрю, совсем отходишь от дела. А мне вот пару рубашек со встроченной планкой сегодня обещали. Закурить хочешь? — Лепеха достал темненькую пачку сигарет. — «Филип Моррис». Понимать должен! — Он щелчком вытолкнул сигарету, протянул Вавилону. — Целый блок раздобыл. Десять пачек.

Вавилон щелкнул зажигалкой, дал оборотистому Лепехе прикурить.

— Сенк ю! Ну покантовался. Время — деньги! На-ка вот, не печалься! — Лепеха вынул запылившуюся в кармане полоску жвачки в пестрой упаковке и бросил на стол. — Оревуар!

Однако и Лепеха был не последним. Не прошло и пятнадцати минут, как со двора послышался долгий, призывный сигнал машины.

Бородатого владельца «Жигулей» Вавилон никак не ожидал, но все же тотчас выглянул в окно. Мало найдется людей (да еще таких, кто сам водит машину), чтобы долгий звук автомобильного клаксона под окнами не завладел их вниманием.

Выглянул во двор и немало удивился: внизу знакомая бежевая машина, а рядом, держась за открытую дверцу, стоит, как античный бог, Роман бородатый. На окна его смотрит. В одну минуту сбежал Вавилон с лестницы. А когда выскочил из подъезда, по другую сторону машины уже стояла Наташа.

Она смотрела на него и улыбалась. Как она улыбалась! Вавилон даже зажмурился.

— Рома, ты полюбуйся — негр из республики Конго!

— И не зайти, не показаться во всем великолепии этих смуглых и зримых следов благодатного черноморского солнца! — Роман облапил Вавилона и добавил, обернувшись к Наташе: — А тебе обнимать категорически не разрешаю! Старина, это она заставила меня завернуть сюда. А не следовало бы. Ты просто скотина! Снова на месяц исчез. Но бог с тобой. Я милостив. И вот, сраженный лучезарными стрелами ее глаз, завернул сюда. А ехали на выставку домашних собак. Захватывающее зрелище!

— Да! — наигранно надув губы, подтвердила Наташа. — Это я заставила свернуть. Я столько времени не видела Влада и… может быть, очень соскучилась. А твои домашние собаки меня, кстати, нисколько не волнуют.

Вавилон еще ни слова не успел вставить. Да ему и говорить ничего не хотелось. Достаточно было, что в двух шагах от него стояла Наташа — по-прежнему красивая, как с обложки журнала.

— Наташа, ты меня ставишь перед катастрофически трудным выбором…

— Я бы советовала выбрать собак, — сказала Наташа и, чтобы сгладить резкость слов, добавила: — В самом деле, Ромик, съезди полюбуйся на милых собачек и вернешься за мной. А я с Владом поболтаю.

— Мне волноваться не надо? — полушутя спросил Роман. — Ты ведь знаешь, когда я волнуюсь за рулем, то машина ведет себя, как легкомысленная красавица при виде толпы поклонников.

— Уверяю: руль в твоих руках не шелохнется.

— Старина, — захлопывая дверцу, сказал Роман, — я категорически верю в тебя. Не успеет космический корабль облететь шарик, как я вернусь.

Машина выехала со двора, и Вавилон, робея перед. Наташей, спросил:

— Посидим здесь или ко мне пойдем?

— А ты опасаешься пригласить к себе? Или у тебя там девушка? — Наташа, кажется, даже наслаждалась его смущением.

— Что ты, какая девушка!..

— А та, с зонтиком. В купальнике…

Наташа была оживлена больше обычного. Много говорила, смеялась, вновь расхаживала по комнате и разглядывала вещи. И то ли шутя, а может, и не шутя, укоряла его, что совсем забыл ее, не показывается, даже не позвонит. О телефоне он слышал первый раз.

— Разве я не оставляла телефона? — спросила она. — Тогда вот, записываю.

— Везет мне на телефоны, — улыбнулся Вавилон и взял с книжной полки блокнотный листочек. — Вчера тоже один оставили.

— И тоже девушка? — Дуги Наташиных бровей выжидательно приподнялись.

— В ботинках вот такого размера! — Вавилон развел руки. — Да рост под два метра. Само его величество рабочий класс!

— Да кто же все-таки?

— Передовик один приходил. Орденоносец. В рабочий класс агитировал. — Возможно, Наташа была тому причиной, но в голосе Вавилона не было прежнего раздражения. — В принципе неплохой мужик, — добавил он. — Только разговора у нас не получилось.

— Отчего же?

— Высокие материи начал толкать.

— О-о! — полные губы ее под вздернутым носиком округлились. — Ты, конечно, на дыбы! Представляю, наговорил!

— Не угадала, — Вавилон положил листочек на стол. — В основном сдержался. Он был более агрессивен.

— Смотри-ка, аплодирую. И куда же агитировал? На металлургический?

— На стан «2000».

— Не была, — сказала Наташа. — Но у Галки с нашего курса муж там работает, рассказывала очень доволен. Галку не узнать теперь. Как вышла замуж — всем тон задаёт. У лучшей портнихи заказала пальто. Фасон в рижском журнале нашла — во сне не приснится. А через месяц в Югославию по турпутевке собираются, на Адриатику… Так что же ты не расскажешь, как отдыхал на море?

— Видишь! — Вавилон отвернул ворот рубашки. — Вся тела такая… — И вдруг начал густо краснеть, заметив, что Наташа рассматривает его изуродованную руку. Он рывком опустил руку, спрятал в карман.

— С девушками знакомился? — Она тоже смутилась, поняв его резкое движение.

Он никак не мог овладеть собой.

— Знакомился! — сказал с вызовом.

— Красивые?

— Очень!

— Не злись. — Наташа села рядом, взглянула на его шею. Правда, как бронза… А море было теплое?

— Ты для чего написала мне номер своего телефона? — спросил он, чуть раздувая ноздри.

Она пересела на тахту, потянула за шнурочек торшера. Провела тонким пальцем по натянутым зеленым полоскам абажура.

— Я устала, — проговорила она. — Устала от его болтовни, бессмысленных слов… У меня есть подруга, — продолжала Наташа, — дурой меня называет. Все, мол, выдумала. Выходи, говорит, скорей за него замуж. Владик, а может, и правда выйти?

Она еще спрашивает у него совета!

— Выходи, — безразлично произнес он.

— И ты бы хотел этого? — Она потушила свет. — Только честно.

— Нет.

— Владька! Какой ты молодец! — Наташа вскочила со стула. — Владька, ты замечательный молодец! Конечно, замуж за него я не выйду. Брр! Всю жизнь быть с ним? Нет.

— Почему же дружишь?

Она пожала плечами.

— Немножко интересно было. Немножко льстило. Ведь он красивый. Девчонки в техникуме дико завидуют. Вниманием окружает. Возит на машине, знакомит с друзьями, целует руку. Он часто говорит: люблю красивое. Красивая машина, красивый коврик на сиденье, пупсик перед стеклом на резиночке болтается и рядом — я. Сидит за рулем и гордится… Завтра снова везет меня на Белое озеро.

— Зачем туда? — Вавилон невольно вздрогнул, вспомнив недавнее посещение этого места, как, злой и униженный, брел до часу ночи по шоссе, пока попутная машина не подбросила до города.

— Зачем? — переспросила Наташа. — Затем же — показывать меня своим друзьям. Съесть вкусный шашлык, который я зажарю… Жарю шашлыки, — усмехнулась Наташа. — Даже за мясом хожу на базар. Идиотка! Я же не люблю его. Влад, я не люблю его. Ты понимаешь? — Наташа на секунду прижалась к Вавилону. Она была как раз по плечо ему. — Ты меня не очень сильно презираешь?

Со двора вновь послышался длинный сигнал.

— Конечно! Уже здесь! — подойдя к окну, сказала Наташа. Потом она вернулась к столу, сложила оба листка с телефонами (свой и Аркадия Федоровича) вместе и придавила мраморной чернильницей, чтобы не сдуло ветром. — А мне все-таки позвони. Не смущайся, если трубку возьмет сестренка. В пятом классе и ужасно любопытная. Всех допрашивает: кто, кого, зачем?.. Ты не выходи сейчас. Опять начнет упражняться в красивых словесах… О, мамочки, снова сигналит! Владик, побежала! — Наташа чмокнула его в щеку и вышла.

«Дай мне руку»

Тот день, вернее часть дня (после ухода Наташи), и другой день, когда она должна была ехать с Романом на Белое озеро, Вавилон выдержал. А на следующее утро он тщательно выбрился, надел сиреневую рубашку, желтые носки в полосочку, начистил туфли.

— Неужели на свиданье? — удивилась и обрадовалась Алла Игнатьевна.

— Все может быть.

— Так рано?

— Все может быть. — Вавилон картинно застыл перед матерью, приподнял подбородок. — Ну как?

Алла Игнатьевна лишь руками развела:

— Да что говорить! Не видать больше Роману своей Наташи… Волик, перемени запонки. Надень янтарные, что я подарила на день рождения.

Он послушался, переменил… Впрочем, возможно, что все это напрасные хлопоты. Ведь он просто хочет ей позвонить.

В кабинке телефона-автомата он опустил монету, вздохнул глубоко и стал набирать номер, который помнил так хорошо, будто знал его всю жизнь.

— Кто это? — услышал он тихий и глухой голос.

«Сестренка, — догадался Вавилон. — Сейчас начнет допрашивать».

— Это Наташин друг, — проговорил он. — Владислав. А Наташу можно позвать?

В трубке долго молчали. Вавилон даже подул в мембрану. Неожиданно послышался всхлип.

— Она в больнице.

— Почему в больнице? — Он был ошеломлен.

— Разбилась… на машине.

— Как разбилась? — крикнул он в трубку. — Когда?

— Вчера вечером… Мама всю ночь пробыла в больнице.

— Она… — Вавилон хотел спросить «жива?», но испугался этого слова. — В какой она больнице?

— В железнодорожной… Но к ней не пускают. Скажите, это плохо, что к ней не пускают? — снова всхлипнув, спросила девочка.

Что он мог знать? Вавилон повесил на рычаг трубку и с минуту неподвижно стоял в кабине. Потом рывком толкнул дверь и сразу оказался в другом мире — по-прежнему, словно ничего не случилось, шли и разговаривали люди, мальчишка, часто отталкиваясь ногой, ехал на самокате… И тут он увидел «Волгу» с шашечками. Машина быстро приближалась, в ней сидел лишь водитель. Вавилон бросился наперерез, поднял руку. Парень в фирменной фуражке приостановил машину и помотал головой.

— По вызову.

— Друг, — сказал Вавилон, — в больницу надо. Вот так!

— Какая больница?

— Железнодорожная.

— Садись, — распахнул парень дверцу. — Сделаю крюк.

— Слушай, — спросил Вавилон, когда выехали на проспект, — это плохо, если к больному не пускают?

— Да уж чего хорошего, — невесело усмехнулся парень. — Покалечился кто?

— Друг на машине разбился.

— Много народу бьется. Век колес. Любитель?

— В том-то и дело. Права только получил. Да и то… — Лишь сейчас Вавилон подумал, что ни разу еще не вспомнил о Романе. А ведь он тоже, наверно, пострадал.

В приемном покое больницы он узнал, что Наташа лежит на первом этаже хирургического отделения в восьмой палате. И что к ней действительно никого пока не пускают.

— А вы подробностей не знаете? — спросил он у пожилой сестры.

У него был такой несчастный и растерянный вид, что она пожалела его: машина врезалась в каменное ограждение. Девушка пострадала сильно. Находится в шоковом состоянии. А водитель отделался сравнительно легко — сломана рука и разбито колено. Лежит здесь же, в девятнадцатой палате на втором этаже.

— А будет… жить она? — потрясенный ее словами, спросил Вавилон.

— Мы всегда надеемся. И делаем все от нас зависящее, — уже строго и официально сказала сестра.

Весь день он провел в больнице. Видел мать Наташи. Ее около двух часов наконец пропустили к дочери. К этому времени он уже кое-что знал о Наташе. Молоденькая медсестра Люба, на вид почти девочка, прониклась к нему сочувствием и по его просьбе даже заглядывала в восьмую палату — еще раз посмотреть, в каком состоянии больная.

— Температура еще высокая. Дыхание тяжелое. Второй раз влили кровь, сейчас она в сознании. Ушибы позвоночника и плеча. Щеку, кажется, порезало стеклом. Не видно, забинтовано… Да вы не волнуйтесь, — успокоила медсестра, — жить будет.

— А как она сама-то? — спросил Вавилон. — Держится? Разговаривает?

— Смотрит. Глаза у нее красивые.

— Не плачет?

— Нет. Смотрит в окно. Видите, какая погода сегодня. Небо синее. Глаза такие печальные.

— Ну, а зайти к ней никак нельзя?

— Что вы! Сейчас ни в коем случае!.. Может быть, к вечеру… Я до утра дежурю. В девять сменяюсь. Вы еще будете здесь?

— Я никуда не уйду.

И Вавилон никуда не ушел. Он мог бы, конечно, подняться на второй этаж в девятнадцатую палату. К Роману его пустили бы. Только ему совершенно не хотелось его видеть. То, что Наташа была в таком тяжелом состоянии, а бородач отделался лишь переломом, вызывало в нем злость. Как же это получилось? Неужели не была пристегнута? Про страховочный ремень Вавилон думал не переставая.

Часов около семи сердобольная сестричка Люба высунулась из двери, тихонько шепнула:

— Минут через пятнадцать, кажется, устрою. Я Наташе сказала о вас. По-моему, она обрадовалась… Только что же вы… хотя бы букетик цветов… Недалеко, на углу сквера, продают. Деньги у вас есть?..

Как ошпаренный выскочил он на улицу и едва не бегом поспешил к скверу. У чистенькой, интеллигентного вида старушки он купил розовые гладиолусы на длинных ножках и крупные садовые ромашки. Люба, увидев его с цветами, одобрительно кивнула и подала халат. Она провела Владислава тихим строгим коридором к дальней палате номер восемь и взялась за ручку двери.

— Пять минут, не больше. Прошу вас. Я и так нарушаю…

Он осторожно открыл дверь и слева, на кровати, увидел Натащу. В палате было еще три койки, и кто-то лежал на них, но он видел только Наташу. И прежде всего ее глаза — большие, неподвижные. Поверх простыни темнела чуть смуглая и тонкая ее рука. Голова была забинтована до самых бровей. Повязка закрывала и часть лица.

Он подошел к Наташе, и бескровные губы ее шевельнулись:

— Видишь, какая…

— Не надо, — с трудом выговорил он. — Ты поправишься… Вот цветы тебе. — И положил цветы на тумбочку.

— Спасибо… Это возмездие мне, Владик… Я сама виновата.

— Глупости. Ни в чем ты не виновата.

— Мне надо было оставить его… Давно оставить… А я…

— Наташа, не надо. — Он опустился рядом на стул. — Все будет хорошо. Вот увидишь, все будет очень хорошо.

Губы у нее дрогнули. Она, кажется, силилась улыбнуться.

— Шрам останется. Кто со шрамом полюбит…

— Да ты о чем говоришь, глупенькая?

— Владик, ты меня не презирай. Ладно?

— Глупенькая, я люблю тебя, — сказал он.

— Я знаю… — Она закрыла глаза и повторила: — Я знаю. Владик, дай мне руку.

Он накрыл своей ладонью ее бледные, с голубыми жилками пальцы. Не открывая глаз, Наташа сказала:

— Не эту. Другую дай.

Вавилон испугался. Помедлил.

— Ну…

Он подчинился. Теперь Наташа маленькой, невесомой ладонью накрыла его руку, руку, которой Вавилон всегда так стеснялся — изуродованную, с тремя оставшимися пальцами. Вавилон почти не дышал; подрагивая, секундная стрелка на его часах сделала полный круг. Наташа сказала:

— Очень болит спина.

Скрипнула дверь. Медсестра Люба укоризненно покачала головой.

— Наташа, — прошептал он, — я приду завтра.

— Да, — устало ответила она. — Приходи…

В эту ночь он не сомкнул глаз ни на минуту.

Еще не было и девяти утра, когда он подходил к железнодорожной больнице. На углу сквера три расторопные старушки уже расположились с корзинами и ведрами своего душистого цветочного товара. Он выбрал красные гвоздики. «Наташе понравятся», — подумал Вавилон.

Поспешно миновав знакомые двери хирургического корпуса, он вошел в вестибюль и увидел, что дверь открыта; по коридору шли две сестры, проковылял в коричневом халате больной на костылях. Вавилон был в нерешительности — что делать? Окликнуть сестер? Или подождать Любу? Она же в девять сменяется. Где-нибудь здесь. Ждать ему пришлось не долго. Люба, с уставшим, осунувшимся лицом, уже не похожая на девочку, появилась в конце больничного коридора. Он помахал ей рукой, и сестра увидела его. Она подошла и внимательно посмотрела на Вавилона.

— Ночью было очень плохо… Я испугалась. Знаете, шестой месяц работаю, а к этому привыкнуть не могу.

— К чему? — перестав дышать, спросил он.

— Я говорю о смерти. — Видя, как он побледнел, Люба поспешила сказать: — Сейчас ей лучше. Не волнуйтесь… Да, чуть не забыла: ночью, когда была без сознания, она звала какого-то Владика. Это ведь вы — Владик? Я так и не знаю вашего имени.

Он кивнул. И тут же обеспокоился:

— Была без сознания?

— Скажите спасибо, что так кончилось… А я сразу догадалась, что она звала вас. Знаете, а щеку задело совсем немного. Может, и заметно не будет. Она все беспокоилась о щеке.

— Люба, — горячо сказал Владислав, — ведь она поправится? Будет жить?

Медсестра улыбнулась.

— Я немного приведу себя в порядок и через пять минут вернусь. Напишите пока, записку. А жить она будет. Хорошие слова напишите. Это тоже лекарство.

Сколько передумано о Наташе, и особенно в эту бессонную ночь! Сколько прекрасных слов хотелось ей сказать! Но как это передать за считанные, короткие минуты на листке бумаги? Он обгрыз ноготь мизинца, вытер со лба пот. И наконец прыгающими, торопливыми буквами написал: «Наташа! Мне жизни теперь без тебя нету. Это уж точно. Только поправляйся скорей. И ни о чем не волнуйся. Я из больницы на руках тебя понесу. И еще поедем вместе на море к моему другу Сережке. Там совсем здоровой станешь. Очень прошу, поправляйся. Твой Влад».

Как раз успел. Только сложил листок фантиком — и Люба вернулась.

— Лекарство приготовили?

— Да, — подобие улыбки впервые за многие часы тронуло его губы. — Спасибо, Люба!

— До свидания. Теперь я через два дня дежурю. Приходите.

Однако, оставшись через минуту один, Вавилон сник, помрачнел. По больничному коридору сновали сестры, провезли каталку, накрытую простыней. В вестибюле длинный ряд скрипучих стульев был еще весь свободен. Вавилон посидел с краешка, подождал. А чего ждал — этого и сам не знал. В голове ни мыслей, ни чувств, лишь боль и тревога: как там Наташа? Долго ли придется ей быть здесь? Роман-то уж, наверно, поскорей выберется. Роман. Тут где-то он, в девятнадцатой палате. Что ж, теперь и проведать его можно. Пора. Узкой лестницей Вавилон поднялся на второй этаж. Ждал он около часа, пока не кончился обход врачей. Ему дали халат, и он вошел в палату. Роман полулежал в кровати, правую руку его, скованную гипсовым поленом, поддерживало проволочное крыло. Увидев Вавилона, он вздохнул и здоровой рукой показал на стул. Вавилон сел. Он почувствовал страшную усталость. Хотелось закрыть глаза. Но не закрыл.

— Наташа в восьмой палате лежит.

— Я знаю, — сказал Роман. — Жалко ее… Моя Наташа.

— Ночью ей совсем было плохо.

Лежавший ничего не ответил. Будто не слышал. Минуты две помолчали.

— Как же это?.. — подняв на Романа глаза, спросил Вавилон. — Она не пристегнута была?

— Ты теперь! — Роман нахмурился. — Вчера следователь душу вынимал… Ну, пойми, при чем тут я? Ехали. Все было нормально. Потом она захотела нарвать цветов. Нарвала. Опять едем. Тут догоняю МАЗ. Воняет перед самым носом. Километр тащусь за ним, второй. Дымит. Ну пошел на обгон. И никого будто не было… Откуда взялся этот газик? Прямо на меня. Я рванул вправо, и…

— Сам-то пристегнут был, — жестко упрекнул Вавилон.

— Мало тебе! Хотел, чтоб и я чуть не в ящик сыграл?.. Еще с алкоголем шьют. А всего и выпил-то рюмку. Одну рюмку. Разве я не понимаю… С Наташей горе, видишь, такое, а тут следователь! Вопросики кидает.

— Ночью она сознание потеряла…

— Если б не эти цветы… Все было бы в порядке. — Роман шумно выдохнул в бороду. — Нужны ей были эти цветы!.. Машину здорово покалечило. Многое менять придется. Сколько, думаешь, ремонт станет? В тысячу уложусь?

— Я всю ночь не спал, — проговорил Вавилон. — Пойду.

Он и в дверях не обернулся…

Троллейбус быстро катил от остановки к остановке. Сколько времени просидел Вавилон, привалившись к мягкой спинке сиденья и бессмысленно глядя на городскую суету за окном, он не помнил. И только заметив, что второй раз проезжает мимо парка, он вышел из троллейбуса и без определенной дели направился к белым колоннам входа с бодрыми словами, начертанными наверху полуметровыми буквами: «Добро пожаловать!»

В парке он бывал часто. Тут и эстрада, на которой по вечерам дают концерты, и танцевальный пятачок, и приличная закусочная, и павильон бильярдной. Голубой павильон стоял метрах в пятидесяти от главной аллеи. Павильон как павильон. Какая разница, куда идти. Народу в бильярдной было человек пятнадцать. И знакомые лица, и те, кого видел первый раз.

— Пан Беспальчик! — услышал Вавилон.

С сигаретой в зубах к нему подошел Козерог и протянул узкую руку.

— Приятное свиданьице! Очень рад… А что невеселенький такой? Чепе?

— Романа знаешь?

— Это какой? Борода? На трубе играет?

— На машине разбился.

— И-их! — вытянув тонкие губы, удивился Козерог. — Совсем? В ящик?

— Он-то легко отделался. Рука. А вот девушка… Наташа…

— Что? — Козерог изобразил рукой спираль и показал вверх. — Туда?

— Еще бы немного, может, и туда. Ремнем не была пристегнута. В больнице сейчас.

— Н-да, — протянул Козерог. — Машина. Кому друг, кому враг. Се ля ви, говорят французы… А я уж поджидаю тебя. Туда смотрю, сюда, — где пан Беспальчик? Как должок? Ты всегда был аккуратненьким.

— Могу рассчитаться. Сейчас могу…

— Это я люблю! — Козерог пересчитал деньги и с удовлетворением сказал: — Приятно с такими человечками дело иметь… Не хочешь в пирамидку сбацать?

— Устал я, — вздохнул Вавилон. — Не спал ночь.

— Да, картинка у тебя неважная, — подтвердил Козерог. — Что ж, отоспись. Потом приходи. Сбацаем. А про девочку не печалься. Что девочки? Бисер. Приходи, Беспальчик, ко мне в субботу. Человечки все свои. И девочки. Познакомлю. Приходи, не пожалеешь. В картишки покидаемся. Так что, готовить кадр? С Лелькой, например, закрути. Ух, девчонка!

— Ни к чему.

— То есть?.. Нечетко улавливаю.

— Ну… есть у меня… Наташа.

— Это которая в больничке? — Ниточки губ Козерога насмешливо изогнулись. — А если… того — с кривым бочком выйдет или ножка вкось получится?

— О Лельке своей беспокойся!

— Грубишь, Беспальчик.

— Я долг отдал тебе? — хмуро спросил Вавилон.

— Тут претензий не имею.

— И все! Привет! — Вавилон толкнул коленом дверь и вышел из бильярдной.

Беленькая Галка

— Гриня, Гриня! — услышал он за спиной.

От хлебного магазина к нему бежала шустрая Костина сестренка. В ее прозрачной авоське потряхивались два батона, рогалики и буханка ржаного.

— Я только вышла и увидела тебя! — светясь радостью, сказала Леночка. — Хочешь рогалик? Свежие-свежие, даже тепленькие. Пополам, ладно? — Она разломила желтый, с румяной корочкой рогалик.

— Сама повар, а такая голодная, — с улыбкой сказал Гринька.

— Не голодная. Просто я их очень люблю. Самые поджаристые выбираю. Так хрустят! А ты откуда идешь?

— Издалека. — И, помедлив, словно не решаясь, он спросил: — Сказать?

— Фу какой! Я тебе все говорю.

— Смотри. — Он бережно достал из кармана конверт и вынул оттуда фотокарточку. — Вместе с матерью снялись. В ателье… Нравится?

— У-у! — Леночка и жевать перестала. — Какая мама у тебя красивая. И ты… тоже. В рубашке, причесанный.

— Взял квитанцию и пошел в ателье! Мать завтра приедет, а карточки уже дома. Шесть штук.

— А зачем столько много?

— Много! Значит, нужно.

— Фу какой! Опять?

— Сама-то послала свою карточку в Болгарию.

— И ты в Болгарию пошлешь?

— Зачем туда. В другое место… Может быть, на Урал хочу послать. Своему отцу. — Гринька забрал фотографию и осторожно вдвинул ее снова в конверт.

— Ему понравится! — взглянув на Гриньку, убежденно кивнула Леночка.

— Поглядим… — Гринька посчитал, что и так сказал слишком много, перевел разговор на другое. Спросил, дома ли Костя.

— Костя?.. — Теперь Леночка чему-то многозначительно улыбнулась. — Когда я за хлебом пошла, он на лавочке сидел… С Галей. Из шестого дома.

— С Чумаковой?

— Может быть, и Чумакова. Беленькая такая. Курносая.

Гринька с удивлением протянул:

— Инти-инти-интерес начинайте с буквы «С»…

Конечно, как только завернули во двор, Гринька первым делом поглядел в направлении шестого дома. Точно! Под кустиками, на лавочке, — Костя и беленькая Галка Чумакова. Рядышком сидят. Разговорчики разговаривают.

— Чумакова в нашем классе учится. Стенная печать, — будто оправдываясь перед Леночкой, сообщил Гринька. — Пойду послушаю…

— А вот еще один артист, биолог и путешественник! — увидев подходившего Швырева, весело воскликнула Галка. А Костя, к удивлению Гриньки не очень-то и смутившийся при его появлении, добавил:

— Еще и костровой. Даже лес огромный от пожара спас… Вот, — сказал он Гриньке, — рассказываю ей. Она из лагеря вернулась и, оказывается, ничего не слышала о нашем героическом походе!

— Действительно, — согласилась Галка, — у нас в лагере столько интересного не было.

— А этот утопленник! — со смехом напомнил Костя. — Гринь, колоссальную идею кинула Галя.

— Нет, — перебила та, — сначала я хочу посмотреть ваш фильм.

— Мне и самому хочется еще раз посмотреть. — Костя взглянул на Гриньку. — Идем попросим отца, чтобы покрутил сегодня?

Гринька почесал за ухом и нерешительно сказал:

— А если бы завтра? В воскресенье. Мать, понимаешь, завтра должна приехать. Тоже хотела посмотреть. В тот раз… не смогла прийти.

— Не против, если завтра? — посчитал нужным посоветоваться Костя с Галкой.

— Пожалуйста, — милостиво разрешила та.

— Гринь, а идея у нее колоссальная!.. Да ты садись.

Гринька не стал упираться, сел по другую сторону от Чумаковой. Интересно же, что за идея пришла ей в голову!

— Предлагает самим снять фильм. Во как! — с уважением сказал Костя. — Даже сценарий придумала!

— Не ври. Вместе же сейчас придумывали!

— Но ведь про утопленника ты рассказала.

— Случай еще не сценарий…

Гриньке надоело слушать их благородное препирательство.

— Про что фильм-то?

— В лагере у них, — Костя снова засмеялся, — был парень один. Фитиль настоящий. Высокий, худой и важный. Разговаривать ни с кем не желал, ни в каких соревнованиях не участвовал…

— И каждый раз говорил, — тоже смеясь, перебила Галка: — «Прыгать? Бегать? В эстафете? С кем? Это же детский сад!»

— И вот пошли они купаться, — продолжал Костя.

— Он сначала не хотел купаться, — опять вставила Галка. — Все на берегу стоял. Но было очень жарко. Терпел, терпел, бедняга, и зашел в воду. Где все купались, было мелко. Но ведь он же не мог, где все. И перелез оградку. Шагнул, а там яма…

— И представляешь, — давясь от смеха, перебил Костя, — спасла его девчонка из четвертого класса! Схватила под водой за волосы и к заборчику вытолкала. Вот фильм бы такой снять. Сидим сочиняем с ней. Ты бы, Гринь, мог, например, этого Фитиля сыграть. У тебя здорово получается. Представляешь, наша Ленка тебя за волосы из воды тянет! Потом все вместе волочем утопленника по песку, а у тебя изо рта вода фонтаном!

Гринька заулыбался. Будто снова увидел себя на экране.

— А потом санитарка Ленка искусственное дыхание делает мне. Ногой нажимает на живот, и вода снова фонтаном! А глаза у меня выпучены…

Сидят, фантазируют, друг друга перебивают.

Много напридумывали. А вот сумеют ли сами снять? Или опять дядю Аркадия просить?

— Отпуск у него уже кончился, — сказал Костя. — Теперь времени меньше… Давайте все-таки попробуем сами. Пусть покажет, расскажет. Идемте ко мне. Суббота, папа дома сейчас… Идем? — И Костя вопросительно посмотрел на Галку.

— Вы… сами лучше сходите, — застеснялась та. — Я книгу пока здесь почитаю. — Она взяла книжку и раскрыла ее. — Ну, что же вы?

Когда поднимались по лестнице, Гринька не удержался и хитровато сказал:

— А я тогда видел тебя с Галкой.

— Когда?

— Еще давно, до каникул… Смотрю с балкона — идете рядышком. Было?

— Это когда с урока ты дернул? — догадался Костя. — Было. Она как раз про тебя рассказывала…

— Идут, ни на кого не смотрят!

Костя вынул ключ, но дверь отпирать не спешил. Не менее хитровато посмотрел на Гриньку.

— А кто записочки ей писал? Пуд мороженого обещал? Она и про это сейчас рассказала.

Гринька смущенно хмыкнул.

— Давай открывай. Один — один. Ничья…

Аркадий Федорович играл с Леночкой в шашки. Увидев по лицам ребят, что хотят что-то сказать ему, он «ошибочно» двинул шашку, готовую пройти в дамки, влево, и дочка, вскрикнув от радости, мигом «съела» ее, по пути ухватила еще две шашки и сама оказалась в дамках.

— А победа была так близка, — разочарованно вздохнул отец. — Ну, орлы, опять что-то, вижу, придумали?

— Ага, придумали. Пап, мы сами фильм можем снять?

— Сами, значит? — усмехнулся Аркадий Федорович. — Фильм, говорите? — Он достал из ящика серванта сумку с кинокамерой, вынул ее и сказал: — Кнопку нажимать — дело нехитрое. Павел, диафрагму поставил и — пошло крутиться. Это вы запросто сможете. Не сомневаюсь. А вот что снимать и зачем… — В другой комнате зазвонил телефон. — Дочка, — попросил отец, — послушай…

— Пап, — открыв дверь, сказала Леночка, — это тебя спрашивают. Какой-то дядя.

— Можете покрутить пока. — Аркадий Федорович полонил кинокамеру на стол и пошел к телефону.

— Видишь! — обрадовался Костя. — Снимать просто. А что снимать — мы ведь знаем. Такой фильм заделаем! Возьмем кассеты, пленкой зарядим и утром — на речку! Жалко, что Симка в лагерь уехал… Гринь, ты слушаешь?

Гринька слушал. Только не Костю, а то, что доносилось из другой комнаты:

— Прекрасно, Владислав!.. Нет-нет, зачем же, прямо в цех приходи… Да, Владислав, покажу, познакомлю… В понедельник и приходи. Спросишь меня. Фамилию-то мою знаешь?.. Киселев. Старший вальцовщик. Там всякий укажет… Что ж, до встречи.

Когда он вновь вышел к ребятам, то сразу увидел зеленые уставившиеся на него глаза Гриньки. Аркадий Федорович чуть кивнул ему и спокойно, будто не сомневался, что все так и должно быть, пояснил:

— У нас на стане предложил ему работать. Вот позвонил сейчас: согласен, в понедельник придет.

Костя недоумевающе посмотрел на отца, а тот, быстро подсев к ним, сказал, продолжая прерванный разговор:

— Так что снять фильм и просто и очень непросто. Сценарий нужен, Костик.

— Так сценарий есть у нас! Колоссальный сценарий! Правда, Гринь?.. Сидели сейчас и придумывали. Мы с Гриней и… Галя. Она такая фантазерка! Рассказывает интересно. Она вместе с Гриней учится. А живет в шестом доме. Да ты, пап, знаешь — дом напротив нашего. Видишь? Вон дом ее. — Костя показал рукой в открытое окно, будто отец и ведать не ведал, где находится этот огромный пятиэтажный, на восемь подъездов дом номер шесть.

Даже Леночке показалось смешным, что брат так долго растолковывает совершенно понятные вещи.

— И я знаю Галин дом!

— А сама Галя, — небрежно сказал Костя, словно это было самым несущественным в его рассказе, — на лавочке сидит. Читает книжку.

— Так надо позвать ее сюда! — тотчас оживился Аркадий Федорович. — Просто не понимаю тебя: говоришь о фильме, а главный сценарист в это время скучает на лавочке!

— Пап, значит, позвать Галю? — спросил Костя.

— Конечно! И не тяни, пожалуйста.

— Тогда я сейчас! — Костя вскочил и побежал к двери.

Content

Владимир Андреевич Добряков
Две строки до востребования

Роспись в дневнике

Новый вид спорта

Рюмка чернил

Желтая сумка с товаром

Родительские тревоги

Крестовая десятка

Оркестр с апельсином

Любители раннего купания

Умейка-мастер

«Я — фискалка, да?»

Валентина

Честный человек

Рядовой-отдыхающий

Научное дело

«Ловкач ты!»

Пропавшая карта

Наташа

Научные вопросы

Сладкий червяк

«Скорощейка»

Тихий стук в дверь

Главное дело

У Ларисы Васильевны

Утренний визит

Операция «Джинсы»

Тайны

Веселая работа

Долги, долги…

День радостный и горький

Две фотографии

Кверху тормашками

Квартирант

Задание завуча

Главный человек

Богач

Обручальные кольца

Письмо до востребования

Шестой участник похода

Большой день

Походный дневник ученицы третьего класса Лены Киселевой

На Белом озере

Письмо от Милены

Сдали нервы

«Я так устала!»

«Дай мне руку»

Беленькая Галка