Робин Фокс

Наша Рыбка

I have an audience with the Pope

And I’m saving the world at eight

But if she says she needs me

She says she needs me

Everybody’s gonna have to wait [1]

Elbow – An Audience with the Pope

© Р. Фокс, 2017

© В. Голосова, дизайн обложки, 2017

© ООО «Издательство АСТ», 2018

* * *

Пролог

Страшно, когда забываешь то, что должно навсегда остаться в памяти. Лица в воспоминаниях уже не такие четкие, как раньше, голоса звучат словно издалека, и чувства, которые испытывал, превращаются в тревожное эхо, будто они – это краска на стене, выцветшая и облупившаяся от времени. И только случайная мелочь – старая песня, какая-нибудь нелепая вещица, чей-то смех или запах – может на долю секунды вернуть тебя туда… В это прошлое, которое, несомненно, лучше любого настоящего, – так уж водится.

Я вынужден рассказать вам кое-что из своей жизни, потому что боюсь: проснусь однажды, а вместо моих воспоминаний останется какая-то чудовищная пустота. Пусть лучше будет хотя бы текст.

С тех пор как закончилась моя история, прошло около двух лет. Этого хватило, чтобы понять: раны лечит совсем не время – нет, это душная пыль улиц оседает на воспоминаниях, это ненавистный город заставляет тебя биться в его ритме. Он отвлекает от навязчивых мыслей, заполняя твою глупую башку мелкой ерундой. Грязь застилает глаза, представляя весь мир в ином свете.

Что стало со мной сейчас – неважно. Важно только то, что было раньше.

Пожалуй, этого хватит для вступления. Получилось довольно пафосно.

Глава первая

Раньше мой писательский опыт ограничивался лишь школьными сочинениями и редкими графоманскими заметками в «живом журнале». В общем, к писательству меня не тянуло. Дневников не вел, стишки не сочинял. Существованию «живого журнала» я теперь очень благодарен, потому что могу обращаться к нему, чтобы вспомнить точные даты некоторых событий, важных для этой истории. Я, как уже сказал, пользовался им нечасто, никому не открывал доступа и сам не понимал, с чего вдруг решился доверить виртуальному пространству тайны личной жизни. Теперь мне кажется, мной руководило что-то свыше. По-другому и не объяснить. Не будь моего блога, я бы не стал вам ничего рассказывать – у меня просто не хватило бы сил написать все заново.

Руки дрожат у меня и сейчас, когда я не сказал еще ни слова по делу. Я и в жизни так рассказываю: полчаса ненужных бредней, а потом сразу конец истории. И здесь лучше не будет, не надейтесь.

В общем, остановите меня, кто-нибудь.

* * *

Запись от 7 ноября

Вагон метро трясло, как разваливающуюся телегу на ухабистой проселочной дороге. Оранжевый свет моргал, и, когда вдруг он выключался полностью, окошко соседнего вагона светилось зеленым, и все пассажиры в нем тоже казались зелеными.

Возле ближайшей двери стоял крупный парень в полицейской форме и, воровато оглядываясь, царапал ключом по стеклу. Я от нечего делать следил за ним, пытаясь разглядеть, что он старается изобразить. На станции двери разъехались в стороны, и полицейскому пришлось подвинуться влево, чтобы впустить новых пассажиров. «Бря…» – успел прочитать я на мутном стекле. Затем поезд нырнул в туннель, и свет опять неприятно замигал.

Люди в вагоне хмурились. Все это было привычным, и я, кстати, выглядел не веселее окружающих. Когда я подумал об этом, то сразу же попытался улыбнуться, потому что остро захотелось ни в коем случае не походить на остальных пассажиров. Тут же стало казаться, что люди, гроздьями нависавшие надо мной со всех сторон, сменили выражения лиц на еще более злые, и все на меня уставились. Картину довершала женщина: она читала книгу и плакала, на нее падали зеленые блики из окошка соседнего вагона, придавая лицу нездоровый вид.

На следующей станции толпа схлынула, появились свободные места. Петя, спавший всю дорогу, неожиданно толкнул меня в бок локтем.

Напротив нас сидела огромная тетка в бобровой шубе с жирно накрашенными плоскими губами и вишневого цвета волосами. Бобриха была настолько большой, что занимала полтора места и то и дело промокала платком влажный лоб. Я догадался, что мой друг вряд ли указал именно на нее, и перевел взгляд на мужика, сутулого и оплывшего, сидевшего с женщиной по соседству. Мужик тупым взглядом сверлил рекламный плакат и теребил полу пальто, выпятив вперед нижнюю челюсть. Мне пришлось несколько раз перевести взгляд с него на «бобриху» и обратно, прежде чем я заметил, что между ними зажата миниатюрная девушка, похожая на хрупкий цветок, по ошибке выросший в стране гигантов и уродливых монстров. У нее были длинные темно-рыжие волосы, короткая челка, как у какой-то известной актрисы прошлого, и разного цвета глаза – один карий, другой серо-синий.

Я чуть не подпрыгнул – передо мной восседала троица явно из фантастического мира. Женщина-бобр, мужик, похожий на плешивого уездного чиновника из русской классики, и эта девчонка с разноцветными глазами!

Девушка, поглядев на нас ровно столько, сколько мне требовалось, чтобы рассмотреть ее глаза, вернулась к чтению журнала, лежавшего у нее на коленках. Толстая тетка все вытирала лицо и толкала ее рукой, длинный сосед слева безмозгло хлопал белесыми ресницами. Эта троица надолго завладела моим вниманием, поэтому, прослушав объявление нужной станции, но узнав ее по вестибюлю, я рванулся к выходу, когда двери почти закрылись. «Брянск», – прочел я на стекле послание, оставленное полицейским, и тут меня поймал за рукав куртки Петя.

– Мы не выходим? – удивился я.

Петя покачал головой и покосился в сторону разноглазой девушки, которая, как мне тогда померещилось, еле сдерживала улыбку.

Я остолбенел. За окном проехал заснеженный ноябрьский пейзаж, и поезд повез нас прочь от «Измайловской».

Я чувствовал себя странно. Пытаясь разгадать, что задумал этот идиот, а точнее, пытаясь убедить себя, что он совсем ничего не задумал, я смотрел себе под ноги, и во мне возобновили борьбу два противоположных начала: первое из них тянулось ко всему хорошему и светлому, второе – к тайному, желанному и нежеланному одновременно, к запретному, неправильному и оттого очень забавному.

* * *

Теперь мне следует отвлечься и объяснить вам, почему поведение Пети привело меня в ступор.

В моем блоге нет ранних записей на эту тему, но я с уверенностью могу сказать, что наше безумство началось не так давно и тогда я еще не решил, как сам ко всему отношусь. Возможно, вы сейчас подумаете, что я говорю о какой-то страшной тайне. Верно, это тайна, но она не такая уж и страшная. Мы не делали ничего преступного. Просто наш секрет касался той стороны жизни, о которой не принято никому говорить.

Впрочем, пока вы не подумали о чем-нибудь совсем… ну, мерзком – вроде того, что мы были маньяками и поджидали маленьких девочек в Битцевском парке, – я расскажу, с чего все началось. Оставлю на время мой древний пост про незнакомку с глазами разного цвета и вернусь к нему позже.

Мою девушку звали Иришкой, она была милым созданием с пухлыми губками и отработанным наивным взглядом. Еще она была моей первой настоящей любовью, поэтому я отчаянно из-за нее страдал. Сейчас мне уже трудно в это поверить, и, глядя на наше общее фото, хочется спросить: «А что это за безобидное ничтожество рядом с блондинкой?». Ой. Это ведь я…

О, вот я и нашел точную дату, которая перевернула все вверх дном и начала цепочку событий, заставивших меня седьмого ноября проехать мимо станции «Измайловская». Я только что листал свои записи в блоге и наткнулся на эту: «24 сентября. Был на дне рождения Вадика…». Да, двадцать четвертого сентября я пришел на день рождения своего друга Вадима один. Настроение было плохое, еще когда я даже не добрался до нужного этажа. Я механически передвигал ногами, поднимаясь по ступенькам, вдыхал сырой запах подъезда и с каждым шагом все сильнее хотел развернуться и побежать обратно. Мысли крутились вокруг Иришки, вокруг нашего последнего телефонного разговора. Я был подавлен. Чувствовал себя обманутым неудачником, каким-то жалким придурком. И да, я пытался быть злым. Так легко быть злым, когда тащишься один по вонючему подъезду! Мне хотелось чего-то от нее требовать, хотелось силой заставить ее обращаться со мной нормально, мне хотелось много всего, но я приближался к двери квартиры, за которой уже началось бурное веселье, и надо было изображать полное отсутствие проблем.

До меня доносились громкие голоса, по интонациям я понял, что разгорелся спор.

– Здорова! – При этом Вадик, открывший мне дверь, выглядел донельзя веселым. – Вечно ты тормозишь! Два часа назад ждали!

В прихожей стоял отчетливый душок не стиранных носков вперемешку с одеколоном именинника.

– С днем рождения.

– А где Иришка? – вместо банального «спасибо» отозвался Вадик. Такт не был ему присущ.

– Не смогла приехать, но передала тебе привет.

– Не смогла? Что это за дела у нее такие?

Ответ он не дослушал, понимая, что сказать мне совершенно нечего, и вразвалочку пошел в комнату, где царил настоящий хаос. Я был в таком состоянии, что, ляпни Вадик что-нибудь еще, мог бы убить его, но он потерял ко мне интерес и вернулся к прерванной перепалке с остальными гостями.

За столом сидело человек десять. Я знал всех, потому что эти люди были завсегдатаями наших вечеринок. Незачем их перечислять – у вас будет еще достаточно возможностей узнать о них поподробнее. Для начала познакомлю только с Таней Морозовой, потому что она, неся что-то из кухни, остановилась около меня и поцеловала в щеку в самой душевной манере; и с Дроздовой, потому что из всех приглашенных только ее я видел всего второй раз в жизни, но был о ней наслышан, и еще потому что меня привлек вырез ее блузки. По слухам, скромностью она явно не отличалась. Как по мне – была еще и туповата, да и не слишком симпатична. Она была чьей-то дальней школьной знакомой и вообще оказалась среди нас случайно.

Несмотря на раннее похолодание и открытые форточки, в комнате стояла духота. Я пробрался к дальнему концу стола, где Петя, стоя коленками на стуле, сердито смотрел на жирного Вадика.

– Да что такое это ваше искусство? Это же ничего… пустота! Картинки, кому они нужны? Ну музыка еще куда ни шло.

Что? Вадик, опять? Двадцать пятый раз? Не надоело?

– А что такое эта твоя дерьмовая экономика? Эфемерное порождение системы. А искусство первично, оно появляется вместе с человеком! Искусство – это единственное, чем человечество может гордиться! – выкрикнул Петя и залпом выпил рюмку коньяка. Я не понял этого его жеста. Но «эфемерное порождение системы» мне, конечно, понравилось. Интересно, сколько алкоголя он уже в себя влил?

– Правильно, Петя, – гнусаво заметил Григорий.

Кстати, Григория тоже надо представить сейчас. Григорий – это наш друг-поэт. Он пока никому не известен, но мы всегда ему говорим, что его ждет признание. На самом деле я в это не верил и не верю – он родился в неподходящее время. Разве сейчас кому-то есть дело до поэзии? И до поэтов, которые даже не зарегистрированы в соцсетях? На что он рассчитывает, дурик?

Самое смешное, что все зовут его именно Григорием, а не Гришей. Он, как и полагается, страшно чудной, кое-кто посмеивается над его странностями. Но я ручаюсь за свои слова: Григорий порой бывает в разы нормальнее всех нас, вместе взятых.

Спор, естественно, разгорелся с новой силой. Кто-то вступился за Вадика, девушки стали поддерживать Григория. Петя налил в пустую рюмку еще коньяка, протянул ее мне.

– Где Ира на этот раз?

Я промолчал. Петя, в отличие от некультурного именинника, обычно был тактичен и никогда до этого дня не лез ко мне с расспросами касательно Иришки. Но сейчас он был разозлен, пьян и вообще будто бы не в себе.

– Снова уехала к друзьям?

– Да, – отозвался я хмуро.

– К друзьям-фотографам?

От его иронии мне стало еще гаже. Эти мифические Иришкины «друзья-фотографы» раздражали меня даже заочно. Я не был с ними знаком, но ненавидел за то, что они крали прямо у меня из-под носа дорогого человека.

– Почему ты тоже не поехал? – В Петином голосе слышалась претензия.

– Она меня с собой не звала.

– Так и что? С какой стати ты ждал приглашения?

– Ну… – Я запнулся и попытался вслушаться в то, что кричала Вадику Таня Морозова.

– Это сколько уже длится? Сколько ты с ней встречаешься? – перешел в наступление Петя.

– Год. Почти. Но все было отлично. Это только сейчас… Какие-то ее друзья… – Я не мог сложить слова в одно предложение – говорить об Иришке было для меня равносильно признанию, будто бы ее любовь ко мне прошла. Я снова посмотрел на Таню, на ее живот. А, я же не сказал вам! Таня была беременна. Они с Серегой Морозовым недавно поженились. Я испытывал легкий страх, едва представлял себя на их месте – обзаводиться семьей и ребенком в двадцать два года мне совсем не хотелось, но теперь Таня с круглым животом показалась мне такой хорошей, такой верной, такой любящей, что я чуть было не пошел и не поцеловал ее от прилива нежности.

– Ну вот кем ты будешь работать, скажи мне? – Вадик снова начал докапываться до Пети. – А, Воронцов? Да плевал я на твою гордость за искусство. Все это хрень полная! Кем ты работать-то будешь? В музее вместо бабок сидеть и следить за посетителями?

– Ва-адик, ну что ты набрасываешься весь вечер на Петеньку… – протянула Дроздова.

Поговаривали, что Петя ей очень нравился.

– Не слушай его, – тихо сказал я Пете, а он повернулся ко мне и воскликнул:

– Да она там завела себе кого-то! Крутит перед кем-то своими сисечками (любимое Петино слово!), как она любит, а тебе просто врет. А ты ведешься, как придурок! Не можешь даже сказать ей, чтоб она хоть познакомила тебя с этими ее друзьями. Понятно, что она тобой пользуется, ты же ей позволяешь.

Я до того не ожидал от него такого, что сначала чуть было не ударил, но вовремя остановился. Он же был прав.

Не помню, что было дальше, – по-моему, я просто долго сидел на диване, и со мной почти никто не общался. Зато Петя в какой-то момент оказался возле Дроздовой, которая стала так откровенно к нему липнуть, что это заметил даже наш узколобый Вадик.

– Воронцов сменил своего голубка на Дроздову?

К слову, под «голубком» он имел в виду, как вы могли догадаться, меня. В нашей компании давно повелись шутки насчет того, что Петя Воронцов якобы интересуется мужчинами. Не знаю, с чего это началось, возможно, причиной была его внешность, за которой он тщательно следил, некая манерность или то, что никто и никогда не видел его с девушкой, хотя противоположному полу он определенно нравился – все наши подружки в его присутствии начинали ворковать и прихорашиваться. В общем, не имею понятия. Хотя мы сдружились очень тесно, тогда я его об этом не спрашивал.

На выпад Вадика Петя никак не отреагировал; думаю многих это и настораживало – я имею в виду то, что шуточки подобного рода он всегда воспринимал очень спокойно и не отнекивался.

Когда я в следующий раз повернулся в их сторону, Дроздова уже чуть ли не легла на Петю своей грудью. Мне было так плохо, что я пил не переставая и через пару часов был уже хорошенький. Однако опьянение не сильно спасало меня от мыслей об Иришке. Мне не нравилось, что она была частью той же компании, что и я; что ее тут знали даже дольше, чем меня; что на ее поведение смотрели сквозь пальцы; что многие втайне меня жалели, но никто и слова ей не сказал. Я предчувствовал катастрофу, я опасался, что, когда придет час нашего расставания, весь мир рухнет.

– Выпей-ка. – Очутившись рядом, Петя пододвинул мне бокал.

– Куда сейчас вина-то! – сказал я, но выпил. Он умел на меня влиять. Не знаю почему. Мне всегда казалось, что мы с ним вроде как «заодно». – Что ты там делаешь с Дроздовой? На вид она такая шлюха…

Петя одобрительно закивал:

– Внутри она такая же, как и на вид.

– Что же ты там с ней зажимаешься?

– А тебе что? – Очень странно было слышать это от него. – Ты все депрессуешь? Давай, распускай слюни. Даже меня бесит думать о твоей Иришке. Как тебя самого не бесит? Может, хочешь на ней жениться?

Я пожал плечами.

А что. Ну, в принципе… если подумать. Мне все-таки двадцать один год, не так уж и мало.

Воронцов расхохотался.

– Пошли.

– Куда? – спросил я. Из комнаты только что вышла Дроздова и с пошленькой улыбочкой посмотрела на Петю.

– Жениться будем. – Он потащил меня из-за стола.

Народу к этому времени стало больше, я уже перестал различать, кто когда пришел. В коридоре не было света, я споткнулся о кучу чужой обуви и влетел в распахнутую дверь маленькой комнаты. Дверь за мной закрылась, и в темноте, разбавленной оранжевым светом уличного фонаря, я различил силуэты Дроздовой и Воронцова – видел бы кто, что они делали, вряд ли бы потом говорили, что Петя предпочитает парней.

Дроздова совсем не удивилась, когда он полез руками в ее вырез. Она только приглушенно засмеялась и присосалась к его губам, больше никакой ее реакции я не помню. Я стоял, похожий на тень, без движения, и зачем-то на них смотрел. Я был так пьян, что мне все это стало даже нравиться. Их смутные движения, тихое посапывание, глупые смешки начали действовать на мое сознание. Всё постепенно превратилось в размытый сон, всё произошло независимо от меня, само собой. Вскоре я стал чувствовать руками ее тело, потом уже сидел на чужой кровати со спущенными штанами, видел Петино лицо, на которое падали резкие блики фонарного света, слышал сдавленные стоны Дроздовой – он закрывал ей рот рукой. Интересно, она переигрывала? Я не испытал тогда никакой неприязни, наблюдая за их взаимными ласками, не испытал ее и тогда, когда Дроздова расстегивала мне ширинку и когда следил словно в замедленной, замутненной съемке за торопливыми на самом деле движениями Воронцова, за его чувственным и в то же время холодным лицом: он прикрывал глаза, его ресницы вздрагивали.

Когда все закончилось, мы вели себя как ни в чем не бывало. Особенно я. Когда это во мне открылся такой актерский талант? Что, групповушка? Нет-нет, это не про меня, как вы могли подумать! Я просто отлучился в клозет.

Мы вышли из комнаты и обнаружили, что никто даже не заметил нашего отсутствия. Я пил что-то, смеялся, но как-то бесчувственно, словно продолжался мой странный сон, начавшийся полчаса назад в маленькой спальне Вадима. Я ушел домой около часу ночи, пока не закрылось метро. На прощание меня снова поцеловала в щеку Таня Морозова, я сказал ей какую-то нелепость, что-то вроде невнятного признания в любви. Ее муж Сергей пожал мне руку, а Петя только как-то бегло взглянул и продолжил разговаривать с поэтом Григорием. Про Дроздову я вообще забыл и вспомнил о ней, осознав все произошедшее, только когда стал подходить к своему дому – к этому времени из головы немного выветрился алкоголь. Холодная сентябрьская ночь застала меня в таком состоянии, которое трудно описать. Я остановился и долго стоял на месте, глядя на бездушные кубы домов, черные, окруженные такой же чернотой, будто это мой внутренний мир внезапно выплеснулся вовне. Меня потрясывало: то ли от холода, то ли от выпивки. А внутри шевелилось что-то мерзкое. И оно было напрямую связано со мной, Воронцовым и Дроздовой. И с тем, что мы трахались. Сразу после того как я всерьез подумал о свадьбе с Иришкой.

Все изменилось, я шагнул в какую-то дверь и попал в другой мирок, жалкий и чужой, из которого никак нельзя было вернуться обратно. «Если о том, что я сделал, никто не узнает, то можно не рассказывать Иришке», – мелькнула гнусная мысль. Но это бы точно не прокатило – Иришка была знакома с Дроздовой.

Я побрел домой, потому что у меня закоченели ноги в летних кедах.

– Котик, ты пришел? – крикнула мне из ванной мама.

– Пришел, – ответил я.

– Как повеселились?

– Мам, потом. Я хочу спать.

Я снял куртку, пошел к себе и рухнул на кровать.

Глава вторая

Можно представить, что было утром с моей головой. Я проснулся от рвотных позывов, еле доплелся до туалета, и меня стошнило всем выпитым.

– Какая-то у тебя запоздалая реакция, – мудро сказала моя сестра Маринка, обуваясь в прихожей.

– Ты куда?

– Тупица, я учусь по субботам. Ты каждый раз меня спрашивать будешь? – ответила она.

Я поспал еще немного, и на этот раз меня разбудил телефонный звонок. Я нащупал под подушкой мобильник.

– Але.

– Спишь, что ли? – Это была моя сладкоголосая Иришка. – Ну, как отметили? Уверена, было весело! Передал от меня привет Вадику?

– Да, – глухо ответил я, сел на кровати, и меня снова накрыло что-то жуткое. – А ты как?

– А я вот позвонила тебе, видишь? Чтоб ты не говорил потом, будто я тебе не звоню.

– Хм.

– У нас все было отлично, только я там выпила лишнего… вела себя… как дурочка! – Иришка засмеялась. – Сейчас Маша мне звонила, рассказывала! Я обхохоталась над собой.

– Ты же не пьешь, Ир, – напомнил я.

– Ой, ну Маша меня так упрашивала! Не будет же она пить одна! Ну? Что ты молчишь?

– Не знаю. Мне это не нравится.

– Тебе ничего не нравится, – враждебным тоном сказала она.

– Раньше мне все нравилось, а теперь ты ведешь себя по-другому…

– Опять ты за свое? Нравится тебе настроение мое портить, и все.

– Ир, я перезвоню. – И повесил трубку.

Я размышлял о вчерашнем, пытался себя оправдать, свалить вину за все случившееся на Иришку. Она, надо сказать, своим звонком этому только поспособствовала. Я бы долго мучился угрызениями совести, испытывал бы стыд от одних только воспоминаний о Дроздовой, если бы не этот утренний звонок.

С каким-то недоверием к себе я начал осознавать, что меня медленно отпускает помешательство на Иришке. Я вдруг подумал о ней не как о самой лучшей и близкой мне девушке, а как-то по-другому, словно по-новому оценил все ее достоинства и недостатки. Вместо того чтобы перезвонить ей, я включил комп, проверил почту, вошел в «живой журнал» и начал писать.

«24 сентября. Был на дне рождения Вадика…»

Приблизительно этим я и ограничился. Сегодня не графоманилось. Конечно, что-то из меня рвалось, хотелось выплеснуть весь этот дикий замес из стыда и плотского восторга, рассказать кому-то, написать, открыть доступ, чтобы все-все увидели мой пост о Дроздовой и роли Пети в этой идиотской истории, но в итоге ничего я не написал.

Чувствовал себя гнусно. Вы, может, думаете, что не из-за чего мне было так напрягаться? Но многое кажется нормальным, если не касается вас самих. Может быть, существует достаточно людей, для которых случайный секс втроем – обычное дело, но я к ним не отношусь. Сейчас, утром, мне было противно от самого себя.

Иришке я все-таки перезвонил. Она не могла со мной встретиться.

– Ой нет, только не сегодня. Ты же помнишь, я говорила, что сегодня никак. А завтра Люда приглашает всех. Приходи, там увидимся.

Я решил, что Иришка не хочет оставаться со мной наедине. Наверное, она устала от моего постоянного недовольства, но что я должен был делать? Изображать, что все у нас прекрасно, когда прекрасно не было?

Я морально подготовился к завтрашней встрече, продумав все варианты разговора касательно Дроздовой. Я был уверен, что к воскресенью до Иришки дойдут правдивые слухи о моей неверности. Но поверит ли она в них? Неужели такая размазня, как я, способна на измену?

Телефон молчал весь день. Помню, я ждал, что мне позвонит Петя, но он тоже не звонил. В итоге в воскресенье утром я набрал ему сам.

– Ты идешь к Люде? – спросил я.

– А что, надо? Вообще-то, я к семинару готовлюсь. Ты не забыл, что завтра Овсов?

– Черт!

Ах, да. Кроме Иришки в моей жизни было что-то еще… Например, учеба в университете. И завтра я должен был отвечать на семинаре.

Я покопался в интернете, кое-что распечатал, но под вечер все равно пошел к Люде. В тот раз я вам Люду не представлял – не хотелось особо. Она всегда была полной посредственностью, хотя молоть языком умела так, будто знала все на свете. Я таких не люблю.

Что я там думал насчет Иришки? Что становлюсь спокойнее по отношению к ней? Ну просто холодная равнодушная глыба, когда сижу дома на диване. Не тут-то было. Стоило мне ее увидеть, как я снова начал страдать. Я цеплялся за наше прошлое, находя в этом спасение. Нормальные люди, наверное, еще в школе учатся расставаться. Но в школе у меня не было девушек. До Иришки я ни с кем не встречался.

– Хорошо выгляжу? Да не выдумывай. Я даже голову не успела помыть, – затрещала она, очевидно, пребывая в полном неведении насчет меня и Дроздовой.

– Ты все равно красивая.

– Ну конечно.

– Пообещай мне, что больше не поедешь к своим фотографам, – вяло сказал я. Деспотичный тиран, да. Полное и беспрекословное повиновение. Подчиняйся мне, женщина.

– Опять ты за свое? А-а-а! Приветик! – Иришка тут же забыла про меня и бросилась обнимать вошедшего в кухню Вадика. – С прошедшим! А у меня кое-что для тебя есть!

Вадик был здоровенным и, как вы успели понять, очень шумным. Жирные парни часто бывают шумными, вечно треплются, шутят, а ржут так, что аж стены дрожат. Вадик был именно таким. Еще он был преисполнен какого-то самолюбования, будто, смирившись со своей внешностью, стал причислять себя к сексуально привлекательной части мужского населения.

– О, Ириша, привет!

Он мог бы не обнимать ее так откровенно хотя бы при мне, но в тот день меня он, кажется, вообще игнорировал. Тогда я ещё не знал, что Дроздова уже поделилась с ним нашей тайной.

Я вздрогнул, услышав в коридоре Петин голос. Значит, и он все-таки решил зайти на огонек?

– Петечка, привет. – Моя девушка, конечно же, повисла и на нем.

Петя, чаще всего с прохладой относившийся к таким душевным приветствиям, вдруг нарочито громко поцеловал ее и обхватил руками за плечи. Я снова почувствовал гнев, но вдруг увидел, что он смотрит на меня, смотрит насмешливым, нахальным взглядом и продолжает прижиматься губами к щеке моей Иришки.

– Ты прямо уперлась в меня своими сиськами! – Заявление было очень в его духе.

«Педик», – подумал я.

– Как повеселилась у друзей? – По направлению его взгляда казалось, что он задает вопрос ее груди. – Отлично? Мы тоже отлично! Особенно я и твой Чехов! Хорошо, что тебя не было!

Кстати, Петя единственный не называл Иришку Иришкой. Все остальные обращались к ней исключительно так. Почему – не знаю, это даже не я придумал. Я просто поддерживал эту традицию и все.

Если вам интересно, чем закончился тот день, я могу вспомнить, что опять поссорился с Иришкой. Мне надоело, что она уделяла столько внимания своим друзьям, а на меня почти не смотрела.

– Слушай, если я тебе так безразличен, – сказал я ей, – то давай расстанемся.

– Что ты хочешь от меня услышать? – ответила она. – Ты же знаешь, что ты мне не безразличен. Я просто такая. Я хочу общаться, веселиться, а ты только куксишься и портишь мне настроение.

– Я не требую, чтобы ты перестала общаться с друзьями, я хочу только…

– Нет, ты именно этого и требуешь. Именно этого!..

* * *

Бобриха и мужик со скучным лицом вышли за одну станцию до конечной, и девушка без них стала казаться еще меньше. На «Щелковской» она встала и направилась к выходу, продолжая читать журнал. Она шла словно по инерции, не глядя по сторонам. По лестнице, ведущей наверх, поднялась, даже не споткнувшись, хотя ее взгляд все время был прикован к журнальной статье.

Следуя за ней по пятам, мы миновали турникеты, между которых завывал ледяной ветер. Недовольная дежурная в синей форме нахохлилась в своей стеклянной будке, а какой-то тип чуть не убил нашу рыжую девицу дверью – я вовремя успел оттащить ее назад. Она опустила журнал, скользнула по мне рассеянным взглядом и, не поблагодарив, прошмыгнула во вновь образовавшийся проход. Петя ринулся за ней.

– Постойте.

Девушка обернулась.

– Привет, – сказал Петя. Мне было неудобно. Я стоял рядом и молча смотрел себе под ноги.

Она ничего не ответила.

– Можно узнать, как вас зовут?

– Зачем? – наконец подала голос она. На удивление низкий. Странный. Запоминающийся.

– Просто… хочу узнать ваше имя. – Я почувствовал, что у Пети поубавилось смелости, и догадался, что раньше ему никогда не приходилось знакомиться с кем-то на улице.

– Нет, простите. – Она решительно зашагала по переходу.

– Но…

– Нет.

– Тогда скажите хотя бы, зачем вы так смотрели на меня, когда ехали в метро?

– Я? Смотрела? Вам показалось.

Мы все еще ее преследовали. Петя почти бежал, а я тупо брел позади. Мне бы на ее месте стало страшно.

– Вы не хотите погулять? – предложил Петя.

– В такой холод? Нет, спасибо.

– Можно сходить на выставку скульптур. Вам же нравится скульптура?

Девушка вдруг остановилась. Она заглянула в открытую страницу журнала, потом повернулась к Пете. У него была совершенно безобидная внешность. Я уверен, только поэтому она нас не испугалась. Смазливый мальчик с большим клювом пролепетал что-то о выставках. Ну, ты же не поведешься? Просто еще раз скажи «нет».

– Почему вы думаете, что мне нравится скульптура?

– Вы читали про Густава Вигеланда. Я видел заголовок в статье.

– А вы знаете, кто это? – Она недоверчиво на нас покосилась.

– Конечно. Это известный норвежский скульптор.

– Да… да. Верно. – Мне было не очень понятно, почему это вдруг ее к нам расположило. – Но нет, спасибо. Я очень тороплюсь.

– Может быть, вы разрешите вас проводить?

– Нет, я еду на автобусе.

– Хотя бы до автобуса?

– Ладно, но только до автобуса. Обещайте, что дальше за мной не увяжетесь.

– Обещаем, – улыбнулся Петя.

«Беги, девочка», – подумал я, чувствуя, как меняюсь вместе с этим гадким миром в худшую сторону.

У метро толклись маршрутки. Водители кричали друг на друга трехэтажным матом. Мы миновали несколько заполненных людьми остановок, перешли небольшую дорожку и остановились на противоположной стороне.

– Ну вот. – Девушка поглядела на часы на здании метрополитена. – Моего автобуса, конечно же, нет.

– Значит, можем немного пообщаться.

Она безрадостно улыбнулась. Секундой позже зазвонил телефон, она вынула его из кармана, жестом показала нам ждать ее и отошла на несколько метров в сторону.

Вы, наверное, думаете, что я сразу же спросил у Пети, зачем ему понадобилось знакомиться с этой девушкой? Это было бы логично. Но я этого не сделал. Я снова впал в какое-то сонное состояние, которое странным образом привносило разнообразие в мою реальность. Тем более, как вы помните, я был с Петей «заодно». Мне стало даже интересно, что он собирался делать дальше.

Я молчал, и поэтому помимо ругательств маршруточников до меня доносились отдельные слова телефонного разговора нашей незнакомки.

– Не приедешь? Нет, я не поняла, ты приедешь или нет? Нет? Конечно, да-да… Значит, не приедешь. А когда? Уже на остановке. Минут через десять буду дома. Все ясно. Нет, не надо.

Тут подошел автобус, открыл двери, и я принялся махать руками, показывая девушке, что ей пора заходить. Она, заметив мои движения, повернулась, поглядела на автобус с безразличием и опять стала что-то спрашивать у звонившего ей человека. Минуты через две она вернулась к нам, зачем-то выключила телефон и молча проследила за тем, как полупустой автобус закрыл двери и скрылся за поворотом.

– Теперь я уже не так сильно тороплюсь, – сказала она довольно безразличным тоном. – Можем прогуляться.

– Холодно же. Может, лучше на выставку?

– Нет, мне не хочется никуда ехать. Пойдемте, здесь неподалеку есть сквер.

Глава третья

Знаете, как мне стало известно о том, что Иришка была в курсе моего краткосрочного – в пятнадцать минут – романчика с Дроздовой? Она снова стала пропадать, говорила холодно, чаще ездила к каким-то друзьям, а с нашими общими знакомыми встречалась тогда, когда с ними не было меня. Я две недели пытался выяснить, что происходит, и только тогда она выпалила мне в телефонную трубку, что все знает. Я даже не почувствовал вины – так был измотан. Но все же уговорил встретиться, и, когда мы увиделись с глазу на глаз, опять поддался слабости, умолял о прощении, клялся ей в любви. И она разжалобилась. На самом деле ей не за что было обижаться, она меня не любила. Она держала меня под рукой из-за какой-то выгоды. Я должен был догадаться об этом, но так боялся, что без нее моя жизнь пойдет к черту, что всеми силами закрывал глаза на ее свинское поведение.

О моем благополучии заботился только Петя. Он один знал, что нужно было что-то делать, чтобы вытащить меня из этой паутины. Он был голосом моего страха, повторяющим: «Она тебя не любит, она тобой пользуется». Я возражал и сопротивлялся ему, как мог, но, когда страхи обретают голос, тело и душу, с ними очень тяжело бороться.

В октябре, в его дождливой середине, я как-то вычитал в интернете про один семинар по режиссуре. Семинар подходил к концу, осталось всего одно занятие, но я все равно решил сказать о нем Пете, зная, что тот увлекался подобными событиями.

– Хочу! – воскликнул он. – Когда?

– Завтра, в шесть вечера. Правда, предыдущие два урока мы пропустили, но можно сходить на этот.

– Сколько стоит?

– Полторы.

– Хм, – задумался Петя. – Ну, вообще-то, я уже договорился завтра приблизительно в это же время потратить приблизительно такую же сумму.

– Что это значит?

– Лерка позвала куда-нибудь сходить вместе. Вроде пообещал уже.

– Лерка? Я правильно понял?

– Нет, неправильно. Не Лерка, а Лерка.

Лера училась вместе с нами. Она сохла по Пете с первого курса. Странно, почему он только сейчас решил куда-то с ней пойти, ведь и до этого у него было полно возможностей.

– Значит, романтическое свидание? – Я зачем-то сыронизировал.

– Э-э-э, не думал об этом с такой стороны. А у тебя какие планы?

– Один я точно не пойду на семинар. Тем более я не так уж хорошо разбираюсь в режиссуре.

– Тогда пошли с нами.

Вот, это снова было очередное звено в цепочке событий. Мы с Петей не заговаривали о Дроздовой, не вспоминали о том, что между нами было, словно мне правда все это приснилось. А теперь он предлагал мне пойти вместе с ним на встречу с Леркой, и я ясно различил в его голосе намек. Я, естественно, был против всяких таких извращений. В этом плане я придерживался очень консервативных взглядов: успешные и образованные мама с папой, сестры-медалистки, полная семья, любовь, рестораны, конфеты-букеты, свадьба и много детишек. Что там еще в списке?

Короче. Я согласился пойти с Петей.

Пообещав Иришке, что это было в первый и последний раз, сказав ей, что все произошло «по пьяни», я с совершенно трезвой головой, даже без уговоров, решил встретиться с этим психом Воронцовым и влюбленной в него одногруппницей. Ненавидя себя за внезапную страсть к такого рода приключениям, за то, что мне, откровенно говоря, снова хотелось оказаться с Петей и какой-то непонятной девицей в одной койке, я еле дотерпел до следующего дня. Петя прислал мне адрес кафе. Я вышел на станции «Китай-город» и уже через несколько минут был на месте.

Но ничего особенного про наше совместное свидание с Лерой я рассказать не могу. Скажу только, что она очень удивилась и даже сначала немного расстроилась, увидев меня. А у Пети не было никакого подготовленного плана на наш счет. В итоге, конечно, ничего не получилось. То ли из-за того, что мы слишком долго разговаривали об университете, то ли из-за туалета, который оказался слишком тесным для троих, мы просто разошлись по домам, оставив официантке приличные чаевые.

Эта неудача не помешала мне опять испытать мерзкое чувство стыда и вины. Я почувствовал себя грязным извращенцем. Так я и заявился домой.

– Котик пришел! – Маринка передразнила мамин голос. – Ну? Где был? Что делал? Что это от тебя так воняет, ты же вроде не куришь!

– Я был в кафе.

– С кем?

– С друзьями. – Я пошел в ванную умываться, сестра за мной. Мне было совестно на нее смотреть.

– А, конечно! Это они все курят, а ты просто рядом стоял. Тебе, вообще-то, Иришка звонила. Сказала, ты не отвечаешь.

– Да? Наверно, не слышал. Все, Марин, выйди. Я хочу помыться.

– Помыться? Вот это новость! – ответила она. Через пару секунд из комнаты уже доносилось ее пение.

Я вытащил из кармана телефон. Экран высвечивал два пропущенных вызова от Иришки. Как странно, раньше я всегда слышал ее звонок…

* * *

Все вокруг завалило снегом. Мы вышли на узкий белый тротуар и пошли вперед.

– Меня зовут Ярославна.

– Ярославна? Это отчество?

– Ха-ха. – Она сверкнула глазами. – Всю жизнь мне приходится что-то отвечать на эту шутку.

– Прости. – Петя пошел на попятную. – Дурацкая шутка, верно. Ярославна… Это прямо как в «Слове о полку Игореве». Кстати, это Игорь. – Он указал на меня рукой. Кажется, ему очень понравилось это «совпадение» наших имен.

– Очень приятно. Ну а тебя как зовут?

– Петя.

– Петя и Игорь…. Откуда вы знаете о Вигеланде? Я-то думала, он мало кому знаком. Я как-то видела его скульптуры, но не запомнила имени. А сейчас вот в журнале наткнулась…

– Для нас он очень даже известен. Мы недавно как раз беседовали о скульптуре.

– Вот как?

– Мы учимся на искусствоведов, – вставил я, чтобы не ломать дальше комедию. Когда это мы недавно беседовали о скульптуре? Когда трахали Дроздову?

– Правда? Это же здорово! – Она прямо просияла. Если бы я знал, что это может производить такое впечатление на девушек, я бы почаще рассказывал о том, на кого учусь. – А на каком вы курсе?

– На четвертом. А ты?

– Я на первом. Журналистика.

– Классно. Интересная профессия?

Мы дошли до сквера, хотя «сквер» – это слишком громкое слово для подобного места: так, небольшой пятачок между двумя дорогами и несколько лавочек под деревьями.

– Тебя все, наверно, спрашивают что-нибудь про глаза?

– Да, конечно, – ответила Ярославна Пете. – Все.

– Это не линзы?

– Нет, у меня правда глаза разного цвета.

– Очень необычно.

– Да, но уж лучше бы оба они были синие. Надоело, что все, кто замечает этот дефект, меня разглядывают.

– Разве это дефект? По-моему, очень красиво.

– Ты бы сказал то же самое, если бы так не считал?

– И все-таки ты смотрела на нас в метро, – снова заладил Петя, уходя от обвинения.

– Да. Я видела, что Игорь улыбался. Это было очень забавно: все сидят серьезные, кто читает, кто спит, а он улыбается.

Мне вдруг стало тепло.

– А потом он так смешно вскочил и побежал к дверям, что я чуть не засмеялась.

– Да, я его еле поймал.

Мы все переглянулись. Носы у нас были красные, губы потрескавшиеся. Мы одновременно усмехнулись.

– Дикий мороз сегодня, – сказал я после паузы, и Ярославна потерла руки в перчатках.

– Да. Но я могу еще немножко погулять. Пока пальцы совсем не отвалятся.

– Твоим пальцам ни в коем случае нельзя отваливаться. Но мы даже не можем пригласить тебя где-нибудь посидеть, потому что уже в обед проели все деньги, правда? – Петя толкнул меня локтем. – Мы же не ожидали, что сегодня повстречаем фанатку Вигеланда.

– Ничего страшного, мне все равно скоро домой.

– Нет, погоди. Мы должны что-нибудь придумать. Что, если я приглашу вас всех ко мне? Правда, кроме чая, у меня ничего нет. Здесь недалеко.

– Ты живешь поблизости?

– На «Измайловской». Три минуты от метро.

Меня пробрала дрожь. Я уже забыл, чего можно было ждать от Пети. Ярославна согласилась на его предложение, и внутри меня что-то опять начало метаться и бунтовать. Я чувствовал, что все шло не так, как нужно. Она не должна была соглашаться. Она не должна была ехать с нами. Беги, девочка!

«Ладно, – сказал я сам себе, – если Петя станет распускать руки, я его остановлю».

От этого обмана мне сразу стало легче.

Я познакомился с Петей в институте. Мы попали в одну группу и сразу нашли общий язык. О, да! Малодушные слизняки обрели друг друга. «Ботать» мне предназначалось с самого рождения, семья-то, как-никак, интеллигентная. А в Петиной судьбе просто случился незапланированный сбой. Воронцов познакомил меня со своими друзьями. Григорий, Иришка, Вадик – это все они. Из моих личных знакомых там только Серега Морозов, и все. Друзья его тоже, кстати, были «на удивление». Если б я ничего о нем не знал, то подумал бы, что такой тип скорее ошивается по подворотням и смело катится вниз по наклонной, а не просиживает штаны в Третьяковке.

Петя, в отличие от меня, учился на бюджете и постоянно где-то подрабатывал, потому что очень нуждался в деньгах. Самой большой его слабостью были дорогие коллекционные книги об искусстве, на которые он за раз мог потратить всю зарплату. Что еще сказать? Мы учились прилично, в меру прогуливали, в меру запаздывали со сдачей курсовых, но исправно посещали все выставки, ходили на встречи с художниками и писателями, поэтому считались студентами, подающими надежды.

У Пети были большие глаза, он верил снам и каждый раз рассказывал их мне. Неправдоподобную ахинею с кучей деталей и слишком уж логичным поведением всех и каждого в его сне.

А еще он заливал все вокруг кровью, которая постоянно шла у него носом…

…Мы очень скоро добрались до Петиного дома, и теплый подъезд показался нам райским курортом. Мне нравилось, как пахло в этом подъезде, – свежей побелкой и плесенью. Здесь как будто витал дух старинных подземелий, маленьких европейских музейчиков, уводящих в подвалы с земляным полом.

– Вообще-то, тут живет моя бабушка, – сказал Ярославне Петя, доставая ключи от квартиры. – Но сейчас ее нет дома.

– Это похоже на квартиру пожилой аристократки. – Ярославна разулась и поглядела по сторонам. Нас окружала антикварная расшатанная мебель.

– Она такая и есть, моя бабуля. Пожилая аристократка. Ванная там. Мойте руки и идите на кухню.

Он побежал ставить чайник, а мы остались вдвоем греть пальцы под струей горячей воды в ванной. Я заметил, что Ярославна смотрит на мое отражение в зеркале с улыбкой.

– Почему ты все время молчишь? – дружелюбно спросила она.

«Потому что ты сделала глупость, согласившись идти с нами».

– Стесняюсь, – ответил я и начал усердно вытирать руки.

Наконец мы добрались до кухни.

– Садись, – сказал ей Петя. – Ты пьешь зеленый? Черный тоже есть.

Она села на табуретку и сложила свои маленькие ладошки на коленках.

– С сахаром? Лимон надо?

– Нет, лимон не надо, спасибо.

Я тоже сел на свободный стул и стал смотреть за ней, за тем, как она насыпает песок себе в чашку. Без пальто она была еще крошечнее, вся такая хрупкая, как китайская вазочка. Она сильно отличалась от моей Иришки, похожей на приторную конфету. Все в ней было по-другому. Я попытался угадать очертания ее фигуры под толстым вязаным платьем, и мне показалось, что тела там вообще нет, – такая она была маленькая.

– Где сейчас твоя бабушка?

– В гости уехала, – сказал Петя, открыв холодильник. – Любишь такие пирожные? Есть еще вот эти. У моей бабушки много родственников. Некоторые из них живут в других городах. Она постоянно всех навещает. Это у меня в нее страсть к путешествиям.

– Ты любишь путешествовать?

– Да.

– Где-нибудь был недавно?

Мы с ним переглянулись.

– Да, вот были летом в Италии.

– Вместе?

– Да.

– Вдвоем?

– Никто с нами и не поедет, – уклончиво ответил я. – С нами совсем не круто. Мы же искусствоведы.

– Зануды, одним словом, – добавил Петя.

– Значит, вы смотрели достопримечательности?

– Мы… – Мы опять обменялись взглядами. – Стыдно признаться, в первый день так нажрались, что просто провалялись в номере, пропустив все, что только можно. Но зато потом все нагнали сполна. И больше не велись на белое вино в жару.

– Нажрались? Не похоже на вас.

По моей спине пробежал холодок. Неужели можно было настолько заблуждаться на наш счет? Мне показалось, что Петя тоже немного растерялся. Он, видимо, как и я, вспомнил, до чего довела нас наша последняя попойка.

Ярославна тем временем достала из сумки телефон и несколько секунд безразлично смотрела на него.

– Совсем забыла, что я его выключила, – сказала она себе под нос.

– Зачем? – спросил Петя.

Она задумалась и долго ничего не отвечала, потом внезапно сказала:

– Здорово, что никто не сможет до меня дозвониться, иногда это очень полезно. Как будто я на день попала в какой-то другой мир, где у меня нет ни друзей, ни родственников. Вам никогда не хотелось прожить хотя бы день из чужой жизни? Вот сейчас мне никто не звонит, и такое ощущение, что никого как будто и нет. Я могу говорить вам все что угодно. Может быть, я никакая не студентка? И не журналистка? Вы вообще ничего обо мне не знаете, поэтому сейчас я могу быть кем захочу.

«Да-а, мы тоже можем говорить тебе все, что взбредет нам в головы. Главное, чтобы у тебя сердце не выскочило от удивления, когда ты поймешь, какие мы на самом деле».

– Хотя… нет, – тем временем продолжала она, – все-таки вам стоит знать, что мама у меня есть, и мне правда не мешало бы ей позвонить. Здесь есть домашний телефон?

Она набрала номер и дождалась ответа.

– Алло, мам. Это я. Я ненадолго зашла к друзьям из института. Да, меня проводят. Нет, я не с ним. Ну просто не с ним, нет. Да, здесь есть мальчики, они меня проводят. На телефоне села батарейка. Ладно. – Она повесила трубку и повернулась к нам. – Ну вот, все. Теперь вы будете моими друзьями из института.

– Погоди-погоди, кто тебе после этого поверит, что ты учишься в институте?

– И правда! Кем тогда вы мне будете?

– Надо над этим подумать. А вообще, можно использовать эту идею и снять занятный фильм.

– Но мы, к сожалению, пропустили семинар по режиссуре, – сказал я.

– Вы увлекаетесь кино? – Ярославна взяла еще одно пирожное.

– Немного.

– Сейчас все увлекаются кино. Особенно арт-хаусным. Арт-хаус вообще в моде.

– Образованным людям хочется смотреть умные фильмы, фильмы с идеей. И зачастую идея рождается без хорошего бюджета.

– И во всех ли есть идея?

– Нет. – Петя покачал головой. – Надо действительно в этом разбираться. Я слышу скептицизм в твоем голосе, так? Ты не любишь кино?

– Люблю. Но несколько фильмов, которые я видела в последнее время, были слишком мрачными. Уныние, чернуха, вы понимаете. Меня это угнетает. Я знаю, что всем этим гораздо легче воздействовать на людей, но все равно не могу оценить такое кино по достоинству. Люблю старые фильмы.

– Французские?

– Французские очень странные.

– Есть немного. А вот Игорь любит драмы.

Они оба повернулись ко мне. Я потерял нить их разговора и услышал только про драмы.

– Ну да, – буркнул я.

– Я тоже люблю драмы, – сказала Ярославна, и ее голос отчего-то немного изменился. – Но редко смотрю. Если только представить, будто все происходит на самом деле… А ведь драмы в кино и драмы в жизни – совершенно разные вещи, да? Ты бы не хотел, чтобы с тобой произошло то же самое, что и с героем какого-нибудь трагичного фильма?

– Иногда жизнь кажется пустой, – ответил я. – Сейчас я бы точно не хотел никаких потрясений, но иногда бывает, что хочется.

– Может, посмотрим кино? – вдруг предложил Петя.

– Не знаю, смотря что…

– Пойдемте в комнату, я поищу. Точно записывал что-то для бабушки.

Ярославна взяла кружку с недопитым чаем и пошла за нами. Телик располагался в большой комнате, уставленной старыми добротными сервантами. За стеклом тускло поблескивали корешками подарочные издания книг по искусству, которые обожал покупать Воронцов.

– Сколько здесь книг! – Ярославну сразу привлек их вид. – Художники, художники… вот и скульптура… Твоя бабушка тоже увлекается искусством?

– Да, но это все мои книжки, – ответил Петя, роясь в ящике. – Бабушка единственная обрадовалась моему поступлению. Мама не хотела, чтобы я был искусствоведом. Ей кажется, что это бестолковая профессия.

– А папа?

– Как насчет «Амели»? Ты смотрела «Амели»?

– Нет, но мне сто раз про нее говорили. Мне должно понравиться?

– Определенно!

* * *

На этом заканчивается мой пост от седьмого ноября.

Странно, что я так и не написал того, ради чего его начал.

Прежде чем я расскажу по памяти, чем все-таки на самом деле закончился тот осенний вечер, надо кое-что добавить. Помните Леру? Ту самую, с которой у нас ничего не получилось в кафе? Так вот, потом у нас с ней все было нормально. Здесь же, в этой квартире Петиной бабушки. Всего за несколько дней до появления в нашей жизни Ярославны.

Итак, седьмое ноября. Диван перед телевизором был обит гобеленовой тканью, изображавшей жизнерадостную фламандскую деревушку. Я сел с краю, прямо на чей-то дом. Фильм «Амели» я видел уже не один раз, поэтому в экран почти не смотрел, а все только думал о Ярославне, рука которой лежала рядом с моей рукой на голове веселого пастуха. Я мысленно просил ее бежать от нас, грязных извращенцев, – порождений нашего грязного города.

Всего неделю назад тут была Лера… Правда, фильм мы ей смотреть не предлагали. И тогда я не заметил, что жители вышитой деревни глядят на меня так враждебно.

– Вы зовите меня Ясна, – сказала Ярославна. – А то Ярославна и правда звучит как отчество.

– Ясно, – сказал Петя и тут же добавил с улыбкой: – В смысле яснО, а не ЯснА.

Интересно, зачем я нужен был Воронцову? Он же так легко находил с девушками общий язык. Зачем ему нужен был я в роли свидетеля и соучастника? Чего он хотел от меня? Зачем втягивал меня в свою жизнь? Что это было за отклонение? А я? Кем я был, если соглашался на все это? Или, может, это было совершенно нормальным явлением в мужской дружбе, и я просто об этом не знал? Ха-ха.

Добрый французский фильм, конечно, не мог не произвести впечатление. Надо быть совсем бесчувственным, чтобы не любить «Амели», – и вам вряд ли удастся меня в этом переубедить. Ближе к середине Петя выключил свет и предложил разложить диван, чтобы было удобнее смотреть. Я сказал ему, что идея – полный отстой, и мы останемся сидеть, как сидели? Нет.

Я так разволновался, что уже не мог понять, чего хочу. Было бы лучше, если бы фильм вообще никогда не кончился и мы просто так продолжали бы лежать рядом, еле-еле касаясь друг друга пальцами. Ясна улыбалась, глядя в экран. Я долго искоса наблюдал за ней, рассматривал ее лицо, короткую челку, одежду. На ней были красные колготки. Я подумал, что Иришка никогда бы не стала ходить в красных колготках.

К тому времени как лениво поползли титры, я пребывал в состоянии, близком к панике. Может, вам покажется, что мне просто не нравилась девушка? Она мне понравилась сразу – с той самой минуты, когда я только увидел ее в метро. И меня начинало подташнивать, едва я представлял, что Воронцов будет ее трогать.

– Ну как? – Петя потыкал в пульт, и экран телевизора стал ядерно-синим. В его потустороннем свете я увидел, что Петина голова лежит на плече Ясны.

– И правда хороший фильм. И почему я раньше сопротивлялась и отказывалась его смотреть? После него мне захотелось в Париж, а ведь многие говорят, что там вообще нечего смотреть, кроме Лувра. Я в это не очень верила, конечно, а теперь не верю совсем.

Петя встал, вынул диск из плеера. Ясна тоже было поднялась, но мой друг не дал ей даже слезть с дивана: он поймал ее за руки и приблизился к ее лицу.

– Мне нравится, как от тебя пахнет. Что это за запах? Мандарины?

Я видел, что пальцы их рук были сплетены. Она не двинулась с места, точно застыв, и только хлопала ресницами, пытаясь высмотреть что-то в его глазах. Петя прижался к ее губам, но она не ответила на его поцелуй, хотя и не отвернулась. В ней происходила какая-то борьба. В тот момент она стала понимать, в чем дело… Давай, маленькая, соображай скорее… Я тебе ничем не помогу…

Мне показалось, что Ярославна дернулась, но ее руки были тесно зажаты в Петиных пальцах. Она медленно обернулась на меня. А что я должен был сделать? Я сидел, будто пригвожденный к дивану вилами, пиками и косами жителей фламандской деревни, и даже не мог пошевелиться. И в глаза ей смотреть не мог – меня смущали ее разноцветные радужки. Мне казалось, что я должен непременно смотреть в какой-то один из ее глаз: в карий или в синий. Но не знал, как выбрать, в какой.

Интересно, что, если она начнет кричать и вырываться? Отбиваться? Плакать? Что мы будем делать? Совершать преступление?

Петя опустился на диван, потянул ее к себе. Его руки ослабили хватку. Тут она снова повернулась к нему и вдруг медленно и даже нежно провела по его щеке пальцем, хотя ее пальцы слегка дрожали – это я увидел.

– Ты очень красивый, Петя. Редко встретишь такого красивого мужчину. – Она сама забралась к нему на колени. – И… что же у нас тут происходит?

Я думал, что Петя скажет что-нибудь, но он смотрел на Ясну и ничего не отвечал. Я предполагал, что он найдет слова, – эта скотина всегда умела находить нужные слова, чтобы усыпить бдительность собеседника. Например, мог бы ответить, что сегодня день из другой жизни Ясны и что она должна сделать что-нибудь такое, чего не делала раньше. Но он даже опустил руки и перестал тискать ее бедро. Так, в тишине и темноте, мы просидели несколько долгих мгновений, потом я заметил, что Ясна делает какой-то жест рукой, и различил наконец, что она манит меня ближе. Я кое-как привстал с крыши деревенского дома и подполз к ней. В темноте мою шею обвили ее руки (да, все-таки вздрагивающие!), и она поцеловала меня. Появилось ощущение, будто за это седьмое ноября я прожил целую долгую жизнь, и теперь кто-то невидимый и как будто давно знакомый прикасается ко мне, нежно тянет за волосы за затылке – пусть даже и просто от страха.

Я снова ощутил Петино присутствие рядом, Ясна потянулась к нему. Все шло не так, как я и говорил. Что это были за нежности? Разве ради этого мы все затеяли? Но я не успел додумать эту мысль: крошечные ладони снова принялись трогать мое лицо, пальцы скользнули по векам, касаясь ресниц. Медленно, пребывая в состоянии, которое даже и возбуждением назвать было нельзя, я нащупал сквозь плотное вязаное платье худенькую талию, затем пояс лифчика – это значило, что у Ясны под одеждой все же было тело!

Внезапно моя рука, осторожно ползущая по ее груди, наткнулась на маленький жесткий комочек. Я пощупал свою находку, но, так и не поняв, что это, решился посмотреть Ясне в глаза.

– Здесь цепочка. – Она взяла мою руку, приложила ее к своей шее, и я ощутил прохладное прикосновение металла. – Тяни за нее.

Я подергал за цепочку и вытащил из-под вязаного воротника платья крупную золотую подвеску. В смутных бликах света из окна мне удалось разглядеть в ней рыбку. Она была сделана прямо как настоящая, с подвижными мерцающими чешуйками и круглыми глазами.

– Это рыба?

Петя взял подвеску в ладонь.

– Да, – ответила Ясна. – Золотая.

– Здоровская, – сказал мой друг. Хорошо, что его легче легкого можно было отвлечь блестящими побрякушками. – Как живая. Вся двигается.

– Да. Это подарок.

– От кого?

Ярославна молчала несколько секунд, а потом сказала:

– От полковника Аурелиано Буэндиа.

Сейчас очень забавно это вспоминать. Услышав ее ответ, я вдруг нервно рассмеялся. Сначала, конечно, пытался сдержаться, но не получилось. Не понимаю, что тут было смешного. Мы втроем, в темноте, в пустой квартире, занимаемся непонятно чем, а она вдруг говорит такое! Мне было очень весело.

– Он у нас ценитель… интеллектуального юмора, – произнес Петя.

– Ценители интеллектуального юмора – вымирающий вид, – отозвалась Ярославна.

– Ясно. В смысле, яснО, ты поняла…

Я только смог успокоиться, как услышал откуда-то издалека звонок телефона. Мобильник глухо вибрировал в кармане куртки в коридоре и издавал трели, призванные возвещать мне о том, что Иришка желает со мной пообщаться. Вместо меня на ноги вскочил Петя и понесся в темный коридор.

– Стой, сволочь! – крикнул я.

Естественно, было уже поздно. Я слышал, как он роется в моих карманах. Я обнял Ясну и положил подбородок ей на плечо, снова почувствовав, как ее бьет еле ощутимая дрожь.

– Алло! Н-да, это Петечка, – сказал язвительно Воронцов. – А что, ты разве не со мной хочешь поговорить? Нет, не позову, поговори со мной. Нет, поговори со мной.

Я закрыл глаза и безнадежно усмехнулся.

– Кто это звонит? – спросила меня еле слышно Ясна.

– Тоже кто-то вроде Аурелиано Буэндиа, – сказал я. – Я бы назвал еще кого-нибудь из этой книжки, но не помню остальных имен.

– Да, у меня все прекрасно, – продолжал Петя. – Как всегда. Да не могу я позвать Игоря! Нет его. Так вот и нет. Он забыл у меня свой мобильник. Ну да. Пока, спи сладко.

Он швырнул мой телефон куда-то в темноту.

– Послушайте, – подала голос Ясна, оттягивая вниз свое пушистое платье. – Мне пора уходить.

Мы замерли.

Ярославна слезла с кровати и включила свет. Я поглядел на Петю – у того было удивленно-грустное и какое-то глупое лицо. Но чему он удивлялся? Неужели не понял с самого начала, что ничего не получится?

– Уже поздно. За меня будут дома волноваться, – сказала Ясна. – Я пойду.

– Постой, мы тебя проводим. – Петя поднялся вслед за ней.

– Нет-нет, не надо.

– Но… такая темень на улице!

«Ха-ха, где это видано, чтобы маньяки провожали девушек до дома! Воронцов, ты идиот».

– Не надо. Меня есть кому встретить.

Она очень быстро обулась и накинула пальто.

– Пока, – сказала она.

– Пока, – как-то безразлично ответили мы хором.

Ярославна не обняла нас. Она была нам совсем чужой. Мы видели ее впервые. Она открыла дверь, самостоятельно справившись со сложным замком, и вышла, как мне показалось, слегка пошатнувшись, а мы так и остались стоять на коврике в прихожей, кажется, не успев даже заметить то мгновение, в которое она исчезла.

Я тогда подумал, что ее как будто и не было, и мне стало очень хреново.

Так закончилось седьмое ноября.

Глава четвертая

На следующий день я проснулся с ощущением чего-то несбывшегося. Во сне я плакал. Офигенно, надо рассказать при встрече Воронцову – ему точно понравится такая дурь.

Кстати, если вернуться к моему пробуждению, то разбудила меня Маринка: она влетела в комнату, как обезумевшая птица, споткнулась о мой рюкзак и рухнула прямо на кровать.

– Черт возьми! Понаставил тут капканов! Ну? Вставай. Вставай, Игорь. Катя уже скоро зайдет за нами.

– Какая Катя? – не понял я. – Мне в универ надо, сегодня же среда.

– Мне бы так по утрам вспоминать дни недели! – Она закатила глаза. – Не надо тебе ни в какой универ, ты сам говорил.

– Ты бредишь? – Я попытался отпихнуть ее ногой.

– Сегодня восьмое число, у вас отменили встречу с каким-то там… ну как его… Игорь, ты обещал сходить с нами в магазин.

Я тут же все вспомнил. Ну да, случайно обронил при сестре, что беседу с одним известным критиком перенесли на другой день, так она сразу ухватилась за это, как за соломинку! У нее была навязчивая идея избавить своего любимого брата от страданий по Иришке и познакомить с какой-нибудь подругой, которую она считала подходящей для меня партией. Забавно, честно.

– Катя? – уточнил я. – Катя была в прошлый раз. К тому же я не обещал идти с тобой. Я просто сказал, что, возможно…

– Ты сказал, что тебе нужно купить… Что тебе нужно купить? Джинсы? Вот и пошли с нами.

Я, как ни странно, согласился. Мне, выросшему с двумя сестрами, приходилось много таскаться с ними и с мамой по магазинам, поэтому я до того привык к таким походам, что мог стойко их выдерживать. Вряд ли это добавляет крутости в мой образ, но хотя бы сестры меня за это любят.

– А вы что, прогуливаете лекции? – спросил я.

– Ничего страшного, один раз можно. Зато в магазинах сейчас народу мало. А кстати, твой друг… симпатичный который… не хочет с нами пойти?

– Петя? Нет, – ответил я и засмеялся. – Если он пойдет, это может плохо закончиться для твоей Кати.

– Что это значит? – спросила Маринка. – Что? Что-то ты больно веселый с утра!

Я, конечно, ничего не стал ей объяснять по поводу своей шутки и пошел в душ. Петя, возможно, согласился бы с нами пойти: однажды Люда минут пять затирала ему что-то про свое выпускное платье (она всегда вдается в ненужные подробности), а он кивал с умным видом, будто что-то в этом понимал. А при единственной встрече с Маринкой он спросил, как называется ткань, из которой сшита ее кофта, но при этом ткнул ее пальцем прямо в грудь, так что не знаю, реально ли его интересовал материал.

Когда пришла эта Маринкина Катя, я заметил в ней только одну особенность – у нее не было разного цвета глаз. Меня это поразило. Еще меня поразило то, что я не подумал об Иришке, едва проснувшись; не взял первым делом свой телефон и не проверил на всякий случай, не прислала ли моя девушка какое-нибудь сообщение, как когда-то делала. Я не ощутил себя самым никчемным существом на свете, не посочувствовал сам себе из-за того, что моя постель пуста (ну, внезапное появление Маринки в ней, конечно же, не в счет), не заметил ни вещей Иришки на своем столе, ни нашего совместного фото там же.

Этот день начался не так, как дни в моем прошлом.

Я чего-то ждал от холодного восьмого числа, ждал, когда мы вышли втроем на улицу, ждал, когда пришли в огромный торговый центр. Девчонки таскали меня по магазинам часа три, а я даже не заметил, как пролетело это время. Мне нравились редкие люди, попадавшиеся нам по пути, – они были улыбчивыми и красивыми; мне даже нравились тряпки, которые показывала мне моя сестра; и мне больше не нужна была Иришка, чтобы радоваться.

Мы пошли в «Старбакс» на втором этаже. Я взял мокко и потащил кучу пакетов с обновками Маринки к крайнему от входа столику. Она снова потратила все скопленные деньги на шмотье, и уже через месяц начнет у меня «одалживать». Скорее бы она уже обзавелась состоятельным мужиком, который сможет все это терпеть.

Просторные ряды торгового центра казались праздничными и умиротворенными, и невозможно было представить, что снаружи здание выглядело как безоконный оранжевый кубик.

– Игорь, что ты молчишь? Поговори с нами.

– Что, хочешь и со мной обсудить, как сидят те брюки на твоей заднице?

Девушки засмеялись. Склонив набок голову, Катя украдкой посматривала на меня. Она напомнила мне волнистого попугайчика, который был у нас с сестрами в детстве, – он точно так же нагибал голову. Похоже, что я этой Кате понравился… Вообще-то я был не того типажа, который нравится девушкам с первого взгляда, но, предполагаю, Маринка провела такую масштабную рекламную кампанию на мой счет, что ее подруга не могла не влюбиться заочно. Она же не знала, что перед ней на самом деле человек-безволие. Супергерой с бесполезной суперсилой.

– Ну серьезно, Игорь. Я обещала Кате, что ты будешь развлекать нас, а ты как воды в рот набрал.

Я хотел снова отшутиться, но вдруг увидел на столе перед Катей чашку чая и блюдце с бесформенным пирожным. Я поспешил отвернуться, но взгляд тут же упал на витрину, манекены в которой были одеты в разноцветные колготки.

Красные колготки! Моя рука медленно двигалась вверх, едва касаясь ее ножки, присогнутой в колене. Я представил ее без одежды, только в этих колготках. Мне захотелось так ее сфотографировать – лежащую в полумраке на многолюдной фламандской деревне, с растрепанными темными волосами, с большой рыбкой на груди. Сфотографировал бы, а потом смотрел бы иногда – в те минуты, когда жизнь становится совсем паршивой.

– С тобой все нормально? – Марина выдернула меня из глубин моих фантазий, не сказать даже, что эротических.

Мне нечего было ответить. Я потянулся к телефону – за целый день никто мне не звонил. Да и кто мог? Разве что Петя?

Знаков внимания от Иришки я больше не ждал, значит, Петина цель была достигнута. Он мог больше не беспокоиться обо мне. Мог больше не придумывать способы, как меня развлечь.

Сейчас мне трудно вспомнить, о чем еще я думал тогда. Знаю только, что как-то случайно вспомнил, что Петя записал Яснин номер телефона перед тем, как мы начали смотреть кино. Думаю, что именно это меня и зацепило. Сам факт того, что Петя знал, как ее найти, не давал мне покоя. Нет, я, конечно же, не признался ему, что хотел ей позвонить. Я и себе в этом не признавался. Зачем звонить девушке, с которой познакомился только ради мимолетного секса?

Вот, нашел кое-что в своем блоге. Написал это восьмого ноября, словно чувствуя, что седьмое для меня еще не закончилось и не закончится еще очень долго:

«Я думал, что ее светлыми волосами можно любоваться вечно, что надо быть слепым, чтобы не замечать их красоты. Я думал, что, несмотря ни на какие бури в наших отношениях, несмотря на стремительно исчезавшие дни, я никогда не перестану желать прикоснуться к ней. Я думал, что детский, всегда немного удивленный взгляд, такой же, как у нее, должен быть у каждой девушки, чтобы она могла вызвать во мне симпатию. Я думал, что только ее голос способен заставить мое сердце сжиматься и вздрагивать.

Но сегодня я видел много девушек, которые были во много раз красивее нее. Оказалось, что очень у многих из них длинные светлые волосы. Оказалось, что даже издалека можно почувствовать фруктовый запах их кожи. И та, которую я вчера целовал, смотрела колко, внимательно, совсем по-взрослому. От нее пахло по-чужому. Она наблюдала за нами из-под полуприкрытых век, будто это мы были частью какого-то ее эксперимента, а не она – нашего. Я видел, как блестели в темноте ее глаза… один синий, другой карий.

Она исчезла внезапно, как только включился электрический свет. Я ушел вслед за ней, но не смог ее нагнать – ее нигде не было. Петя был молчалив и растерян, и вид у него был такой, будто только что он, как и я, вдруг почувствовал себя грязно, словно совершил гадкое преступление. Не знаю, прав ли я, но мне кажется, что больше он никогда не предложит мне поучаствовать в подобном. Вчера что-то в нем изменилось. Что-то во мне изменилось».

Я был уверен, что завтра в универе попрошу у Пети номер Ярославны.

Когда же я его увидел, то отчего-то передумал. Точнее, не передумал, а решил сделать это попозже, когда найду подходящее объяснение. До вечера оно так и не пришло мне в голову.

Я наблюдал за Петей: он вел себя обычно, раздражал меня своими спорами с преподавателем международного права; несколько раз сказал, что с превеликим удовольствием не стал бы звать на свой день рождения Вадика, но тот заявится в любом случае.

– Празднуешь в это воскресенье? – уточнил я.

– Ну да, а когда еще? Хорошо, бабушки еще не будет, так что можно всем ко мне.

– Ты снова будешь трястись за квартиру.

– Да что они, в конце концов… не поломают же мебель?

– Ну, Вадик разобьет как минимум пять стаканов, – улыбнулся я и вдруг вспомнил свой недавний сон. – Кстати, мне тут снилось, что я реву.

– Что? Из-за чего? – оживился он.

– Из-за чего? Не помню. Да какая разница.

– А мне снилось, что я женщина!

– Черт, заканчивай!

– Нет, подожди! – перебил Воронцов. – Это были бессвязные эпизоды из ее жизни, а в конце я, то есть она разбилась на машине.

– Господи, да ты придумываешь!

На следующий день я снова планировал обзавестись Ясниным номером… так… на всякий случай. Нет, я тогда не собирался ей звонить. Просто мне хотелось, чтобы он был записан в моем мобильнике.

Но почему-то опять не смог узнать его у Пети. Тот, казалось, напрочь забыл об этой девушке, и я не стал ему напоминать.

– Может, это и не ее номер? – убеждал я себя. – Может, она выдумала номер просто чтобы отвязаться от нас?

Это могло быть правдой.

В субботу мне позвонила Иришка и предложила встретиться, «чтобы обсудить подарок для Пети».

«Тебя он тоже пригласил?!» – чуть не вырвалось у меня, но я промолчал, вспомнив, что в этой компании никого приглашать не было надобности, – все приходили сами.

Конечно, написав замечательной глубины пост про Иришку, на встречу я все равно согласился. Иногда наши собственные поступки кажутся нам такими тупыми, если смотреть на них сквозь пелену прошедшего времени.

Мне было интересно, что на самом деле хотела от меня моя бывшая. Я расстался с ней как-то постепенно, просто перестав звонить и требовать от нее внимания. Мы встретились в итальянском ресторане, где мне пришлось, естественно, оплатить все ее предпочтения.

– Подарим Воронцову деньги, – сказал я без энтузиазма. – Ему они сейчас очень нужны.

– Это же прозаично!

– Они ему очень нужны, – повторил я.

– Всем нужны деньги. Но подарок на день рождения…

– Нет, они ему так нужны, что он обрадуется им даже в свой день рождения.

– Почему ты так грубо разговариваешь? – обиженно спросила Иришка. – Злишься на меня? Ты прекрасно знаешь, что это ты виноват в том, что все разрушено.

– Я?..

– Ты… И Дроздова… это ужасно. Ты хоть знаешь, как мне было больно?

У меня даже слов не нашлось, чтобы ответить.

– Ты очень изменился, – выдавила она.

Короче говоря, мы сошлись на деньгах; Ире я предложил купить что-нибудь Пете лично от нее.

– Скажи, значит, ты меня больше не любишь? – спросила она притворно безразлично и таинственно одновременно.

– Зачем ты спрашиваешь?

– Какая разница? Скажи, Игорь.

– Я не хочу говорить о своих чувствах.

– Значит, «нет»…

– Ну, если для тебя это значит «нет», то пожалуйста.

– Тогда ответь нормально! – Она стала злиться.

– Я больше года говорил, что люблю тебя. Говорил по сто раз в день. Думаешь, легко теперь сказать «я тебя не люблю»?

Не помню, чем закончился тот спор. Правда, оказалось непросто вычеркнуть Иришку из своей жизни, тем более что у нее вдруг снова проснулся ко мне интерес. Это и раньше случалось: когда я уставал от ее пренебрежения, я становился холоднее и скрытнее, тогда она бежала ко мне со всех ног.

– Ты ей выгоден, – говорил мне мой страх по имени Петя.

Глава пятая

– К семи приходите. Что?

Я сидел бесполезным предметом мебели на кухне Петиной бабушки и наблюдал за тем, как Воронцов, Люда и Таня Морозова придумывают нам ужин. Петя тем временем еще и говорил по телефону, прижав трубку плечом к уху, потому что руки у него были перепачканы.

– Никакой травки! Да, имей совесть, Вадим! Не у себя дома!

Ну что за спектакль, первым же начнет спрашивать, не захватил ли кто. Выпендривается перед бабами, сволота.

Он с ловкостью акробата зажал трубку локтями. Да! Я еще не объяснил, почему руки у него были грязными… Петя готовил! То есть не именно в тот день, а вообще. Он реально умел готовить, причем делал это так круто, что мы каждый раз, оказываясь у кого-нибудь дома, пытались уговорить его что-нибудь сделать. Даже девушки признавали его талант.

– Уже полный балкон бухла, а этот дебил еще про травку! – Закончив разговор, он продолжал бубнить себе под нос, как ворчливый дед.

– Вадик просто большой ребенок. Он еще не повзрослел, – примирительно сказала Люда и вручила мне огромную миску с салатом. Люда высказывала свое мнение по каждому вопросу, иногда уносясь в такие дебри, что начинала путаться в собственных высказываниях. Я уже предчувствовал, что сейчас Вадик будет разобран по полочкам.

Я пошел бродить по квартире. В комнатах пахло старостью, но вместе с тем чем-то уютным, забытым, словно оставленным в прошлом. В личных владениях Петиной бабушки книги и спортивная сумка с вещами смотрелись осиротело. Комнатные цветы, названия которых я никогда в жизни не запомню, так буйно и гордо вывешивались из своих горшков, будто после отъезда Тамары Петровны остались за главных в этой квартире.

Я перетащил из маленькой комнаты в зал допотопный крепкий стол и разложил его; он был таким же самодостаточным, как и растения, – здесь все вещи и предметы жили своей собственной жизнью, отдельно от Пети.

– Сколько человек придет? – крикнул я, собирая из всех углов стулья и табуретки и придвигая их к столу.

– Сейчас, – донеслось из кухни.

Петя вошел в комнату и поставил на стол ту миску, в которой я мешал салат.

– Хрен их знает. Половина никак не определится: успеет – не успеет, сможет – не сможет… Оно и лучше. Так легче контролировать, чтобы не нажрались в стельку.

– А из универа кто-нибудь придет? – Я начал издалека. Ножка стула царапнула паркет.

– Кто, Лерка, что ли? – рассмеялся Петя.

– Ну, Кирилл там. Саня.

– Нет, я не позвал. Они как-то не вписываются, – он замялся, – лучше пусть все свои будут.

– Ну да. А кого-нибудь еще пригласил?

– Нет, да кого?

– Не знаю… каких-нибудь старых знакомых. Или новых.

Петя поглядел на меня пристально. Своими дурацкими намеками я смахивал на идиота.

– Можно было Ярославну, например. Интересно, по-моему. – Я сказал это как бы между прочим. – У тебя вроде был ее номер. Или нет?

– Да. – Петя принялся переставлять стулья в другом порядке. – Я думал ее пригласить. Странно, да? Я ей уже звонил, она не взяла.

– Звонил? – Я почувствовал, как внутри что-то оборвалось. – А когда?

– Сегодня. И вчера тоже. Ну и… В общем, не берет она. Но можно еще попробовать.

– Да, давай ее телефон. Ты иди готовь дальше, а я позвоню.

Я снова вернулся в маленькую комнату, плотно прикрыл дверь и уставился на заветные цифры. Почему я так хотел ей позвонить? И зачем было звать ее на Петин день рождения? А Воронцов! Тварина! Звонил ей и даже меня не предупредил! Я вспомнил свои записи в блоге о том, что Петя больше не станет втягивать меня в свои приключения. Кажется, я был прав.

Я позвонил. Первый длинный гудок заставил меня поволноваться, но, когда и через полминуты он продолжал монотонно звучать, я понял, что волнения напрасны.

– Ну что? – спросил Петя, едва я вошел на кухню.

– Не берет, как ты и говорил.

– Кто не берет? – с интересом воскликнула Люда.

– Да так, одна наша знакомая. Я решил, что надо ее тоже позвать, да и Петя не против, но только вот она куда-то пропала.

– Девушки иногда так делают… хотят показать… – Я не смог дослушать Люду, этого внезапного знатока женской психологии, и опять пошел звонить.

Как и в первый раз – ничего. Я позвонил три раза подряд, представив, что на месте Ясны посчитал бы себя навязчивым маньяком. По сути, я им и был.

В дверь позвонили, я пошел открывать. Серега Морозов подоспел на помощь своей жене и Пете.

– Ну как вы тут? Здорова, именинник!

– Привет. – Петя пожал его руку, заметно обрадовавшись его появлению. – Мы еле справляемся. Сегодня все будут жрать только салат.

– И индейку по-мексикански, – добавила Таня. – Представляешь, Петя такое умеет!

Я оставил их и удалился в свое убежище. Наглые комнатные цветы обвили меня своими холодными листьями, и я опять набрал номер Ясны, уже просто так. Маньяк так маньяк. Пусть считает, что кто-то сошел с ума. В этом плане мне, конечно, было на руку, что она не знала моего номера.

– Але? – вопросительно прозвучал голос в трубке, и я не сразу понял, что это было адресовано мне.

– Але, – повторили на том конце.

– Алло… Ясна?

– Да-да.

Я открыл рот, как рыба, и ничего не смог сказать. Я был застигнут врасплох. Забыл уже, что у нее был такой голос, резковатый и смелый.

– Ясна, привет! Я не знаю, помнишь ли ты меня… Это Игорь. Ну, искусствовед…

– А, припоминаю, – она засмеялась. – Привет. Ты долго звонил? Я не могла ответить, извини.

Дверь тихонько приоткрылась, и в комнату заглянул Петя. Лицо его вытянулось от удивления, когда я показал пальцем на трубку и беззвучно произнес: «Это она».

– А мы… Петя звонил тебе сегодня утром…

– Это был Петя? – Снова раздался ее смех. – Пусть не обижается, я не могла говорить. Перезванивать не стала, потому что не люблю перезванивать на незнакомые номера. Однажды перезвонила и нарвалась на какую-то злую тетку. С тех пор никогда так не делаю.

– Ясно, – я улыбнулся. Вот все как просто! А я уже успел напридумывать! – Ну… ты как?

– Отлично, а вы?

– И мы. Что сегодня делаешь?

– У меня много планов. А почему ты спрашиваешь?

– Сегодня у Пети день рождения.

– Правда? Так ты поздравь его от меня!

– Ладно, да. Но мы хотели пригласить тебя с нами… праздновать.

В ответ молчание.

– Мы празднуем тут, у Петиной бабушки! Будет несколько наших друзей…

– Несколько друзей? – переспросила она, и я вдруг почувствовал холод в ее голосе. Боже! Что она подумала о нас?! Наверняка посчитала нас кончеными извращенцами.

– Нет, стой… ты не поняла… Прости нас за тот вечер, это было… Я не знаю, что с нами было. Мы не такие, серьезно.

Она засмеялась опять, но на этот раз натянуто.

– У нас сегодня обычная вечеринка. Ничего не повторится… нам очень… стыдно.

– Я не смогу прийти, – ответила Ярославна, – правда. На сегодня много дел.

– Да, я понял.

– Но спасибо за приглашение, – она усмехнулась.

– Не за что…

– Ладно, тогда прощаемся? – Казалось, что она улыбается, но я не мог понять, значила ли эта улыбка что-то хорошее или же наоборот.

– Да, наверное.

– Пока, Игорь.

– Пока.

Ее голос сменился короткими нудными гудками.

– Не придет?

– Нет, – ответил я, стараясь скрыть новое для меня неопределенное чувство под миной равнодушия. – У нее дела какие-то.

Петя кивнул и пошел встречать остальных гостей, которые названивали в дверь.

У нас была огромная компания, поэтому как минимум раз в месяц, а то и чаще мы праздновали чей-нибудь день рождения. Еще мы собирались вместе почти на все остальные праздники, но иногда и просто без повода. Летом это было прекрасное время: мы устраивали пикники, катались на лодках, пару раз ездили на дачу и там отрывались. Зимой – сложнее. Приходилось либо сидеть у кого-то дома, – что по сути своей не так круто, как играть всем вместе в водное поло, – либо ходить в кино. Выставки и театр мало кого интересовали, в основном только меня, Петю и Григория. А, нет, был еще Тимур, он любил все, что связано с фотографией, и поэтому сопровождал нас на весенние «Фотобиеннале». Короче, все очень прилично. Лишь иногда немного легких наркотиков и хорошего алкоголя. Все были большими хорошими детками. Только мы с Петей слегка подпортили картину. Если уж в тебе есть гнильца, она же все равно вылезет, правда?

В квартиру Петиной бабушки многие любили «вписаться». Иногда торчали здесь по несколько дней подряд. А уж день рождения – самое милое дело. Так что сегодня ожидались все и даже больше. Правда, я неожиданно понял, что у меня дерьмовое настроение и совершенно не хочется видеть все эти веселые лица.

Я представил, что встречусь с Иришкой и вновь что-нибудь к ней почувствую. Вспомню, как мы целовались украдкой, когда наши отношения только завязывались. Вспомню, как ходил провожать ее отсюда до ее дома. Вспомню, как сводило все в животе, когда она дотрагивалась до моего тела, засунув руку мне под футболку… Почему же все закончилось?

И еще я не хотел видеть Вадика. Я пока еще не знал точно, но уже догадывался, что именно он рассказал Ире обо мне и Дроздовой. Я не хотел, чтобы он начинал свой обычный спор об искусстве, чтобы снова цеплялся к Пете, чтобы с умным видом включал «диванного» критика.

Но вы, конечно, понимаете, что я не провел весь вечер в тоске, – иначе не стал бы вспоминать этот день.

Вадим со своей новой девушкой пришел вслед за Сергеем и мало-помалу заострил свое внимание на мрачном мне, спросив, как поживает Иришка. Я ответил, что больше ее делами не интересуюсь, и он стал пересказывать своей любопытной подружке нашу историю, открыто намекая на то, что я, как полный козел, изменил Иришке с какой-то непонятной девчонкой, чем разрушил нашу прекрасную любовь. Я не знаю, почему Вадик был так слеп относительно Иры, но втайне порадовался, когда заметил, что, сильно увлекшись описаниями Иришкиных достоинств, он довел свою подругу до ревности. Петя в это время тоже разглядывал этих двоих. Я уже ждал от него комментария по поводу «сисечек» этой девицы. Хотя, вот странность, на самом деле ему нравились девушки, похожие на худеньких мальчиков из балетного класса. Какие-то бледные, блеклые, угловатые, странные. Но фигуристых барышень он был не прочь обсудить. Блондинки с большой грудью все же были больше в моем вкусе.

С приближением вечера народ стал валить толпами, катастрофически не хватало еды и стульев, но Петя волновался только о целости и сохранности бабулиных сервизов, а мне приходилось как-то находить места для сидения.

Мы играли в мафию, а гости все приходили и приходили. Мне казалось, что на всех не хватит игральной колоды карт. После мафии посыпались какие-то дикие тосты. Кто-то принес с собой две бутылки «Бейлиса» и «Монополию». Пришлось разгребать посуду на столе, чтобы освободить место для бумажного поля.

Дверной звонок в который раз затрезвонил – я уже перестал различать его в звуках игравшей музыки. Открывать пошел Григорий, потому что сидел ближе всех к выходу в коридор.

– Если это соседи, нам крышка, – пробормотал Петя. – Скажи им, что никого нет дома!

– Ага. А все эти ботинки в прихожей тогда чьи? – тут же откликнулась Таня.

– Петя, это к тебе, – крикнул поэт, и Воронцов поплелся из комнаты.

Я был уверен, что это не соседи. Думал, что кто-то из наших просто сильно опоздал, и мне даже не было особо интересно, кто именно. И только когда я различил в гаме веселых голосов знакомый смешок, у меня на спине выступил пот.

Я обернулся к двери и увидел Ясну. Петя шел за ней.

– Ого, «несколько друзей», – улыбнулась она, обводя комнату взглядом.

– Это Ясна, – объявил Петя. – Ясна, я тебе не буду никого называть, их тут слишком много. Ты хочешь есть? У нас осталась еще индейка, правда, мало.

– Эй, неси стакан. Налейте что-нибудь девушке, – скомандовал Тимур.

– Нет-нет, – она засмеялась. – Не надо.

– Да ладно тебе. «Бейлис»? Есть вино и шампанское.

– Спасибо, я не пью. Ну только если сок.

Кто-то быстро налил ей сок.

– Ой, у тебя глаза разные! – восторженно воскликнула Таня Морозова, и все тут же стали разглядывать Петину гостью.

– Почему это ты не пьешь? – Вадик, как всегда, забыл про такт. – Мама не разрешает?

– Нельзя. – Ясна ответила на удивление весело.

– Болеешь? Или беременна?

– Ни то и ни другое.

– Аллергия?

– Нет.

– А что?

– Вадик, оставь ее в покое! – воскликнула его девушка.

– Да я просто пытаюсь выяснить почему…

– Не пытайся, я все равно не скажу, – Ясна рассмеялась.

Я смотрел на нее, сидя среди толпы гостей. Надо было потеснить всех, чтобы она придвинулась к столу, но я не мог пошевелиться.

– Игорь, ну кидай уже кости. Твой ход. – Из оцепенения меня выдернул голос Люды.

Только тут Ясна на меня взглянула.

– Игорь! – Она улыбнулась. – А я сразу тебя и не заметила.

– Ты все-таки пришла, – смущенно сказал я. – Сделала все дела?

Она кивнула. Я вернулся к «Монополии».

– Кто это? – заговорщически спросила Иришка, все время сидевшая около меня.

– Знакомая.

– Она такая чуднáя…

Я скривил рот в подобии улыбки. Ну и слово же она выбрала! «Чудная»! Не «странная» или «необычная».

– Сама ты чудная, – ответил я.

– Можно книжку посмотреть? – спросила Ясна у Пети, указав на полки с Петиными сокровищами.

– Конечно!

Она долго перебегала глазами по рядам корешков, а потом вытащила какую-то книгу и села с ней в кресло, подальше от стола. Петя тут же устроился на подлокотнике, и я попытался разобрать, что он ей говорит.

– Снилось… Я был…

А, ну все понятно. Рассказывает, как стал во сне бабой. Ясна, не слушай его.

Но она слушала. И даже очень заинтересованно. И задавала вопросы!

– А что это было за место? А потом? Говоришь, ярмарка? А как выглядело помещение? Она разбилась на машине? Ты видел это ее глазами или со стороны?

– Я был в машине, но, когда случилась авария, я оказался как бы снаружи! Да, и видел свое отражение в зеркале. У меня были волосы вот такой длины. Русые. Знаешь, на вид было лет тридцать, наверно.

– Похоже на эпизоды из чьей-то жизни.

– Да-а, наконец-то кто-то это понял!

Я быстро проиграл, перелез через нескольких гостей и подошел к ним. Петя тут же куда-то свинтил с опустевшим бокалом Ясны. Она потянулась ко мне и отрывисто чмокнула в щеку. Мне сжало горло.

– Обычно девушки смотрят импрессионистов, – заикаясь, пробормотал я. – Импрессионисты всем нравятся.

– Мне тоже. Хотя нет, они скорее… просто у меня на слуху.

– А почему ты тогда выбрала Якоба Йорданса?

– Не знаю, наверно, из-за имени. Оно странное, я о нем никогда не слышала. Но его работы оказались интересными. Хотя в этом я мало понимаю.

– Петя увлечен искусством Фландрии и Фламандии. Смотри, в его коллекции полно соплеменников Йорданса.

– Я их не знаю, я же не разбираюсь в живописи так хорошо, как вы. О, вот это мне нравится. – Она ткнула пальцем в картину, на которой за столом вместе с крестьянами сидел козлоногий сатир.

– А эта, – я указал на соседнюю иллюстрацию, – называется «Бобовый король». Было такое поверье, что тот, кто найдет в пироге боб, станет королем на целый день.

– Игорь, – вдруг оборвала меня Ясна, осторожно коснувшись моей руки, – почему вон та девушка со светлыми волосами так на нас смотрит? Мне кажется, ей не нравится наше общение. Иди сядь обратно к ней!

– Это не девушка, – ответил я.

– А кто же?

– Это Аурелиано Буэндиа.

Ясна несколько секунд над чем-то думала, а потом засмеялась.

– Все, я вспомнила. Поняла, о чем ты. Когда я про рыбку пошутила… Но ты не так все понял. Если тебе правда интересно, эту золотую рыбку мне родители подарили.

– Ясна, что это такое за имя? – подвыпивший Вадик нашел себе новую жертву.

– Сокращенное от Ярославна. – Она захлопнула книжку и посмотрела прямо на него: я видел, как у него забегали глаза от неловкости! Эти разноцветные радужки смущали не одного меня.

– Ярославна? Это что, отч…

– Нет, не отчество.

– А откуда вы знакомы с Воронцовым, если не секрет?

– Так мы… мы из одного универа, – ответил за Ясну подоспевший Петя. Он принес на тарелке кусок индейки и подал гостье. – Ешь, это мы с Таней готовили.

Пока она ела, несколько наших друзей засыпали ее вопросами, но скорее из вежливости, чем из интереса. Хотя, уверен, нашлись те, кому все же было любопытно, почему Петя решил позвать на наш праздник девушку, о которой никто никогда не слышал.

– Это Григорий. – Петя указал на долговязого Гришу. – Он поэт. Мне кажется, тебе это должно понравиться.

– Поэт? – Яснины глаза заблестели. – Да у вас тут сборище богемы. Григорий, вы в самом деле поэт?

– Да, пытаюсь им быть.

Они тут же принялись болтать о поэзии, что в рамках нашей вечеринки смотрелось странно. Оказалось, что Ясна работает в университетской газете, и там иногда публикуют стихи. После этого Вадима опять понесло. Вроде того, что «эти два искусствоведа и подружку себе под стать нашли».

– Не обращай внимания, Ясна, Вадик неравнодушен к искусству, – вступилась Таня Морозова. – Он вечно задирает Петю с Игорем.

– И под искусством он понимает даже университетскую газету? – улыбнулась Ясна в ответ. – А вообще интересно, что именно тебе не нравится в искусстве?

– Ой, нет, Ярославна, это бесполезно! – встрял Петя.

– Нет-нет, интересно! Ведь искусство – важный элемент культуры. Нападать на него – это в глазах многих все равно что признавать самого себя некультурным человеком, поэтому…

– А кто тут нападает на искусство?! – воскликнул Вадик. – Я всегда говорю только, что искусствовед – идиотская профессия. Да, эти люди много знают, но их знания – ни о чем!

– То есть произведения искусства – это ничто?

– Вообще-то, да! Они занимают какое-то место в жизни, но нельзя его переоценивать. Ты понимаешь, что они (он указал на нас с Петей) будут всю жизнь делать? Заниматься тем, что не несет никакого практического смысла! По-моему, полный идиотизм.

– Понимаю, – улыбнулась Ясна.

Все ждали, что она скажет что-то еще, но на этом спор закончился.

И я вдруг подумал, что Ясна тоже с нами заодно.

Теперь нас стало трое.

Глава шестая

Она ушла скоро, посидев на нашем празднике чуть больше часа. Сыграла два раза в мафию, а потом убежала, сказав кому-то, позвонившему ей: «Иду!». Кажется, я должен был расстроиться, но нет. Она ушла, и встреча с ней осталась для меня самым ярким пятном этого дня. Я знал, что мы еще встретимся. Мы должны были встретиться!

У меня был ее номер, но я не звонил. Я не ждал, что она позвонит первая, но и сам не мог этого сделать. Не мог позвонить ей без причины. Она была с нами «заодно», но это ни к чему ее не обязывало.

Дня через два я стал думать не просто о звонке, а о том, чтобы куда-нибудь ее пригласить. В конце концов, задыхаясь от смущения, я набрал номер, но мне вежливо ответили, что абонент недоступен.

– Что с тобой? – Маринка вошла ко мне без стука и уставилась на телефон, который я держал в руках. – Опять Иришка? Она тебя достала? Мучает моего бедного братика!

– Да нет. Просто не смог дозвониться до одного человека.

– Так ты попробовал бы номер набрать, а не телефон гипнотизировать! Еще не изобрели смартфоны, которые бы связывались с человеком только при помощи силы мысли.

– Марин, проваливай отсюда.

– Катя про тебя спрашивала. Ты ее заинтересовал. – Она села на мой стол и, вытянув руку, стала разглядывать ногти.

В конце недели я пошел к Воронцову помогать убраться в хате перед приездом бабушки. Надо было привести все в первоначальное состояние, чтобы невозможно было догадаться ни о каких проведенных здесь вечеринках.

В любой другой день мне бы совершенно не захотелось идти. Я бы, конечно, что-нибудь придумал и слился. Все равно среди наших было полно желающих помочь – они согласились бы отмывать посуду и столы; взять хотя бы Григория, Люду или Тимура с Полиной. Но в этот раз я пошел без раздумий.

Если раньше я был Петиным соучастником, то теперь Петя стал моим. Нас связывала общая странная привязанность. По идее, мы бы давно уже могли забыть о Ясне. Но что-то пошло не так.

– Ясна мне написала, – сказал Воронцов, хотя я ни о чем его не спрашивал.

Сердце ушло в пятки. Я медленно стал осознавать смысл его слов. У Ясны был и мой номер, но написала она Пете. Возможно, она не знала, как найти меня в соцсетях, но ведь оставался еще телефон! И Пете она сказала тогда – седьмого ноября, – что он очень красивый. Нет, я не считаю, что я тоже красивый, но мне бы хотелось услышать что-нибудь приятное… тем более в тот раз мы были вместе.

– А когда она писала?

– В понедельник.

– А что? – осторожно спросил я.

– Да ничего особенного. То есть… она написала… вот, гляди: «Открыла свой пустой холодильник и вспомнила про вчерашнюю индейку. Кажется, в жизни не ела ничего вкуснее».

– Ты что-нибудь ответил?

– Да.

– Не скажешь, что именно?

– Нет. Все равно она больше не отвечала. Я ей сегодня позвонил, она была вне зоны доступа.

– Знаю.

– Тоже звонил? – Он вскинул голову.

– Да. Знаешь, я думал, надо встретиться с ней безо всех, а то здесь не получилось с ней поговорить. Все-таки, черт, Воронцов, мы вели себя, как придурки. Лера и Дроздова – это еще куда ни шло, но Ясна… – У меня бешено забилось сердце, его стук мешал мне произносить вслух то, что я подразумевал. – Надо хоть извиниться.

– Так ничего ж не было, – сказал Петя самому себе в оправдание.

– Для нас – не было. Для нее – было больше, чем она могла представить, я уверен.

Мы долго молчали. Я открыл створку серванта и стал расставлять по местам хрупкие фарфоровые чашки.

– Слушай, двух не хватает. – Я ожидал, что Петя выскажется в адрес тех, кто разбил часть бабулиного сервиза. Он подошел ко мне, достаточно равнодушно взглянул на два пустых блюдца и сказал:

– Надо, значит, с ней встретиться. А где?

Холодало с каждым днем. Я не представлял, куда можно нам пригласить Ясну для нормальной беседы. Разве что в какую-то кафешку. Я знал несколько, но раньше ходил туда с Иришкой, поэтому не хотел о них даже думать. Мы так и не решили, куда пойти, почему-то никто из нас так ничего и не придумал. В конце концов, так и не дозвонившись до Ярославны, я отправил ей СМС с предложением встречи. Я написал, что, если у нее найдется время для разговора с нами, пусть напишет, где и когда сможет увидеться.

К вечеру следующего дня мне пришел ответ: «Завтра в четыре часа. Кафе “Люди как люди”». И все, ни привет, ни пока.

– Где это? – спросил Петя.

– Сейчас посмотрим. – Я включил компьютер и открыл карту. – Метро «Китай-город». Слушай, а не то ли это место, где мы с Лерой встречались?

– Нет, название другое.

– В общем, идти тут недалеко. Оно совсем рядом с метро.

– Ладно, увидимся там.

– Там? – переспросил я, подумав, что легче было бы нам двоим пересечься в метро, но Петя не ответил и повесил трубку.

Я вообще-то обещал поехать с семьей к дяде Мише, но от встречи с Ярославной отказаться не смог. С утра я снова волновался. Не стоит мне заявляться в это кафе, все равно ей нравится Петя, а не я. Ну да, точно. Она меня даже не заметила сразу, когда вошла в комнату на дне рождения у Пети. Правда, я тут же вспомнил, как нежно она меня поцеловала тогда, в темноте, сидя на просторах фламандской деревушки. Подумаешь, что просто из страха.

Из дома я вышел зачем-то рано и с замиранием сердца пронесся мимо первого цветочного киоска. Могла ли такая девушка, как Ясна, обрадоваться цветам? Даже если и нет, они всегда действовали безотказно в качестве знака примирения. Но я отправился дальше. У входа в метро были еще два ларька с цветами. Они привлекали желтоватым светом витрин и уютным теплом помещения. Но я снова прошел мимо. На станции «Китай-город» я испытал легкую ненависть к самому себе: забыл кинуть денег на телефон, и интернет на нем отрубился, а где именно находилось это кафе, я, естественно, не запомнил. Я вышел наобум, едва вспомнив улицу: все эти Варварки и Солянки казались мне разными названиями одного и того же места. На часах была половина четвертого.

– Сынок, возьми розы, – предложила мне добрая на вид бабуля с пронырливым расчетливым взглядом.

– Нет, спасибо, – отмахнулся я.

Надо было купить цветы. Очень хотелось купить Ясне цветы.

Но не розы же?

Мне цветы никогда не нравились, но я дарил их Иришке, потому что… потому что мне казалось… Интересно, что мне казалось? По-моему, я их дарил просто потому, что так было нужно. Она это просто обожала. Делала тысячу селфи с букетами и вываливала все в «Фейсбук». Мол, смотрите, какой у меня мужик, – заваливает цветами свою принцессу.

Буэ.

Но сегодня в цветах появился какой-то смысл. У них было какое-то тайное предназначение.

Я заметил маленький цветочный магазин на другой стороне дороги. Времени было полно, и я пошел туда. Единственное, что меня пока останавливало, – это необходимость дарить что-то Ясне при Пете… Мне это дело казалось чем-то личным, даже интимным… Я испытывал невыносимое смущение, едва представлял, что появился свидетель… Мне сразу хотелось провалиться сквозь землю. И все это показалось такой чудовищной романтикой, что я едва не вышел из магазина, сразу после того как зашел. Остановился только потому, что меня окликнула продавщица:

– Я могу вам чем-то помочь?

Я обернулся, уперся в нее взглядом и опять открыл рот, не издав никакого звука, – со мной иногда такое случается, вы уже знаете.

– У нас есть совсем недорогие букеты.

– Цена не важна, – сказал я и замялся.

– А для кого цветы? – Продавщица соскочила со своего табурета и живо подбежала к длинным белым вазам, из которых выглядывали разноперые цветочные головки.

– Для… одной знакомой. – Идеальный ответ трусливого ничтожества!

– Возьмите розы! Они свежие.

– Нет, только не розы, лилии тоже не надо.

Всем готовым букетам было отказано. Гвоздики и герберы также остались в магазине. В конце концов, поглядев с полминуты на маленькие орхидеи, я отвернулся и от них. Я купил синих ирисов, отказался от упаковки, похожей на бальное платье эпохи рококо, и вернулся к метро ждать Петю. Я уже придумал, что скажу ему, будто это от нас двоих.

Пошел снег. Мимо сновали люди, кто в дорогих шубах и шапках из меха, кто в одежде попроще, – но все неизменно черные. Даже если цвет их курток варьировался от темно-синего до темно-коричневого, все равно они превращались в однообразную черную массу под падающим рыхлым снегом. Усиливался ветер, но я не чувствовал холода. Я закрыл глаза и впал в состояние, близкое к медитации, я ощущал ветер под одеждой, мне казалось, будто он проходит сквозь меня.

Однако очень тяжело медитировать возле входа в метро. Скоро я услышал где-то справа истеричные женские вопли и грубый мужской голос, выкрикивающий отборные ругательства. Я открыл глаза: передо мной все так же чинно и величаво возвышались каменные Кирилл и Мефодий, а возле ближайшей красно-бурой церкви причитала старушка. Она продавала что-то, лежавшее перед ней в глубокой коробке, а рядом криволицый поп орал на нее что было мочи. Мне стало смешно и противно одновременно. Я шагнул было к ним, но тут услышал сигнал своего телефона. Это было сообщение от Воронцова: «Я опоздаю».

На часах было ровно четыре, и я заторопился вдоль по улице в поисках кафе. Я искал его долго, хотя оно находилось всего метрах в тридцати от той красной церкви: я несколько раз прошел прямо под его вывеской, но не заметил входной двери. Наконец войдя внутрь, я уперся во что-то огромное и бурое. Это нечто было похоже на лохматого медведя, и я непроизвольно дернулся, но тут же разглядел, что всего-навсего врезался в вешалку с верхней одеждой. За ней начиналась большая барная стойка, на стене висела графитная доска, где мелом было написано множество названий, – я не стал их читать и огляделся. Слева от меня и от входа расположилось несколько темных столиков, из глубины зала на меня кто-то смотрел. Я поднял глаза на парня, который, вместо того чтобы сидеть, стоял, и, только различив рядом с ним бесформенный ком из пуховиков и шуб, я догадался, что смотрю на самого себя, на свое отражение в зеркале. Когда глаза привыкли к тому, что кафе оказалось в два раза короче, чем показалось вначале, я обратил внимание на остальных посетителей. У окна двое мужчин обедали (или ужинали?) густым супом, остальные столики пустовали, и только возле огромного, во всю стену, зеркала застыла над книгой одинокая девушка с тяжелыми кудрями.

Ни Ясны, ни Пети не было. Я покрутился на месте, потом снял куртку, накинул ее на медведя и присел за один из пустующих столов. И тут же услышал смех за спиной:

– Может, ты все-таки сядешь ко мне?

Кстати, я еще вам не сказал, – это было крутое кафе! Тесное, маленькое. В нем пахло горячим шоколадом и ягодными коктейлями, старой кирпичной кладкой и многозначительными фразочками.

Я обернулся. На меня с улыбкой смотрела кудрявая незнакомка. Ее ярко-красные губы подрагивали, и наконец она расхохоталась.

– Ясна? – спросил я.

– Только не говори, что ты меня не узнал!

– Ясна, это ты? – Я тут же пересел за ее стол и удостоверился, что глаза у нее разного цвета. – Я правда тебя не узнал!

Она уставилась на цветы у меня в руке. Я протянул их ей молча.

– Спасибо.

– Они немного мятые… – выдавил я. – Кажется, я случайно ударил ими медведя.

– Какого медведя?

– Вон того, на входе.

– Вешалку?

– Ну да, я когда вошел, подумал, что это медведь… Иногда у меня воображение… странно работает.

Я не смог договорить, потому что Ясна рассмеялась. Она трясла головой, и ее крупные кудри пружинили, перескакивая через остренькие плечи, обтянутые черной тканью. Я испытал прилив радости, будто кто-то плеснул мне за шиворот теплой липкой краски: давно никто так не смеялся над моими шутками.

В тот момент пришел Петя: я увидел в отражении сначала его красный пуховик, затем бледное лицо с пунцовыми от мороза щеками, а потом такой же пунцовый букет тюльпанов. Я лучше не буду рассказывать, с какой скоростью покинуло меня щекочущее чувство, вызванное смехом Ясны, и вместо него зародилось странное подозрение в абсурдности происходящего.

Опишу немного Воронцова, тем более что раньше я этого не сделал, а теперь, кажется, самое время. В его внешности было что-то неуловимо-нервное. Он не был ни основательным, ни надежным, но вызывал доверие, хотя я все время подсознательно ждал от него какого-то срыва.

Он увидел ирисы, которые приветливая официантка поставила в вазу на нашем столе, и я весь внутренне напрягся: какой реакции от него ожидать? Непонятно.

Мне стало стыдно за нас обоих. За эти нелепые букеты, вообще за эту встречу. За то, что я не узнал Ясну, за то, что бормотал какие-то дурацкие шутки. За то, что Петя приперся с такой самодовольной красной рожей. За его выразительный носище, за мой ботанский свитер с елками.

– Привет! – сказал Петя, подойдя ближе, и пожал руку мне и Ясне (почему я так не сделал?). – Извините за опоздание. Ясна, это тебе.

Он отдал ей цветы и тем временем странно на меня взглянул. Он иногда так смотрит, словно в душу заглядывает.

– Спасибо. Я из всех цветов больше всего люблю тюльпаны, – оживилась Ярославна.

Еще не легче. Мне захотелось провалиться к черту. Браво, дружок, ты просто лучший.

– Хотя теперь и ирисы тоже.

– Ладно тебе… – нехотя протянул я.

– Правда, просто раньше я о них не думала. Мне их никогда не дарили. Мне вообще цветы почти не дарят! – Почему-то это ее развеселило.

Признаюсь, стало легче. Я страшно падок на все эти женские хитрости.

– Ты выглядишь так, будто работаешь в глянцевом журнале, – сказал Петя. Он пристально рассмотрел ее, совершенно не стесняясь останавливать взгляд на самых интересных местах.

– Спасибо, конечно. Но я совсем не хочу работать в дорогом журнале. – Она притянула к себе стакан с молочно-сиреневым коктейлем из черники.

– Это почему? Ты же журналисткой собираешься стать. Будешь писать для глянца…

– Ну уж нет, – перебила его Ясна таким уставшим тоном, словно тема эта давно набила ей оскомину и разговор начался уже несколько часов назад, а не секунд. – Ты даже не представляешь, сколько девушек на нашем курсе думают так же. Одна половина из них хочет работать в гламурном издании, а другая – стать телеведущими.

– А ты?

– Я? Я хочу писать о том, что действительно важно.

Я все готовился, когда начну извиняться за наше с Петей поведение, подбирал слова и строил планы, как к этому подвести, но разговор неожиданно ушел в другое русло, и Ясна с Воронцовым еще минут двадцать разговаривали о журналистике. В девчонке проступал максимализм, очень характерный для ее возраста, но я только улыбался этому.

– …Я хочу писать о проблемах общества. Еще лучше, если бы мне удалось стать военным корреспондентом…

– Военным? – воскликнул Петя. – Почему тебя это интересует?

– Потому что я боюсь войны. Нужно сделать так, чтобы все люди тоже ее боялись и ненавидели.

У нее горели глаза, и большая золотая рыбка поблескивала шевелящимися чешуйками, двигаясь поверх платья, пока Ясна говорила – еще что-то про войну, затем про цензуру, про свободу слова, – но я мало что могу вспомнить из того разговора, я сидел очарованный. Она сказала, что при первой возможности отправилась бы в любую горячую точку для репортажа, упоминала еще, что на их курсе учатся почти одни девушки, а парней становится больше только в военные или переломные для страны годы.

Естественно, мы с Петей так и не коснулись того, ради чего, в общем-то, и собирались встретиться с Ярославной, – нашего извинения. Все словно сгладилось и забылось само собой, и я так и не узнал, была ли она напугана нашим поведением в то памятное седьмое ноября, посчитала ли нас ненормальными?

Пока они спорили и докапывались друг до друга, я влюблялся сильнее в это тесное неприметное кафе, в куриный пирог, который ел, в зеленые ножки стульев, в тусклый свет, льющийся из-за конусообразных светильников на стене, – и все из-за нее, похожей на золотую подвеску из хрупких крошечных чешуек, из-за ее непонятности и хрупкости, из-за ее нечеловеческих разноцветных глаз. Я бы остался здесь навечно.

– Который час? Уже семь? Пора домой, – сказала она.

– Как? – расстроенно протянул Петя. – Давай еще посидим.

– Нет, я обещала вернуться к восьми.

Я вдруг понял, что из разговора ничего не узнал про нее. Не узнал, ни где она живет, ни чем занимается в свободное время, ни где находится ее университет, в конце концов! Есть ли у нее сестры? Братья? Страничка в соцсети? Куда она ездит летом? Все это вдруг показалось мне очень важным! Что мне было за дело до войны, до горячих точек, до глянцевых журналов и до остальных студенток журфака, которые мечтали стать телеведущими?

– Платить там, – сказала она нам и сама отправилась к барной стойке.

– Эй-эй, погоди! – вырвалось у меня, и я вскочил на ноги. – Куда это ты? Я сам заплачу.

– Мы заплатим, – поправил меня Петя, я пожал плечами.

Ярославна улыбнулась:

– Но я же вас пригласила! С какой стати вы будете за меня платить?

Я отмахнулся от нее и сунул бармену деньги.

– Не люблю, когда девушки пытаются за себя платить. Или тебя это оскорбляет?

Она посмотрела на меня чуть удивленно, а потом сказала со смехом:

– Не оскорбляет. Даже наоборот. Но в последнее время все больше моих знакомых не платят за девушек. Наверное, это связано с каким-то таинственным обнищанием мужского населения. – И опять стала серьезной. – А ты славный. Твоим девушкам, наверно, сильно везет.

– Зато ему с ними – нет, – сказал Петя, выставив меня несчастным романтическим героем в глазах Ясны, за что я обязан ему по гроб жизни.

Дома я был ровно в восемь.

– Там что, так метет? – прямо с порога спросила моя старшая сестра Соня и принялась стряхивать снег с моей куртки и волос. – Все ходишь без шапки?

– Конечно, он же у нас взрослый! – съязвила вездесущая Маринка. – Вдруг девки на него не будут заглядываться, если он шапку наденет? Хотя в шапке он действительно похож на умственно отсталого.

Я хотел толкнуть ее, чтобы ускорить ее путь до кухни, но в кармане завибрировал телефон, и Маринка прошла мимо меня. Я взял трубку, перед этим не взглянув на экран.

– Привет, я доехала, – сказал мне резковатый голос.

Я сразу же оценил масштаб этого удивительного события: ОНА мне позвонила! Она позвонила МНЕ!

– Ясна… – только и смог выговорить я. – То есть яснО.

В ответ смешок.

– Я тоже доехал. Только что зашел домой. – На меня из-за угла смотрела любопытная Маринка, поэтому я кое-как стянул ботинки, побежал в ванную и от волнения снова стал немногословным. – Значит, нам с тобой одинаково…

– Игорь. – Она меня перебила, я тут же замолчал и несколько секунд слушал тишину на том конце. – Знаешь… Я хочу вас попросить, тебя и Петю… Ну мало ли, вдруг вам опять взбредет это в голову… не дарите мне, пожалуйста, по два букета за раз. Очень тяжело объяснить моей маме, откуда у меня взялось столько цветов. Она у меня консервативная.

Она засмеялась, я тоже:

– Хорошо, я понял. Мы с Воронцовым как-нибудь разберемся между собой в следующий раз.

Попрощались мы быстро, но на веселой ноте. Мне хотелось сразу уснуть, но не получалось. Я лежал в туманном полусне, пока Маринка смотрела фильм за моим компьютером.

– Иди к себе. – Я попытался прогнать ее из комнаты.

Сестра высунула одно ухо из-под наушника:

– Мой ноут умер. Ну пожалуйста, разреши мне досмотреть здесь.

Я отвернулся к стенке. На самом деле мне вовсе не хотелось, чтобы она уходила. Было даже что-то приятное и успокаивающее в ее присутствии, в легком поскрипывании стула, когда она меняла позу, в ее увлеченности беззвучной движущейся картинкой. Я лежал под одеялом и все думал о Ясне, о ее голосе, о том, как по-другому она сегодня выглядела, о ее узком черном платье и о совершенно неожиданных гранжевых ботинках, в которых, наверное, было уже холодно ходить. А как у нее блестели глаза, когда она говорила о предназначении журналиста, – ей бы родиться первопроходцем, космонавтом, революционером! В ее веселом смехе не было ни капли кокетства, как и в ее улыбках, адресованных нам с Петей, и в ее звонке. От этого, правда, было немного обидно.

Утром я со страшной гордостью сообщил Воронцову, что она мне звонила, и с несвойственным мне злорадством заметил, что он погрустнел.

А затем прошло около трех недель, может, даже и больше – невыносимый срок, – в течение которого я не видел Ясну. Она была все время занята, начала готовиться к сессии, но однажды она нам позвонила. Попросила домашний номер Петиной бабушки и сказала, что перезвонит туда, когда мы будем там вдвоем. Так и случилось. Мы разговаривали по громкой связи часа четыре, пока я не спохватился и не понял, что закрылось метро и что мне теперь придется брать такси.

К началу зимы в универе начался ад. Пришлось засесть за курсовой проект. Иногда мне хотелось бросить все это к чертовой матери! Особенно меня убивала профессорша по итальянскому языку, которая мало того, что просто свирепствовала, так еще и постоянно называла меня Толстым вместо Чехова, считая эту шутку крайне остроумной. Я вообще стал раздражительным и злым. То же самое творилось и с Воронцовым. В ту сессию он дико поругался с одним преподом – откровенно нахамил ему, словно развязный школьник. Проблемы могли быть нехилыми – это был брат нашего декана.

В один из тех дней в перерыве между двумя парами итальянского ко мне вдруг подошла Лера. Наше с ней общение с недавних пор изменилось: мы почти не разговаривали, но, встречаясь случайно взглядами, улыбались бегло и хитро, будто связанные какой-то нехорошей тайной. И вот она подошла ко мне и совершенно неожиданно спросила:

– Какие планы на сегодня?

– За этим вопросом к Воронцову! – ответил я ей, даже не подумав о какой-нибудь вежливости: я был взбешен идиотизмом нашей никудышной итальянки, которой давно пора было на пенсию, и совершенно не мог сосредоточиться на таких мелочах, как мои сегодняшние планы.

Лера постояла рядом пару секунд, а потом развернулась и пошла к своему месту. Только в начале следующей пары я сообразил, что, должно быть, ее обидел. Мне было видно ее лицо, задумчивое, недовольное, – или всего лишь показалось? Она не поворачивалась в мою сторону и не моргая смотрела в раскрытый словарь. В сущности, Лера была очень хорошей девушкой, не то что Дроздова, у которой прямо на лбу будто была прописана вся натура.

И почему Лера попала к нам в список? Вполне нормальная, приличная… Немного навязчивая и уж очень откровенно выражающая Пете свою симпатию, она все-таки совсем незаслуженно оказалась в наших лапах. Возможно, Петя имел на это другие взгляды, но я не хотел его об этом спрашивать. Что было, то было.

Я вырвал из блока лист и быстро нацарапал Лере послание.

«Сегодня идем в театр с Воронцовым и моими сестрами. Пойдешь с нами? Я приглашаю».

Передал ей, она прочла, смерила меня непонятным взглядом и ответила только во время следующего перерыва.

– На эту пьесу советовала сходить Антипова? – спросила она меня.

– Да.

– Тогда, пожалуй, пойду. – Из ее тона исчезло дружелюбие, однако на приглашение она согласилась. – Но только без глупостей, – вдруг предупредила она меня.

– Обещаю! – Я улыбнулся: мне показалось, что на самом деле ее расстроило именно то, что глупостей этих очевидно не предвиделось, – мы же шли в театр, а не к Пете на квартиру.

Мои сестры если и удивились появившейся с нами однокурснице, то виду не подали; нет, вру, Маринка, само собой, попыталась что-то разнюхать, но Соня быстро ее осадила. Моя старшая сестра, манерами и лицом похожая на маму, тут же стала интересоваться, не прогуливаю ли я лекции и так ли хорошо учусь, как рассказываю дома. Петя, как мне казалось, сначала сильно напрягался и молчал с задумчивой и холодной печалью в глазах, но потом его разболтала Лера, и уже к театру мы подходили довольно расслабленные.

– Так, Игорь, билеты у тебя? – спохватилась Соня.

– Да-да. – Я стянул через голову сумку и стал в ней рыться. – Вот. – Поднял голову и раздал бледно-розовые бумажки, на которых синей ручкой были подписаны ряд и наши места. День к этому времени уже сменился темнотой, пошел колкий снег. Люди, похожие на бесформенные черные кучки, присыпанные мокрой мукой, не спеша тянулись к театру, но большинство из них проплывали мимо входа и исчезали вдали.

И вдруг посреди этого темного зимнего вечера, прямо над занесенными золотым снегом ступеньками я увидел… ее! Сначала даже не саму ее, а красные, похолодевшие от мороза губы, за ними и ее пальто, и темные волосы из-под смешной шапки… Все это было настолько неожиданно, что у меня перехватило дыхание. Огромная Москва, где если и встретишь случайно какого-нибудь приятеля, так и того не заметишь и пройдешь мимо!

Сестры, ни о чем не догадавшись, пошли вперед, прямо к ней навстречу, а мы с Петей застыли на секунду внизу. Она малиново-красно улыбалась. Она нас увидела.

– Ярославна! Ты что здесь делаешь? – воскликнул Петя, и я подумал, что он, должно быть, ощутил что-то неприятное: Лера держала его под руку, когда мы подходили.

– Ой! Вы знакомы? – Соня остановилась возле маленькой Ясны с приветливой вежливостью.

– Да, знакомы, – сказал я. – Ярославна. Марина, Соня и Валера.

– Сам ты Валера! – Лера ткнула меня в бок.

– Очень приятно. – Ясна повернулась к Пете. – Вы же проговорились, куда идете. Позавчера по телефону, не помните? И я тоже решила пойти в театр.

– Ты одна? – тут же спросил Воронцов; воодушевление даже изменило его черты.

– Нет, я с подругой, – сказала Ясна и обвела рукой толпу у входа, будто все эти люди и были ее подругами. – Я не люблю театр – о, только не убейте меня за это! Но подруга давно хотела сходить. А тут вы как раз рассказали мне о спектакле.

Соня понимающе закивала, я же промолчал, смутившись под пристальными взглядами Леры и Маринки.

– А места у вас какие? – спросил Петя и протянул Ясне свой билет, чтобы она сравнила.

– Нет, мы в разных концах зала, – она улыбнулась. – Ладно, идите внутрь, а то замерзнете. Я дождусь подругу, и, может, мы с вами еще увидимся.

Мы вразнобой сказали ей «пока» и двинулись к дверям. Я в самый последний момент сумел с собой совладать, задержался и на одном дыхании протараторил:

– Мы на днях едем на сноубордах кататься. Давай с нами?

– Я в жизни не каталась! – Она покачала головой. Длинные пряди ее волос, те, что плотно закрывали уши, были в снегу, в них блестели хрусталики, от света фонаря розовые и темно-желтые.

– Так вот попробуешь. Тебе понравится.

– Правда?

– Я обещаю. – Сегодня я уже что-то обещал, только Лере, и что-то совсем другое.

– Но у меня нет сноуборда.

– Нестрашно. Ты сумеешь найти лыжный костюм?

– Думаю, да, у двоюродной сестры есть. И… ой, ну и тупица же я! У нее же есть и доска!

– А сестра такая же кроха, как и ты?

– Кроха? – Ясна засмеялась. – Нет, она скорее нормального роста.

– Тогда тебе не подойдет ее сноуборд. – Я бегло взглянул на дверь: на нас сквозь толщу стекла смотрел смазанный силуэт Воронцова. – Поговорим после спектакля. И… Я позвоню тебе, скажу, когда точно собираемся… Ты возьмешь трубку?

– Возьму, – она опять мне улыбнулась.

Я почувствовал себя птицей, парящей высоко-высоко над прекрасной зеленой долиной.

Не стану вдаваться в подробности постановки. Пьеса оказалась не самой плохой, хотя в начале пошловатая игра пожилых актеров меня немного покоробила. Вдобавок они пели и приплясывали под глупую фонограмму, и мне отчего-то стало за них стыдно.

После спектакля Ясна куда-то пропала, хотя я видел, как после антракта она входила в зал и садилась рядом с симпатичной светловолосой девушкой.

Она была не со мной, но весь театр был наполнен ею. Запах пыльных зеленых сидений, неподъемного занавеса, вид таинственно чернеющей сцены – все это было доказательством ее присутствия где-то поблизости…

– У нее глаза разного цвета, ты видел? Нет, ты видел?

– Марина, потише!

Глава седьмая

«Помню, когда был маленьким, испытывал неописуемое волнение перед приходом гостей. Ожидание праздника превращалось именно в ожидание гостей, и неважно, были ли то соседские дети, которых приглашали на мой день рождения, или же какие-то знакомые моих родителей. Я ждал их одинаково, словно просто со звуком дверного звонка случалось какое-то чудо, независимо от того, чья рука на этот звонок нажимала.

С трудом могу вспомнить подробности хоть одного праздника, который отмечали у нас дома, зато выражения лиц гостей, когда они появлялись из-за входной двери, всплывают в памяти каждый раз, когда мама говорит: «Помню, Миша как-то к нам приехал, Игорь тогда был еще маленьким…» или что-то подобное. Историю про моего дядю, которую она рассказывает, я никогда не вспомню. Знаю только, что ждал маминого брата с нетерпением.

Правда, как только гости появлялись, я прятался в кухне и из-за дверного косяка смотрел на них, задыхаясь от смущения. Так же вела себя и Маринка, разом затихавшая. Соня, в отличие от нас, была рассудительной и молчаливой – ей бы полагалось стесняться, но она бесстрашно шла к гостям навстречу, вместе с мамой помогала им раздеваться, вела в комнату. Мы же тихо выбирались из своего укрытия и чаще всего до конца вечера сидели на самом краешке дивана, как два трусливых кролика, втихаря разворачивая свои и Сонин подарки, которые нам всегда приносили».

Это забытое детское чувство мне пришлось пережить вновь.

Странно, что это произошло даже не у меня дома. Дверной звонок заголосил петушиным воплем, Петя вскочил и побежал открывать, а я встал за ним и вдруг замер, сердце у меня забилось быстрее. С моего места как раз был виден дверной косяк, приоткрытая створка, а за ней – кусок коридора, откуда сразу послышался голос Ярославны. Вот и часть Пети, который в порыве ее обнял, потом рыжевато-темный всполох волос.

– Привет! А почему ты еще не одет? Мы никуда не едем?

– Нет, Тимур опаздывает. Ждем его. А это, значит, твой костюм?

– Да. – Я услышал ее смех. – Он явно мне велик, но другого не нашла.

Я решил покинуть укрытие и пошел за своими лыжными штанами.

– Привет, Ясна.

Я хотел по-быстрому добраться до комнаты, но, как только прошел мимо Ярославны, получил тугой шлепок по заду. Обернулся с расползающейся улыбкой.

– Что это такое? – Ясна уставилась на мои ноги и снова рассмеялась.

– Как что? – встрял Петя. – Никогда не видела термобелья? Его надевают под сноубордический костюм.

– Игорь, забудь про штаны! – воскликнула Ясна. – Ходи всегда так! Мне нравится!

– В следующий раз. – Я был польщен, что ей понравился такой мой вид, и стал заметно медленнее натягивать комбинезон.

– В машине у нас проблемы с местами, – сказал Петя, после того как объявился Тимур и мы начали собираться. – Его девушка в самый последний момент решила ехать с нами.

– И что делать? – спросила Ясна.

– Возможно, тебе придется сидеть у меня на коленках… – Петя многозначительно поднял брови.

Мы вышли, зимнее солнце клонилось к закату. Меня, Ясну, юркнувшую в машину вслед за мной, Петю и Полину – девушку Тимура – впихнули назад как самых худых. Впереди сидел Серега Морозов.

Вспоминаю, как все это было невинно: Ясна села сверху нас обоих, как-то пополам, а я боялся даже тронуть ее за костюм, придерживал еле-еле сбоку, чтобы она не съезжала. Машину тряхнуло на выбоине, Ясна неосторожно дернулась и заехала мне своей маленькой рукой прямо между ног. Я нелепо вскрикнул и покраснел.

– Прости! – Видно было, что ее это смутило не меньше.

– Что там у вас? – ревниво спросил Петя.

– Почти что травма… – отозвался я.

Ребята сразу отправились на гору, а мы пошли подбирать сноуборд для Ясны и оплачивать подъемы.

– А разве нельзя подняться самому? – спрашивала Ясна, и я видел, как улыбается Петя, стоя сзади. – Почему обязательно на подъемниках?

– Можно и самому. Но это не наш вариант. Ты не уйдешь далеко с доской такая мелкая. На второй раз устанешь подниматься в гору.

Она взглянула на меня, но я сразу же отвернулся, потому что все еще не привык к ее разным глазам, принадлежащим как будто двум разным людям. Однажды мы расскажем тебе правду о нас – о Дроздовой и о Лерке, – и ты сбежишь. Но не сегодня, не сегодня.

– Сначала пойдем на трассу для новичков, будем учиться, – сказал я.

В этот день было полно людей, небо становилось темно-синим, и мне даже показалось, что на нем видны звезды.

Ясна встала на доску, с любопытством следя за тем, как я застегиваю ее крепления. У меня начала кружиться голова от близости, от того, что я сижу возле нее на снегу, и даже от ее толстого костюма, в котором она была похожа на астронавта.

– В наколенниках совсем не сгибаются ноги, – пожаловалась она, глядя на меня сверху вниз.

– Ничего. – Я ей улыбнулся. – А теперь иди сюда, вставай как я. Да, спиной к склону.

– Спиной? А ведь все ездят боком! Мамочки! Какой тяжелый сноуборд!

– Ну вот, а ты собралась подниматься вместе с ним в гору пешком! Да, сначала надо научиться ездить вот так, – принялся объяснять я, чувствуя себя ответственным и очень серьезным.

– Попой вперед? – Она засмеялась. – А я не упаду?

– Нет, не упадешь, а если упадешь, я поймаю, я буду прямо за тобой.

О, падай! Падай, конечно!

– Ну? Давай, – сказал я.

Мои опасения и одновременно желания не сбывались несколько часов: Ясна не падала и вообще очень быстро все поняла, и уже после двух пробных спусков на пологой горке она побежала вслед за Тимуром и Полиной к крутому склону.

– Не навернись! – крикнул вдогонку Воронцов и сам потопал за ней, но она уже неслась вниз, не очень умело управляя доской.

Но потом она все-таки упала. Упала, когда меня не было рядом, и так долго кувырком летела вниз, что я чуть концы не отдал, увидев все это с высоты. С ней каким-то чудом ничего не случилось, и Петя, подоспевший к ней гораздо раньше меня, только развел руками: она хохотала, совершенно невредимая.

– Ты же могла все кости переломать! – недовольно сказал я, все еще сильно волнуясь. – Теперь никуда не отходи.

Я решительно взял ее за руку и потянул за собой.

– Будем кататься за ручку? – съязвила она, и мне пришлось выпустить ее перчатку под пристальным, тяжелым взглядом Воронцова.

– Нет, но рядом. Идем.

Я повел ее наверх. Она все еще продолжала улыбаться.

– Я поеду первым, а ты за мной. И не перегоняй!

– Какой ты злюка! – Ее замерзшее и раскрасневшееся лицо было прекрасно; глядя на него, на ее колкие, словно с льдинками, глаза, я даже не мог вспомнить, как выглядит Иришка.

На спуске меня обогнал только какой-то крупногабаритный сноубордист, похожий на грузовик, и два дредастых парня в пестрых куртках. Я подумал, что Ясна наверняка осталась наверху с Петей, но она тут же дала о себе знать: с визгом врезалась в меня, и я повалился на спину, совершенно неестественно и неудобно подогнув под себя ноги с тяжелой доской, а она упала сверху. Вместо того чтобы подняться, я обхватил ее руками и столкнулся с ней нос к носу. Я видел ее лицо близко-близко, на фоне зимней черноты и расплывчатых серебряных снежинок, видел ее коротенькую челку, чувствовал, как от ее кожи пахнет морозом и еще чем-то неописуемым…

Я должен был поцеловать ее, я очень этого хотел, но почему-то упустил момент, и она выскользнула из моих рук и побрела к подъемникам, притихнув и поглядывая на меня из-за краешка капюшона.

Когда мы накатались и пошли все вместе ужинать в кафе, ей полностью завладел Воронцов. Она смеялась над его рассказами, но мне, конечно, казалось, что он сильно переигрывает. Его умение превращать всякий произносимый им бред в смешные шутки расположило ее к нему, и все, как я сразу понял, решили, что Петя приударил за Ясной. Это был мой полный провал.

Было шумно; два экрана, один из которых висел как раз недалеко от нашего стола, показывали новости.

– Тебе понравился сноуборд? – спросила Полина у Ярославны.

– Очень.

– Думаешь купить себе?

– Не уверена пока.

Я молча наблюдал за ними, поедая свою картошку фри, и думал лишь о том, почему не решился поцеловать Ярославну. Сейчас все могло бы быть по-другому. Воронцов – тварь – не наваливался бы на нее плечом, чуть ли не обнимая. Она сидела бы со мной. Ей не пришлось бы уворачиваться от его клюва, которым он при разговоре так и норовил ткнуть ее в щеку.

– Так, ну что? Кого куда мне развозить? – спросил наш водила Тимур спустя час. – А то уже поздно, пора нам выдвигаться. Петя, Ясна? Игорь, тебя домой?

– Нет, мне надо к Воронцову… забрать кое-что.

– Как ты потом поедешь?

– На метро, если успею. А может, попрошу отца, чтобы он меня забрал.

– Ясна, а тебя?

– Поехали к нам? – спросил Петя, повернувшись к ней.

Я видел, что она готова была сказать «нет», что она хотела сказать «нет» и начала говорить именно это слово, но он так посмотрел на нее, что она произнесла:

– Не… знаю, надо подумать.

Как он это делал? Понятия не имею. Но иногда было просто невозможно поступить вопреки его желанию, особенно когда он смотрел вот так. Гипноз? Вряд ли. Но он умел как-то подавлять чужую волю. Это все кудри и грустные глаза. Какая женщина устоит, блин!

В машине он снова спросил, поедет ли она к нему, на этот раз не употребив «к нам». Тут Ясна поглядела на меня вопросительно и абсолютно безоружно. Я опять почувствовал себя ответственным.

– Все будет хорошо, – шепнул я. – Я обещаю, что не стану…

Ты же не веришь мне, правда? Посмотри, как неумело я вру.

– Но когда я попаду домой? – перебила она.

– Можешь остаться ночевать, – поспешно ответил Петя.

– Нет. – Наконец у нее получилось это сказать.

– Будешь спать в другой комнате.

Ясна снова обернулась ко мне. Но что я теперь мог посоветовать? Я знал, что ей придется согласиться, ведь это Воронцов ее уговаривал. Мое состояние было похоже на таяние ледника. Я чувствовал, как тепло расползается по всему телу. Ничтожество-о-о. Это же Ясна! Ее надо отправить домой! Возьми себя в руки и скажи, что ей нужно ехать домой!

Она снова сидела на мне, только закинув одну коленку на Петю, и я, полдороги промучившись от трения наших лыжных костюмов, в конце концов решился дотронуться до ее руки. Счастье в тот миг было очень материальным, ощутимым всеми клетками кожи, – теми, естественно, что оказались в соприкосновении с ее пальцами. Петя ничего не видел и не знал, а мы тайно держались за руки, и мне казалось, что я уже со всем согласен и уже принял все решения.

Мы приехали к Пете, точнее, снова «вписались» к его бабуленции, которой пришло в голову в эти холодные декабрьские дни укатить к своей старой приятельнице в деревню. Было одиннадцать вечера.

В маленькой комнате под навесом из растений стоял диван, заваленный потертыми подушками. Петя сразу стал его раздвигать и укрывать постельным бельем, хотя Ясна еще даже не сказала нам точно, что останется. Я слышал, как она звонит из кухни своим родителям и отпрашивается. Я не ожидал, что она не станет ничего выдумывать и скажет им правду: «Останусь ночевать у мальчиков, с которыми ездила кататься». Я бы на месте ее матери предложил ей подобру-поздорову возвращаться домой, но она, как и сама Ярославна, явно была о нас лучшего мнения, чем требовалось.

– Ну что, посмотрим фильм? – спросил Петя.

– Иди к черту, – ответила Ясна, и мы все неловко рассмеялись. – Вот что-что я с вами больше делать не буду, так это смотреть фильмы. Это плохо заканчивается.

– Верно! – весело воскликнул Петя. – Ну прости. Тогда пойду поставлю чайник. Устроим душевную беседу.

– У тебя нет лишней футболки? – Ясна заметила на полу его спортивную сумку. – Мне не в чем спать.

– У меня есть. – Меня охватило воодушевление. Представляете? Она могла спать в моей футболке. – Вот, чистая. – Я вынул из рюкзака скомканную майку. – Я брал, чтобы переодеться после катания.

– А, так вот что за вещи ты должен был забрать от Пети, а то я чуть не подумала, что это был просто повод к нему заехать. Ты теперь домой?

– Я останусь… – сказал я. – Если ты… не против…

Мы вдвоем стояли в прихожей.

– Нет, я… наоборот…

– Вот, держи! – сказал Воронцов, нарушив наше с ней уединение, и вручил ей что-то темное.

– О, еще футболка? Отлично, можно ночью переодеваться из одной в другую. Я могу воспользоваться ванной?

– Конечно, иди! – Петя гостеприимно открыл ей дверь.

Я достал ноутбук и полез проверять почту, изредка поглядывая на темную фламандскую деревню подо мной. Писем не пришло. Приглушенно шелестела вода.

Неужели ничего сегодня не произойдет? Неужели Ясна выйдет, влажная, теплая после душа, и мы просто будем сидеть всю ночь на кухне и разговаривать? Прекрасно, если так и случится! Но фламандские жители на диване знали что-то большее – я видел это по их взглядам, особенно один из пастухов уж очень хотел меня устыдить.

Моим ноутбуком скоро заинтересовался Петя, а я пошел в кухню наливать нам чай.

– Неси сюда чашки, Толстой, – крикнул Петя, и это значило, что наши посиделки переносились в комнату.

Я прошел по коридору, где был выключен свет, заглянул зачем-то в черную, только у одной стенки слегка подсвеченную соседскими желтыми окнами маленькую комнату, где предстояло спать Ясне, затем долго и самозабвенно заваривал в такой же неосвещенной кухне чай, словно погрузившись всем телом и всеми мыслями в приятную дребезжащую пустоту. За стеной стих шум воды.

Назад я возвращался опять в темноте, стараясь удержать сразу три горячие чашки, и навстречу мне вырвалась золотая полоска света из-за открывающейся двери ванной комнаты. На самом же деле я знал, что дверь откроется, когда я буду проходить мимо, и даже вроде бы думал о том, куда мне придется ставить эти самые чашки… Хотя не думал по-настоящему, а так, чувствовал или ощущал. Наверное, все мы заранее знаем, что случится в следующую секунду, и просто не всегда умеем это понять. Возможно, что мы знаем всю свою судьбу до самого конца, знаем весь наш путь, но что-то мешает нам его рассмотреть.

Ярославна взглянула на меня, погруженная в золотое сияние. Обветренные губы у нее были такого кровавого оттенка, который у меня вяжется с чем-то мучительно-порочным. Она решительно толкнула дверь, взявшись за ручку, и смотрела на меня всего долю секунды, но мне и этого было достаточно, чтобы потерять голову, что, конечно же, я тоже предчувствовал заранее.

На ней была белая футболка, моя футболка, моя, не Петина! Она была ей велика, длинна, почти как платье, она касалась ее влажной кожи, топорщась двумя точечками на груди…

Последовательность того, что случилось дальше, восстановить тяжело: в голове расплывается огромное черное пятно. Не знаю, сказал я что-нибудь ей или нет… А куда дел чашки с чаем? Не помню! Помню только, что целовал ее неистово, прямо сходя с ума. Мы очутились в ванной, где пол был еще сырым и в воздухе стоял тяжелый пар, смешанный с приятным, похожим на цитрусовый, запахом. В запотевшем зеркале двигались наши смутные отражения. Я случайно прижался плечом к горячей змее полотенцесушителя, но даже не сразу ощутил боль.

– Осторожнее. – Ясна просунула ладонь за мое плечо и попыталась меня отодвинуть.

Мое внимание тут же привлек брусничный кусочек кружевной ткани на хребте изогнутой серебристой трубы – это были… трусики! Ее нижнее белье! Прямо тут, возле моих пальцев.

– Ой… – Это ее смутило. – В общем, хотела попросить у Пети какие-нибудь шорты. У него есть, как думаешь? – Ее шепот дрожал.

Я, разумеется, ничего не ответил: я уже упирался голыми коленями в пол и слизывал с ее ног не стертые полотенцем капли воды, двигаясь все выше и выше… Она подалась навстречу моим пальцам, и на этом закончилось все сознательное. Когда со мной было такое в последний раз? Никогда, кажется. Дальше все происходило как во тьме, я ничего не видел, превратившись в одно чувство, у меня не было ни тела, ни мыслей – они так и остались в той пустоте, поглотившей всего меня еще в кухне. Только во время короткого проблеска разума я успел заметить в дверном проеме силуэт Воронцова; он протягивал мне что-то маленькое и блестящее, на ощупь оказавшееся холодным квадратиком с зубчатыми краями.

Да, сам бы я ни о чем таком не подумал – со мной это происходило словно в первый раз: все дрожало, не слушались пальцы, я чувствовал, как у меня горит лицо. Я держал Ясну на руках, совершенно не ощущая ее веса, словно ее тело было полым. Чуть позже я непроизвольно вспомнил Иришку с ее мягкими полными ляжками, после солярия цвета горчицы, ее томность, женскую округлость и временами неповоротливость… Ясна же оказалась складной и ловкой и к тому же такой маленькой, что доходила макушкой только до моего плеча, при том что я не отличаюсь ростом.

Закончилось это быстро… Я же сказал, что все было словно в первый раз.

– Черт… – Мне почему-то стало обидно.

– Что-то не так? – участливо спросила Ясна, и только тут я вернулся в реальность и ощутил ее руки, обвитые вокруг моей шеи, и горячее влажное дыхание.

– Этого… мало.

Она вжалась в меня сильнее, так, что я стал чувствовать, как ее тело отзывается на мои прикосновения.

Наконец я очнулся окончательно, и все вокруг показалось мне странным, будто я где-то отсутствовал много лет, а теперь внезапно вернулся в эту квартиру. Электрический свет лампочки желто резал глаза. Замечал ли я это раньше? Из-за водяного пара было тяжело дышать, но еще тяжелее оказалось поднять взгляд на Ярославну. Какая она сейчас была мокрая и темноволосая! И такая блестящая от капелек.

Мне было стыдно – я же обещал ее не трогать! А что теперь? Что теперь нам всем делать?

Сегодня было седьмое ноября. Все еще седьмое ноября. То, которое началось почти два месяца назад и не кончалось до сих пор… И не было никакого сноуборда, не было театра, не было Петиного дня рождения… И я снова не знал, что Ярославна со мной «заодно».

Медленно, даже слишком медленно, я ее отпустил. В ней поубавилось смелости, взгляд несколько раз метнулся к полу, и все потому, я уверен, что в дверях продолжал стоять Воронцов. Я нагнулся и быстро подал Ясне футболку, но она только нерешительно на нее взглянула и осталась неподвижно стоять, прислонившись ко мне.

У Пети стеклянно блестели глаза и дрожали губы, и вообще в тот момент, возбужденный, он был похож на омерзительно-чувственного юношу с какого-то полотна Караваджо. Правда, смотрел он на нас хоть и стеклянно, но больше все-таки печально, и даже не на нас, а на Ясну, разглядывая ее нагое хрупкое тело. И внезапно она оторвалась от меня и шагнула к нему.

– Стой! – Я схватил ее за локоть. – Нет.

Ты теперь моя собственность. На самом деле я тиран. Может, хоть ты в это поверишь?

– Тебе… тебе совершенно не обязательно делать это… С ним… – жалко промямлил тиран.

Тупая, неубедительная фраза. Но ничего лучше мне в голову не пришло. Как я мог ей все объяснить? Да, ответ верный, взять и объяснить! Но это же я, черт возьми!

– Вы разве не для этого меня позвали? – то ли сказала она очень тихо, то ли просто шумно выдохнула, и мне померещились в этом выдохе слова… Она сняла через голову цепочку с золотой чешуйчатой рыбиной и положила мне в ладонь.

Что? Ясна, что ты такое говоришь! Конечно, не…

Ладно. Конечно, да.

Петя взял ее за руку и увел из ванной, а я повернулся к зеркалу и уставился на свое отражение. Первое время глаза не видели ничего, кроме мутного розово-рыжего пятна, потому что мой взгляд был направлен внутрь меня самого. Что мне делать?

Этот вопрос и сейчас звучит у меня в ушах. Что я должен был сделать? Выходов было много. Один прямо по курсу – железная дверь, ведущая в подъезд. Собрать свои шмотки и выскочить. Оставить их вдвоем… навсегда, пусть делают, что хотят. Поддаться обиде, ревности, которой никогда не испытывал к Воронцову до этого вечера.

Второй вариант. Воронцов – развратный, подлый моральный урод. Пойти и рассказать всю правду Ясне.

Но неужели она сама не догадалась? Зачем же тогда она держала меня за руку в машине? Держала так, как держатся только влюбленные!

В зеркале наконец прояснилось. Мои плечи были покрыты какой-то омерзительной аллергической сыпью, на шее слева виднелось небольшое темнеющее пятно, на груди – розовый отпечаток рыбки. Я все еще держал в руке белую скомканную футболку. Просто Аполлон.

Ладно, больше не буду останавливаться на своих бестолковых душевных терзаниях и расскажу, что было дальше. Я очень быстро принял душ, вытерся и с тяжелым и одновременно нетерпеливым чувством в груди понял по звукам, что мое мазохистское любопытство будет удовлетворено.

Задержавшись на пороге лишь на секунду, я вошел в комнату. Свет был включен, диван разложен, гобеленовая деревня укрыта простыней и подушками. Ясна лежала на спине, раскинув в стороны колени. Воронцов низко склонился над ней, резкий и безжалостный, а она трепыхалась под ним и вскрикивала, как пойманная в силки птичка… Можно было догадаться. Он держал ее руки, она не могла сопротивляться.

Я медленно приблизился, лег на диван рядом с ними, отчужденный и обездвиженный чувством тупой ревности. Во мне бунтовала моя собственническая натура. Ей было больно. Но мне больнее!

Я все еще был взволнован тем, что произошло с нами в ванной. Я вдруг сумел мысленно увидеть, как чудесно Ясна запрокидывает голову, как из-под полуопущенных век туманно смотрит на Воронцова и как снова вздрагивают Петины ресницы. Как она отреагировала, когда увидела его голым? Большой член и нездоровые наклонности. Природа, что ты хотела нам этим сказать? Что, черт возьми, ты хотела выразить Петей Воронцовым?

Интересно, это хоть немного испугало девчонку? Она была для него маленькой. Крошечной. Явно чересчур. Ей не должно было это понравиться.

Чтобы смягчить его грубость, я прильнул к ее груди, стал целовать ее с нежностью, внезапно сменившей во мне все остальные чувства. Не было в ту минуту ничего прекраснее твердых кнопок сосков, которые я чувствовал языком, не был ничего красивее ее розовой выступающей ключицы; ее чуть приоткрытые губы были все того же мучительного цвета, воспаленные и четко очерченные, посередине будто надломанные. С глаз на секунду спала туманность – она взглянула на меня и вдруг вскрикнула сильнее обычного, я успел сжать руками ее тело и почувствовать спазм, прошедший сквозь него сверху вниз. В тот же момент Воронцов издал сдавленный рык и почти что рухнул на нас ничком. Все закончилось. Время остановилось.

Я лежал, не шевелясь, ощущая их тяжелое дыхание. Я ничего не видел, потому что мешали длинные Яснины волосы, разметавшиеся по ее груди. Возле моего подбородка покоилась Петина рука – я чувствовал ее тепло, ее легкое напряжение, постепенно сходящее на нет. Мы все втроем застыли, словно в какой-то немой сцене. Внутри меня было все еще пусто и одновременно очень светло, как если бы сквозь большое комнатное окно вдруг стало пробиваться солнце и заливать светом мои внутренности вместе с мебелью и стенами. Не было уже ни ревности, ни отчуждения; было небольшое смущение, неловкость от сознания совершенного и желание улыбнуться своей немыслимой по моим тогдашним меркам порочности.

Петя пошевелился.

– Эй? – тихо спросил он. – Эй, ты чего?

Он приподнялся на руках и загородил от меня ее лицо. Его голос был слегка испуганным.

– Ясна, ну…

Он встал, отвернулся от нас и стянул презерватив. Я наконец увидел, что по Ясниному лицу катятся слезы. Она беззвучно плакала. Это было очень странно, потому что меня все еще переполнял странный свет, и я не сразу смог понять, что случилось.

Я не успел ничего сделать, даже, кажется, вздохнуть, а Петя уже опять был на кровати: он навис над Ярославной.

– Сейчас, – ровно сказала она и даже улыбнулась, но глаза не открыла. – Это… просто… Сейчас все пройдет…

– Я знаю, тебе было больно. – Его голос при этом не звучал виновато. – Прости.

– Не в этом дело.

Мы с Петей переглянулись.

– Просто это… У меня так… никогда не было… чтобы двое…

– Ну, ладно тебе. Забудь. Все. – Петя обнял ее, она всхлипнула и сильнее зажмурилась, но старалась улыбаться.

– Чтобы два парня… – У нее даже получилось усмехнуться.

Больше она ничего не сказала, но слезы все катились и катились. О, бедная. Прекрасная девочка. Конечно, у тебя так никогда не было. И не должно быть. Потому что в отличие от нас ты нормальна. И слезы твои – нормальны. И ты бы никогда на это не согласилась, если бы не Воронцов, не его ангельская рожа и голубые глаза.

– Я принес твою рыбку, – зачем-то сказал я. – И футболку.

– Мы пойдем в ту комнату спать, – тоже непонятно зачем добавил Петя. – А ты тут оставайся, здесь удобнее и места больше.

Она не ответила ни ему, ни мне, но я понял, что ни в какую другую комнату спать не пойду: не оставлю это единственное чистое и хорошее, что есть сейчас, пусть хоть всю ночь плачет – я научусь успокаивать. Петя тоже негласно решил остаться. Он выключил свет и вернулся к нам.

Мы долго лежали без движения. По потолку и боковой стене ездили желтые квадраты – от света фар поздних машин; их нарастающий, а затем стихающий гул был моей извечной колыбельной, сколько себя помню. А потом под одеялом к моей руке подползла ее ладонь. Наши пальцы сплелись, мне стало хорошо, и я уснул.

Всю ночь сквозь сон я ощущал чужое тепло ее тела, но, проснувшись обнаружил, что она отвернулась от меня, отпустила мою руку и спит нос к носу с Воронцовым. Спросонья это стало мне неприятно, я встал, умылся и долго стоял на кухне возле окна и разглядывал морозные рисунки на стекле. Мне было ужасно холодно, босые ноги прямо леденели. Я в одиночестве выпил сладкого чая и вернулся в комнату, где они продолжали спать в своем теплом гнезде из одеял. От Пети меня воротило. Зато у Ясны было чистое розовое лицо, наивное, мягкое, и я понял, что колкости ему придавали ее глаза. Сейчас они были закрыты, и оттого она сама казалась маленькой и беззащитной. Это заставило меня снова лечь к ним и потянуть ее к себе. Она без сопротивления поддалась и положила голову мне на плечо.

Впрочем, ничего особенного я больше про это утро рассказать не могу. Потом проснулся Петя, и мы все встали, позавтракали. Ясна засобиралась домой, мы просили ее еще посидеть, но она только улыбалась и молчала – за все утро она не сказала почти ни слова. Мы хотели ее проводить, но она настояла, чтобы мы остались дома.

Ясна ушла, мы некоторое время сидели на холодных стульях, пока Петя не выдавил:

– Хочу пива.

Пришлось заставить себя одеться и выйти.

А после этого случилось то, о чем уже можно догадаться, хоть немного зная Ясну, – она пропала.

Глава восьмая

Наступило странное время, которое тянулось очень ощутимо и материально. Как будто у меня перед глазами кто-то тащил длинную серую тряпку. Как-то я уже писал, что не видел Ясну около трех недель, – не видел около трех недель и сейчас, но только вдруг стал переносить ее отсутствие гораздо хуже. По идее, конечно, видеться с ней мы больше и не должны были – так же все это задумывалось. Но в какой-то момент планы поменялись.

Меня бесил Воронцов, что-то случилось то ли с ним, то ли со мной, но после того дня, когда Ярославна ушла, я больше не хотел с ним общаться. Меня тошнило от одного его лица. Я перестал звонить и видел его только в универе. Хотя нет, один раз мы ходили вместе в библиотеку по искусству готовиться к экзамену.

– Молодой человек, листайте потише! – прошипела морщинистая старуха из-за своей кафедры в углу читального зала.

Воронцов бросил на нее гневный взгляд и продолжил, как и до этого, почти беззвучно переворачивать страницы.

Недалеко от нас сидела еще пара студентов: девушка и парень. Девушка иногда наклонялась к нему и что-то говорила на ухо, указывая при этом в книгу.

– Прекратите разговаривать! – взорвалась хранительница тишины во второй раз. – Не мешайте другим читать. Вы тут не одна, между прочим.

На самом деле, кроме самой девушки, ее парня и нас с Петей, никого в читальном зале больше не было.

– Она никому не мешает, – сказал я нарочито громко. – А вот вы могли бы не орать. Это отвлекает.

– Вы попререкаться сюда пришли? – тут же воскликнула старуха с маниакальной злобой.

– Сука, – шепнул себе под нос Петя и захлопнул книгу. – Пошли отсюда, ненавижу библиотеку.

– Этого нигде больше не найдешь.

– Плевать, пошли. – Он был не в настроении, угрюм и бледен своей привычной сиреневатой бледностью, которая на контрасте с черными волосами была только заметней.

Сессия в том семестре оказалась адом. Я не спал несколько ночей подряд. Продрать глаза утром было почти невозможно. Приходилось выходить на мороз, тащиться еле-еле, ненавидеть зиму, людей в метро, преподавателей… И чувствовать жуткое, убивающее одиночество. А я ведь думал, что такое только в фильмах показывают. В моих любимых грустных фильмах.

Один раз я сходил в кино с Тимуром, Григорием и Иришкой. Нет, нельзя, чтобы прошлое снова врывалось в твою жизнь тогда, когда в настоящем все так неясно… не яснА… Все эти глупости, что связывали меня с Иришкой, показались какой-то чудовищной ошибкой. Она смотрела на меня, улыбалась, наверняка считая себя очень милой, а меня просто воротило от этого.

– Дома все нормально? Как сестры? – спрашивала она с хозяйской заботой.

После одного из зачетов я поехал к бабушке с дедушкой. Они живут в Химках – это почти край света. На Ленинградском было людно, грязно, очень по-вокзальному. Как раз то, что нужно при моем состоянии.

Снег шел редкий, белыми искорками выпадая из такого же белого неба. На горизонте эту белизну рвали темные силуэты столбов, башен, железнодорожных станций. Платформы от подошв стали коричневыми. Неожиданно я почему-то представил, что Ясны больше нет, что я ее не увижу. Что она не просто пропала и потом когда-нибудь вновь объявится, а что наша последняя встреча уже прошла, и больше ничего не будет. Я позвонил ей, но снова никто не поднял трубку. Тогда я купил деду «Популярную механику» и сел в душный вагон, пахнущий спертым, сладковатым воздухом. Вдруг окружающая меня грязь показалась очень естественной. Она так прекрасно гармонировала со мной, с моими переживаниями! Ведь как невыносимо приятно оказаться в одной постели с почти незнакомой девушкой и, наоборот, отлично знакомым парнем с холодными, туманными глазами. Смотреть, как он трахает ее, и сходить с ума от этого разврата. И как приятно ненавидеть потом своего друга, обвинять его во всем, испытывать к нему неприязнь…

Белизна неба над рваным силуэтом черного города мерцала оранжевыми всполохами, солнце садилось, его яркий свет падал на лица людей, сидевших у окна, и эти лица становились печальными и уродливыми. Мысль совершенно не новая.

В целом настроение было не самым подходящим для того, чтобы навещать престарелых родственников.

Стемнело быстро – ехать до нужной станции было всего ничего, но из вагона я вышел уже самым настоящим вечером. На станции меня одиноко ждала плешивая собачонка с не то чтобы печальными, но с какими-то мертвыми, отчаявшимися глазами. Она повела носом в мою сторону, я свистнул, и она, дрожа, побрела за мной по краю платформы до подземного перехода, а потом растворилась в холоде и темноте.

Я прошел через заснеженный парк мимо местного Дома культуры, поглядел на уходящую вдаль, чернеющую улицу и наконец добрался до подъезда. Едва передо мной открылась дверь квартиры, я немного оттаял – запах бабушкиных блинов мог выжать тепло даже из самого черствого, озлобленного сердца.

– Внук! – сказал мой дед в качестве приветствия.

Они с бабулей бросились меня раздевать и усаживать за стол, не замечая, что мыслями я был от них отстранен, хоть и усердно пытался заставить себя улыбаться и вызывать в себе искреннее желание что-то о себе рассказывать.

Сколько я у них не был? Наверное, уже месяца три!

В их квартире, равно как и в их жизни, ничего не изменилось, как не менялось вот уже несколько последних лет. Квартирка была небольшая, видом она сильно разнилась с жилищем Петиной бабушки, «пожилой аристократки», как назвала ее Ярославна. Книг здесь было немного, да и те в большей степени были запрятаны в шкафы с глухими дверцами: за стеклом только хрусталь, сувениры, ну и парочка подаренных кем-то энциклопедий. Я знал, правда, что одна имела ценность – это было вычурное, но некрасивое издание под названием «Европейское искусство XIX века». Я листал его, еще когда был маленьким, вынул его и теперь.

– А, я помню, – сказал дед. – Она всегда была твоей любимой книгой.

– Не то что любимой… – запротестовал я, только что мысленно обозвав этот фолиант «некрасивым». – Просто…

Я раскрыл первую попавшуюся страницу. Я вообще остаюсь равнодушным к искусству этого столетия, особенно к живописи. Неоклассицизм с его величественностью, правильностью, благородством и зародыши романтизма наводят на меня скуку. И тогда я хотел увидеть совсем не это. Все «правильное» и «возвышенное» в тот момент не было мне близко.

Я задержал взгляд на заглавии «Гойя». Да, этот дружок под конец жизни начал просто сходить с ума. Я поискал репродукцию, где Сатурн с выпученными глазами держит в огромной руке обезглавленное тело, но в этой книжке не оказалось такой картины. Вместо нее я наткнулся на новую главу, посвященную французскому художнику Давиду, который казался мне тогда донельзя пресным. Я вспомнил, что в этом вопросе мое мнение совпадало с мнением Леры.

– Единственное, за что я его люблю, – сказала она, равнодушно пролистав свой реферат, посвященный Давиду, – это то, что он написал красивого Бонапарта. Вот, смотри, какой симпатяшка.

Я поглядел на портрет, о котором упомянула Лера. Конечно, речь шла именно о картине «Наполеон на перевале Сен-Бернар». Наполеон был неплох. Симпатяшка, ха.

– Ну а сейчас ты что читаешь? – поинтересовался дед, и я с ужасом понял, что, пока я разглядывал французского императора, он увлеченно со мной беседовал. – Я имею в виду не прямо сейчас, а вообще.

– Ветхий Завет, – буркнул я.

– Библию? – оживилась бабушка. – Вот это правильно! А то ишь моду взяли! Все теперь атеисты! Ни во что не хотят верить!

– Не в том плане… – попытался я возразить. Но нужны ли ей были мои возражения? Завет я перечитывал к экзамену. А вместе с ним – Коран, Типитаку и Авесту. В сокращении, естественно! Бегло и по диагонали. Ну да ладно. Я вовремя замолчал и снова вернулся к своему Давиду. Но почему Давид? Почему этот век? Если уж суждено мне было с детства листать одну и ту же энциклопедию в этой квартире, то почему история, описанная в книге, не случилась веком раньше? Сейчас бы отлично зашло рококо! С каким наслаждением, думая о своих проблемах, я смотрел бы сейчас на репродукции полотен Фрагонара, на его «Девочку, играющую с собачкой», у которой полные белые ноги неприлично задраны вверх, а оголенная промежность прикрыта пушистым собачьим хвостом.

– Как Марина? Как Соня? – хлопотала бабуля, подсовывая мне еще блинов и варенья.

– Как Соня… После Нового года переезжает к Илье, – сказал я. Девочку с собачкой пришлось срочно выбросить из головы.

– Когда свадьба, уже решили?

– В апреле.

– А Марина как?

– Марина как всегда, – только и смог ответить я. – Пока ни к кому не переезжает, к сожалению.

– Ой, как вспомню, какими вы дружными были, какими дружными!

– А мы и сейчас дружные.

Позже я немного разговорился. Послушал их истории, крутившиеся вокруг маленького, устойчивого мирка, внешними врагами которого были только маленькая пенсия и местное областное правительство.

Здесь, у них, я остался ночевать. Спал на кровати, с которой ассоциировался какой-то случай из детства. Утром встал рано. На душе у меня полегчало. В этой обители хороших семейных воспоминаний образ Ярославны как-то отошел на второй план.

– Приезжай почаще.

– Приеду! – пообещал я деду.

Бабуля со слезами поцеловала меня в щеку и нехотя выпустила вон.

На платформу я вбежал как раз тогда, когда вдалеке уже виднелась золотая точка, свидетельствующая о прибытии электрички. Народу было много, я обернулся к переходу, из которого вывалилась целая толпа.

Вдруг показалась облезлая собачка, которую я видел еще вчера: она сунулась в черную лестничную пасть перехода, но тут же отпрянула назад под напором зачастивших ботинок.

Поезд наконец подъехал. Меня, что естественно, двадцать раз толкнули в спину какие-то возмущенные люди, тем самым давая понять, что сильно торопятся, и я оказался в числе почти самых последних, собирающихся влезть в двери электрички. Ну, то есть за мной никого не было, кроме толстой тетки. Мне отчего-то захотелось опять оглянуться, и я снова увидел собаку. Ледяная метель завывала и летела вдоль перрона, проходя колючими пальцами по взъерошенной холке животного. Собачонка была небольшой, грязно-белой. Она прислонилась к кирпичной стене, и я увидел, как она прикрыла глаза, – не жалобно, а просто бессильно. Лапки у нее дрожали от холода.

Дикое, свободное и никому не нужное существо…

– Эй, братан! Заснул?! – огрызнулись сзади меня.

– Угу, – промычал я и, на удивление какого-то гопника и грузной бабищи, цыкнувшей мне вслед, развернулся и пошел обратно к переходу. Я остановился и сел на корточки возле собаки; та, заметив меня, сильнее вжалась в стену и пусто, без укора стала на меня глазеть.

Меня тут же одолела мысль, что я ничего не могу для нее сделать, ничем помочь, разве что купить ей поесть. Надо было вернуться и пройти немного назад в сторону дома моих бабушки с дедушкой: там располагался небольшой магазин.

– Держись, – сказал я собаке. – Я сейчас тебе что-нибудь принесу.

Но ей было все равно. Она опустила морду и даже не посмотрела на меня, когда я встал. Я спустился в переход, и вдруг что-то случилось: у меня забилось сердце, сильно и больно, к щекам подкатила горячая волна. Я остановился, потом развернулся и снова вышел на платформу. Собака все еще стояла у стенки.

Я робко приблизился, поманил ее, и, когда она с опаской подошла, взял ее на руки. От нее пахло плохо: холодом и рыбой. Я чувствовал ее выступающие острые ребра. Я не мог думать о том, что делаю. Мне казалось, что если стану думать, то вся моя решимость исчезнет, смелость улетучится.

Собака попыталась вырваться.

– Ну-ну, – сказал я ей. До следующей электрички оставалось двенадцать минут.

Я вспомнил, что на выходе из метро часто замечал рекламу открывшейся ветеринарки. Сам я там никогда не бывал – у меня ведь не было домашних животных.

– Сейчас поедем в больницу, – сказал я собаке. – В больницу. А потом домой.

Я не умел общаться с животными. Не знал, как с ними разговаривать. Поэтому я сказал ей это абсолютно серьезно, как взрослому, понимающему человеку.

Я высвободил одну руку, стараясь удержать собачонку второй, пошарил в правом кармане куртки в поисках кошелька: там должно было оставаться рублей четыреста, и я надеялся, что этого хватит на посещение врача. Кошелька не оказалось. Я поискал в левом кармане – там тоже.

Мне стало не по себе. По всей видимости, кошелек вытащили именно тогда, когда со всех сторон меня толкали люди на платформе. Я прислонился к стене, совсем как моя собачонка, и закрыл глаза. Почему все так глупо получалось?

На всякий случай, а, точнее, просто машинально, я проверил карманы джинсов, и – о счастье! – в одном из них лежала голубая купюра: очевидно, бабулин подарок в честь моего приезда. В любой другой раз я бы разозлился и демонстративно вернул ей деньги, но сейчас так обрадовался, что забыл про всякую гордость. В другом кармане звенела горстка десятирублевок – сдача от «Популярной механики». Хватит на метро.

Собака как раз перестала вырываться; она пригрелась и стала обнюхивать мое лицо.

Поездка домой мне запомнилась только тем, что я постоянно щупал свою одежду, проверяя, не наделала ли собака грязных дел, однако же она вела себя хорошо, хоть и заметно нервничала. На улице она стала поскуливать, и я прибавил шага в ту сторону, где, согласно плакату, располагалась ветлечебница. Врач оказалась усталой, но добродушной женщиной. Она внимательно меня выслушала, похвалила, что я подобрал это полудохлое животное на улице. И вдруг спросила:

– Что будем с ней делать?

– Понятия не имею. У меня в жизни собаки не было! – признался я. – Денег у меня тысяча, так что сделайте все, на что этого хватит. Остальное я могу занести в следующий раз.

Она долго осматривала мою новую питомицу, что-то вколола ей и прописала целый блокнотный лист лекарств. «Этим помыть, этим протереть глаза, это положить в корм, это заставить выпить». Потом она научила меня вливать собаке в пасть какую-то гадкую смесь, используя шприц и наконец поинтересовалась:

– А как зовут-то собаку?

– Не знаю, – сказал я. – Она же уличная.

– Но мне надо записать…

– Так запишите просто «Собака».

– А вас как?

– Чехов. Игорь.

– А я уж думала Антон… – хохотнула она. Я покачал головой: знала бы она, сколько раз так шутили!

Я шел домой, укрыв мою Собаку плотно застегнутой курткой, – одна ее грязная мордочка высовывалась у меня из-за пазухи. Приближаясь к подъезду, я заметил вдалеке Маринку и остановился, поджидая ее. Я уже представил, как она сначала пойдет мне навстречу, даже не узнавая, потом наконец сообразит, что перед ней ее брат, и только на расстоянии десяти шагов заметит белый меховой комок рядом с моим лицом. Она, конечно, вытаращит глаза, разведет руками и целых несколько секунд будет молча смотреть на Собаку. Я уже предвкушал все это, но через некоторое время заметил, что Маринка вообще не смотрит в мою сторону, хоть и направляется к нашему подъезду. Ее руки были странно приподняты, будто она что-то держала на уровне груди, голова опущена, взгляд устремлен вниз. Я всмотрелся, но только когда она подошла достаточно близко и вздрогнула от моего оклика, разглядел в ее руках длинное серо-бурое тельце с тонкими лапами и мохнатым хвостом.

– Ко-от? – вырвалось у меня. – Марина!

– Это… – Она подняла голову и теперь увидела морду Собаки, вылезающую из-за воротника куртки. – А это кто?

– Собака, не видишь?

Мы молча стояли около минуты, я и сам с удовольствием вытаращил бы глаза и развел руками, но вместо этого впал в ступор.

– Ты где его взяла? – Котенок был уже большим: на вид ему стукнуло месяцев пять. Ноги неестественно длинные и вытянутые, уши огромные – хоть вместо крыльев используй!

– Да купила… – робко призналась сестра. – Мы с Катей шли, там бабка какая-то продавала. Он один сидел в коробке, а коробка на снегу стояла. Мне стало жалко, и я купила.

– Это странно, ты не думаешь? – спросил я, не двигаясь с места. – Нет, ну правда. За всю жизнь у нас никого не было, кроме старого попугая, а теперь мы с тобой в один день взяли по животному.

– Ну да… – Она улыбнулась. – Только родителям это не понравится. Если они захотят избавиться от одного из зверей, знай, я буду уговаривать их оставить кота!

Она меня предупредила, и поэтому с момента возвращения родителей с работы мы с ней должны были стать врагами. А сейчас, пока никого не было, мы отмыли своих бродяг в ванне, я взял денег и сбегал в зоомагазин за кормом, лотком для тощего бурого котенка и поводком для Собаки: я же все-таки надеялся, что мы оставим у себя именно ее. За то время она, правда, успела сделать в коридоре лужу.

– Ты не знаешь, как приучать собак… ну… ходить гулять и делать свои дела там? – поинтересовался я у сестры.

– А как приучать котов писать в лоток? – озадаченно спросила она, в десятый раз усаживая своего питомца в синюю пластмассовую коробку, из которой он упорно продолжал вылезать.

Моя Собака нервничала, сидела у входной двери и жалась к стенке, как на платформе. Немного оживилась, только когда я насыпал ей корма, – робко прошла за мной в кухню и уткнулась в миску.

Первой с работы вернулась мама. Нужно сказать, что обычное выражение лица у нее в то время, когда она глубоко погружена в собственные мысли и не думает о том, что кто-то за ней наблюдает, очень забавное: слегка удивленное и встревоженное – кажется, что вот-вот она придет к какому-то изумляющему ее выводу и скажет «Ах».

С таким лицом она и зашла в квартиру, когда я открыл ей дверь, и сразу заметила собаку, которая все еще сидела в прихожей на коврике.

– Это что такое?

– Это, мама, Собака. Собака, это мама.

– Не поняла… – Мама расстегнула сапоги и посмотрела на меня. В ее голосе при этом не было никакого недовольства, что показалось мне хорошим знаком.

Я быстренько рассказал маме историю этой жалкой псины, и она, опять удивленно округлив рот, спросила:

– Хочешь сказать, она будет жить здесь?

Потом пришлось представить ей и Маринкиного кота.

– Вы с ума посходили? – воскликнула она, пытаясь одновременно скрыть жалость к животным и выразить свое авторитетное возмущение.

Затем последовало немного обычной семейной ругани и мамино сухое «Ну я не знаю, делайте, что хотите!», что в нашем понимании означало «Ладно».

Папа удивился не так сильно, будто, кроме волнистого попугая лет десять назад, у нас жило еще немало домашних питомцев и будто всех их приносили с улицы именно мы с Мариной.

Сестре и ее коту сразу стало везти больше, чем мне с собакой, потому что папа по своей природе безудержно любил кошек. В первый же вечер кот наелся так, что у него раздулся живот, и завалился спать в своем лотке в туалете.

Поскольку опыта у меня не было, я вывел Собаку на улицу целых два раза, но так и не выяснил, был ли от этого какой-нибудь толк – она отходила далеко, насколько позволял поводок, и растворялась в темноте и тускло поблескивающем снегу. Я ожидал, что утром мне снова придется отмывать полы в прихожей, и поэтому вскочил очень рано, хотя идти в институт было не нужно.

Квартира казалась сонной. Поднялись только родители и, тихо собираясь на работу, шуршали какими-то бумагами и одеждой, на цыпочках проходя мимо наших с сестрами комнат. Соня ночевала у своего парня, Маринка еще смотрела сны. Я приоткрыл дверь, высунулся, ища глазами Собаку, – в прихожей ее не оказалось. Повсюду было тускло от зимнего утра за окнами, холодновато. Я поежился, вышел было в коридор и вдруг услышал негромкое бормотание из кухни. Голос был мамин, она с кем-то очень ласково разговаривала:

– Хорошая, моя хорошая. Ладно тебе, ладно, ну… дай мне лапку.

Я на носках прошел в кухню: мама в своем домашнем халате сидела на корточках перед Собакой и обеими руками теребила ее морду. Я узнал в ее повадках, в том, как она протягивала и держала руки, как двигала головой, свои собственные жесты – значит, я хоть чем-то походил на нее (обычно же мне говорили, что я копия отца).

– Привет, – сонно проговорил я.

– Привет. Ну вот, смотри, кто пришел. Хозяин твой. Сейчас пойдет с тобой гулять.

Мысли о Ярославне и Пете на время отступили. Зачеты кончились, экзамены должны были начаться только после Нового года, мои встречи с Воронцовым оборвались, а значит, пропало и самое главное напоминание о девушке с глазами разного цвета.

На Новый год все мы были приглашены к Морозовым, наконец перебравшимся в небольшую двухкомнатную квартирку в Алтуфьево.

Я отказался ехать. Что-то выдумал, не помню что… И остался дома с родителями.

Давненько такого не случалось. Они сами явно такого от меня не ожидали.

– Поругался с кем-то? – спросила мама.

– Нет. – Конечно, мне не понравилось, что она меня об этом спрашивает.

Тогда родители решили, что и Марине следует провести этот вечер дома, а не с друзьями.

– А к приятелям пойдешь завтра. Соня скоро переедет к Илье, так что нужно хотя бы раз побыть в этот праздник с семьей.

Сестра в шутку скорчила злое лицо. Как бы то ни было, она осталась.

Праздник прошел торжественно, как когда-то давным-давно.

Соня пригласила своего жениха, Илью, курносого и странноватого. Но он был весел, все время цеплялся ко мне, как бы стараясь наладить со мной контакт. Работал телик, показывал старые фильмы, давно вошедшие в привычный ритуал празднования Нового года. Ну и потом, как полагается, мандарины, мамины салаты, подарки… Я почему-то выпил только один бокал шампанского – больше не хотелось.

И вдруг…

На телефоне было несколько сообщений – их я не слышал, услышал звук последнего входящего, и оно сразу же отобразилось на экране:

«Я буду счастлива, если ты будешь счастлив. Так будь счастлив!»

И номер… Ясны.

Я вздрогнул, потом сжался, почувствовав, как во всем теле свело мышцы. В таком состоянии, которое охватило меня от одного вида этих цифр, люди обычно падают на колени и простирают руки к небесам, крича от счастья. Я был к этому близок. Я вскочил на ноги, затем тут же сел, а потом опять вскочил.

– Котик, ты сдурел? – спросила Марина, снова называя меня на мамин манер и поднимая от удивления брови. – Чего скачешь?

– Вот что может сделать с человеком один бокал шампанского, – со смехом прицепился Илья.

– Ты выиграл деньги? – Соня покосилась на мой мобильник.

– Лучше! – выкрикнул я.

И стал набирать Ярославне. Набирать, набирать… но каждый раз в ответ слышалось «сеть перегружена».

Я позвонил Морозовым, благо у них был домашний телефон. Все во мне перевернулось, изменилось, будто в меня вселилось какое-то очень счастливое существо… что-то вроде рождественского ангела. Я еще несколько раз перечитал СМС, желая взлететь и кружить под потолком.

– А-а, это Игорь! Игорь! – закричала Таня в трубку. – Привет, с Новым годом!

– С Новым годом! Как вы?

– Передай ему, что он мудак! – крикнул издалека Тимур.

– Тебе тут передают… – со смехом сказала Таня. – Обиделись, что ты не приехал.

– Ничего мы не обиделись! Кому он нужен!

Я тоже засмеялся:

– Ну да, я понимаю. Но я вроде как договорился с родителями…

– Да все нормально. Как у тебя там, весело?

– Весело, но, наверно, не так, как у вас. Я вот чего звоню. Мои послезавтра уезжают в теплые края отдыхать всей семьей. Только я остаюсь.

– Здорово, может, хоть тогда удастся собраться всем вместе!

– Может быть, – ответил я, думая о Ясне. – Ну, я рад, что вы отмечаете… Что сейчас делает Серега?

– Он открывает вино и передает тебе привет, если этот… жест можно счесть за привет. Полина с Тимуром пытаются найти что-то в Тимином рюкзаке – судя по всему, подарки. Григорий помогает мне есть салат. Вот так вот.

– А Петя? – спросил я.

– Петя? Так его у нас нет. Он не приехал.

– Не приехал? – Меня охватило удивление. – Почему?

– Не знаю. Мы думали, ты знаешь. Думали даже, что вы празднуете вместе.

– Мы? Вместе? Нет. Он должен быть у вас.

– Вот так вот. Петя потерялся. Если тебе удастся до него дозвониться, передавай, что мы его ждем.

Это что же выходило? Воронцов не навестил Морозовых? Почему?

Я набрал ему по домашнему, долго никто не подходил, а затем раздался хриплый женский голос:

– Н-да.

– Здравствуйте, с Новым годом. А Петя дома?

– Нету Пети, нету. – Помимо голоса говорившей еще слышался пьяный смех. – Он у бабушки.

И все, быстрые гудки. Рождественский ангел во мне на секунду затаился, что-то неприятно скребнуло, как бывает, когда чувствуешь собственную вину. Сорванный женский голос и гадкий смех на том конце телефона были из другой реальности, совершенно не моей. Будто только что я позвонил в два разных мира, в две отдаленные галактики: одна представляла собой квартиру Морозовых, вторая – что-то склизкое, чужое, наполненное мерзкими хриплыми голосами, – место, где родился и жил Петя Воронцов.

Мне стало стыдно от всего того, что я думал о нем в последние дни. Разве он виноват, что природа наделила его чуть-чуть извращенным сознанием, чуть-чуть извращенной любовью? Что с него взять, если с самого детства он слышал эти странные, противные голоса и этот смех? Нет, помимо них было еще что-то кошмарное в его детстве – иначе почему он ненавидит, когда его спрашивают о прошлом?

Я позвонил на городской телефон его бабушке. Она передала ему трубку, как всегда назвав его «Петр», – странное имя, оно ему не шло.

Сейчас мне трудно вспомнить, о чем мы говорили. Голос у него был какой-то отстраненный, и мои попытки узнать, что заставило его проводить праздник у бабушки, вместо того чтобы поехать к друзьям, не увенчались никаким успехом. Моя жалость к нему быстро сменилась раздражением – он говорил со мной так, будто за мной и правда числилась какая-то вина или я его чем-то оскорбил. Сознаюсь, я не звонил ему некоторое время, не виделся с ним, – но и он мне не звонил и не предпринимал никаких действий, чтобы встретиться.

В общем, не понимая, придумываю ли я сам окраску Петиным интонациям или все-таки слышу их, я сухо с ним попрощался и пошел гулять с Собакой.

На улице было светло почти как днем оттого, что падал снег и со всех сторон взрывали ночь разноцветные всполохи фейерверков. Везде, во всех дворах кричали дети. Собака нюхала мутный, едко пахнувший воздух, вздрагивала от хлопков, но шла рядом со мной смирно, хотя я не держал ее на поводке.

– С Новым годом! – заорала мне прямо в лицо обходившая меня компания. Собака гавкнула.

– С Новым годом, – ответил я.

– С Новым годом! – послышались крики чуть дальше.

У людей были жутковатые лица, подсвеченные розово-рыжими огнями горевших фейерверков, всеобщая радость казалась немного безумной.

Еще я запомнил старушку в длинном потертом пальто и меховой шапке. Она стояла возле одного из подъездов и, щурясь, очень зло глядела по сторонам, в особенности на молодых женщину и мужчину, которые со смехом и визгами валяли друг друга в снегу.

– Какой срам, какой срам, – шептала она, произнося слово «срам» желчно и отчетливо, будто получала от его звучания наслаждение. – Какой срам!

Я ускорил шаг, завернул за угол дома – там было потише, вынул айфон и опять набрал Пете. Вообще-то я не надеялся, что сеть будет свободна, но услышал длинные протяжные гудки.

– Да? – раздался Петин голос.

– Снова я. Я пригласил всех к себе второго числа.

– Зачем?

– Да просто так, потусоваться. Ты имеешь что-то против?

– Нет, с чего бы.

– Придешь? – спросил я, снова удивляясь его холодности.

– Приду, – без энтузиазма, но и без раздумий ответил он.

– Я… – начал было я и замялся: на самом деле я собирался заговорить не о себе, а о Ясне, и мне показалось, что он это понял. – Ладно. Приходи второго утром, купи по дороге еды.

Глава девятая

Ясна.

Стало уже невыносимо. Я устал думать, представлять, вспоминать ее. Мне необходимо было увидеть ее хотя бы еще раз, хотя бы последний, даже несмотря на то дурацкое ощущение, что я больше ее не встречу.

Странным образом второго января никто не был занят, и все согласились прийти ко мне, будто, как и я, жалели, что нам не удалось собраться вместе в новогоднюю ночь.

«Привет. Приглашаю в гости 2 января. Будем праздновать НГ», – написал я Ясне в мессенджере. Мы все еще не нашлись в соцсетях. Подождав несколько минут и убедившись, что сообщение не прочитано, я продублировал его в СМС и добавил: «Я буду тебя очень ждать».

Часа через три, когда она так мне и не ответила, я решился еще на один шаг. Я послал ей свой адрес с припиской капсом: «ПОЖАЛУЙСТА, ПРИХОДИ. МНЕ ОЧЕНЬ НУЖНО ТЕБЯ УВИДЕТЬ!»

И снова молчание. Я думал, что сойду с ума.

Я ждал, но она не отвечала. И все эти «Нет, прости, я не смогу», или «Я занята», или даже «Не хочу тебя больше видеть», придуманные мной, стали казаться до безумия желанными словами.

Ну пожалуйста! Просто напиши мне! Напиши что угодно! Пошли меня лесом, в конце концов.

И зачем я отправил ей адрес? Зачем я вообще ее пригласил, если ей сложно было написать даже короткое «Нет». Зачем, зачем она напомнила о себе?

Первой приехала Люда с какой-то своей подружкой.

– О, Игорь! А что, еще никого нет? Или Петя уже тут? Это Аня, помнишь, я рассказывала? А мы, представляешь, только что спорили об отсутствии активной гражданской позиции у молодежи. Ты что об этом думаешь? Конечно, тема не самая новогодняя. Ах, ну да, ты же ненавидишь политику, помню. Ань, представляешь, его не интересует политика, он искусствовед, а ты тут со своей активной гражданской позицией! По сути, он как раз из тех парней, которые тебе не нравятся, – ну из тех, кто не принимает никакого участия в жизни своей страны. Но Игорь очень классный. Просто он искусствовед – он слишком много думает об искусстве, и у него не хватает времени на политику.

Я слишком много думаю об искусстве? Со стороны это выглядит так? Ну круто же!

Утром мы с Петей ходили в ближайший супермаркет за продуктами и вином. По дороге Воронцов ничего не купил, потому что у него, естественно, не было бабла. Пару часов провели на кухне почти молча: я следил за тем, как он разделывает мясо и режет овощи, и почти ему не помогал. У меня волком выл желудок. Потом я достал и положил на стол свой новогодний подарок – прямоугольный увесистый сверток.

– Это мне? – опасливо и как-то чересчур удивленно покосившись на него, спросил Петя.

Я кивнул.

Он разорвал оберточную бумагу с бантом (если что, это моя мама упаковала подарок и завязала бант – сам я бы не стал этого делать!) и вынул на свет толстую книгу.

– Книга Мертвых!

В эту секунду как раз пришла Люда.

– Ой, Петя! – воскликнула она. – Как пахнет! Что это мы будем есть? А это Аня. Это Петя. Ань, представляешь, это они приготовили для нас!

– Сами? – изумилась Аня.

– Наверно, все Петя!

– Ты умеешь готовить? – спросила его Аня, он кивнул, не отрывая взгляда от Книги Мертвых.

– Может, ты еще и посуду любишь мыть?

– Не очень, но мою.

– Я тоже мою, – буркнул я, чтобы хоть кто-нибудь обратил внимание на меня. – И готовить умею, только невкусно.

В нашей компании все девчонки были разбалованные. Сидели и только трепались. А парни бегали за жратвой, шампанским, готовили и все организовывали. А еще платили за кино. Хорошо устроились, черт возьми. Не то чтобы мне было жалко, нет. Просто забавно.

За Людой и Аней появился Вадим с новой пассией типажа Дроздовой. Потом Серега, Таня, Олич, за этими – Тимур с Полиной.

– Игорь, это тебе – прямиком из Англии. – Прилетевшая лишь сегодня утром Полина вручила мне коробку, в которой была кружка с вылепленным из керамики медведем, одетым… в мою одежду.

– Это Паддингтон. Такой известный английский медвежонок. Он мне напоминает тебя. Смотри, у него и свитер такой же. Мило, правда? Вы похожи. В смысле, ты всегда ассоциируешься у меня с чем-то английским. Ты похож на оксфордского студента!

Потом еще и еще прибывали гости, совершенно неожиданно пришла Иришка.

– Ты не против, я ее позвала? – затараторила Люда мне на ухо. – Я подумала, что это странно будет выглядеть, если ее не позвать: ну, знаешь, что-то вроде того, что ты на самом деле хочешь ее видеть, но не пригласил из принципа, а мы вроде как тебя поддержали… Такая некрасивая запутанная ситуация.

Я отмахнулся, лишь бы не слушать ее бреда – хотел я видеть Иришку или не хотел? Мне было до того все равно, что я при всем желании не смог бы вникнуть в Людино туманное объяснение.

От Иришки пахло теми же духами, да и вообще в ней ничего не изменилось: те же волосы, которые она поправляла перед зеркалом, приоткрывая рот, те же загнутые кверху ресницы, те же розовые ногти, золотой браслет на руке и оттопыренный круглый зад. Но из-за того, что она пришла, мне стало тяжелее и обиднее отсутствие Ясны, как будто на самом деле крошечная разноглазая девушка мне только приснилась, а наяву была все та же Иришка!

Я слонялся из комнаты в комнату, из угла в угол. Наступил такой момент, когда все наелись и разговоры замедлились, в воздухе повисло отупение. Мне казалось, что все скучают. Я думал, что это будет настоящая шумная вечеринка – в моем воображении она рисовалась яркими всполохами и веселыми выкриками, – но пока что дальше разговоров в кухне дело не шло.

Однако нужно было перетерпеть всего час или два, и все встало бы на свои места.

Я проверил телефон – нет, сообщений от Ясны не было. А ведь надо признаться честно: всех друзей я собрал у себя не потому, что хотел их видеть, а потому что надеялся, что среди них окажется она. Отчего я не пригласил ее куда-нибудь сходить только вдвоем со мной? Не знаю. Я как будто пытался вписать ее в нашу компанию – и этим в свою жизнь. Но ничего не выходило.

Я стоял в дверях кухни, смотрел на гостей и вдруг подумал: «Кто они? Почему они здесь?» Неужели все эти люди и вправду захотели сегодня со мной встретиться? Или им просто нечем было заняться? Что вообще объединяло их, помимо привычки дружить по старой памяти?

Я внезапно посмотрел на них как-то по-новому, и они мне не понравились… Словно сговорившись, они проявились не с самой лучшей стороны: Тимур очень пошло пошутил, Полина слишком грубо выразилась, Григорий был все так же бесцветен и тускл, у Тани, которой я сильно симпатизировал, некрасиво отекло лицо, и она постоянно одергивала Серегу, который тоже чем-то меня раздражал. А Петя! Петя – этот томный полубожок с полотен, посвященных древнегреческим мифам! Сидит, явно за что-то обиженный на меня, как девка. Источает свое гадкое манерное обаяние.

– Игорь, выпей вина. Это очень хорошее. – Передо мной возникла Иришка с бокалом, коснувшись грудью моего локтя. – У тебя все нормально? Кот – просто прелесть. Вы правда его с улицы подобрали?

– И Собаку, – сказал я.

От вина и еды полегчало. Ел я что-то очень вкусное – за это можно было даже простить Воронцову его тухлый вид.

Я не заметил, когда именно все взбодрились и в стенах квартиры зазвучала музыка, – я ввалился в это все как в данность. Войдя в кухню, я понял, что там уже никого нет, кроме Ольги, которая, выпив лишнего, всегда начинала истерически по-лошадиному хохотать. Сейчас она стояла перед включенным теликом, но смотрела на экран серьезно, без смеха. Там под попсовую музыку мелькали женские тела в лифчиках, а размалеванная темноволосая девица пела затасканные слова. На часах было уже пять.

– Не понимаю, почему шлюхам можно петь по телевизору? Тем более в Новый год! – возмутилась Оля себе под нос, и я понял, что она меня не заметила.

– Привет, а у меня только что был какой-то провал в памяти или что-то вроде того, – признался я и налил себе еще вина. Нет, ну серьезно, что я делал целый час?

– С каких пор кому-то стала интересна их самодеятельность? – Оля повернулась ко мне, продолжая беседу, начатую с самой собой. – Когда люди перестали замечать, что пропускают в эфир? И кстати. – Она пару секунд молча послушала песню. – Почему шлюхи поют про шлюх?

– Ты думаешь, эта песня о шлюхах? – В дверях появился Вадим, за ним еще несколько человек: теперь все шли сюда резать гигантский торт, принесенный Аней и Людой.

– А ты сам послушай! Вдумайся в смысл слов!

– В какой смысл! Нет никакого смысла. – Вадик взял пульт и выключил телевизор.

– Есть, ты просто не вслушивался. В этом все и дело! Все думают, что смысла нет, и поэтому никто не обращает внимания на то, что поется в этих песнях! Так и появляются песни о…

– Ну ладно, допустим ты права. Но искусство любит всякую грязь.

Конечно, Вадим не упустит возможности пройтись по искусству. Но я не стал спорить с человеком, который додумался назвать искусством телевизионную попсу. Я отобрал у него пульт, и плазма снова засветилась. Певицу от окружавшей ее подтанцовки отличал самый нарядный лифчик и ажурные чулки. Я попытался по совету Оли вслушаться в слова, но мне почему-то не удалось – то ли из-за шума голосов, поднявшегося на кухне, то ли из-за того, что Вадим действительно был прав и никакого смысла в песне не было. Девушка на экране не вызывала никакого интереса, она некрасиво растягивала рот, и, даже если бы с нее сняли глупый костюм и заставили танцевать голой, она вряд ли зацепила бы мое внимание.

– У нас есть еще красное? – крикнул Петя. – Что за ерунду мы смотрим? Давайте выключим телик!

Я выключил. И догадаться его включить, подумал я, можно было лишь сильно напившись, как я и Оля. В последний раз я смотрел телевизор больше года назад – по вечерам, когда шли злободневные американские мультфильмы, от которых моя мама хваталась за голову. Отец обычно подсаживался ко мне за стол, пока я ужинал, и посмеивался вместе со мной. Но потом я скачал в интернете все сезоны этих мультиков (потому что меня реально смущали слова «вагина» и «трахаться», выкрикиваемые героями при моей маме), и огромная плазма стала вообще не нужна.

Я пошел в гостиную, на балкон за красным вином. В комнате Григорий стоял возле полок и близоруко разглядывал наши семейные фотографии в рамках, чуть ли не тыкаясь носом в самое стекло.

– Это ты такой толстый был в детстве? – спросил он, теребя длинными пальцами такую же длинную ножку бокала. Он все еще пил вино, которое ему налили в начале праздника.

– Да, – неохотно ответил я.

– Не волнуйся, я догадался только методом исключения. Сейчас ты не такой.

– Еще бы!

На диване, мягко утопая в подушках, сидела Иришка и с кем-то разговаривала по телефону.

– Ты за мной? – спросила она меня с любезной улыбочкой. – Я сейчас к вам приду. Сейчас-сейчас, только договорю…

– Нет, я не за тобой.

Я почувствовал злость. С чего она взяла, что я пришел за ней? Думает, что я, как дурак, все еще за ней бегаю? Нет, Ириша, я теперь, как дурак, бегаю за другой девушкой… Уж прости.

Пребывая в ужасной досаде, я взял с балкона две бутылки вина и пошел из комнаты. В прихожей напротив висело зеркало, но я специально отвернулся, чтобы даже случайно не увидеть своего отражения. Мне не хотелось на себя смотреть. Почему я был таким слабохарактерным? Мягкотелым? Почему Иришка сказала мне: «Ты за мной?»? Почему не отвечала Ясна? Почему я отправил ей свой адрес?

И вдруг случилось дежавю. В коридоре не было света, мои руки были заняты бутылками – и что-то должно было вот-вот произойти… А, ну точно… должна была открыться дверь!

В дверь позвонили.

Я поставил бутылки на комод и открыл, не посмотрев в глазок, – вряд ли это были разъяренные соседи.

За порогом стояла маленькая фигурка, по глаза закутанная в толстый зеленый шарф. Темные, желтоватые при свете подъездной лампочки волосы были собраны в тугой узел на самой макушке и присыпаны снегом.

– Фуф, ну слава богу! – воскликнула она, не показывая рта. – Я твою СМСку стерла случайно. Еле вспомнила номер квартиры. Ну, с Новым годом!

Радость была такая, что я смог бы пробежать стокилометровый марафон и все это время кричать «Ура». Но не обошлось и без гордости: как? пришла? а позвонить или написать не могла? – поэтому вместо «ура» я пробормотал что-то нечленораздельное и впустил Ярославну в квартиру.

Внутри у меня все стучало – не сердце, а именно все: желудок вместе с кишками трепыхался где-то в горле, пока я смотрел, как она развязывает шарф, снимает пальто и ботинки.

– Народу, как всегда, много? – спросила она и тут увидела Собаку. – Кто это?

Собака, весь день шарахавшаяся от гостей, которых было невиданное для нее количество, вжалась в угол за вешалкой и скулила. Ярославна рассмеялась:

– Она трусиха? Как ее зовут?

– Собака.

– Прямо так и называть?

– Да, я взял ее с улицы… недавно… – сказал я, заливаясь краской: сейчас собака показалась мне совсем облезлой и худой.

– Что, серьезно? Еще есть люди, которые подбирают животных с улицы? Ты – вымирающий вид, я же говорила. – Ярославна поднялась с колен.

Я не успел ответить: из-за плеча внезапно вылетел Воронцов и, едва не сбив Ясну с ног, схватил ее в охапку. Так они обнимались, наверное, вечность. Собака тихонько выла. Досада во мне росла. Ну что я за идиот? Почему я тоже ее не обнял? А как этого хотелось!

– Почему ты не отвечала на сообщения? – спросил я, стараясь тоном обозначить, как мне неприятна эта ситуация.

– А? Почему не отвечала? У меня деньги на телефоне закончились, я до сих пор не успела кинуть.

Я говорил, да? Что страшно ведусь на все это.

Ясна пошла мыть руки – я заметил ее некоторую рассеянность: она словно избегала смотреть на меня – так, только скользила взглядом.

В ванной она стянула с тугого пучка резинку, и волосы рассыпались ей на плечи крупными кудрями. На ней была кофточка с кружевной вставкой на груди и юбка до колен.

– Ведь не надо было приходить на вечеринку в костюмах? Ты не предупредил… – сказала она, заметив, что я стою в дверях и разглядываю ее.

Она долго рассматривала ванную комнату: стеклянные, под старину, баночки на полке; бутафорскую, но выглядевшую дорого и натурально лепнину над зеркалом; кованые крючки для полотенец, плитку на полу.

– Как тут красиво!

– Хм. Мама занимается… интерьерами… – объяснил я.

– А елка, боже мой, какая у вас елка! – Елка задержала ее в коридоре.

На кухне все загомонили, будто бы только ее и ждали.

– Я вижу тебя уже третий раз: наверно, это неспроста… – многозначительно улыбнулся Тимур.

– Привет… прости, забыла твое имя… – снисходительно, но не очень любезно обратилась к ней Иришка.

– Ясна.

– Что ясно?

– Ясна, – Ярославна засмеялась. – Меня так зовут. А тебя?

– Ира.

– Точно, а мне все казалось, что как-то на «А»…

Ясна была меньше всех ростом, и в своей пышной юбке, с холодной после улицы кожей походила на ожившую куклу. Она огляделась и, не найдя свободных мест за столом, села на подоконник.

То ли я был ей одержим, то ли слишком пьян, но мне это показалось чем-то вдохновляющим, если не сказать – революционным. Я никогда не сидел дома на подоконнике, и никто из наших не сидел, хотя легко было представить, что это очень приятно, особенно летом – прямо за окном росла старая яблоня и внизу бежала шумная улица. А теперь на подоконнике сидела эта фарфоровая кукла, будто очередное произведение искусства, найденное моей мамой в какой-нибудь старой европейской лавке.

– Петя, ты не нальешь мне воды? – обратилась она к Воронцову, посмотрев на часы.

– Зачем воды? Может, шампанского? – воскликнул Тимур.

Я, опередив Воронцова, подошел к Ясне и встал рядом с ней.

– Или ты вроде не пьешь? – вспомнил Тимур.

– Давай, только чуть-чуть. Вот столечко. – Она показала на бокал.

– Я думал, тебе нельзя пить. – Наконец я нашел в себе мужество выговорить хоть одну фразу без заикания. Для Пети места рядом с нами не оказалось – так много вокруг было людей, – и он глядел на нас с другого конца кухни, встав на стул коленями, и на его лице горели два пунцовых пятна, а глаза сверлили меня и Ясну каким-то непонятным взглядом.

– А мне и нельзя, – подтвердила Ярославна, не поворачивая ко мне головы. – Но раз такое дело!

– Какое дело?

Она улыбнулась чему-то, покачала головой и сделала глоток шампанского.

– А… почему тебе нельзя?

– Пью лекарства, а с ними не рекомендуется алкоголь.

– И долго их надо пить?

– Всю жизнь, – сказала она весело, и я не понял, шутит она или нет. – Я в детстве сильно болела – неприятная история. С тех пор приходится принимать кое-что, это восстанавливает иммунитет. Вот так вот. Ой, а у вас и котик есть? – Она соскочила с подоконника и побежала в прихожую, куда только что сиганул Маринкин кот.

Больше я не решался с ней заговорить, да и сама она особо ни с кем не разговаривала – сидела и слушала других, иногда пространно улыбаясь, при этом совсем без эмоций глядя куда-то вдаль. Словно хвостик, за ней везде ходил Григорий и, естественно, Воронцов: я видел, как он один раз попытался взять ее за руку, но она как бы невзначай спрятала руки в карманы юбки. Что-то с ней было не так, отсутствие интереса к вечеринке бросалось в глаза. По-настоящему ее занимали только необычные или старинные вещицы у нас в квартире: тяжелые позолоченные рамки для фотографий вперемешку с обычными деревянными, цветочные обои в Маринкиной спальне, перекрашенный мамой пузатый туалетный столик с мозаичной столешницей, разрисованные знакомым старым художником елочные игрушки и другие семейные ценности.

Ближе к вечеру, когда кончились вино и шампанское и в дело пошел коньяк, она, хоть ничего и не пила больше, немного повеселела от кухонных разговоров «за жизнь» и даже поспорила с Вадиком, вернувшись к нам на землю из своих далеких мыслей.

В гостиной орала музыка – Тимур и несколько девушек танцевали. Я окончательно запутался, кто сегодня пришел, а кто – нет, и кто находился в кухне, кто что делал. Я мог только следить за Ясной, смотреть на ее маленькие руки, на пальцы в кольцах, на бугорок на груди – я знал: это рыбка. И, даже теряя ее из виду, когда она была на кухне, а я – где-то еще, я думал, что вижу ее.

Так текли часы, пока вдруг Воронцов не развернул меня за плечо и не сказал на ухо:

– Она уходит.

Уходит? Я вынул телефон, чтобы посмотреть на время, – да, было уже больше десяти.

Ясна стояла у двери и зашнуровывала ботинки.

– Ты… уже? – спросил я.

– Да, мне нужно. Но мне у вас очень понравилось!

– А может…

– Поздно, – оборвала она и вдруг подняла на меня странный испуганный взгляд.

– Я имел в виду, может, тебе остаться? Тимур скачал несколько фильмов, мы хотели ночью посмотреть, а спать… тут много места…

– Фильмы, фильмы, снова…

– Ради бога, Ясна, неужели ты думаешь… – вспыхнул Петя. – Да здесь же куча народу!

Как назло, все как раз набежали в прихожую – кто прощаться, а кто уговаривать ее побыть еще. Я ощущал, что все идет не так, как нужно, и вдруг решил, что Ясна ждет от меня каких-то слов. Что-то в ее поведении просило ее не отпускать, хотя сама она изо всех сил старалась уйти побыстрее.

– До свидания, – сказала она, и опять этот дрогнувший взгляд…

– Мы тебя проводим! – спохватился Петя и стал искать свои кроссовки в груде чужой обуви.

– Нет, зачем…

– Да-да, хотя б до первого этажа.

Она молча вышла, мы за ней. Напряжение висело в воздухе.

– Ты чем-то расстроена, или мне показалось? – спросил Петя, едва мы оказались за дверью.

– Я… – Ярославна остановилась, повернулась к нам, и я с каким-то недоверием и страхом увидел, что у нее воспалены глаза, – как будто она готова была расплакаться. Я стал судорожно вспоминать, что я мог сделать не так, но в голову ничего не приходило. Вот же она пришла в своем зеленом шарфе, невнимательно улыбалась, сидела на подоконнике в моей кухне и смотрела по сторонам. – Я, вообще-то, хотела вам сказать кое-что… И еще кое-что спросить. Но не решилась там, дома. Не знаю, надо ли вообще.

Петя нахмурился и взялся за перила.

– Вы… К психотерапевту обращались когда-нибудь?

Вопрос прозвучал странно, особенно в подъезде. Особенно в сопровождении блестящей слезинки, скатившейся по ее щеке. Я сразу понял, к чему она клонит, и молчал. Зато Воронцов тут же ответил:

– У меня был год терапии, но давно.

– Давно?

– В детстве, лет в тринадцать. А что такое? – Он еще сильнее сдвинул брови.

Она отступила на шаг назад, ближе к лестнице, ведущей вниз, и быстрым движением провела ладонью по глазам, будто думая, что мы слишком тупые и медлительные, чтобы это заметить.

– Меня ужасно мучает один вопрос. В тот день, когда мы познакомились и вы привели меня в квартиру… вы собирались меня изнасиловать?

– Что? Нет, мы…

– Но ты держал меня за руки, Петя, ты крепко держал меня! – вдруг сказала она резче. – Я же не могла вырваться. А если бы я стала сопротивляться? Что бы вы сделали?

Я сам тогда об этом думал. Так что ничего удивительного, что Ясна тоже так решила.

– Ясна, послушай…

– Вы уже так делали с кем-то? – Она отступила еще на шаг назад.

– Мы бы не сделали ничего против твоей воли. – Проигнорировав ее последний вопрос, Петя двинулся прямо к ней. Мне стало жутко. Представилось, что сейчас он схватит ее и прижмет к стене.

– Поверь, пожалуйста.

Ты врешь, Воронцов! Ты же врешь! Дроздова сама согласилась с нами переспать, а может, и предложила сама. Лера тоже была в курсе, зачем мы приглашаем ее на чай. Но Ясна! Это был другой случай. С самого начала все было по-другому. И если бы ей не удалось сбить нас с толку своим неожиданным поведением, все могло бы закончиться очень плохо.

– В общем, мы больше не можем видеться, – проговорила она.

Не видеться! Ее слова пригвоздили меня к месту. Зачем я столько пил сегодня? Из-за этого тяжело было думать. Как же собраться с силами и признаться ей, что каждый мой шаг отдается в голове ее именем? Что я хочу ее до одури, до судорог в животе?

В голове перемешалось, поплыло перед глазами. Что сказать? Как собрать все это вместе?

– Я совершенно не понимаю, что происходит. Почему вы продолжаете мне писать даже после того, как добились своего? Все это слишком… ненормально. Нам всем нужен психолог. А лучше психиатр.

Она очень решительно развернулась и зашагала вниз.

– Но я же тебя люблю!

Это произнес не я. Это был такой странный, такой чужой и в то же время такой настоящий голос… Воронцова. Я во все глаза на него уставился, он пошел вслед за Ясной.

Я понял, что раньше никогда не испытывал к нему такой ненависти. Я даже на секунду забыл о Ярославне, мои мысли и чувства сосредоточились вокруг Пети, вокруг его темной кудрявой головы, его бледного лица с двумя нездорово-малиновыми пятнами на щеках.

– Ты меня любишь? – повторила она, остановившись и повернувшись к нему, и по выражению ее лица я не смог бы сказать, что это признание ее обрадовало. – Ты шутишь? А то, что я спала с твоим лучшим другом, это как тебе?

Я вздрогнул. Сразу захотелось от всего отречься. «Спала с твоим лучшим другом» – как грубо она представила правду!

– Так не должно быть, это какой-то дурдом. Может, для вас это в порядке вещей, но для меня – нет.

Петя молчал, не находясь, что ответить. Петя, который отовсюду мог выкрутиться!

– Я не знаю, – наконец выдавил он, беря ее за запястье как когда-то там, в квартире его бабушки, – что нормально, а что – нет. Я просто люблю тебя, и все. И никуда ты сейчас не пойдешь.

Голубые, как южное небо, стены подъезда навсегда запечатлели эти его слова. Я думаю о них всегда, когда выхожу из квартиры. До сих пор.

– Нет, – зашептала Ясна. – Что ты такое говоришь? – Словно ища помощи, она взглянула снизу вверх на меня.

– Так ведь я тоже… Я ведь тоже тебя…

В общем, как-то я это сказал. Как-то проговорил, а может, прокричал или прошептал, проронил это «люблю», которое не могло даться сразу так же уверенно, как у Воронцова, – он это словно всему миру заявлял, не стесняясь ничьего присутствия, и мог бросать прямо в лицо. Я же так не мог – хотя это «люблю» сразу в меня вросло, как только я его произнес, и заняло очень прочные позиции. Я сразу же отчетливо понял, что да, я именно ее люблю, причем люблю, как кого-то родного, хотя меня, если задуматься, все еще очень мало что с ней связывало.

– Что? – Воронцов воинственно обернулся. Теперь я стал узнавать его, старого доброго Воронцова, эгоистичного и вспыльчивого. – Иди к своей Иришке!

– А ты иди к черту! – Я перепрыгнул несколько ступенек и оказался возле них.

– Постойте… – растерянно сказала Ясна, а потом повела себя очень странно – выдернула руку из Петиных тисков и снова зашагала вниз, только на этот раз намного быстрее. – Не смейте догонять меня! Вы больные, оба!

Я остался стоять, а Петя полетел за ней. Через секунду я одумался и тоже побежал вниз.

Она плакала и ничего не хотела слушать. Закрывала глаза перчаткой и почти беззвучно вздрагивала, порываясь уйти, но Воронцов держал ее и не пускал.

– Нет, ты не должна уходить. Ты не должна уходить! Пожалуйста, послушай меня, послушай! Если ты уйдешь, я не знаю, что будет… Просто давай еще немного поговорим. Ну почему ты плачешь?

– Почему, почему вы выбрали меня?!

– Пойдем. Вернемся домой и поговорим.

– Почему я, а, Петя? Я похожа на шлюху? Похожа на девку, которую можно вот так запросто затащить домой и трахнуть? Да еще и вместе с другом?!

О господи, не говори этого, пожалуйста. Не говори, иначе я сам расплачусь. Когда же я превратился в такое чудовище? Каждое мое действие было для тебя оскорблением. Ты похожа на все самое лучшее, что есть в этом мире. Но как теперь тебе об этом сказать? Как все это объяснить после того, как мы сами затащили тебя в наше грязное болото?

– Нет, ну конечно, нет! – забубнил Петя, уткнувшись в ее волосы. – Пойдем наверх.

– Я не могу пойти… зареванная. – Кажется, она стала сдаваться.

– Ничего, сейчас что-нибудь придумаем. – Петя прижал ее к себе.

Она вдруг сделалась абсолютно безвольной, разрешив наконец довести ее до квартиры и снять с нее пальто. Я не стал включать в прихожей свет, а на удивленное «Вы вернулись?» Петя быстро ответил:

– Да, Ясна позвонила родителям, они приедут за ней через час.

– Можно мне немного полежать в твоей комнате? У меня разболелась голова, – тихо спросила она.

На моем крутящемся кресле стояла Иришкина сумка – она не оставляла свои вещи в прихожей, как другие, а приносила сумку сюда, словно это была ее собственная комната. Но Ясна была не в том настроении, чтобы думать о чужих сумках, и поэтому, пока я закрывал за нами дверь и поворачивал замок, чтобы к нам троим никто не входил, она села в кресло на свободный от сумки край, которого ей оказалось достаточно.

– Почему ты до сих пор плачешь? – спросил Воронцов, глядя печально и жалобно.

– Слишком много всего случилось! – сказала она, вдруг уронив голову на руки, и ее плечи затряслись. – Страшно. Я как будто схожу с ума. А еще меня парень бросил.

Между тем, как она это сказала, и тем, как до меня дошел смысл, я успел подумать еще много всего: например, вспомнил, как мама, подойдя ко мне близко, сказала: «Ой, у тебя тут что-то…», а потом, так и не дотронувшись до темно-красного пятна, оставленного Ясной на моем плече, неловко улыбнулась и ушла, сделав вид, что ничего не спрашивала; еще я вспомнил, как держал Ярославну за руку в машине; как не узнал ее в кафе… И вдруг на этот цветной теплый мир обрушилось что-то чужое и неприятное, вылилось ведро черной краски, и со всех сторон поползли темные, грязные подтеки.

– Что? – переспросил я упавшим, почти неслышным голосом.

И тут же сам вспомнил, что, стоя чуть в стороне от нас на автобусной остановке, в тот день, когда мы только познакомились, она с кем-то говорила по телефону и была чем-то расстроена после этого разговора. Потом кто-то встретил ее после Петиного дня рождения. И в замешательстве от двух букетов была, скорее всего, не ее мама, а кто-то другой… Возможно, что и трубку она не брала потому, что я звонил в неподходящий момент… Ну и сегодня было отчетливо видно, что, сидя с нами, она думала не о нас, она думала о чем-то своем, что нас не касалось.

Я был потрясен.

Но почему? Почему она не сказала нам прямо? Почему не сказала нам правду с самого начала?

«А ты почему не рассказал Иришке о Дроздовой?» – тут же спросил меня голос совести.

«Это тут ни при чем!» – чуть не выкрикнул я в голос.

– Парень? – услышал я Петю.

Он весь как-то сжался, стал мельче и еще бледнее. Его лицо на этот раз не выражало ничего.

– И почему он тебя бросил? – спросил он к моему совершеннейшему изумлению: он, ревнивый, капризный, неуравновешенный, самовлюбленный. Ему что, правда было интересно, почему ее бросил этот чертов парень? А я, я же отходчивый, слабый, мягкий! Почему я стоял у двери со сжатыми кулаками, словно впитав в себя все настоящие Воронцовские чувства, и ощущал только гнев? Она нас предала! У нее был парень!

– Я рассказала ему про вас. Все рассказала.

– А, ну тогда я не удивлен…

– Зачем! – оборвала она его. – Зачем вы появились? Зачем вы все разрушили? Для чего вам я?

– Ясна, ну послушай, ну… Так. В этом я виноват, – зачастил Петя, а ненависть во мне снова перекинулась на него – вздумал брать на себя вину? Надеется таким образом ее заполучить?

Увидев, что его слова не произвели никакого действия, Петя отстранился и опять сделался никчемным. Я все молчал, наконец он зачем-то спросил:

– Как зовут твоего парня?

– Стас, – выдавила Ясна.

«Идиотское имя», – подумалось мне.

– Ну и что, уже ничего нельзя исправить?

– Нет, – снова буркнула она из-за ладони, прижатой к лицу. – Да и не надо. Мы бы с ним все равно расстались – это вопрос времени. Он серьезный, совсем не такой, как я. Мне на самом деле с ним было очень скучно. Он… нормальный.

– Подожди-ка. – Петя подобрался и теперь уже с тенью улыбки примирительно положил ей на колено руку. И так спокойно-преспокойно, как будто все ему было известно заранее. – Так в чем же проблема?

У меня шумело в ушах, я уже ничего не мог понять.

Ясна, видимо, тоже ничего не понимала.

– В чем же проблема? – Ее ладонь лежала на столе и два раза чуть не коснулась черной шариковой ручки, которую давным-давно оставила здесь Иришка; я запутался в чувствах и думал только одно – если она дотронется до этой ручки, то случится что-то плохое. Бред, конечно. – Думаю, проблема в том, что все мы увязаем в каком-то дерьме. Похоже, мне самой придется вам все объяснять. Стас меня как-то обидел, но должен был приехать, чтобы мы поговорили, – сами знаете такие примирительные беседы. Но не приехал: дела. Дела, дела – я же говорю, он очень серьезный. Такой серьезный, что у меня как будто вообще никаких дел нет по сравнению с ним. Но можно не приехать в обычный день, можно опоздать или отменить какие-то планы на выходные из-за тех же дел, но нельзя не приезжать, когда ты расстроил своего любимого человека. В тот день я познакомилась с двумя мальчиками. Конечно, я не хотела знакомиться, но они были очень настойчивы. Они были такими приятными, такими милыми, такими на вид бездельниками, и у них нашлось время просто на то, чтобы погулять со мной в сквере! А мне так надоели бесконечные, ни к чему не приводящие выяснения отношений со Стасом, что эти мальчики, эти мимолетные знакомые, показались мне спасением. К вечеру, когда я уже знала, что они любят и чем увлекаются, когда почему-то решила, что мы с ними очень похожи, когда мне уже стало казаться, что я знаю их полжизни, обнаружилось вдруг, что им нужен от меня секс. Столько времени разыгрывать передо мной умниц ради того, чтобы просто потрахаться!

Я вздрогнул.

Ох, как я не ждал этого разговора. Втайне надеялся, что он никогда не случится. Что нам никогда не придется обсуждать вслух наши необъяснимые желания – точнее, желаемые оставаться без объяснений. Потому что все произнесенное вслух становится совсем не тем, чем является просто продуманное.

Однажды, вы помните, я предлагал Пете встретиться с ней и извиниться за седьмое ноября. Это был голос совести. Мы встретились, но ни слова об этом не сказали – никаких извинений не было.

– Нет, Ясна. – Петя странно дернул рукой, как будто попытался стереть из воздуха ее слова.

– И что-то во мне с того дня поменялось. Было ужасно одиноко, казалось, что совершенно никому нельзя верить. Тем более вам… Ведь вам мне тогда больше всего хотелось верить – вам, а не Стасу.

– Почему нам?

– Я не знаю почему. Я сбежала от вас, но все время осознавала, что то, чего не случилось, должно было случиться. Это мучило меня. Изводило. Словно это была моя судьба – столкнуться с насильниками. Как будто я к вам что-то почувствовала: чего не должна была и не хотела… Разве бы я пришла к вам опять, после той первой встречи, если бы не было этого дикого, неправильного чувства? Разве бы я согласилась на это… – она на мгновение запнулась. – Я все придумываю? Или я и есть потенциальная жертва? И как мне быть теперь?

Не было другого такого дня, за который во мне столь стремительно менялись бы настроения. Я подошел к ней, убрал ее пальцы подальше от ненавистной Иришкиной ручки и прижался щекой к ее плечу – целовать уже не решался: не при Пете.

Тут, конечно, кто-то попытался войти в комнату. Обнаружив, что дверь заперта, стали дергать за ручку.

– Что вы там делаете? – За дверью послышался смех.

– Пожалуйста… – еле слышно сказал я, но Ясна меня оборвала.

– Я лягу на кровать, голова раскалывается. И никто не должен видеть, что я плакала.

Петя придвинулся к компьютеру и открыл браузер, а я остался на полу возле кресла, на котором она только что сидела и с которого встала.

– Ты написала, что будешь счастлива, если я буду счастлив. Я буду счастлив, только если ты будешь со мн…

– Ну же, открой дверь, – сказала она мне и легла на кровать, приложив ко лбу ладонь.

Я открыл.

– Все в порядке? Я хотела кое-что взять. – Иришка по-хозяйски зашла в комнату и заглянула в свою сумку. – А что вы делаете?

– Ищем Ясну на фейсбуке, – буднично сказал Петя.

– Ярославна Рыбкина, – прошептала Ясна.

– Рыбкина! Так вот откуда взялась наша золотая рыбка!

– Я бы на твоем месте опасался этих двоих! – с хохотом крикнул Ясне заглянувший к нам Вадик. – Ты их плохо знаешь!

– У тебя болит голова? Выпьешь таблетку? – Иришка заботливо села на уголок кровати. – Головную боль нельзя терпеть. Игоряша, принеси ей анальгин.

– Нет-нет, Игорь, стой.

Я послушно остановился. Право командовать мной теперь принадлежало Ясне.

– Спасибо. Не надо таблетку. Я просто полежу в тишине. Скоро за мной приедут.

– Ладно. – Ира, побыв еще с минуту, наконец встала и вышла. Я снова запер дверь.

– Так, послушай, Рыбка. – Петя тут же свернул страницу и приблизился к Ясне. – Послушай, что я хочу сказать. Я уже пытался признаться тебе раньше. И если ты к нам что-то чувствуешь, как ты выразилась, это значит, что и ко мне в частности… Пусть даже это страх жертвы перед мучителем-маньяком. Я хочу быть с тобой.

– Я не могу, Петя…

– Воронцов? – Я даже повысил голос, такая злость меня взяла! – Тебе не кажется, что это уже слишком?

Ясна резко села и выпрямилась:

– Вы что, в самом деле… еще подеритесь! Я никому из вас не верю, я вам обоим не верю! Вы не можете меня любить! Зачем вам вообще понадобилось говорить мне это? Вы снова хотите от меня…

– Я не знал, что так получится! – Петя опять к ней повернулся. – Я думаю о тебе постоянно. И да, у меня странные фантазии по поводу тебя, не буду отрицать. Но это не отменяет того, что ты мне очень нужна. Дай шанс, Ясна. Попробуй хотя бы выбрать кого-то из нас.

– Выбрать? – Она округлила глаза в непритворном удивлении. – Нет, я не могу выбрать! В этом-то и дело! Если бы я просто влюбилась в другого парня, даже если и в извращенца, как бы тогда все было легко! Я бы сказала Стасу, что люблю другого, и дело с концом. Но я не люблю другого. Сомневаюсь, что вообще дело в любви. Я испытываю очень странное чувство к двум малознакомым людям, которые чуть меня не изнасиловали. Вы для меня один человек, абсолютно законченный, целый человек. И не я виновата в этом. Почему вы оба решили со мной познакомиться? Почему в первый же вечер оба повели себя одинаково? Почему потом вместе пригласили меня в кафе? Господи, а то, что вы звоните мне вдвоем, а то, что пишете одинаковые сообщения, это как все объяснить? И как тут выбрать?

– Одинаковые сообщения? – Мое внимание уцепилось за эти слова.

Ясна вынула из кармана юбки мобильник и быстро застучала пальцами по экрану.

– Вот. В вотсапе от Пети: «Спокойной ночи. Встретимся во сне».

Я вздрогнул. Банальное сообщение, конечно, но я точно такое же отправлял.

– Еще вы мне прислали по отрывку из «Слова о полку Игореве»! В разные дни, правда, но все же. Смешно? А вот вчерашнее. Сообщения разные, но время – 7:53! Оба! Я в это время еще сплю. А вы проснулись и стали писать мне? Да ведь вчера было первое января! Вы были вместе?

– Нет, не были…

– Кто первого января встает в такую рань?

(Теперь минутка моей тогдашней графомании в «ЖЖ»)

2 января.

– Игорь! Игорь! – И снова кто-то стал ломиться в комнату.

Я недовольно открыл.

Не помню, кто и зачем меня искал на этот раз. Мне говорили что-то, я кивал, но видел лишь свою комнату – лишь Петю и Ясну. Только Петю, подошедшего к ней недопустимо близко, и только Ясну, не сделавшую шага назад.

– Послушай… – сказал он ей.

– Послушай, Игорь, – сказал мне кто-то.

Свет падал, резко очерчивая Петино лицо, в глубь глазниц закладывая синеватые тени.

С черным облаком кудрей, с рубленым, без тонкостей и нюансов, лицом – это был демон. Демон летящий и демон сидящий. А еще стоящий и говорящий. Темнота в глазах и в желаниях. Абсолютная врубельщина. И эта врубельщина склонялась, обвивала за плечи изящную боттичеллевскую красоту. Темное утро самой холодной весны склонялось над маленькой осенью, брало ее за локти, пыталось смотреть глаза в глаза…

– Чехов! Заснул, что ли? – Меня снова окрикнули с веселым смехом. С неуместным веселым смехом.

– Нет, Петя, нет… – уворачиваясь от его гипнотического взгляда, твердила Ясна. – Ты не понимаешь!

«Как гнусно, – подумал я. – Дружбе конец. Что бы сейчас ни случилось. Кого бы из нас она ни выбрала. Дружбе конец…»

В конце концов она сказала:

– Все. Теперь точно пора идти.

– Как? Теперь? Мы же ничего не решили!

– Ну хорошо… Я… подумаю до завтра.

– То есть завтра мы встретимся?

– Да, – задумчиво ответила она. – Завтра. В два на «Тверской», в метро.

Когда я собственноручно закрыл за ней входную дверь, то почему-то почувствовал облегчение. Все, что произошло за последний час, не укладывалось у меня голове, и я был рад, что она вдруг испарилась и весь пережитый стресс превратился в подобие сна, – опять была только Иришка, своими округлыми плечами демонстрировавшая привычную реальность.

Квартира снова наполнилась для меня звуками. Вернувшись в действительность, я понял, что все друзья прекрасно осознают, что тут не обошлось без какой-то «истории». Но так же ясно было и то, что суть проблемы никому не видна. Те, кто после ухода Ярославны спросил: «У нее все в порядке? Она выглядела такой расстроенной!», были уверены, что девушку просто что-то взволновало. Те же, кто спросил «Как ты?» у Воронцова, скорее всего, замечали его плохо скрываемые знаки внимания к Ясне.

Не помню, как дождался того момента, когда можно было уйти спать, – это время тянулось ужасно мучительно, ведь то, что я поначалу принял за облегчение, вскоре обернулось колючей, ноющей пустотой. Я сидел вместе со всеми, но был как бы отдельно. Пустота меня поглощала, затягивала, не давая сосредоточиться. За ней появилась неясная тревога.

– Ну что, кто-нибудь еще в состоянии смотреть сериалы? – спросил Петя, вертя в руке флешку.

– Нет, я спать, – сказал я и пошел в свою комнату.

– А есть фильмы эротического содержания? – услышал я смех Тимура.

– Сейчас разберемся.

Я оставил свою постель для кого-нибудь из девчонок, а себе надул большой двуспальный матрас и положил его на полу под окном. Оттуда немного тянуло холодом, он спускался книзу и полз к щелочке под дверью.

«Заболею», – подумал я и вспомнил, что надо поставить будильник, чтобы не проспать.

Потом я долго лежал, не двигаясь, прислушиваясь к голосам, шагам за стенкой, к хлопанью двери ванной, и разглядывал синеву потолка так внимательно, как будто это был свод Сикстинской капеллы.

Какой прекрасный, понятный и ровный потолок, и в центре люстра на проводе!

«Сколько я им говорила, сколько говорила, что вот тут не надо так делать! Мы не собирались вешать эту люстру посередине!» – так мама ругалась в сердцах на рабочих, занимавшихся ремонтом квартиры; во всех остальных комнатах свет возникал в самых неожиданных местах: из-за шкафа, из-под полок, над входной дверью, в углах, – и только в моей комнате мастера почему-то забыли о проекте и сделали все по старинке.

Я должен был думать о том, что провернуть, чтобы Ясна выбрала меня – осталась со мной. Ну почему выбор встал именно между мной и Петей? Почему не между мной и Тимуром или мной и Григорием? А еще лучше – между Петей и Григорием, чтобы мне вообще про это не знать!

И с непривычного места под окном я опять смотрел на потолок. На его родную ночную синь. И в этой синеве всплывало сначала мутно, а потом четче Петино лицо, его лоб, закрытый черными волосами, его немного сутулая фигура в красной куртке. Тут же Петя сменился Ясной. Она сказала, тревожно взглянув прямо на меня: «Знаете… В общем, я решила, что мне лучше остаться с Петей. Игорь, ты не такой утонченный».

Утонченный! Так и сказала! В моем идиотском сне!

От возмущения я перевернулся на другой бок, воздух в матрасе колыхнулся.

Потом она сказала вот так: «Петя, я останусь с Игорем. Я подумала, что так будет лучше для всех». И я видел Петино то ли печальное, то ли рассерженное лицо, его негодование – после этого он повернулся спиной, стремительно стал от нас удаляться, но на прощание обернулся и гневно крикнул: «Это потому что он всегда за тебя платит!».

Подсознательно я понимал, что Ясна ничего такого сказать не может.

Вошла Ольга, держа под мышкой свои вещи.

– Игорь, спишь? – шепотом спросила она.

– Ну так…

– Спокойной ночи. – Она залезла на мою кровать, которая отсюда, с надувного матраса, казалась почему-то очень высокой.

– Спокойной ночи.

Мы несколько минут лежали в тишине. Я быстро привык к Олиному присутствию в комнате и снова стал прокручивать в голове предстоящий разговор с Ярославной. Но вскоре наш покой был потревожен – в дверях появилась Иришка.

– Игорь? Ты спишь?

– Сплю…

– Ты не против, я лягу к тебе?

– Против. Это место для Воронцова.

– А Петя уже спит там, в гостиной.

Мне вдруг стало как-то гадко. Я растерянно поморгал в сторону Иришки и лег, накрывшись с головой одеялом. Она приняла это за согласие и через пару секунд уже копошилась где-то возле меня. Опять запахло ее смуглой кожей – это были ощущения из прошлого, которым когда-то я очень дорожил, а теперь оно внезапно обесценилось, но они, эти ощущения, стали мешать мне думать о завтрашнем дне. Будущее рисовалось смутно, красками Ясниного лица, – но будущее ли это? Или просто мои выдумки? В настоящем же был Петя, уснувший в гостиной. Отчего-то мне показалось обидным, что весь вечер он со мной не разговаривал, потом, ничего не сказав, устроился спать в другой комнате.

– Игорь, – опять зашептала Иришка.

– Что?

– Ты дашь мне что-нибудь надеть?

Я мгновенно вспомнил о белой майке, в которой у Пети дома спала Ясна.

– Нет, – ответил я.

– Ты сказал нет?

– Я уже сплю, хватит мне мешать! Сейчас и Олю разбудишь!

– Игорь, дай мне, пожалуйста, что-нибудь надеть, – повторила Иришка. – Мне не в чем спать.

– Спи голая, – буркнул я и улыбнулся в одеяло, чего она, естественно, не видела.

– Мне-то все равно! А вот как ты на это отреагируешь?

– Уж как-нибудь. – Мне сначала стало смешно, а потом я подумал: «Ну и плевать, если завтра Ясна уйдет от нас или останется с Петей. Что в моей жизни изменится? Ничего. Я закончу вуз. Поступлю в аспирантуру. А может, и не поступлю. Если не поступлю – подам документы в какой-нибудь университет в Италии. Потом найду себе работу. Может, и не самую высокооплачиваемую, но зато хорошую. И будет итальянское солнце, Средиземное море или эта бешеная Москва… Будут картины, музеи, выставки, книги – вечно, всю жизнь. Потом я, наверное, женюсь на итальянке, и будут у меня, может, дети. И тогда мы станем вместе путешествовать. Все отлично и бессмысленно… даже страшно, как бессмысленно… так бессмысленно, что хочется прямо сейчас удавиться».

Возле матраса я нашарил свой телефон, снова забрался под одеяло и написал в заметках:

«Каждому человеку нужен в жизни союзник. Не друг, не любовник, не жена или муж, а союзник. И неважно, кто это – отец, мать, сестра или брат, девушка или просто сосед с третьего этажа. Нет союзника – нет ничего».

И перед тем как уснуть, я вдруг понял: Ясна завтра не придет.

Глава десятая

Но нет, я так и не смог привыкнуть к этой непредсказуемости. Я даже вздрогнул, когда увидел ее в другом конце перрона на станции «Тверская». По всем расчетам это не могла быть она – она точно не должна была приходить.

Петя все время шел рядом, молчаливый и безучастный, но почему-то он улыбнулся мне в метро, чем привел меня в состояние панического бессилия. Мне и так было хреново. Ночью я проснулся от того, что рука Иришки шарила у меня в трусах. Несколько секунд я не осознавал, что происходит, и, только когда ее пальцы сжали мой член, подскочил на матрасе. Теперь, конечно, я представлял, что посылаю Иришку громко и матерно, но в тот момент я просто отпихнул ее и перевернулся на другой бок. Она сверкала своими дурацкими сиськами (оказалось, что и вправду решила спать голой) и таращилась на меня.

Из глубин подземки мы вышли на поверхность. Древняя Москва была непоэтична. И дело не в зиме, не в снеге, уже грязным падающим с неба, не в скудной серости зданий – поэзии здесь не водилось уже давно, ни зимой, ни летом, – все было продано в неведомые руки, отдано под власть других ценностей и других искусств.

Мы остановились между Пушкиным с белой снежной головой и бывшим кинотеатром «Пушкинский». Где-то рядом неприятно шелестела и гулко хлопала надорванная ветром афиша. Сам сквер был заставлен новогодними декорациями. Мимо проносились автомобили дорогих и редких марок, в основном черные. В холодном дневном свете можно было разглядеть мельчайшие детали на лицах друг друга – у Ясны на носу было несколько веснушек, а яркая радужка синего глаза к зрачку становилась зеленоватой и выпукло отражала наш привычный мир.

– Ну? – спросил Петя.

Я затаил дыхание и подобрался, как будто она должна была объявить победителей Олимпийских игр, в числе которых мог оказаться и я.

Я бы хотел передать ее манеру говорить, те особенные, едва уловимые движения ее лица, которые заставляли меня волноваться, нервничать, что-то выдумывать, но боюсь, что описание таких качеств подвластно разве что писателям, и потому вряд ли что-то у меня получится. Попытки не будет.

– Вы можете провести со мной этот день? Даже если это будет наш последний день вместе?

Я выдохнул – не облегченно, нет, но выдохнул и даже смог увидеть на улицах нелюбимого города рассыпающееся на грани солнце: оно было в витринах, заливало праздничные улицы, полуденные зимние крыши. Ощущение было такое, будто где-то заиграли вальс из «Щелкунчика».

Мы отправились проводить вместе день.

Поначалу держались скованно, задавали дежурные вопросы, и, когда мы обращались друг к другу, голоса наши заметно вздрагивали: Ясне словно было неудобно за вчерашнее, а нам – и за вчерашнее, и вообще за все.

Воронцов стал сыпать занимательными историями: об окружающих нас памятниках, о театрах и их создателях. Мы преодолевали параллели и перпендикуляры улиц, и на каждой было что-то, про что Петя мог рассказать; у него в памяти хранились целые книги по истории, он хорошо помнил даты и названия, архитекторов и правителей и почти всегда легко узнавал, когда было построено то или иное здание. Мои же робкие попытки поддержать разговор он сводил в шутку. Ясна заливалась от смеха.

За это я повел их в дорогую кофейню – осознанная месть Воронцову: я мог платить за девушку, он – нет.

И там я, глядя не в глаза Пете и Ясне, а на потолок, увешанный сотнями золотых гирлянд-лампочек, сказал:

– Время уходит, и ты сейчас скажешь, что тебе нужно домой. Давай поговорим про нас.

Давай поговорим. «Щелкунчик» кончился, настало время «Весны священной». Ты наша великая жертва. Танцуй!

– А… ты об этом… – За окнами давно стемнело, в них отражались наши лица. – Я всю ночь думала.

Я тут же вспомнил о том, что случилось ночью между мной и Иришкой. Что, если на секунду представить, что я бы толком не проснулся и… Господи, как же мерзко.

– И я поняла только одно: нужно было уйти вчера, как я и собиралась. Уйти, ничего не услышав от вас. Вы снова все усложнили.

Кофейня, которую я нашел, казалась каким-то совсем необычным местом. Она была не такая, какими они бывают всегда – не камерная и полутемная, а огромная, с высоченным бежевым потолком и большими люстрами под ним. У стены стояла массивная витрина черного цвета, где под искусственным светом лежали ягодные пирожные. Столики, напротив, оказались низенькими и неширокими. Мы выбрали один у дальнего окна, занавешенного гирляндами, которые словно переходили изнутри здания прямо на улицу и создавали плотный навес над дорогой.

И ответ Ясны запомнился мне этим золотым свечением лампочек:

– Ваши неуместные признания все меняют, конечно.

Я перебил ее:

– Ясна, они ничего не меняют. Тебе могло показаться, что мы просто хотели тобой воспользоваться. Я понимаю, что так это и выглядело. И, возможно, в самом начале так и задумывалось. Слушай, никто из нас двоих никогда не знакомился с девушками в метро, и никто из нас не спал с незнакомками. – Я посмотрел на Петю, он согласно кивнул. И правда, никакого вранья. Дроздову я хотя бы пару раз видел до этого. – То, что произошло, и для нас было… не совсем обычной ситуацией. Все это время, пока ты считала нас извращенцами и думала, что мы успокоимся только после того, как затащим тебя в постель, я изводил себя мыслями о тебе. Ты мне постоянно снишься – вот даже сегодня снилась. И, как видишь, мы не успокоились даже после… ты понимаешь. И если ты думаешь, что мы звонили и просили о встрече, чтобы снова с тобой переспать, ты ошибаешься. Я пригласил тебя вчера потому, что хотел снова увидеться. Мне большего не нужно.

– Подтверждаю каждое слово, – миролюбиво сказал Петя. – Но не отрицаю, что представлял, как зажму тебя в темном углу, пока все будут напиваться у Чехова на кухне.

Я увидел, как она поджала губы, словно пыталась сдержать смех, и дернула темной бровью.

– Значит, мы можем попробовать оставить все как есть?

– Но вчера ты сказала, что это невозможно.

– Наверно, я просто не хочу уходить. По крайней мере, сегодня. Но и выбирать из вас я тоже не хочу. Может, это получится как-то само собой?

– Как ты себе это представляешь – встречаться с двумя парнями, которые знают друг о друге?

– Не представляю совершенно. Скорее всего, ничего не выйдет. Но надо попытаться.

Над нами замигали и вдруг погасли все лампочки.

Глава одиннадцатая

Я сидел в гостиной один. Было почти темно – только небольшое, тусклое пятно света выползало из-за полки над дверью. За окнами шел густой-прегустой снег.

«Скорее всего, ничего не выйдет».

«Конечно, ничего не выйдет! Я не смог объяснить сразу, но объясню тебе теперь! Неужели ты не знаешь, почему все это нелепо, невозможно? Невозможно сказать то, что произносят шепотом, стоя друг к другу совсем близко. То, что говорят, оставшись наедине, то, от чего по телу расползаются мурашки. Постой, знакомо ли тебе это чувство, когда только для тебя сменяются времена года и по ночам светит луна? Есть ли у тебя тайны, которые ты сможешь рассказать только одному-единственному человеку, – а если есть, неужели этим человеком не стану я? И ты станешь молчать, пока мы оба будем ждать от тебя откровений?»

Я бываю очень сентиментален. Иногда бестолковая, какая-то бытовая романтика просто переполняет меня. Я ощущаю тоску, когда смотрю на сумеречное, оливковое к горизонту небо, на фоне которого черными башенками выступают уснувшие городские дома. Но о чем тоскую? О жизни, которая проходит там без меня? Или о людях, которые без моего участия проживают свои судьбы, о людях, которых я никогда не узнаю? А еще эти чужие дворы! Когда летний вечер прямо оседает на яблонях. Кот в окне первого этажа. Резные тени деревьев на кирпичной кладке. Или это тоска по прошлому? Но в прошлом моем почти ничего не было – не о чем грустить и нечем восхищаться!

Я достал мобильник. На странице в «Фейсбуке» у Ярославны Рыбкиной было только четыре фотографии с ней самой. Я уже изучил их вдоль и поперек. Даже в памяти моего телефона хранилось больше ее снимков. Вчера я фотографировал их с Воронцовым: они дурачились на фоне светящихся снеговиков и тантамаресок, которыми был украшен город. Потом я сделал ее смазанный портрет в кофейне. Было еще несколько нерезких селфи, но на них мы все выглядели по-дурацки. Снова открыл их и пересмотрел. А затем набрал ее номер. Мое решение было непоколебимым.

– Я ждала, что ты позвонишь, но не думала, что так поздно.

– Ждала? Почему?

– Я даже догадываюсь, что ты хочешь сказать.

– Что же?

– Ну, например, что втроем встречаться у нас никак не получится.

Я вздохнул.

– Игорь, скажи, почему ты ни разу не пригласил меня куда-нибудь? Одну. Ты сказал, я тебе снюсь. Почему же тебе не захотелось со мной пообщаться?

– Нет, мне очень хотелось!

Мне правда хотелось. Дико хотелось. Но почему я ее никуда не звал, хотя сто раз думал об этом? Пусть кто-нибудь ответит за меня. Ясна, ты, кстати, еще не знаешь, что я супергерой. Правда, ты расстроишься, когда узнаешь, какая у меня суперспособность.

– Как ты думаешь, кого бы я выбрала, если бы в самом начале вы решили разделиться и приглашали меня на свидания по отдельности?

– Воронцова.

– Почему? – Она рассмеялась.

– Ну… это очевидно, – буркнул я.

– Очевидно для тебя. Потому что у вас с ним какая-то связь.

– Какая еще связь?

– Что? Думаешь, я ничего не замечаю? – В голосе на том конце послышалась улыбка.

– Ты тоже думаешь, что Воронцов гей? Он не гей, это точно. И ко мне он не клеится. Это Вадим про него слухи распустил.

Ясна вдруг расхохоталась.

– Ну что ты несешь? – наконец успокоившись, спросила она. – Боже, какой ты забавный!

Приятное тепло расползлось по всему телу и расплющило меня в кресле.

– Ясна, мы встретимся завтра? Скажи, что встретимся.

– Если ты хочешь.

– Завтра вечером у меня. Я хочу с тобой разговаривать. Долго.

– Вечером не получится, – сказала она. – Может, тогда утром?

– Да, когда скажешь.

– И Петя? – спросила она.

– И Петя… так и быть…

– Лучше давайте погуляем?

С Воронцовым мы договорились встретиться возле Пушкинского музея, но я вышел гораздо раньше и поехал на «Щелковскую» – мне все же требовалось увидеться с Ярославной один на один. Она назвала свой адрес, но, наверное, не думала, что я приеду без Пети.

Я узнал в грязном выходе из метро что-то щемящее, в неказистой остановке, с которой когда-то уехал автобус, не дождавшись Ярославну, – что-то уже виденное и как будто со мной породнившееся. Почти бегом я преодолел лабиринт незнакомых улиц, быстро нашел нужный дом и остановился у подъезда, не зная, как быть дальше.

«Или сейчас, или уже никогда… – думалось мне. – Или принять все сейчас, или уже никогда этого не получится. Или же изменить все сейчас… Сейчас…»

За железной дверью послышались шаги. И когда она открылась и в облаке еще непривычного, но уже обезоруживающего меня запаха мандаринов появилась Ярославна, случился поцелуй – долгожданный, нелепый, как будто первый, подъездный поцелуй.

Какая это истинная романтика спальных районов. Не те красивые истории, что показывают в кино, а такие вот околоподъездные первые ласки.

Я держал в ладонях ее лицо и чувствовал ее язык у себя во рту…

Нет, это слишком анатомически. И это совсем не то и не передает тех чувств, что были во мне, в нас. Язык – или не язык, мои пальцы на ее щеках – все это не то, что я вспомню через много лет.

Я взял Ярославну за руку и не отпускал ни на секунду всю дорогу до самого музея. Петя, поняв по моему лицу, отчего я опоздал, отчего шел с Ясной, поняв, что между нами уже произошли без его ведома эти анатомические поцелуи, – стал далек и холоден, дал мне почувствовать, что я нанес ему какую-то кровную обиду. Я не знал, что Ясна тоже сразу это заметила, – она долго не подавала виду, была мила с нами обоими и с искренним интересом расспрашивала нас о картинах.

Воронцов с ужасным занудством смотрел на своих любимых фламандцев, виденных уже миллион раз. Он был немногословен, старательно отводил от нас взгляд и казался, надо признать, особенно красивым. Меня это бесило. Я то и дело натыкался взглядом на его резкий профиль с большим носом и копной вьющихся волос и постепенно падал духом.

Это было трудное начало.

– Снейдерс – какая фамилия знакомая… А, Петя, я вспомнила! Кажется, я видела у тебя такую книгу. Да?

– Да.

– Петя, – сказала Ясна строже. – Ну?

– Что? – Он посмотрел на нее сверху вниз, делая вид, что ни он не вкладывал в свой короткий ответ какого-то определенного смысла, ни Ясна этого смысла не уловила, а если уловила, то совершенно неверно, и в любом случае сам он собирается этот смысл отрицать. В общем, стандартная ситуация, когда двое (а в нашем случае – трое) все понимают, но кто-то один все равно в этом не признается.

– Это никуда не годится, – сказала она серьезно. – Давайте-ка разберемся.

Она отошла от картин и села в центре на кожаный пуфик. Старая смотрительница зала в ту же минуту встала со скрипучего стула и удалилась в соседнюю комнату – наверно, перекинуться парой слов с коллегой.

Мы остались совсем одни.

– Итак. Ты обижен на меня, – заговорила Ясна, когда мы сели по обе стороны.

Петя молча отвернулся.

– Если ты не будешь отвечать, мы ни к чему не придем. Хорошо, поставлю вопрос по-другому: ты обижен на то, что Игорь…

– Я ни на что не обижен, – оборвал он, и по его бледным щекам расползлись розовые пятна. – Мне просто не понравилось… вы пришли вдвоем… А мы договаривались встретиться здесь. Вы встретились без меня…

– Да-да, ты прав. – Ясна стала искать что-то в сумке. Она вынула листок бумаги и, развернув, дала мне.

Вверху было написано маркером «Правила».

– Я вчера записала кое-что, чтобы не забыть. Если мы действительно хотим быть вместе, нам придется соблюдать кое-какие правила.

Это действительно были правила. Листок, заполненный множеством круглых «и», «о», «е» и острых, направленных вниз, шпилей «р».

Мы с Петей недоуменно переглянулись.

– Глупо звучит, я понимаю! – заметив наши взгляды, призналась Ясна. – Но нам это точно понадобится, иначе каждый раз мы будем сталкиваться вот с этим. – Она многозначительно указала на Петю. – Кто-то будет постоянно недоволен. Первое, о чем нам надо договориться: двое ничего не скрывают от третьего. Проще говоря, если вы заметите в метро еще какую-нибудь девушку, с которой захотите переспать, вы мне об этом скажете прямо, и мы порвем все отношения.

– Прекрати. – Петя продолжал хмуриться.

– Хорошо. Тогда другой пример. Игорь должен был сказать тебе, что хочет встретиться и поговорить со мной наедине.

– Вот тут согласен.

– Видишь, это полезная штука! – Она забрала у меня листок и помахала им в воздухе. – Еще если двое ссорятся, третий не встревает и не занимает чью-то сторону. Ну и еще не жаловаться друг на друга, а то получится какой-то… змеиный клубок!

Смотрительница зала вернулась, оглядела свои владения и снова скрылась в соседнем проходе, удостоверившись, что три примерных посетителя – в лице нас – спокойно сидят, уставясь на висящую перед ними картину.

Еще несколько минут мы молчали.

О чем думал Петя, переводя взгляд с картины на список «правил»? О чем думала Ясна, с неловкой полуулыбкой не глядя на нас? О чем думал Игорь? А Игорь думал, что абсурднее отношений «втроем» могли быть только отношения «по правилам». И именно в этот момент Игорю казалось, что счастье ускользает от него.

Но сокрушительный удар нашему супергерою нанесли чуть позже.

Залы музея были пройдены, и мы уже выходили из теплого помещения дешевого кафе, решив найти что-нибудь получше, как вдруг Петя вспомнил, что завтра мы приглашены на одну крайне сомнительную вечеринку, на которую, если говорить честно, мне совершенно неохота было тащиться.

– Ты же пойдешь с нами, правда? – спросил он Ярославну, после того как туманно объяснил, к кому именно нас пригласили.

– Если ваши друзья узнают, что у нас… такие странные отношения, они нормально к этому отнесутся?

– Да кому важно их мнение! – Воронцов пожал плечами.

– Нет, – прервал я их диалог. – Я бы не хотел это так оставлять.

– Что ты имеешь в виду? – Воронцов снова нахмурился.

– Не следует им про это знать.

– Почему?

– Как почему? – Я остановился. – Ты бы что подумал о девушке, которая не может выбрать из двух парней и поэтому временно… встречается с ними обоими? Я не хочу, чтобы они говорили такое о Ясне.

Ясна взглянула на меня серьезно и задумчиво, затем несколько мучительно долгих минут ее глаза сверлили пустоту.

– И что, она теперь никуда не должна с нами ходить? – спросил Петя. – Бред. Нам просто нужен какой-то план. Давайте скажем нашим, что Ясна – моя девушка? Тогда ни у кого не возникнет вопросов.

Я не воспринял это всерьез, но Ясна вдруг сказала: «Хорошо».

– Что? – вскрикнул я. – Что «хорошо»?!

– А своим друзьям и родителям я скажу, что мой парень – это ты. – Она снова улыбнулась, на этот раз посмотрев на меня, но в глазах ее все еще было что-то странное, что-то далекое и чужое. – И твои родители пусть думают так же, ну, если это имеет значение, конечно…

– Ага, а потом наши друзья случайно встретятся!

– Завтра ты идешь с нами. И будешь моей девушкой, – подытожил Петя, не обратив внимания на мои вопли.

– Нет, – сказала она. Ее отстраненность все еще чувствовалась. – Я завтра не могу. Давайте в другой день.

Возможно, этот отрывок покажется бессмысленным и ненужным, но позже станет понятно, что кое-что важное все же в нем есть.

На следующий день мы оказались у одного знакомого. Изначально это был какой-то университетский друг Вадима – резвый юнец-бизнесмен, которому отец отвалил завидную тачку и квартиру в обмен на приличный диплом. Этот Кирилл, так его звали, в целом был неплохим парнем, развлекал себя травкой и портвейном сорокалетней выдержки в промежутках между купленными зачетами и отцовским бизнесом, и таинственно поглядывал на Воронцова. Сразу можно понять, что как человек он мне был совершенно не интересен, так же как мне не были интересны его деньги – я в них не нуждался. И тут-то стоит меня спросить: какого хрена я третий раз уже оказался у него дома? Ответ очевиден. Это лишний раз подтверждает, что волны судьбы забрасывают меня, куда им вздумается, а я даже не пытаюсь сопротивляться.

Вчера я весь день был уверен, что моя дружба с Воронцовым кончена. Присутствие Ясны спасало от того, чтобы обдумать эту мысль как следует.

Теперь Ясны с нами не было.

В большой гостиной я был занят разглядыванием бутылок портвейна (как будто что-то в нем понимал), рассуждениями Вадика об офшорах (в них я понимал еще меньше, чем в портвейне) и своим собственным волнением после вчерашней встречи с Ярославной.

Все ждали девушку Кирилла, она опаздывала.

– Зая, ну ты где есть?! – периодически ныл он в трубку.

Появилась она только через час. Внешность у заи была модельная: длинные ноги, загар, гладкие блестящие волосы. А еще она казалась дико встревоженной. Сначала я подумал, что она под чем-то, но вскоре выяснилось, что ее так трясло и колотило вовсе не от наркоты.

– Такое случилось, такое случилось, ужас, ужас… – Растопырив пальцы, она прижимала ладони к голове. – У нас соседи, соседи…

Она долго твердила это «соседи, соседи», пока я наконец не поверил в искренность ее шока. Зая жила в каком-то роскошном лофте ближе к центру, поэтому стало даже интересно, что такого там могло произойти с соседями. Вряд ли она так разнервничалась, просто узнав об их наличии.

– Ну, вот эти, которые продюсеры… – она оглядела нас всех по очереди, – ребенка избили. Своего. Там полиция.

Я поежился от такого неожиданного известия. Все ехидные комментарии, которые я до этого придумывал, обернулись ядом против меня самого.

– Продюсеры? Они вообще богатые, влиятельные? – спросил кто-то. Она растерянно дернула плечами и снова схватилась за голову.

– Ну да, наверное…

– Скорее всего, это дело просто замнут.

– А ребенок маленький?

– Лет девять. Мальчик.

– Бедный пацан! Сколько на свете психов!

В середине этого всеобщего кудахтанья Петя вышел из комнаты. Кирилл проводил его взглядом. Я был чересчур подозрителен относительно Воронцова и все ждал, когда что-то подтолкнет нас к разговору о Ярославне – разговору с глазу на глаз, честному, – чтобы все разъяснить.

Он долго не возвращался, и тогда я взял на себя роль судьбы и сам пошел искать повод заговорить. Я нашел Воронцова на балконе. Было открыто окно, и хоть внутри гулял сильный сквозняк, по запаху я понял, что в этот раз и Петю травка не оставила равнодушным.

– И как? – спросил я без участия.

Он улыбнулся еле заметно, но ко мне не повернулся – продолжал разглядывать темнеющее зимнее небо. Несмотря на улыбку, брови его были трагично сведены. Эта печаль и необоснованное одиночество показались мне полнейшим ребячеством и тут же вызвали дикую злость. Я развернулся и собрался было уйти.

– Я видел одну такую фотографию… – вдруг сказал он. Без сомнения – мне. – Вчера в интернете наткнулся. На ней старый итальянский городок, здание в несколько этажей, сумерки… на последнем этаже распахнута огромная балконная дверь, на балконе стоит… хм… мужчина и накалывает на манекен красное платье. Знаешь, роскошное платье.

– Заканчивай смотреть фотки платьев, а. Это странно.

– И я подумал, что этого никогда не будет. – Теперь в его взгляде была тоска, словно реально произошло что-то трагическое. – Сейчас просто течет время, а раньше, кажется, было не время, а времена. Или здесь – время, а там – времена…

– Там – это в Италии?

– Тебе не кажется, что все великое прошло? А если оно прошло, то ничего уже не интересно… Или чтобы стало интересно, надо самому что-то делать? Я не могу понять.

– Ясна, случайно, не относится к этому «интересному», что ты сам делаешь? И весь абсурд, которым мы занимаемся? – внезапно выпалил я, впадая в еще большее ребячество, чем этот любитель платьев.

– Возможно… А впрочем, я еще не думал об этом.

Он подошел к раскрытому окну и свесил руки вниз. Заметив, что я не ухожу и смотрю на него, он добавил:

– Кто у меня есть, кроме нее? Никого. Ну, разве что бабушка и… ну, ты еще…

Я встал рядом с ним и тоже свесил руки:

– Брось ныть. У тебя вообще куча друзей и семья.

В его резко скользнувшем по мне взгляде было то, чего я тогда разгадать, конечно, не мог, зато разгадал позже. Это была боль. Боль, которую он не был в силах простить и которая мучила его затем всю оставшуюся жизнь.

– Какая семья? – спросил он.

– Мать хотя бы.

– Мать? Ты видел мою мать? Ты хоть что-то о ней знаешь? – Его брови снова печально вздрогнули. Рот искривился в странной нервной улыбке.

– Знаю, что она у тебя есть… – сказал я зло. – И что меняется от того, что я ее не видел? В любом случае ее нельзя вычеркивать!

– Н-да-а… – протянул он и, внезапно перестав улыбаться, повернулся ко мне. Его лицо оказалось ужасно близко – мы стояли плечом к плечу. В первую секунду меня это неприятно смутило. – Я хочу сказать тебе кое-что о Ясне. – Голос его стал серьезным. – Я буду с ней, как бы ты ни пытался мне помешать. Я буду с ней, пока она сама не решит прекратить отношения, которые ты называешь абсурдными.

И то ли это была игра воображения, то ли он действительно сильнее наклонился ко мне, так, что мы чуть не столкнулись носами. Через мгновение это уже казалось мне бредом и пьяной выдумкой.

Глава двенадцатая

Ночи напролет я не спал. Январский снег осыпал мое окно, и я следил за его мельтешением в свете фонаря. И мучился, мучился… Охренеть просто, как это произошло? Ну как? Наконец-то у меня была девушка. И в придачу к ней Петя. И листочек с «правилами». Но я все еще прикидывался нормальным.

Да, мам, я без проблем помогу тебе на проекте: встречу и привезу на выставку группу ваших итальянских партнеров. Одолжи, пап, галстук в полоску. Да, в этом фильме костюмы совсем не соответствуют той эпохе, ты прав. Отнести это в гараж? Окей. Извините, сеньоре, я задумался и не слышал, что вы сейчас сказали. О чем задумался?

О чем! Ради чего терпеть такие муки, ради чего тратить силы и время, если наши отношения ни к чему не приведут? Если они – без перспектив и будущего? Рано или поздно все разрушится: Ясна выберет Воронцова. Или Воронцов разлюбит Ясну. Знаете, когда первое помешательство постепенно проходит и человек вдруг начинает подбешивать? Что, если я стану раздражать их обоих? Или Ясна мне разонравится? А если она выберет меня, останусь ли я таким же воодушевленным, как сейчас? Что будет с Воронцовым? Как далеки мы будем друг от друга к тому времени?

Если все это заранее обречено на провал, ради чего продолжать?

Прокручивая это в голове, я сам все рушил. Но и не подозревал, как именно все закончится на самом деле. Придумывая возможные варианты расставаний, я даже не мог представить, чем все обернется.

Но рано еще говорить о конце, на то он и конец, чтобы подойти к нему в нужное время.

Ярославна. Я повторял и повторял это имя, лежа в одиночестве в своей комнате. Повторял столь бесконечно, сколь бесконечна была ночь. И если повторять имя долго, оно как бы лишается смысла, а потом, наоборот, наполняется чем-то новым.

Ярославна. Это созвучно со словом «славно». Как смешно она выгибает тонкие пальцы, когда пытается показать что-то жестами. Как странен ее взгляд. Как странны разного цвета глаза! Как странно вообще ее существование, ее появление в моей жизни, ее предложение, ее чувство ко мне и Воронцову! Чувство явно нездоровое. Как и у нас к ней. Будто в детстве каждого из нас что-то надломилось, жизнь соскользнула с запланированного маршрута на еле заметную тропку в грязную подворотню. А потом наши кривые пути случайно пересеклись.

Ярославна. Ярославна. Эта «Я» и это «Р»! И вот уже трудно соотносить это грубое, звучное имя с хрупкой фигуркой, с вьющимися волосами, с надломанным изгибом рта.

Ярославна. Было в этих звуках что-то языческое, что-то сильное и властное, похожее на восход солнца. Что-то такое, что существует независимо от тебя, независимо от человечества. Такое славянское, такое древнее имя. Имя, не имеющее ничего общего с современным миром, с моим миром: ни с модой на американские желтые ботинки, ни с андеграундной музыкой, ни с выставками, на которые мы ходим. Даже возрождение и готика слишком молоды по сравнению с этой древностью. И язычество это постепенно, с наступлением жидко-серого зимнего утра, вытесняло все платоническое, что было в моей зарождавшейся любви, уничтожало любые мысли. Как часто мне кажется, будто я – это два разных человека одновременно. Вот только-только я думал о возвышенном, страдал от того, что между Ясной, мной и Петей возникло что-то непонятное, вспоминал о тоскливых ночных силуэтах домов, а теперь это вдруг осталось где-то вдали, теперь мне вдруг всё это стало безразлично, теперь мне нужно было это маленькое тело, здесь, в моей постели, тело со всем его именем, со всем его язычеством, мне нужны были его повороты и вздрагивания под моими руками, его сокровенные изгибы, пусть бы оно металось, сопротивлялось мне – только лучше! Ах, и черт с ним, с Воронцовым!

Эти мысли загорались в мозгу всполохами, а тем временем я жаждал ее прикосновений. Я застыл в изнеможении, затем наконец откинул одеяло и отправился в ванную смывать следы ночных переживаний. Еще несколько долгих минут мне было стыдно – стыдно перед Ясной. За то, что я мысленно сейчас проделал. Я старался не смотреть в зеркало, будто мог увидеть там какого-то преступника, – поэтому не стал даже бриться.

Через несколько часов после наступления этого трудного утра я уже слушал, как Серега повторяет историю, случившуюся на их новогоднем корпоративе. На самой середине и появился Воронцов.

– Это Петя, наверно! – сказала Таня, узнав его длинный звонок в дверь, и пошла открывать.

– Он обещал прийти с девушкой! – сообщил Сергей.

– С девушкой? – Иришка округлила глаза. – Что ты говоришь? У него есть девушка?

Как трудно было это вынести! Какое отвратительно-счастливое было у него лицо!

– Так вот кто Петина девушка! – воскликнул Тимур.

– Ясно, кто! – улыбнулся Воронцов.

– Ясна, кто, – поправил я, но, по-моему, никто меня не услышал.

Ярославна отлично сыграла роль, сделав вид, что давно меня не видела. Произнесла свое веселое и колючее «О, Игорь, и ты здесь!», подошла, встала на цыпочки, поцеловала холодными губами в щеку и вдруг как-то умудрилась шепнуть мне в ухо: «Я скучала по тебе». Шепнула и отошла, не дав мне возможности ответить, и мое «Я тоже» осталось у меня на языке – я ведь не мог сказать это при всех.

На ней была черная блузка с огромным бантом под воротником. Я запомнил это, потому что позже Воронцов, устроившись в дальнем кресле и посадив Ясну к себе на колени, сначала распустил бант, потом этими лентами привязал себя за шею к ее блузке. Ясна тут же встала и пошла к столу, а смеявшемуся, покрасневшему Пете пришлось, согнувшись почти в половину своего роста, бежать за ней. Она осталась стоять, веселя всех присутствующих своим равнодушным видом: ела что-то и не обращала внимания на барахтающегося, тщетно пытающегося развязать ленты Воронцова. В эту нелепую сцену слились все наши встречи на квартирах друзей. В острую боль, которую я ощутил, когда случайно застал Ясну и Петю целующимися в темной Людиной кухне, слилась вся моя боль, преследовавшая меня тогда. Они были красивой влюбленной парочкой. Красивой до скрежета зубов и до желания убить их с особой жестокостью. Хитрожопый Воронцов, ну как он это провернул!

Это было мучительно и, что ж, прекрасно, как прекрасна бывает всякая несчастная любовь. Я чувствовал себя или самым никчемным, жалким, или же захлебывался редкими глотками радости, которую мне дарили случайные прикосновения: коридоры вдруг стали слишком узкими, чтобы разойтись в них, не столкнувшись бедрами; диваны слишком короткими, чтобы сидеть на них, не прижавшись плечами; ножки бокалов слишком маленькими, чтобы передавать их друг другу, не сплетаясь пальцами; а обычная нехватка столовых приборов на всех гостей слишком очевидной – тогда мы с ней скромно соглашались есть одной вилкой вдвоем.

Наши зимние прогулки по сугробам и музеям, кинотеатрам и каткам занимали все мои мысли. Дико странно было думать о работе или учебе: интереснее было вести Ясну за руку пить кофе, а потом видеть, как эту руку целует Воронцов.

Кстати, у Воронцова дела шли неважно. Помните, я рассказывал уже, что он находился в натянутых отношениях с одним преподом – родственником декана? Декан был неприятный, скользкий мужик. Но вроде уважаемый профессор. В этом семестре он снисходил до нашего курса, чтобы провести несколько пар. И столкнулся интересами именно с Петей. Явно неслучайно.

Еще у Пети были проблемы с деньгами. В агентстве, где работала моя мама, нужен был помощник на пару недель. В таких случаях всегда припрягали меня, но в этот раз я предложил нанять Воронцова. Обе стороны были согласны. Но из-за того, что он пропускал пары, его ситуация с универом только усугубилась.

Я же приходил домой и, как вы знаете, старательно изображал нормального парня. Нет, нигде сегодня не был. Нет, просто с Петей шатались. Нет, я книжку почитаю, закройте дверь с той стороны. Нет, Марин, Катя мне твоя не нравится, так ей и передай.

Я до смешного стеснялся Ясну. Как будто мы только познакомились и не было у нас никакого секса. Волновался, когда ей звонил. После того признания в любви в подъезде я даже не знал, как к ней подступиться. Чтобы поцеловать ее, мне надо было решиться. Вдох-выдох, ну, пошел. Слал ей на «Фейсбуке» ржачные картинки. Пропал, короче.

И каждый день чувствовал изматывающую тревогу. Кто мы друг другу? Напряжение все росло. Что мы делаем втроем? Встречаемся? Нет, до этого все же как-то не дотягивало: держаться всем вместе за руки на улице нельзя, обниматься в общественных местах нельзя. Пойдешь куда-нибудь с ней вдвоем, Воронцов будет названивать каждую минуту и обиженно дышать в трубку. Воронцов запросто целовал ее. А я не мог. Мы должны были стать ближе друг к другу, но между нами все еще как будто висело то седьмое ноября.

Что-то должно было наконец определить наши отношения, разрешить эту ситуацию. И это «что-то» случилось совсем скоро.

Настал один февральский день. После него мы уже не могли домысливать и гадать, кто же мы друг другу: встречаемся ли мы, как встречаются обычные люди, или же мы просто друзья со специфическими наклонностями. После этого дня я внезапно успокоился.

Итак, был один из первых дней зимних университетских каникул. На улице мело, но мокро и мягко…

«Мело, но мокро и мягко – в том феврале не было колких сыпучих снегов, уже чувствовалась влажность весны даже во время снегопада. Холодный сырой воздух пробирался под одежду – прямо под куртки и шапки куда ловчее, чем двадцатиградусные морозы января. Было утро, и оно было многолюдным. Меня сначала это озадачило, но потом я вспомнил: сегодня суббота, у людей выходной. У меня же были каникулы, поэтому я абсолютно потерялся в днях недели, не желая в этот короткий праздный срок впускать в свои мысли такие вещи, как названия дней и числа».

– Стой. – Петя приостановил меня, придержав за рукав. Справа от нас оказалась аптека. – У тебя есть презервативы?

– Что?

– Презервативы есть?

Я покачал головой.

– Ну иди зайди тогда. – Он кивнул на аптеку.

Я снова покачал головой. Понимаю, вид у меня был идиотский – до меня начал доходить смысл его вопроса.

– Ну, смотри. У меня мало. – И он как ни в чем не бывало пошел дальше, пригибая голову, чтобы липкий снег не попадал в глаза.

Ноги стали будто ватные. И в груди, и внизу живота что-то заклокотало.

Я вспомнил тяжелые сны, все отчетливее и отчетливее заполняемые ее кожей. И как от сбивчивых вдохов одинокие ночи казались душными, невыносимыми. И вот сейчас… Я даже не заметил, когда именно Воронцов начал мне что-то говорить, – он указывал на здания.

«Уродско все застроили…», – ворчал он, но я был далеко.

В подъезде я уже по-настоящему волновался. Странно все же, в какое состояние меня всегда приводила лишь одна мысль о ней.

– Вы приедете ко мне? – спросила она как-то раз. – Но только когда родителей не будет дома!

– А что это ты стесняешься нас представить родителям? – начал дразнить Петя. – Вон скажешь, что Чехов твой ухажер. У него такая благонравная физиономия, он им точно понравится. А я, типа, его друг-нищеброд. Заехал за компанию, потому что мне вписаться некуда.

– Я совершенно вас не стесняюсь. Но в первый раз вы должны приехать ко мне, когда их не будет! Вы что, ничего не поняли?

И вот он, этот первый раз. Родители уехали на все выходные. А я ничего не понял, да.

– Приходите завтра.

– Во сколько?

– Чем раньше, тем лучше!

Это ли она имела в виду? То же самое, о чем думал Воронцов?

Он позвонил в дверь. Я взмолился, чтобы она хоть в первые минуты не смотрела на меня. Долго никто не открывал. Потом послышались шаги, шорох, блеснул тусклым светом глазок.

– Это вы? – Ясна приоткрыла дверь и впустила нас. – Так рано?

– А ты еще спала? – засмеялся Петя и поцеловал ее в розовую щеку.

– Конечно. Сколько сейчас? А! Уже десять!

– Так ты же сказала: чем раньше, тем лучше.

– Правда? Но ведь я даже… да и завтрака еще нет…

– Не проблема, – нашел силы сказать я. – Для этого я привел с собой Воронцова. Мы же с тобой его держим только из-за того, что он умеет готовить.

Теперь настала моя очередь приблизиться к ней.

На Ясне были голубые пижамные штаны в мелкий узор. И тонкая майка, а под майкой – ничего… Только сладкой тяжестью проступала грудь. Я хотел поцеловать ее в потрескавшиеся губы, но вдруг замер, просто не в силах сдвинуться с места. От нее пахло постелью, теплом, моими снами.

– Игорь, что с тобой? – Она сама подошла ко мне, встала на носочки и поцеловала, прижавшись всем телом.

Мы несколько секунд смотрели друг на друга, она мне улыбнулась.

– А где ванная? – оглядевшись, спросил Петя.

– Там! Ну, в общем, квартира у меня не такая, конечно, как у Игоря. Поменьше. Раз так в пять.

– Поменьше? Ну все, тогда мы уходим! Нам нужна богатая женщина с огромной квартирой! – съязвил Петя.

Петя мыл руки, зажав Ясну между собой и раковиной, она сонно смеялась. Я подошел и поцеловал ее прямо через Петино плечо.

Потом она варила кофе, а мы, как два детектива, исследовали ее комнату: там было много исписанных и разорванных листов бумаги, много книг, на столе ноутбук, цифровая мыльница, электронная книга. За окном открывался красивый вид и сильно валил снег.

– Все. Кажется, готово, – позвала она.

Кухня в ее квартире была современная, хай-тек, так сказать, – это сильно разнилось с нашей белой, пасторальной кухней, где мама расставляла плетеные корзинки и старинные кованые светильники.

– Кофе. И тосты. На большее я не способна, – сказала Ясна. – Не богатая женщина и борщи варить не умею.

– Научу. – Воронцов ущипнул ее за бок.

За столом она села рядом со мной, у меня даже получилось ее приобнять.

– Петя, я так и не поняла ничего про твою новую работу.

– Он работает у моей мамы, – ответил я.

– И кем же?

– Я и сам не знаю. Эта работа всего на две недели. В компании ушел в отпуск секретарь, и еще уволился один сотрудник, который писал тексты для сайта. Я вроде как за них обоих.

– Как странно, что твоя мама не предложила это тебе, – обратилась ко мне Ярославна.

– Нет, она предлагала! Но я решил спихнуть работу Воронцову.

– Почему?

– Ну-у-у, так получилось. – Я увернулся от ответа, решив не заявлять прямо, что мой друг уже так нуждался в заработке, что не мог оплатить свой проездной на метро. – Тем более, что там понадобилось несколько переводов с итальянского, а у меня совсем не было времени сидеть за словарем.

– С итальянского… Я помню, твоя мама занимается интерьерами…

– Да, у нее агентство. Они сотрудничают с какими-то итальянцами.

Приблизительно об этом мы и говорили все утро. Еще она, естественно, просила нас говорить по-итальянски и очень смеялась. Беспроигрышный способ понравиться девушке.

Воронцов дожевал бутерброд, допил кофе и вдруг уставился на нее. Этот взгляд был мне знаком! Рассказывая ей о предстоящей рабочей выставке, он думал о другом. Ну давай. Посмотрим, как ты сменишь тему.

Ясна замерла.

– Уже можно?

– Можно что? – еле слышно спросила она, и я почувствовал ее волнение.

– Ты понимаешь, о чем я. – Он улыбнулся.

– Нет, я… Я пока не готова! Давайте еще… подождем?

– Не согласен. – Воронцов встал, взгляд его был веселым.

– Нет, Петя, пожалуйста! – Она нервно засмеялась.

– Не волнует, что ты не готова. А знаешь почему?

– Почему? – Ее голос дрогнул.

– Потому что ты моя жертва. – Он подошел к нам и навис над столом. – А что жертва делает?

– Убегает? – И тут только я понял, что ее голос дрогнул от смеха. В какой момент она разгадала, что он придуривается? А я все думал, что за хрень он несет!

– Именно! По темному переулку!

Ясна молниеносно вскочила и бросилась бежать. Узкий и длинный коридор, соединяющий кухню с прихожей в ее квартире, действительно был похож на темную улицу. Ясна преодолела его за секунду и скрылась в спальне родителей, Воронцов метнулся за ней. Ну а я тормозил, естественно. Она взвизгнула, когда он чуть не схватил ее, запрыгнула в изголовье кровати и начала метать в него подушки. Воронцов в это время приговаривал что-то отвратительным низким голосом и неумолимо приближался. Внезапно в ход пошла книга. Он получил ей прямо в лобешник. Ясна спрыгнула с кровати, вытолкнула меня из дверного проема, в котором я застыл, и побежала в кухню.

– Чехов, чего стоишь, лови ее! – крикнул Петя. – Я хочу быть маньяком-эксгибиционистом! Нужно пальто! – В восторге от своей идеи, он тоже оттолкнул меня и помчался дальше.

Я решил поддаться наивной забаве, догнал его, с силой припечатал к стене, а сам бросился вдогонку за Ясной. Из кухни она скользнула в свою комнату. Я затаился за дверью. Воронцов дополз до прихожей и чем-то зашуршал. Прошла пара минут. Крадущиеся шаги выдали Ясну – любопытство сыграло с ней злую шутку. Едва она выглянула из комнаты, я накинулся сбоку и завел ей руки за спину. Сначала она визжала и пыталась меня укусить. Я затащил ее в комнату. Было забавно оттого, что она изо всех сил пыталась высвободиться, но я мог бы удержать ее и одной рукой.

– Попалась, Рыбка, – томно прошептал Воронцов и замер в дверях. На нем было женское пальто в пол. Пока я боролся с Ясной, он, по всей видимости, рылся в гардеробе. Он держался за полы, готовясь в любой момент их распахнуть. Мы согнулись пополам от смеха. – Такого ты точно не видела!

– О да, такого точно нет! – согласилась Ясна. Под пальто он оказался одетым.

Петя сел на кровать, его лицо было на уровне ее груди.

– Теперь посмотрим, что под одеждой у тебя.

– Нет! – Она попыталась высвободиться.

– А ты думала, это у нас просто игры? Все серьезно.

Пока я держал ее руки за спиной, снять с нее майку через голову было невозможно. Тонкие лямки соскользнули с плеч, оставалось только чуть потянуть вниз, что Петя и сделал. Не знаю, что подумала она, но мой мозг отключился. Я успел только наклониться к ее лицу. Она в ответ робко меня поцеловала.

Мои руки казались слишком темными на ее нежном теле. Ее – слишком темными на фоне Петиной кожи. Нужно было зажмуриться и представить, что, кроме нас с ней, здесь никого нет. Я попробовал, но тут она прошептала: «Петя, ради бога, сними ты это пальто!»

Бывают очень развратные груди – красивые, но совершенно развратные. Бывают такие, на которые почему-то почти невозможно взглянуть с грязными помыслами. Вот вам вердикт искусствоведа: у нее была грудь античных статуй, круглая, как половинки апельсина. Я бы поставил ее мраморный бюст у себя на столе, чтобы любоваться каждый день. Петя тоже вдруг показался мне произведением скульптора: белые-пребелые крепкие руки, рот как у гипсовых Антиноев, которых рисуют в художках. Мне не было места в их идеальной скульптурной группе. Я просто придумаю ей название и пройду мимо. «Обнаженная девушка и педик в пальто».

Ладно, пройти мимо, конечно, не удалось. Я отпустил ее руки, но она их не убрала. Она позволяла Пете целовать ее, а сама держала меня за пояс джинсов, медленно двигая пальцами в поисках пуговицы.

Меня все еще напрягало Петино присутствие. Это было совсем не то же самое, что с Дроздовой. Я хотел нравиться Ясне. Я хотел исследовать ее, делать это в своем ритме. Но приходилось по большей части просто наблюдать. Петя, в отличие от меня, был инициативным и меня, казалось, даже не замечал, словно я был всего лишь его тенью. Так что ритм задавал он. И мы с Ясной легко сдавались под его напором.

– Мне выйти? – спросил я, понимая, что ее стеснению уже некуда было расти. К этой минуте мы все были раздеты и как-то неловко сидели на кровати. Ей нужно было расслабиться, иначе долгие Петины ласки оказались бы бессмысленны.

– Выйти? – С усмешкой спросил Воронцов. – Нет уж.

Он легко приподнял ее и перевернул так, что она очутилась прямо надо мной, стоя на четвереньках и испуганно глядя прямо мне в лицо. Да, я интуитивно отклонился и лег на спину, словно у нас с Воронцовым был один мозг на двоих и я понял его маневр еще до того, как он привел его в действие.

Я понемногу стал находить что-то приятное в том, что я наблюдал. Смешно, но сейчас мне не удается восстановить в памяти эту странную позу, в которой потом мы оказывались не один раз, и разобрать, как располагались наши ноги, – где в этом узле были Петины, Яснины, мои?

Я просто лежал и смотрел, пока прямо надо мной происходило это возмутительное действо, я представлял, что вот-вот поменяюсь местами с Воронцовым, и тогда ему придется смотреть на все это. Но и в этот раз Воронцову не пришлось наблюдать долго: едва он разжал пальцы и отпустил ее, она просто упала мне в руки. Все, что произошло дальше, было ослепительно. Я забыл про третьего человека в комнате. Несколько секунд я находился в очень далеких мирах, а потом все прервал ее прекрасный тихий вскрик. Он повторился несколько раз где-то возле моего уха. И тут же мой волшебный мир взорвался, как какая-нибудь далекая звезда, рассыпавшись искрами.

Я обхватил ее руками и прижал к себе изо всех сил. Она заполняла все поле зрения. Дыхание было сбивчиво – и даже не дыхание, а полудыхание – и ее такое же. Оно пульсировало вместе со всем телом, и оттого я долго не мог прийти в себя. И снова одно «я» во мне сменилось другим, и вдруг захотелось быть нежным, человечным, нормальным. Мы были похожи на сложившийся пазл, части которого идеально подходят друг другу. Мир улыбался, глядя на нас – на свое прекрасное творение. Недостающие кусочки картины наконец-то были найдены. Вот, оказывается, как это бывает! А что же тогда было раньше? С Иришкой, например?

Уже вечером я стоял один в ванной – душ на плече, прижат подбородком, горячая вода стекает по спине бесконечным водопадом. Чужая розовая плитка и незнакомые пузырьки шампуней. Мне было хорошо и спокойно впервые за долгое время.

Я пытался вспомнить, как все началось. Вспомнил тогда и про «бобриху» в метро, и про Густава Вигеланда. Поучаствовать в этом всем можно было только одним способом – напрямую не сговариваясь. Если бы тогда давно Петя открыто предложил мне пойти в соседнюю комнату и переспать с Дроздовой, я бы немедленно отказался. Если бы он позвал меня с Лерой не в кафе, а в пустующую квартиру его бабушки, я бы не пошел. Если бы Ясна, позвонив нам, сказала прямо, ради чего мы должны приехать в эту субботу, то я приехал бы, но извел бы себя сомнениями еще по дороге. Нельзя ничего говорить. Только так и проверяются настоящие союзники. Если мы заодно, то мы и без слов знаем, что делать.

Судьба была явно против того, чтобы я придерживался какого-то одного мнения насчет всей этой ситуации, поэтому она заставила Петю распахнуть дверь. Он зашел, этот полубожок-извращенец, и, даже не смутившись, стал стягивать с себя трусы. Потом отдернул шторку и влез в ванну, протянув руки за душем.

– Ты нормальный? – возмутился я.

– Не бойся, я не буду смотреть на твое богатство, – с усмешкой сказал он и все-таки выхватил душ.

– От тебя не отделаться нигде, даже в ванной! – Я перешагнул через бортик и взял полотенце. – У меня может быть хоть жалкий остаток личной жизни? Может, еще и в сортир будем вместе ходить?

– Послушай, – вдруг сказал он, и я почувствовал в его голосе улыбку. Она мне показалась почему-то издевательской. Я повернулся: улыбка была и правда издевательская, но взгляд при этом больше извиняющийся – только Петя умел изображать лицом это обезоруживающее смешение эмоций. – Ответь мне честно: тебе никогда не удавалось удовлетворить твою Иришку?

– Что? – Я опешил и бросил полотенце на пол.

– У нее получалось кончить, я спрашиваю?

– С какой стати ты меня об этом спрашиваешь?!

– Заметил, в каком восторге ты был, когда Ясна это сделала… – доверительно прошептал он, чтобы Рыбка не услышала, продолжая все так же гадостно улыбаться.

Я схватил свои вещи и вышел из ванной. Его проницательность меня всегда угнетала.

Глава тринадцатая

В семь утра зазвонил будильник, который я забыл отключить еще со времен учебы. Я подскочил, совершенно не понимая, что это за звук, откуда он идет и почему от него у меня такая резкая головная боль. За окном было темно. В комнате – тоже, и только оранжевый свет уличного фонаря чуть подсвечивал непривычно узкий и пустой подоконник. Я не узнавал очертания комнаты.

Моей руке, высунувшейся из-под одеяла, стало зябко. Тут я вспомнил про каникулы. Какой это был кайф – просто отключить гребаный будильник и упасть обратно на подушку. Самая большая мечта студентов.

Я сонно ощупал прижатое ко мне тело Ясны, она позволила это сделать. Немного неуклюже, думая, что все это мне снится, я подгреб ее под себя.

Петя даже не проснулся – черно-оранжевое утро принадлежало только нам двоим. Лежать было удобно, словно все выемки и выпуклости на наших телах совпадали. Это казалось странным из-за разницы в росте, но все же так и было.

Второй раз утро наступило уже в одиннадцать и началось с того, что Ясна громко вскрикнула: «Что это?» и стала тормошить Петю – я чувствовал ее трясущуюся руку и слышал Петино неразборчивое мычание. Затем он немного разочарованно пробормотал: «А, это?», но в конце концов почему-то засмеялся. Я открыл глаза.

Вся его подушка и часть Ясниной щеки были перемазаны темной, уже чуть подсохшей кровью. Я взглянул на Воронцова – да, от носа до подбородка тоже тянулись бурые подтеки.

– Боже, откуда это? – продолжала недоумевать Ясна.

– У него часто кровь идет из носа, – сказал я.

– Да? Из носа? А такое ощущение, что у нас на кровати кого-то убили! Не верится, что из живого человека может столько вытечь. – Ясна покачала головой. – Пойдемте-ка мыться, у меня ощущение, что я сижу на месте преступления.

– Что? Мы вчера уже мылись. – Петя уткнулся носом в окровавленную подушку.

– Игорь, ты идешь?

– Не поддавайся! – приказал мне Петя. – Это женские чары! Что за глупость – мыться по утрам?

– Петя, давай, ты первый идешь в ванную.

Он скатился с кровати и поплелся из комнаты.

– И еще я терпеть не могу волосатые подмышки! – крикнула она ему вдогонку.

– Ничего, привыкнешь!

Через полчаса он вернулся со словами: «Я сбрил везде все, тебе нравится?». Естественно, он был голый.

Они стоили друг друга, эти двое.

– У тебя такие красивые ноги! Ты носишь короткие платья? – спросил Петя.

– Фу! Ненавижу короткие платья, это пошло! – возмутилась Рыбка. Но на следующую встречу через пару дней пришла в умопомрачительном мини. Было забавно за ними наблюдать. Они что-то доказывали друг другу на словах, но делали все точно наоборот.

Как вы поняли, Ясна не сбежала от нас в то утро, мы тоже никуда не сбежали. Жизнь моя налаживалась и даже обретала некоторое подобие постоянства.

– Игорь, – серьезно сказала Ярославна, листая фотографии в моем айфоне. – Тебе надо было стать фотографом.

– Ну вот еще! Я что, хипстер какой-нибудь? – На самом деле плохие воспоминания о фотографах у меня сохранились еще со времен Иришки.

– Нет-нет, я не шучу. Знаешь, у каждого есть особенный дар. Мне кажется, на твоих фотографиях люди получаются очень красивыми. – Она повернула телефон экраном ко мне и показала снимок, сделанный мной вчера ради шутки, – на нем была она сама.

– Это просто ты очень красивая.

– Я не получаюсь на фото. Ты не найдешь у меня и десяти фотографий за всю мою сознательную жизнь, на которых я была бы хоть каплю похожа на отражение в зеркале. А впрочем, ты не веришь. Я сейчас найду семейные альбомы и покажу тебе.

– Поэтому у тебя на фейсбуке почти нет фоток? – спросил Петя.

– Да, поэтому.

Она вылезла из кровати и зашлепала босиком по паркету.

На какое-то время эти отношения стали казаться мне больше нормальными, чем нет. Было интересно. И этот интерес только подогревало то, что нужно было всегда следить, что и кому из знакомых, друзей и родителей я могу рассказать о Ярославне. Маринка, моя сестра, быстро догадалась, что у меня «кто-то есть», Морозовы тоже решили, что неспроста в последнее время у меня такое хорошее настроение, но связать это с симпатией к девушке Воронцова не смог даже Вадим.

Может показаться, что все было идеально. Но нет. Все было гораздо сложнее, чем бывает в обычных отношениях двоих людей. Тот листок с правилами, которые когда-то придумала Ясна, пригодился нам не один раз.

Воронцов стал бесить меня сильнее. Иногда мне хотелось просто врезать ему. И как же было обидно, когда Ясна не замечала его дурацкого поведения и отказывалась разговаривать об этом со мной (помните? правило!). Я знаю, что и мое присутствие его раздражало, он постоянно был в чем-то со мной не согласен, пытался задирать, высмеивать. Естественно, мы ссорились. Вспомнил один случай.

Вечером я разговаривал с Ясной по телефону, и ее планы на следующий день были очень туманны, будто она хотела что-то от меня скрыть, но не успела придумать, как это сделать. Я требовал от нее ответа, но она только отшучивалась. Утром же на фоне ее голоса слышался сильный шум – она была на улице, – и потом вдруг смех Воронцова.

Они встретились без меня, не предупредив. Хотя в наших правилах было написано и о честности друг перед другом.

Весь день я промучился, ненавидя их и себя и вновь думая о предстоящем конце всего этого: естественно, я не собирался продолжать таких отношений. Почему они захотели встретиться вдвоем, ничего не сказав мне? Зачем они так со мной поступили?

И, самое ужасное, я не знал, как действовать! Устраивать допрос с пристрастием не хотелось: двое против одного – слишком подло. А делать вид, что ничего не было, я просто не смог бы! Но и совета попросить было не у кого, ведь никто не знал, что нас на самом деле трое.

Был унылый вечер, раздражающий звуками присутствия дома всей семьи в полном составе (за исключением сестры Сони). В родительской спальне грохотали пушки и взрывались снаряды – папа смотрел очередной исторический фильм, и время от времени что-то громко стукалось о стену: можно было подумать, что часть декораций вылетала из экрана прямо в комнату. На самом же деле это мама, скорее всего, не то разбиралась в шкафах, не то мастерила что-нибудь. Как им удавалось делать это одновременно в одной комнате, меня не интересовало, даже больше злило. Сестра в соседней комнате трещала по cкайпу и заливалась смехом, как ненормальная. Я читал книгу. Книгу про театр эпохи Возрождения, а это вам не самый легкий текст. Попробуй запомнить хоть одну фамилию, когда за стенами киношная войнушка и сумасшедший смех, а внутри тебя – пустота и самая настоящая боль.

Мне было грустно, на душе мерзко и в то же время как-то неясно. Что было правильно в моей жизни? То, что окружало меня сейчас, или то, из-за чего я собирался проявить характер? Характер, к черту кому-то нужен мой характер! Все любят мое безволие.

Я дал ей понять, что обижен, когда услышал смех Воронцова на том конце. Потом она перезванивала, я не взял трубку. Потом звонил ей, и уже не брала она. Правильно делала, в общем-то… Нет! Нет, неправильно! Моя обида не была беспричинной. Мне было ужасно одиноко. В тот момент я чувствовал только одно: она не моя, не моя и никогда не будет только моей. Кто согласится мириться с подобным?

Тут еще позвонили в дверь. Должно быть, соседка справа. Она странная женщина, хотя вовсе не плохая. Она старше моих родителей лет на десять, и поэтому совершенно непонятно, к кому именно из нашей семьи она заходит по вечерам. Просто приходит посидеть полчаса у нас на кухне, смотрит либо мамины проекты, либо какие-нибудь мои книжки, либо Маринкины блокноты, которые та облепляет лентами и пуговицами и потом дарит подружкам. Соседка всегда отказывается от чая и от ужина, сама говорит мало, только все улыбается усталой улыбкой некрасивой пожилой женщины и потом уходит. Она говорит, что у нас идеальная семья.

Взрывы бомб стали громче, прямо оглушительные, но в перерывах между двумя я услышал голос отца:

– Игорь? Конечно дома! Да вы проходите-проходите.

Дальше ему, видимо, что-то отвечали, на что папа сказал:

– Ну хоть на десять минут.

Кого это понадобилось ему уговаривать? Я вышел из комнаты, тут же столкнулся с ним, и пока он собирался объяснить мне, кто пришел, я уже увидел ее пальто и темные волосы.

Мне тут же сделалось одновременно и стыдно, и радостно, и неприятно – и вообще не знаю, что это было за чувство. Возможно, в нашем языке для него просто не придумали названия.

– Привет!

– Привет, – ответил я, задержавшись у дверей своей комнаты.

– Я… Ой, здравствуйте. – Она улыбнулась и повернулась к моей маме, которая появилась из соседнего дверного проема.

– Здравствуйте! А я подумала, что это соседка пришла…

– Нет, это я, я к Игорю, – виновато сказала она. – Извините, что поздно. Но мне срочно и всего на две минуты.

– Нет, что вы! Вы даже не пройдете? У нас, правда, кавардак…

– Нет, я…

– О, кого я вижу! – В коридор выбежала Маринка.

Браво! Пусть вся семья лицезреет, как я не могу выдавить из себя и пары слов!

– Я тебя помню! Тебя зовут Я…

– Ярославна, – подсказала Рыбка.

– А, вот именно. Мама, папа, познакомьтесь, это Ярославна, мы ходили с ней в театр. Игорь же вас не познакомил, верно? Конечно, братец, к чему эта ерунда, да?

Как же я хотел ее смерти, этой паршивой мелкой сестры!

– Ну ладно, Марин. Пойдем, мне нужна твоя помощь, – спохватилась мама после обмена любезностями.

– Моя-я-я? – Марина открыто признавала свою криворукость.

Они тут же скрылись в родительской спальне, зато папа остался стоять истуканом.

– Может, вы все-таки пройдете? – не унимался он, разглядывая мою гостью. – Какие у вас глаза! Это называется гетерохромия. Игорь, ты знал? Ну на десять минут, не стоять же вам в дверях?

Сроду не видел, чтобы отец так упрашивал кого-то к нам зайти.

Ясна поглядела на меня. Я помог ей раздеться и отогнал от нее взбесившуюся от радости Собаку.

– А у нас еще есть кот… Его Марина на улице нашла! – говорил нам вдогонку папа, не подозревая, что Ясна здесь не в первый раз.

– Игорь, я только на пять минут, правда. Очень поздно, страшно до дома будет добираться.

У меня в комнате она села на диван. Я встал перед ней.

– Правда поздно, – сказал я. – Зачем ты приехала?

– Потому что ты обиделся. Ты не брал трубку, поэтому я решила приехать.

– Я потом звонил тебе сам, но и ты не брала.

– Конечно, мне было… – она замялась, – очень неприятно, что ты можешь не подходить к телефону. Знаешь, так обычно девушки делают.

– Ты была сегодня с ним?

– Да.

– Но почему вы не сказали мне? Если так хотелось отделаться от меня…

– Отделаться? – Она рассмеялась, но ее разноцветные глаза оставались печальными. – А ты любишь страдать… и, наверное, накручивать себя…

Она вытащила из своей большой, как мешок, сумки потрепанную картонную коробку, даже на вид тяжелую.

– На, Игорь, это тебе. Мы сегодня всю Москву облазили в поисках этой штуки, но хипстеры, кажется, обчистили все прилавки. Это теперь очень модно, так что мы с огромным трудом достали. Это должен был быть сюрприз… Поэтому я вчера так глупо вела себя – не могла придумать, что же наврать тебе, чтобы ты не понял, куда мы едем с Петей.

– Пленочный фотоаппарат? – Я вынул из коробки красивый железный «Пентакс» со штатным объективом и повертел в руках.

– Да. Ты один из немногих, кто на самом деле должен фотографировать. Я уверена, что у тебя дар. Просто не показывай это никому, делай для себя. Так будет правильнее.

Она сидела на моем разобранном диване, за ней возвышались холмы одеяла. Ее кружевная хрупкость под расстегнутой вязаной кофтой была невыносимой. Необходимо было запустить туда руки, скользнуть под эту толстую кофту. Физически необходимо.

– Ясна… – Я сел на пол и уткнулся лицом ей в колени. – Ясна, прости меня. Я идиот, я конченый идиот!

Она погладила меня по волосам.

– Я, наверное, ревную… Я не мог сегодня этого вынести, ну просто не мог.

– Я знаю.

– Ты просто представить себе не можешь, что я хотел тебе наговорить! Пообещай мне, что больше не будешь от меня ничего скрывать, даже если вы с Воронцовым решите снова сделать мне сюрприз. Мне не нужны сюрпризы, мне лишь бы только быть уверенным, что ты моя.

Классно, чувак. Почему ты не подумал об этом, когда все-таки соглашался на отношения «втроем»?

– Но я твоя, Игорь! Я даже не знаю, как ты можешь сомневаться.

Ясна добавила абсурдности в эту и без того абсурдную ситуацию. Действительно, как это я могу сомневаться?

Мне нравилось целовать ее, держа в ладонях ее лицо. Рот она открывала нешироко, и мне приходилось немножко с ней бороться, чтобы проникнуть в него. Мне нравилось, что у нее такая маленькая изящная головка, меня это волновало, как будто это было что-то запретное. Мы целовались пару минут, пока она внезапно не оттолкнула меня. Я не сразу понял, в чем дело. Оказалось, что в комнату заглянула мама.

– Простите! – сказала мама со странной улыбкой. – А… там чай… на кухне. Давайте попьем?

Когда мы вышли, все семья почему-то сидела за столом, хотя в последнее время мы все больше ужинали по отдельности.

– У тебя такое классное имя! – Марина нарушила неловкое молчание: мы с Ясной смущенно мялись у двери, а у отца был такой взгляд, будто он мысленно составлял подборку интересных фактов о гетерохромии. – Не то что у меня вот!

– Твое хотя бы не похоже на отчество, – сказала Ясна.

– А вы… – отсмеявшись, начала моя сестра, – ну… вместе?

– По-моему, очень глупо обсуждать это за вечерним чаем! – не выдержал я. – Но да, во избежание дальнейших расспросов, Ясна моя девушка.

– Я так и знала! – победно воскликнула Маринка.

– Марине очень важно, какие у кого отношения, – попытался пошутить папа.

– Никто не против, если Ясна останется сегодня у нас? – спросил я между делом.

– Нет! Я поеду домой! – Она вдруг сильно покраснела, это было очень заметно. Я не понял, с чего вдруг. Я же не сказал: «Мам, пап, вы же не против, если мы с Ясной будем всю ночь совокупляться на нашем кухонном столе?». Но вид у нее был такой, будто я задал вопрос именно так.

– Вы что, ведь уже поздно! Куда вы поедете? – встрял папа.

– Нет, но я… – Ясна беспомощно покачала головой. – Я не собиралась оставаться. Я правда приехала на несколько минут, мне нужно было просто Игорю передать… Я могу доехать на такси.

– Конечно, оставайся! – сказала мама. – Пусть Игорь скажет твоим родителям, что ты с ним.

– Но это ужасно неудобно! – чуть позже говорила она мне в коридоре взволнованным шепотом. Она уже третий раз невзначай направлялась в сторону входной двери.

Нет, моя великая жертва, тебе никуда не уйти. На моей стороне вся семья.

– Ты переживаешь, что это не понравится моим? – Мне стало смешно. – Им все равно, поверь мне.

Потом, когда Ясна была в ванной, мама подловила меня на полпути:

– Нужно постелить Ярославне в Марининой комнате?

– Нет, не надо, – ответил я, радуясь, что Рыбка этого не слышит.

– Но она так засмущалась, когда ты решил оставить ее у нас. Ты уверен, что…

– О, я уверен. – Я рассмеялся. – Спасибо, ма.

Я сидел в своей комнате и ждал. И да, конечно отправил Воронцову сообщение: «Спасибо за фотик, это очень крутой подарок. И не волнуйся за Ясну, она осталась у меня». Потом я выключил комп, свой и Яснин телефоны, чтобы Петя не смог с нами связаться.

Она пришла из ванной минут через десять в моей футболке. Я выключил свет, и очертания комнаты и ее лица проглядывали только благодаря уличным фонарям – сквозь их свет приоконные деревья продолжались тенями на стенах. Уже предчувствуете романтику? Наверное, поцелуи и признания в любви? Все как у нормальных людей. Но я был бы не я, если бы…

– Скажи мне, у вас с ним что-то сегодня было? – спросил я.

И чтобы вы прониклись моей тупостью до конца, вы должны знать, что мои руки в это время блуждали по ее прекрасному телу. Мы остались с ней вдвоем! Вдвоем! На всю ночь! Без Воронцова! И я нашел лучший способ провести это время, аплодирую сам себе.

– О, Игорь, сейчас не время… – удивленно прошептала она.

Но я настаивал. Зачем-то хотел, чтобы она рассказала. Мне нужно было знать и механику, и ее чувства при этом. Конечно, у них «что-то» сегодня было! В туалете, в каком-нибудь кафе (надо же, Воронцов заработал бабло на походы по крутым местам!).

Сейчас я не могу поверить, что такое спрашивал. Все же по ночам я превращаюсь в кого-то другого. Могу, наверное, даже в порнухе сниматься. Ха-ха.

Она сдалась и стала рассказывать. Нехотя, обрывками, по одной фразе, по одному слову, всегда уходя от главного. Но мне и так все было ясно. Наши тела сплетались, словно врастая друг в друга, словно покрытые одной общей кожей.

– Зачем ты спрашивал про Петю? Тебя что, это возбуждает? То, что он со мной делает? – спросила Ясна, когда все закончилось.

– Нет, сейчас совсем нет! – Я обхватил ее руками и уткнулся носом в волосы; она была такой хрупкой, что казалось, если стиснуть посильнее, все косточки переломаются. – Не спрашивай.

Мы долго лежали молча, не распутывая тесного узла из рук и ног.

– Петя повел себя очень странно, когда я попыталась узнать у него что-то о семье, – внезапно сказала Ясна. – Тут же ушел от ответа, будто меня это не касается.

– Не обижайся на него за это.

– Ты тоже ничего не знаешь о его родных?

– Из близких у него только бабушка.

– Но он живет с мамой, разве не так?

– Да, но его мать – алкоголичка. Он ее ненавидит. Он, скорее всего, никогда не пригласит тебя к себе домой. И будет всячески избегать разговоров на эту тему.

– О боже! – Я почувствовал, как она попыталась покачать головой. – И давно она… пьет?

– Всю его жизнь. Наверное, от этого он такой нервный и дикий. И в целом какой-то немного больной.

Я долго не мог уснуть. Ясна уже тихонько посапывала у меня на плече, а я все лежал и пялился в потолок. Считать Петю своим другом я стал только к концу первого курса, до этого мы все больше приглядывались друг к другу, перебрасывались короткими фразами и почему-то дико ржали. Но не общались. Как-то интуитивно мне тогда удалось почувствовать, что его нельзя спрашивать про семью.

Я включил телефон. В мессенджере было сообщение от Воронцова, содержащее пару матерных слов. Я улыбнулся и набрал его номер.

– Да? – прошипел он в трубку.

– Ты как? – спросил я. Мне почему-то стало его жалко.

– Охеренно просто! Где Ясна?

– Здесь… Только не ори так, она спит, – ответил я шепотом.

– Ты мудак!

– Спасибо за фотик. Честно.

– Ты мудак, ты слышал?

– Один – один, – сказал я.

В ответ раздался его приглушенный смех.

Глава четырнадцатая

Такие отношения, как наши, не могли долго оставаться тайной. Как бы мы ни старались скрывать всю правду, кто-то рано или поздно должен был заметить нашу странную связь. Если бы это была киношная история, то наверняка целая толпа друзей стала бы случайным свидетелем нашего «свидания» или же Яснины родители неожиданно нагрянули бы домой в разгар вакханалии. Или это была бы Петина бабушка, после чего ее хватил бы удар. Но даже тут я не дотянул. Все получилось в сто раз скучнее.

Был май – благоухающий, прямо на редкость, – когда потом на всю жизнь его запоминаешь и рассказываешь внукам: «А вот помню в две тысячи таком-то…». В тот день мы огромной толпой плавали в парке на лодках, а под вечер пошли к Тимуру продолжать праздновать его день рождения. Серега с Таней тоже были с нами, а Петя все таскал на руках их новорожденную дочь. С Ясной мы до этого не виделись почти неделю, я изнывал без нее, а тут она еще пришла в красном платье с открытой спиной. Я застал ее в ванной одну – кажется, она стояла перед зеркалом и расчесывалась. Она обернулась с улыбкой, когда я вошел, и вздрогнула, когда я поцеловал ее голую спину:

– Будь осторожнее, кто-нибудь увидит.

Как же задолбало прятаться. Почему нельзя просто любить? Нет, я знаю почему, конечно же. Это риторический вопрос.

– Ты скучала по мне? – Я собирался быть осторожным, но мои руки начали тискать ее. Я подумал, что нужно закрыть дверь на щеколду: это было не так уж и рискованно, так как меня в таком состоянии хватило бы минут на пять, не больше (вы помните о второй моей суперспособности?).

– Еще бы! Ты всю неделю пропадал в своем университете.

Она не успела договорить: я развернул ее к себе и впился в губы, забыв про дверь. В ванную тут же ворвался Вадим. Он посмотрел на нас ровно секунду и тут же исчез.

– Ну, что я говорила?

– Давай делать вид, что ничего не было, – предложил я. – Посмотрим, что предпримет жирдяй.

– Может, хоть Петю предупредим, что Вадим нас видел?

– Не надо. Но подожди немного, я же не могу выйти… вот так. – Мы вместе покосились на мою ширинку. Тесные джинсы выдавали меня с потрохами.

– И сотри с лица мою помаду, – посоветовала Ясна.

Смешнее всего было то, что нас застукал именно Вадим. Будь это Тимур или Серега, или даже Григорий, они точно искренне и по-простому удивились бы и тут же попытались бы выяснить, как это понимать и что с этим делать. Но Вадим был хитер, упрям и очень глуп. Когда мы с Ясной вышли из ванной, он не проронил ни слова и только весь вечер надменно следил за нами и очень явно игнорировал меня во время разговоров. Он о чем-то шушукался со своей девицей, и та тоже бросала на нас странные взгляды.

В окно задувал вечерний майский ветер, трепал юбку красного цвета, облепляя ткань вокруг ног Рыбки. Она ела торт, сидя на коленях у Воронцова.

– Так значит, ты будешь поступать в магистратуру в Италии? – спросила меня Полина.

Нет, я уже сказал родителям, что не буду. Они никак не могли поверить, что я серьезно. Да, я отучусь здесь. А потом поступлю на второе уже в их любимую Флоренцию. Накоплю денег и увезу с собой Рыбку.

– У него просто теперь девушка здесь, он поэтому никуда и не поедет! Вы что, не знаете, как он на них западает? – сдала меня родителям Маринка, за что тут же огребла. Мы с ней с детства колотили друг друга, и до сих пор так делаем.

Теперь я смотрел на Полину и пытался ответить что-то вразумительное. Петя и Ясна замерли в своем уютном углу. Интересно, хотел бы Воронцов, чтобы я свалил от них в другую страну?

Когда окончательно стемнело и гости лениво расползлись по гостиной допивать вино, я увидел, как Вадим что-то говорит Воронцову на ухо, – Петины брови были трагично нахмурены, большой нос повернут в мою сторону. Через минуту они оба вышли из комнаты, прихватив с собой Ярославну, и тогда ко мне вдруг подошла Вадиковская дама сердца Рита.

– Можно тебя на пару слов? – загадочно спросила она.

Я добровольно проследовал за ней в кухню, где, как оказалось, собрались те, кто только что покинул гостиную. Вадим стоял, чинно сложив на груди руки, Петя с Ясной – напротив него, мы с Ритой встали как-то посередине.

– Это, конечно, не мое дело, – торжественно начал Вадим, – но я хочу, чтобы вы разобрались во всем.

– В чем? – не понял Петя.

– Воронцов, ты, конечно, извини, что я говорю это, так сказать, при всех, но ты мне все-таки друг, как-никак…

– Да ладно? Очень польщен!

– Ты зря так шутишь. Я, может быть, единственный, кто от тебя ничего не скрывает! В отличие вот от них! – Он брезгливо кивнул на меня и на Ясну.

– Та-а-ак? – вопросительно протянул Петя, но в его глазах появилась улыбка.

– Может, вы сами ему расскажете? – Вадим дал нам слово.

– Зачем ты это начал? – Я вдруг решил подыграть ему и поэтому сделал недовольное лицо. – Тебе больше всех надо было лезть?

– Не твое дело! Я уже сказал, что он мне друг!

– В общем, мы целовались в ванной, а Вадик в это время заглянул, – примирительно перебила Ясна.

Девица Вадима красноречиво закивала, как будто это она застукала нас в ванной!

– Целовались? – переспросил Петя. – Вы с Чеховым?

– Именно! – заявил Вадим. – И совсем не по-дружески!

– То есть вы целовались… С языком? – уточнил Петя, сбив Вадима с толку.

– Да, – вздохнула Ясна.

– Я должен увидеть это, чтобы решить, что делать.

Вадим переглянулся со своей девушкой, наконец-то догадавшись, что все не так просто, как ему хочется думать.

– Ладно. – Я пожал плечами, притянул к себе Ясну. После нескольких секунд нам пришлось остановиться. Вадим и Рита ошарашенно молчали, Петя хмурился.

– Нет, – наконец выдавил он.

– Что… это было слишком? Ты тоже считаешь, что это не по-дружески? – спросила Ярославна, поворачиваясь к нему.

– Почему вы целовались и не позвали меня? Я же был в соседней комнате!

– Что? – не выдержал Вадим. – Вы больные?!

– А, Вадим, ты все еще здесь? – с наигранным удивлением воскликнул Петя. – Прости, забыли тебе сказать, что… Да, мы больные.

Я смотрел, как мои коленки и пальцы рук медленно уходят под воду, такую горячую, что над ванной стоял тяжелый пар. Непривычно, что это было именно утро: утра в наполненной ванной, пожалуй, у меня раньше не бывало. Вчера после катания на лодках у меня воспалились лимфоузлы, я лежал и все ощупывал раздувшуюся шею.

Заболеть в такую жару – полная невезуха!

Было тихо, если не считать бульканья льющейся из крана воды и – классика любого многоквартирного дома – звука передвигаемой мебели у соседей наверху.

Передвигать мебель в девять утра? Хотя, впрочем, бывает, что в это время кто-то уже сверлит стены, играет на фортепиано один и тот же кусок произведения или бросает на пол несколько металлических шариков, которые катятся… катятся… Я знаю, почему это происходит, не думайте. Но все же предпочитаю представлять шарики.

Всю ночь я промучился в полусне от рези в горле, теперь чувствовал себя разбитым, расслаблял руки, и они плавно поднимались на воде. Отжимания. Три подхода по тридцать. Зачем я их сделал с утра? Из-за температуры я еще и тупею, оказывается.

За стеной громко прошлепали босые ноги – на кухню и обратно – и остановились за дверью ванной.

– Ничего себе, – сказал Воронцов, просунув голову в приоткрывшийся проем. – А мы думали, куда ты делся. Может, свалил от нас наконец-то…

Я вспомнил, что он что-то говорил во сне; стало смешно, но лимфоузлы тут же напомнили: такая мелочь, как смех, сейчас в списке недоступной роскоши.

Он босо прошлепал к раковине и начал чистить зубы. Почти тут же дверь опять открылась, и вошла Ясна. Она положила на стиральную машинку книгу и толстый, истрепанный блокнот – без книг и блокнотов я видел ее только по ночам и во время наших свиданий, все остальное время она читала и что-то записывала. Я протянул мокрую руку и ухватил ее блокнот за край.

– Эй, нет! – Она подскочила и отобрала его у меня.

– Мне нельзя посмотреть, что ты пишешь? – Мне стало обидно.

– Я пишу рассказы, – объяснила она, убирая блокнот подальше.

– Про нас? – спросил Петя.

– И про вас тоже.

– И почему нам нельзя это прочесть?

– Можно будет, когда я закончу хоть один, – сказала Ясна, садясь сверху на блокнот, потому что Петина рука тоже к нему тянулась.

– А если ты не закончишь? – спросил я.

– Я завещаю тебе свои рассказы после смерти, – засмеялась она. – Только тогда ты сможешь их прочесть.

– Это сто раз нечестно, я умру раньше тебя! Во-первых, я старше, а во-вторых, мужчины в этой стране живут не так уж долго!

Ярославна рассмеялась. Она пересела на бортик ванны и стала делать из моих покрытых вспененным шампунем волос два рога: волосы у меня к тому времени были давно не стрижены, поэтому рога получились что надо – как у настоящего козла. В этот момент зазвонил стационарный телефон. Поскользнувшись, Петя выскочил за дверь.

– Алло, – сказал он.

Потом появился в ванной, улыбаясь и держа трубку под ухом.

– Игорь? Да, он здесь…

И вместо того чтобы положить трубку в мою протянутую руку, он поставил телефон подальше – на стиральную машину поверх Ясниных записей и книжки, – и включил громкую связь, после чего жестом предложил мне что-нибудь сказать.

– Да? – спросил я, не понимая, что это еще за фокусы.

– Привет… – раздалось на том конце. Голос Иришки! И, о да – не зря я потратил на нее целый год своей жизни: я сразу ощутил по интонации, что разговор предстоял «серьезный». Но с чего это вдруг? Сколько времени мы уже не общались?

– А, привет, – растерянно произнес я. Рога у меня на голове стали постепенно терять тонус и загибаться в стороны. Ясна насторожилась, переглянувшись с ухмыляющимся Петей.

– Ты сейчас свободен? Можешь говорить?

– Да, – ответил я.

– Чем занимаешься?

– Моюсь.

– В ванной?

– Ха, а где же еще?

– Нет, я просто удивилась, что Петя передал тебе трубку, если ты в ванной. Ты же, получается, у него дома… Что ты там делаешь?

Петя беззвучно засмеялся – почему его все это так радовало?

– А что? – уточнил я.

– Ну… это все очень странно. Тут все говорят… ребята… что вы с Петей и этой девушкой, Ярославной, вместе… Ты вчера якобы с ней целовался.

Я некоторое время молчал, потом так же беззвучно попросил Петю дать мне трубку, но он лишь отрицательно покачал головой.

– Так и есть, – наконец ответил я Иришке.

– И как это возможно? Вы правда втроем встречаетесь? Или просто спите?

– Ты ждешь, что я расскажу тебе, какие у нас отношения?

– Ну да, хотелось бы!

– Хотелось бы? – воскликнул я, и это получилось у меня противно, визгливо. – А с какой стати?

– Ты спишь с ней? Или она спит с Петей? Или я чего-то не понимаю?

– Ага, тебя все-таки волнует секс? Кто и с кем спит? – вскипел я.

Наши отношения с Петей и Ясной были не про секс. Серьезно. Вам может показаться, что я только об этом и пишу, но это лишь потому, что все у нас было неправильно, слишком сложно, слишком запретно. И редко. И от этого напрочь сносило крышу.

– Игорь… ах, Игорь! Это же, наверное, моя вина! – вдруг всхлипнула Иришка. – Это я виновата, да, что так получилось? Это же из-за отчаяния ты таким стал?

Видя мое замешательство и понимая, что Петя ни за что не прекратит этот спектакль, Ясна встала и собралась выйти из ванной, чтобы не слушать всего того, что говорила Иришка и не ставить меня в глупое положение, – но я сам же схватил ее за руку и попросил остаться. Сейчас она была моим единственным сообщником – Петя же выступал разрушителем гармонии.

– Каким я стал? О чем ты?

– Ну таким, который… Ты же ведь понимаешь, что это все ненормально, да? Ты же понимаешь это? Понимаешь, что это несерьезные отношения…

– А может быть, я не хочу серьезных отношений… – предположил я. – По крайней мере, таких, какие были у нас с тобой.

Ясна нахмурилась.

– И ведь Петя… – не унималась Иришка, – ты же знаешь, что про него говорят…

Тут Петя возмущенно глянул на трубку и, я надеюсь, пожалел, что включил громкую связь.

– Он же… ну… этот самый, да?

Наконец мне стало смешно.

– «Этот самый»?

– Если да, то ведь это означает, что ты, что вы… Скажи, вы все-таки спите втроем?

– Послушай! – взорвался я. – Помню, тебе одно время вообще не было до меня дела – что же сейчас поменялось?

– Так, Ириша. – Петя схватил трубку и прижал к уху. – Больно много вопросов обо мне. Всегда знал, что ты ко мне неравнодушна. Все, пока. Хороших тебе выходных. – И он отключил связь.

Повисла тишина, я погрузился под воду, потом вынырнул.

– Иришка – она… – начала Ясна свой вопрос, тем временем раздевшись и закинув одну ногу в ванну.

– Она моя бывшая девушка. Мы с ней год встречались.

– И она такая несносная! – подытожил Петя. – Ты появилась в нашей жизни и спасла Чехова от миллиона ошибок.

– Это правда? – Ясна недоверчиво покосилась на меня.

– Конечно, правда.

– Ты расскажешь мне про нее? И ты, Петя, про кого-нибудь? Я хочу услышать про вашу первую любовь.

– Мне нечего рассказать. – Теперь Воронцов тоже пытался поместиться в ванну. Он покрутился на месте, повертев своими внушительными гениталиями перед нашими лицами и наконец уселся в середине, вполоборота ко мне. – Ты моя первая любовь, Ясна.

– Разве у тебя не было какой-нибудь любви в детстве?

Петя молчал, неясно улыбаясь, глядя то ли в воду, то ли в бортик ванны, но взгляд у него был при этом невеселый – так смотрят люди, застигнутые врасплох неприятными воспоминаниями; а так улыбаются, когда силятся их отогнать. И во мне вдруг кое-что шевельнулось, что-то вроде жалости и одновременно нежелания слушать то, что он сейчас скажет. Да, снова это странное чувство, будто на самом деле я все уже знал.

– Да нет, была. Была такая девочка Олеся, она жила в соседнем доме. Мы во дворе познакомились, когда мне было одиннадцать. А, нет, двенадцать. Она мне нравилась.

– И что дальше? Чем же это закончилось?

– Да ничем. Меня взяли и увезли на целое лето к какой-то тетке. Получается, что мы с той девочкой погуляли всего несколько раз, а потом она переехала. Когда я вернулся, ее уже не было.

– Это грустно, – протянула Ярославна.

– Ничего не грустно. У той тетки гостила еще одна родственница, и она сделала мне минет.

– Что? Петя!

– Серьезно! – Он расхохотался.

– Фу, боже мой! Сколько ей было лет?!

– Семнадцать или восемнадцать.

– А тебе ДВЕНАДЦАТЬ! – сказал я.

– Я уже тогда был ничего.

– Какой же ты мерзкий тип! Убери от меня свои грязные лапы! Игорь, ну может, у тебя хотя бы есть нормальная история?

Мне нравилась одна девушка в школе.

Все считали ее красавицей, но я не могу, да и тогда не мог назвать ее так же. Она была окутана какой-то поэтической тайной, умела томно прикрывать глаза и любила попсу. У нее было маленькое лицо с аккуратным подбородком, но все черты, наоборот, очень крупные. Ее большие губы завораживали парней. Губы были правильной формы, но мне казались как бы чуть-чуть вывернутыми. Такими же вывернутыми мне виделись и ее белые зубы – они как будто росли не вниз, а немного вперед, что делало ее улыбку обезоруживающе открытой и неожиданной для нее самой. Нос у переносицы был тонким, а к кончику становился тяжеловатым. Когда она улыбалась своей вывернутой, откровенной улыбкой, кончик носа зрительно соприкасался с ее верхней губой – и от этого в ее открытости появлялось непроизвольно что-то застенчивое.

Глаза у нее тоже были большими. Холодного, темно-синего цвета, обрамлены длинными ресницами, которыми все восхищались. Но мне казалось, что ресницы у нее уж слишком длинные. И помимо того, что длинные, слишком прямые: они торчали над темно-синими радужками, как неровные иголки. От этого взгляд ее был загадочный и роковой, даже когда она улыбалась и когда кончик носа соприкасался с верхней губой.

Маленькая грудь и узкие ребра делали ее какой-то внешне невесомой и тоненькой, а плоские и широкие бедра, которыми она заметно виляла при ходьбе, – женственной. Из-за них-то она, наверное, всем и нравилась. В целом вся ее внешность казалась мне какой-то немного нелепой, сочетающей странные контрасты и оттого – очаровательной.

– Не может же быть, чтобы тебе в школе никто не нравился! Ну хоть самую капельку? – продолжала выпытывать Ярославна.

– Да нет, нравилась мне одна девчонка, но, если я стану про нее рассказывать, это все будут описания внешности. Честное слово, я ничего не помню о ее характере, – возразил я. – Тем более это никак не была любовь.

– Ну пусть и описания. Все равно расскажи.

– Тогда вы вряд ли поймете, почему она мне нравилась, – отнекнулся я. – Мне даже от этого немного смешно. По-моему, я восхищался ей потому, что ей восхищались все остальные, вот и все.

– Да Иришка была его первой любовью! И не говори, что она не делала тебе минет. Хотя кто ее знает. В общем, печальная история, – сказал Петя. – Она стала тянуть из него деньги, флиртовать с какими-то друзьями на стороне, а он хотел… жениться на ней.

– Жениться? – оживилась Ясна.

– Я был ужасно пьян, когда сказал тебе, Воронцов. И зачем ты говоришь это при Ясне?

– Нет, я не обижаюсь. – Ясна примирительно погладила мою коленку.

Глава пятнадцатая

«Люди вокруг в каком-то заговоре неадекватности. Я понял это, когда увидел дрожь, разлившуюся по молодой листве липы у подъезда. Как связаны два этих обстоятельства? Понятия не имею. Я понял это, и все. Мир отчего-то сузился так сильно, что в нем не осталось места всем тем, кто хоть как-то, хоть косвенно, хоть случайно причинял мне боль, – а таких вдруг оказалось несчетное множество. Тесный мирок теперь состоял из населения в три человека и из моих фантазий. Остальным нас не понять. Мы словно одни против всех. Трое раздетых, застывших на огромной сцене в нелепых позах. Но остальным позволено нас разглядывать. И желание у целого мира одно – осуждать».

Вообще, я и сам уже думал о том, что надо рассказать Ясне о Дроздовой и о Лере из универа. В апреле была свадьба у моей старшей сестры, и Ясна, естественно, присутствовала. От счастья я напился, как сволочь, согласился даже на медляк, сочинял всякие глупости и явно задолбал ее своими пьяными признаниями в любви. Но в одну секунду вдруг словно очнулся и понял, что она ничего не знает про наши с Петей прошлые «приключения». Она считает меня слишком хорошим. А я подыгрываю и ничего не рассказываю.

– Что случилось? – удивленно спросила Ярославна, когда мы замерли посреди зала под конец медленной песни.

Я уставился на нее. Нет, расскажу позже. Когда протрезвею. Когда перестану бояться, что в любой миг она может исчезнуть.

– Ничего… Я все думаю, кого ты мне напоминаешь. – Плохой ответ. Но он сработал.

– Одри Хепберн.

– Офигеть! Точно!

– Только волосы у меня светлее.

Как я сегодня оказался в ночном клубе, объяснить трудно. Наши и раньше иногда шатались по клубам, но я обычно сливался. Иришка дулась из-за этого, угрожала, что будет танцевать там со всеми подряд, но я не уступал. Мне было скучно, вечно хотелось спать, да и танцевать я стеснялся.

Сейчас же я сидел за барной стойкой, пил и смотрел по сторонам. Мне нужна была пара рюмок чего-нибудь крепкого, чтобы выйти на танцпол. Даже несмотря на то, что там уже была тыща человек и меня все равно никто бы не заметил. Ясна упрашивала, сказала, что на Сониной свадьбе я танцевал очень хорошо. Так что мне требовалось дойти до той же самой кондиции. Я начал с шотов, но они не помогали.

Воронцов вертел задницей в гуще толпы, я его почти не видел, но вот Ярославну можно было вычислить по взметавшимся вверх длинным волосам. Она двигалась странно и классно. Ее танцы выглядели слегка по-наркомански. Это было и смешно, и круто. А еще она находилась в опасной близости от Иришки: та извивалась змеей, надувала губы и чуть ли не лапала сама себя за грудь. Блин, Ириша, ну ты же не в стриптиз-клубе! Она томно поглядывала на меня, поправляя свои блондинистые волосы. Решила, что ли, опять склеить? Ну и дура же, ха-ха.

Мне не хотелось, чтобы они вообще встречались друг с другом, не говоря уже о том, чтобы танцевали рядом. Не знаю, интересовала ли Ясну моя бывшая. Но Иришка точно могла наговорить чего-нибудь лишнего. Петя подтащил Ясну ближе к себе. Молодец. Я выпил третий шот и взял меню, чтобы найти что-нибудь получше.

Минут через двадцать все вернулись за наш столик, я отлепился от барной стойки и присоединился к ним, протянув Ясне стакан сока. На нас посматривали. Ясна только что танцевала с Петей, а теперь придвинулась вплотную ко мне. Друзья косились на нас. Одна Иришка смотрела в упор. Я впервые почувствовал, что за мной следят. Кто-то дробил меня на кусочки своим любопытством. Кто-то уже сочинял про нас такое, чего на самом деле не было. Кто-то уничтожал. Но все – молча. Нет, они смеялись, кидались фразами, заказывали выпивку, но свое безмолвное, тяжелое внимание приковали к нам.

– Ты все еще принимаешь лекарства? – спросил сидевший рядом Тимур, когда Ясна достала из сумки белый пластиковый пузырек и таблетки в нем отбили случайный ритм.

«Что, реально спишь с двумя мужиками? – Я иначе услышал его вопрос, прочел в глазах, ощутил смысл каким-то непонятным органом чувств. – А я был о тебе такого хорошего мнения!»

Я уткнулся ей в волосы. Я все еще ничего не знал об этих лекарствах. Что-то для поддержания иммунитета. Пузырек без наклейки, маленькие круглые таблетки без надписей. Ясна в ответ повернулась и отрывисто поцеловала меня в шею. Она все еще ничего не знала о нас с Петей. Что-то для поддержания нашей странной дружбы. Случайные девушки без лиц и имен. Так, кажется, я внезапно опьянел.

– А-а-а, Люда, Света, привет!

Что? Света? Света Дроздова?!

По спине заструился холодный пот. Ого, я не знал, что это так работает!

Иришка взвизгнула как-то слишком весело. Она ненавидела Дроздову. Должна была ненавидеть. Но почему-то поцеловалась с ней как старая подруга. Ночной клуб вдарил осточертевшей всем песней «Металлики».

– Очень приятно, Ясна. – Ярославна протянула свою маленькую ладошку навстречу пальцам с длиннющими сверкающими ногтями.

– А, какими судьбами! – раздалось приветствие Вадима.

Так, по кругу, Дроздова добралась и до Пети. Отсюда не было слышно, что она ему сказала. Обняла, поцеловала – стандартно. Он ее потрепал по плечу – тоже. Но она вдруг уселась рядом с ним и как-то подалась к нему. Она еще ничего не сделала, но выглядело это уже донельзя пошло. Петя не ожидал, наверное. Но он не повернулся к нам, даже не встретился со мной взглядом. Он изо всех сил старался нас не выдать. А я внезапно понял, что поздно: я как будто потерял с Ясной контакт. Она тоже вроде бы не смотрела на Петю, но интуиция, эта чертова интуиция! Ясна сидела рядом, но рядом ее будто уже не было.

– Оу, Игорь, мне до тебя не добраться! – Дроздова положила на стол свою внушительную грудь и протянула мне руку над стаканами. Не знаю, на что она рассчитывала. Что я ее поцелую? Или пожму? Я просто хлопнул ей по ладони. Дроздова кокетливо засмеялась и снова повернулась к Воронцову.

Как назло, между двумя песнями возникла секундная пауза, и ее томное «Пойдем потанцуем» прозвучало очень отчетливо. Петя беспомощно посмотрел через стол на Ясну, но та словно не заметила этого. Она приобняла меня:

– Ну что ты заскучал?

– Нет, я не скучаю, честно. Иди потанцуй с Воронцовым, он без тебя не пойдет. (Дроздова в это время уже положила голову ему на плечо и хлопала ресницами в надежде на то, что он отымеет ее прямо здесь.).

– Не хочу. Я посижу с тобой.

Ох, маленькая, если бы я был лучше него. Но я такой же, точно такой же…

– Не обращай внимания на Свету. Она всегда к нему клеилась.

– И он всегда был не против?

Я, понятное дело, придумывал, куда бы нам отойти, чтобы я все мог объяснить. Желательно выйти втроем. Но то Дроздова не отлипала от Пети, то меня отвлекали друзья. Между нами будто специально кто-то вклинивался.

– Что это за малютка? – заговорщически спросила меня Дроздова, когда Ясна отлучилась в туалет. Петя протискивался сквозь толпу за ней, жаль, что не успел догнать. Жаль, что его не потянуло на разврат и он не вломился в туалет вслед за Ясной. Потому что возле ряда раковин Ясна опять столкнулась с Иришкой. Та, наверное, красила губы – так и представляю ее самодовольное лицо и приоткрытый рот. И Иришка рассказала Ясне все, что знала о Дроздовой. Понятия не имею, как она начала этот разговор. Не представляю, в каких выражениях она это описывала и как сильно перевирала смысл. Я все понял по одному Ясниному виду.

– Где Петя? – спросил я.

Она пожала плечами.

– Бери кофту, мы уходим. Я поищу Воронцова.

– Нет, я останусь. Оказывается, тут происходит много интересного!

– Идем, Рыбка, нам надо поговорить.

Мы вышли в беспокойную городскую ночь – вокруг были пьяные, веселые, помятые и некрасивые люди. Сюда, в незнакомый двор в самом сердце города, ворвался ветер, который до этого носился непонятно где. Ясна вздрогнула и обхватила себя руками. Над ее головой начинался рассвет. Петя попытался обнять ее, но ветер помог ей сделать шаг в сторону.

– Почему вы мне о ней не рассказывали? – тихо спросила она, и ее слегка дрогнувший голос вновь убил во мне волю. Прости меня, просто прости меня за все, хоть я этого и не стою.

Петя выругался и прикрыл пятерней лицо. Фейспалм, как говорится. Понял, наконец, почему мы сбежали из этого поганого клуба.

– Ясна, это старая история.

– Вы с ней спали?

Я кивнул.

– Вместе?

Я снова кивнул.

– Почему вы не рассказывали?

– Потому что это в прошлом.

– Что еще у вас в прошлом? – Вдруг она сорвалась чуть ли не на крик.

– Еще Лера, она с нами учится.

– Та, что была с вами в театре?

– Да, она.

Она вдруг расплакалась, тихо так, уткнувшись в ладони. Как-то даже бессильно. Конечно, мы ее упрашивали, уговаривали, обнимали, гладили, усаживали на лавку.

– Знаешь, почему я не рассказывал? – говорил Петя. – Потому что мне в голову не приходило. Я вообще забыл про них. Мне на них пофиг.

Ясна молча вытирала слезы.

– А я помнил… Я уже несколько раз хотел рассказать, но мне не хотелось, чтобы ты знала. Мне стыдно из-за того, что я делал… – сказал я.

Она молча вытирала слезы.

– Ясна, я вообще даже не помнил, что ее Светой зовут! Серьезно! Мы ее уже сто лет не видели! – воскликнул Петя.

– Это случайно произошло, мы были пьяные! – добавил я.

Грязный город разгорался рассветом. Из-за дымки, ядовитым призраком зависшей над Москвой, не было видно солнца. Но где-то там, далеко, за рваным силуэтом высоток, оно поднималось в небо. Я вызвал такси.

Мы поехали к Петиной бабушке. Причем до последней секунды я не предполагал, что мы едем именно к ней в гости, а не просто к ней в квартиру. Бабушка была дома. И Петя предупредил нас об этом лишь перед входной дверью.

Странно, что она не спала в этот поздний или, вернее, уже ранний утренний час. Как выразилась она сама, она просто не могла позволить себе не увидеть девушку своего внука.

Это была крупная, внушительного вида женщина, совсем не дряхлая, а скорее в очень хорошей физической форме для ее преклонного возраста. Она держалась немного свысока, но обладала тем особенным острым и чуть-чуть приземленным юмором, с которым у меня ассоциируются старые советские актрисы. Я был смущен из-за нашего ночного вторжения в ее царство книг и наглых комнатных цветов, но она любезно, даже с какой-то шуточкой, пригласила нас на кухню пить чай. Ясна была тихой и равнодушной, словно невидимое городское солнце на рассвете.

Кстати, я уверен, что бабушка догадалась обо всем с одного лишь взгляда на нас. Я имею в виду о том, что нас было трое. Но она была будто слишком тактична или слишком мудра, чтобы нас разоблачать. Или, может быть, ей было понятно, что «испорченное» звено в нашем треугольнике именно ее внук?

Мы долгое время лежали без сна, тесно прижатые друг к другу на узком диване. Мы молчали. Я держал Яснину руку, но не чувствовал с ее стороны никакого желания отвечать на мои пожатия.

– Это твоя комната? – Неожиданно она нарушила тишину, обращаясь к Пете.

– Нет. Но здесь я спал гораздо чаще, чем там… дома…

– Почему?

– Ну, – сказал Петя, и я по голосу различил, что он еще недостаточно протрезвел. – Лучше тебе не знать.

Странно – это, наверное, была самая откровенная фраза о прошлом, которую я от него слышал.

– Так же, как мне лучше было не знать про тех девушек? – Голос слишком холодный. Тебе не выстоять, Воронцов.

– Нет… Рыбка… Ничего такого… То есть все гораздо хуже. Я не хочу, чтобы кто-то об этом знал, тем более ты.

– Что может быть хуже?

– Есть такие вещи, поверь мне. Давай не будем о моем детстве, пожалуйста.

– Что это было, Петя? – Она приподнялась на локтях и произнесла его имя так привычно: настойчиво, полушепотом. Так она просит его среди ночи принести воды. Так она угадывает, кто целует ее, когда мы завязываем ей глаза. Так отвечает, когда с Петиного телефона ей звоню я. Привет, Петя. Тебе не выстоять. Ты виноват перед ней. И ты все расскажешь.

– У меня неблагополучная семья, – прошептал он, сдаваясь. Я видел силуэты их лиц на фоне чуть подсвеченного окна.

– Что это значит?

– Разве ты не знаешь, что такое неблагополучные семьи?

– Они бывают очень разные.

– Моя мать пьет.

Я вспомнил – некстати, внезапно, слишком резко – неприятный голос из телефонной трубки, голос его матери, и режущий, каркающий смех. Что-то содрогнулось во мне. Зря ты открыла эту дверь, Рыбка.

– Бабушка брала тебя к себе?

– Да. Но чаще я сам приезжал. Эта бабушка по отцу, она пыталась вообще забрать меня из семьи и оформить надо мной опеку. Но тогда почему-то меня оставили… там… все равно. У нее не получилось.

– Забрать из семьи? Зачем?

– Нельзя было там жить. Мать должны были лишить родительских прав. – Для меня было очевидно, что сейчас он выдавал сокровенные тайны. Под действием алкоголя и вины перед Ясной? Двух рюмок портвейна было бы недостаточно, чтобы развязать ему язык. Скорее, он ждал ее прощения.

– За что?

Петя долго молчал, отвернувшись от Ясны к окну.

– За рукоприкладство, – наконец тихо сказал он. – Так, кажется, в этом случае выражаются.

Все внутри у меня запрыгало, запротестовало, словно он рушил какой-то мой добрый разноцветный сон, закидывая его комьями грязи.

– Тебя били родители? – непроизвольно вырвалось у меня.

Но я уже знал, чувствовал, что это совсем не то обидное «били», когда несколько раз кому-то влепили затрещину или отшлепали по заднице, и не когда со злостью трясли за плечи, чтобы успокоить впавшего в истерику ребенка, не когда тащили за руку через улицу…

– О, да это фигня. Били, но я плевал на это, – сорвалось с его губ, и это был страшный звук… страшный шепот, от которого у меня на затылке зашевелились волосы. Тусклый, белесоватый шрам над его левой бровью, некрасивый рубец чуть ниже ключицы – неужели? Пятно гладкой, истончившейся кожи на предплечье. Еще что-то на спине я вроде бы видел. И ты плевал на это? Дальнейшее было неотвратимо. Он должен был сказать все до конца. – Вы не знаете, что было самым… Из-за чего иногда я хочу подохнуть. Отчим. Самым отвратительным был отчим!

– Был? Что с ним сейчас? – спросила Ясна после долгого Петиного молчания.

– Не знаю. Надеюсь, сдох.

– Он тоже пил?

– Естественно.

– Он… тоже бил тебя?

– Э-э… нет, Ясна. Не бил. Хуже.

Хуже. Что может быть хуже? Не говори, Воронцов. Я не хочу этого знать. Просто заткнись.

– Это была мерзкая ебливая тварь, которой мог вполне сгодиться и мальчик, если матери не было дома.

Ясна перестала смотреть на него и легла на спину.

Петя хмыкнул.

– Последний раз это случилось, когда мне было двенадцать, потом я его уже не видел. А жаль, тетка подарила мне тогда отличный нож.

– А первый… раз? Когда это случилось?

– Мне было семь или восемь. Но знаешь, что самое ужасное? Что я не помню, что было до этого… Я не помню себя раньше семи лет. Я мог давать хоть какой-то отпор. Но до семи лет я был мелким слабаком. И я не помню, что со мной было, будто кто-то взял и стер часть памяти. Говорят, так мозг блокирует стресс. Делает вид, будто ничего не было.

Холод пробегал по телу, дикий озноб заставлял вздрагивать. Я видел какие-то картинки, отрывки словно из съемки или из чьей-то жизни… Я представлял себе все то, о чем говорил Воронцов, но нутро мое боролось с этой странной реальностью, которая казалась лишь историей, рассказанной в скандальной передачке. Маленький мальчик – такой черноволосый, кудрявый пацан… У него пустые, по-взрослому холодные глаза, безучастный вид, безразлично опущенные руки… – портрет этой страшной боли, которая ни в коем случае не должна касаться чьего-либо детства.

Ясна, ну что, поняла ты, наконец, в чем его тайна? Причина этой бледной нервозности, холодной грусти в глазах и резкой, животной страсти, когда он будто занимается не любовью, а местью кому-то, как будто получает удовольствие от того, что приносит боль?

Из нас двоих ты должна простить его. Его, а не меня, благополучного толстого ребенка. Сестры сделают меня добрым и сговорчивым. Мама купит мне скейт и классные шмотки. Папа научит водить машину и подтягиваться на турнике. Потом они оплатят любое мое образование и дадут карманных денег. Я умный. Я буду хорошо учиться. Выберу хороший вуз и буду знать несколько языков. А потом встречу его – Петю Воронцова. И тебя, моя Рыбка. Но ты выбери его, когда придет время. Он это заслужил. Ты будешь моей самой большой жертвой.

Глава шестнадцатая

Друзья снисходительно улыбались при встрече, когда с нами была Ясна, и могли ляпнуть что-нибудь грубое, когда ее не было. Этим летом мы почти прекратили общение с ними, нам было круто и втроем.

Верными остались только Григорий и Морозовы. Таня реально пыталась подружиться с Ясной. И я помню, что она расспрашивала ее о нас, но не знаю, что именно Ясна ей рассказывала. Что-то трогательное? Вроде того, как они с Воронцовым сидели вместе, сплетаясь ногами, и любовались – могли, наверное, часами рассматривать, трогать друг друга. Петя гладил ее плечи, она медленно взъерошивала его кудри, они что-то нашептывали, как шепчутся деревья, запуская ветви в чужие кроны. Я же в это время щелкал затвором подаренного пленочного фотоаппарата, множа кадры из нашей общей жизни. Или Ярославна рассказывала Тане что-то откровенное? Как однажды лопнул презерватив, и, когда мутно-белый комок стекал по ее ноге, мы узнали, что она бесплодна из-за перенесенной в детстве операции? Ясна была хладнокровна в подобных вопросах. Ее не особо волновало замужество и семья, романтические свидания, комплименты и подарки. Она вообще смеялась над нашими лицами, когда рассказала и об операции, навсегда лишившей ее потомства. Правда прорвалась наружу лишь однажды. Мы частенько заходили к Тане – развлечь и вытащить с ребенком в парк. Петя вынул из кроватки крошечную Танину дочь и сказал ужасные слова: «Рыбка, когда ты закончишь универ, мы ведь где-нибудь раздобудем такого мелкого? Можно в детдоме взять». Ясна вздрогнула. Странно, как-то криво, будто в теле лопнула струна и на мгновение все внутри перекосилось. Она пожала плечами и незаметно вышла из комнаты. Я нашел ее в ванной без света – она сидела там в слезах.

Как-то рано утром мы сели в черный «жук», который после долгих уговоров мне одолжила мама, и поехали на дачу. По дороге я не разрешал Воронцову и Ясне ставить музыку. «Radiohead». Ну конечно, чтобы я уснул за рулем?

– Есть ли у нас с собой какие-нибудь наркотики? – спросил Петя.

– Нет, – ответил я. – А что?

– Ладно, значит, остается только рок-н-ролл и секс, – улыбнулся он, врубил «Sex Pistols» и перелез на заднее сиденье к Ясне. Песня под названием «Нет будущего», возможно, о чем-то предупреждала нас троих, но мы остались глухи.

– Не смейте это делать там! Дотронешься до Рыбки – высажу тебя прямо на дороге!

– Петя, – Ясна отбрыкивалась от него, – так-так-так, где твои руки?! Ты слышал, что Игорь сказал?

В самый разгар жаркого дня прибыли на место. В окна машины задувал сильный ветер, деревенское овсяное поле штормило, сотни васильковых глаз глядели из-под его волн.

– Вот бы остаться здесь навсегда! – Первое, что сказала Ясна, вылезая из машины.

– Туалет на улице, – ответил я.

– Так это же прекрасно!

Это был небольшой дачный поселок рядом с самой настоящей деревней. В полдень тени становились синими, все покрывалось их бесплотной паутиной. По утрам орал петух, где-то на краю поля паслась корова.

– Овечки! Овечки! – И тупоголовое стадо с вытаращенными глазами разбегалось от Ясны в стороны.

В первые дни Воронцов меня опять раздражал – его приводили в бешенство мухи и комары, он нервно отмахивался от них, хмуря брови, глупо морща лицо. Не нравилось ему и то, что мы ходили без обуви: по вечерам он показывал мне свои ноги, на бледной коже которых появилось множество розовых ссадин, тонких порезов и красных точечек.

– Тупой нытик! Ясна, как ты выносишь его! – говорил я, оборачиваясь, но ее уже не было рядом: она напролом лезла через крапиву в овраг, один раз свалилась в речку с хлипкой кладки, забралась на чердак заброшенного и наполовину разрушенного дома, откуда, естественно, не смогла сама слезть. Посадила омерзительную занозу, да и еще ее цапнула дурная соседская собака.

Зато каким-то образом Воронцов полностью очаровал мою бабушку, и она любовно готовила котлеты для «Петеньки» и накладывала ему в тарелку целые горы еды.

Утром Ясна писала в своих бесконечных блокнотах, а мы с Воронцовым по очереди помогали старикам и рылись в интернете в поисках информации для курсовой. По ночам на небе светили огромные звезды. Мы стояли, положив руки на плечи друг другу и задрав головы. В реке сияли их и наши отражения; волосы Ясны, раздуваемые ветром, касались моей щеки.

Как-то я повез их в соседнюю деревню поглядеть на местную достопримечательность. С холма открывалось поле, измятое, изрытое, с кочками, убегающее далеко к лесу, – его желтая трава была залита послеполуденным светом. Поле было пустым: ни дерева, ни куста, ни времени, но почему-то чувствовалось, что раньше здесь были дороги и чьи-то судьбы. Мы планировали найти там старый барский дом, но нашли только этот холм с кладбищем, с огромным деревом на самом краю и это поле, где, как струйка ртути, извивался ручей, маслянисто блестевший на солнце.

Наши голоса звучали странно и хорошо. Мне нравится думать, что они нарушали забвение когда-то существовавшего здесь мира. Наверное, среди молодого подлеска и старых осин бродят в травяном шорохе призраки. Они все еще приходят в сгнившую деревенскую школу, пытаются на рассвете открыть двери развалившегося коровника и ходят на могилы к родне – эти могилы уже давно сровнялись с землей.

Мы тоже заглянули на кладбище и зависли там на целый час. Ясна вообще любила кладбища. Она выискивала там имена. Мертвые кладбищенские имена для своих рассказов. Она сбегала от реальности – от нас – в свои вымышленные миры. Нам в них был закрыт доступ, хотя и мистически обещан мне по окончанию ее дней. Петя ревновал ее к этим мирам гораздо острее, чем я. Однажды он все же стащил блокнот, но не смог разобрать ее почерка. Ясна не разговаривала с ним сутки.

Как-то днем, в самый зной, Рыбка сидела у куста черной смородины и собирала в миску ягоды. На ней был только купальник, волосы убраны наверх. В раскосых солнечных очках она напоминала девицу с плакатов в стиле пин-ап. Я дотянулся до фотоаппарата, запечатлел ее у куста смородины и перевел взгляд на Воронцова. Монотонно, в такт какому-то раскаленному ритму, он заносил топор и издавал им гулкий звук – это был низкий крик деревянного пенька в миг его расщепления. По белому телу древоубийцы стекал пот. Кудри слиплись, превратившись в блестящих влажных червяков, и, когда он убирал их со лба рукой, лицо его виделось непривычно открыто: читались жесткие, в разлет брови и трагичная складка между ними, появлявшаяся тогда, когда он замахивался.

Я лежал на выцветшей циновке и смотрел сначала на Ясну, а теперь на Петю, на его спину, на руки, сжимавшие древко топора, и сосредоточенное лицо. Живое воплощение врубелевского демона. Юноша с полотен Караваджо? Теперь почему-то нет. Наверное, я просто уже слишком много про него знал.

Я представил его маленьким пацаном: он был один на один со своей тяжелой недетской тайной, окруженный противным смехом, – я такой слышал когда-то в телефонной трубке.

– Петя, у тебя обгорит спина! – крикнула Ясна. – Надень майку.

Он бросил топор на землю, подошел к ней, опустился на колени, оглянулся – нет ли поблизости моих родственников – и несколько раз поцеловал ее. Некоторое время они шептались, потом Петя зачерпнул из миски горсть смородины и запихнул себе в рот.

– Что ты делаешь! Я же целый час уже собираю!

Он рассмеялся и побежал от нее ко мне.

– Ну и что ты так смотришь на меня все время? – сказал он, очевидно заметив, что я пристально его разглядывал, когда он колол дрова.

Было жарко. Шумел лес. Меня разморило, реальность стала расплываться. Казалось, что Воронцов нагибается ко мне. Я полулежал, упершись локтями в циновку. Вдруг запахло черной смородиной, и он, коснувшись мокрыми волосами моего лица, прижался прохладными губами к моему рту. В ту же секунду разрушилась хрустальная, знойная пелена, окутывавшая сознание.

– Ты что?!

– Я подумал… – начал он, отстранившись и сделав растерянные глаза.

– Что ты подумал? Что ты вообще делаешь! – У меня заколотилось сердце, и хотя я старался изображать ярость, я не был зол на самом деле – больше напуган.

– Что у вас случилось? – Ясна подошла к нам.

– Этот педик вздумал… фу, блин, спроси у него сама! – выкрикнул я, встал и ушел в дом, оставив их вдвоем.

Ярославна пришла за мной минут через десять.

– Ну все, Игорь, пойдем. Не дуйся.

– Не дуйся? Ясна, ты что, с ним заодно?

А, ну да. Мы же все заодно. Но подожди, Рыбка, я еще поизображаю гнев.

– Он меня почти поцеловал!

– Я знаю. Но он больше не будет, мы с ним договорились. Он просто так развлекается, ты же знаешь. Ничего серьезного.

– Вы сведете меня с ума, оба, – прошипел я.

– Ты уже давно сошел с ума, не льсти себе, – засмеялась Ясна.

Позвонила Марина, и мне пришлось ехать на ближайшую железнодорожную станцию встречать ее. Этим же вечером мы пошли на костер: я, Воронцов, Ясна, Маринка и трое соседских пацанов. Естественно, при них Ясна была только моей, и мы болтали с ней с каким-то особым доверием друг к другу. Воронцов был молчаливее обычного, хотя вряд ли его можно было назвать обиженным.

Сквозь огромное пламя я глядел на его лицо и чувствовал себя никчемной маленькой точечкой в огромной, черной-пречерной картине вселенной. Деревенские парни разговаривали матом, ржали, как гиены из мультфильма, и, не стесняясь присутствия девушек, рыгали. Благодаря им я ощущал себя не только ничтожной пылинкой в картине мира, но и крайне воспитанным человеком. Ваш вежливый супергерой.

Все случилось на следующий день, на закате. Бабушка отправила нас на другой конец поселка к тетке за козьим молоком. Похожие на яичницу-глазунью ромашки терлись выпуклыми оранжевыми головками и проеденными лепестками о Яснины загорелые коленки. Она расталкивала их, продирая ноги сквозь заросли полевого травостоя.

– Петь, молока.

Ясна взяла у него банку и открыла. Закатное солнце светило прямо ей в затылок, окружая голову ореолом красных светящихся волосков.

– Фу, как вы можете, – кривил морду Воронцов. – Оно такое противное.

– Оно же парное. Неужели ты не любишь парное молоко? Петя, ты хоть его пробовал?

– Нет, я же говорю, оно противное.

– Ты не пробовал! Откуда тебе знать, что оно противное? Терпеть не могу, когда так говорят!

– Думаешь, я не могу представить, какое оно? – усмехнулся Петя.

– Попробуй. – Она протянула ему банку. – Сейчас же.

– Нет, Ясна, ни за что! – Он отшатнулся.

– Давай. Это наказание за твои слова. Нельзя говорить о чем-то плохо, если ты понятия не имеешь, что это такое. Так только говнюки делают.

– Не-ет.

– Воронцов, не упирайся, – поддакнул я.

– Нет, сказал вам. Вот настырные! Согласен быть говнюком.

– Ты хочешь, чтобы он попробовал? – спросил я у Ярославны.

– Естественно!

Я опустил на мягкую траву свою банку, бросился Пете на спину и почти повалил его на землю. Он непристойно обозвал меня, стал вырываться, но я оказался сильнее. Я сжал его руки у него за спиной и схватил за лицо:

– Ну, открой пасть. Ясна, лей!

Он принялся ржать и дергаться. Мы не смогли разобрать ни слова, потому что я не позволял ему закрыть рот. Ясна снова откупорила банку, из которой пила.

– Тише, тише, он же захлебнется.

Он вертел головой, молоко текло по его подбородку, по шее, оставляло на футболке белесые разводы.

– Хватит! Идиоты, – хохотал и орал он. – Меня сейчас вырвет!

Ясна отставила банку в сторону и подошла к нему вплотную, он отплевывался молоком. Когда она его поцеловала, я все еще держал его за лицо, чувствовал эти движения и влагу под пальцами. Он высвободился и врезал мне локтем в живот. Я не успел вздохнуть, согнулся пополам. Он схватил меня за руки и толкнул вниз. Яснино платье теперь тоже было в молоке. От ее вида, от жары, от боли под ребрами, я потерял голову мгновенно. Я притянул к себе Ясну и целовал, не сдерживаясь и не соображая, пробирался пальцами под подол ее платья, то и дело сталкиваясь с Петиными руками, двигавшимися по такому же маршруту. Откуда-то передо мной взялась его взлохмаченная кудрявая голова, мне мешало его лицо, я пытался отвернуться, пока вдруг не понял, что мой рот впивается в его рот и что я чувствую уже не Яснин язык, а его.

Появилась боль во всем теле, неприятие и тошнотворное несогласие с происходящим – а потому не было нежности, была отупляющая злость: я укусил эту сволочь, буквально умирая на жаре и закатном солнце от странного чувства.

Тем временем наши руки боролись за Ясну, она положила мне на плечо свою маленькую головку, в просвете между пуговицами сарафана виднелась ее грудь.

Ясна отрывисто вздыхала, когда то мои, то Петины пальцы оказывались в ней.

Я усадил ее к себе на колени, прижимая сильнее, вдавливаясь в нее всем телом. Петя нагнулся ближе.

– Здесь нельзя этого делать, – вздрагивая, шептала она.

– Можно, – отвечал я ей на ухо; мой голос срывался, покусанные губы были раздражены. – Все равно, где.

– Здесь могут увидеть. Уйдем отсюда!

– Не сейчас, – продолжая медленно двигать рукой под ее сарафаном, сказал Воронцов. От его голоса у меня перед глазами мелькали черные пятна.

Ее дыхание стало тяжелее. Я впивался ногтями в ее загорелые, чуть разведенные в стороны ноги. Хотелось увести ее ближе к лесу, где была густая высокая трава, где можно было положить ее на спину, стянуть с нее проклятое платье…

Она выгнулась, сильнее уперлась в мое плечо головой, ее тело стало тугим от напряжения, на груди выступило несколько капель. Я кое-как расстегивал пуговицы на ее сарафане. Петя быстрее задвигал рукой. Его лицо было рядом с ее лицом и с моим, я чувствовал обезоруживающую близость этих двух разгоряченных тел.

Это было невыносимо. Я попытался отодвинуть Ясну от себя и спустить шорты, но стоило мне только пошевелиться, как сдавленный, до ужаса приятный звук вырвался из ее горла, она несколько раз мотнула головой и стиснула мою руку. Через секунду ее тело ослабло, и она сползла по мне, сжимая ноги вместе, сгибая их в коленях и выталкивая из себя Петины пальцы.

Он висел над ней, не уступая, потом наклонился ниже и поцеловал в пересохший от частого дыхания рот. На этот раз я понял, что за этим последует, и попытался отклониться, но мне не хватило решимости, и его губы так же крепко впились и в мои, вынуждая мой язык двигаться с его языком. Петя дернул меня за волосы (наверное, в его понимании это был какой-то ласковый жест) – от его руки мучительно пахло Ясной – и с хамоватым смешком произнес:

– А забавно ты целуешься. Никогда бы не подумал.

– Ты меня задушить хочешь, придурок? – Я сбросил его руку со своей шеи, но он тут же снова схватил меня.

Вообще-то с Ясной мы еще не закончили, но странный Петин взгляд, резко направленный куда-то мимо меня, заставил забыть об этом и обернуться.

Я говорил, что, наверное, мы все заранее знаем, что нам предназначено, и просто не умеем вовремя замечать посланные нам знаки. Я не хотел, чтобы Петя целовал меня в этот последний раз не потому, что было противно, – нет, я был уже в таком состоянии, когда можно позволять делать даже это, – я не хотел, чтобы он целовал меня, потому что что-то пыталось меня остановить. Интуиция, наверное.

Шагах в тридцати от нас – на таком расстоянии, где она еще не могла разобрать наших слов, но могла прекрасно нас рассмотреть, – стояла моя сестра Марина с очень серьезным и каким-то несвойственным ей выражением лица. Она развернулась, едва встретилась со мной взглядом, и зашагала в сторону дома.

Я выругался.

– Она видела, что мы делали? – Ясна испуганно схватилась за покрасневшие щеки ладонями.

– Боюсь, что тебя вообще не было видно из-за спины Игоря. И это хреново, – сказал Петя, и его взгляд стал тревожным. – Так что, скорее всего, она видела…

Перед глазами у меня потемнело.

– Сидите тут или идите в дом. Я пойду догоню ее.

– Нет, стой! – воскликнул Петя, убирая наконец руку с моей шеи. – Зачем? Вдруг она ничего не поняла? Ты же не станешь ей сам все рассказывать?

– Придется. Самое отвратительное, что она застала нас именно в этот момент. Воронцов, ну какого хрена! Сраный извращенец. – Я от души пнул его и побежал за сестрой.

Марина была в белом платье и по расчету судьбы должна была, несомненно, символизировать ангельскую чистоту, чтобы внушить мне чувство стыда. Но стыдно мне было и без этого, просто как бывает стыдно целоваться на людях. Она медленно шла по тропинке, я догнал ее и поравнялся. Она слегка вздрогнула, но не произнесла ни слова, продолжая идти.

– Так, – сказал я. – Начнем с того, что ты видела. Что именно ты видела, Марина?

Некоторое время она молчала. Потом растерянно улыбнулась, будто просто своим невероятным догадкам, но мне это показалось излишней театральностью.

– Игорь! Это так странно – то, что я видела! Но надеюсь, мне показалось.

– Нет, это вряд ли.

– То есть ты целовался с Петей? – Она странно скривила лицо.

– Ну… В общем, да. – Пришлось признаться.

– Как это понимать?

– Я не хочу, чтобы ты об этом думала. И еще больше я не хочу, чтобы кто-то об этом знал. Ты понимаешь, к чему я?

– Ты что – гей?

Мне хотелось обозвать ее дурой, но я сдержался.

– Марина, я тебе объясню. Нет, я не гей, это полное идиотство, что ты так сказала. А дело в том, что не только я встречаюсь с Ярославной, но и Петя тоже.

– То есть Ярославна встречается с вами обоими? – уточнила Марина, хмурясь с таким видом, будто я был каким-то кретином. Ей потребовалось несколько секунд, чтобы переварить эту новость.

– Да, да, я же сказал.

– Круто, конечно. Но, слушай, я не поняла, почему ты-то целовался с Петей?

– А… А это, знаешь, очень сложно объяснить. Послушай, я не целуюсь с мужиками. Это было всего один раз – только что.

– Конечно, как говорится, один раз не…

– Прекрати!

– И это мой брат. – Марина вдруг остановилась. – Боже мой, Игорь, ведь это ты!

– И что?

– Да кто бы мог подумать про тебя такое? Ты читал такую книгу – называется «Мечтатели»? Вроде какой-то француз написал.

– Ну да, – буркнул я. – И фильм смотрел.

– Тогда скажи мне, что вы просто вдохновились сюжетом.

– Мы не рисуем друг на друге экскрементами, – сказал я, но Марина была непреклонна:

– Там еще один из героев в конце умирает.

– Его убили. У них там забастовка! – крикнул я ей вслед. – А у нас ни черта нет! Ты слышала? Ни черта у нас не происходит!

Да. Это все город, его скука, его сети и системы, гниль и грязь подворотен, трещины на стенах и бомжи в подъездах. Да, это деньги и статусы, престижные агентства, дорогая мебель, олигархи и тачки. А я как бы застрял между всем этим дерьмом. Это город сделал меня таким. Ясна с Петей тут ни при чем.

Я пошел обратно. Они сидели на том же месте. Их лица, повернутые друг к другу, разбивались на кусочки травинками и листьями, словно мозаика; я пытался всмотреться, посылал им мысленные сигналы, но они не оборачивались. На секунду закатное солнце вышло из-за деревьев, сверкнуло ярче, и Ясна с Петей исчезли. Какое-то время я видел лишь размытое темное пятно на их месте, потом солнечные лучи перестали меня слепить, и все вернулось на свои места. Ясна сидела перед Петей в расстегнутом сарафане, он сосредоточенно щупал ее грудь. Слишком сосредоточенно. Меня это насторожило. Оба они заметили меня лишь тогда, когда я подошел вплотную.

– Иди сюда, – сказал Петя, хмурясь. – Потрогай здесь.

Я приложил руку там, где он указал, слегка надавил пальцами и вдруг почувствовал что-то плотное. Инородное. Шарик. Так жутко, что аж скрутило кишки. Я нехотя поднял взгляд на Ясну.

– Мне нужно к врачу, – одними губами прошептала она, звука почти не было.

– Да, уедем сегодня же.

– Что это может быть? – спросил Петя. Он сделался бледно-зеленым. Я уже как-то замечал такую его бледность, ничего хорошего это не предвещало.

– Рак.

– Нет, Ясна, это может быть любая фигня! Почему сразу рак? – сказал я, но ужас, какой-то природный, первобытный, уже накрывал меня. – У моей старшей сестры как-то раз было что-то похожее, оказалось, просто вздулся лимфоузел.

– Скорее всего, это он. Я вам не рассказывала. – Голос ее дрогнул. Да что ж такое! Сколько у вас страшных тайн? У меня одного самая страшная тайна – это вы двое. – Рак преследует меня с детства. Два раза мне вырезали опухоль. В разном возрасте. Удалили там кучу всего, ну, вы знаете. С тех пор я постоянно сижу на таблетках. Говорили, что все закончилось, но я знаю, что это не так. Как будто чудовище живет внутри тебя и, притаившись, заставляет всех думать, будто оно исчезло. Понимаете? Но я-то чувствую, что оно там.

Чудовище не заберет тебя. Ведь так не бывает, что вот был человек и вот его нет, правда? Любимые останутся рядом навсегда. Нет? Нет, я знаю, конечно, что нет. Но это не про нас. Какая теплая земля… Трава прильнет к ней, нагретая осенним солнцем, и уснет. И исчезнет зимой. Трава просто испаряется на время и снова появляется в мае – зелененькая, молодая. В благоухающей клумбе, среди гортензий и астр разлагается трупик ласточки. Крохотная несчастная птица. Я поднимаю голову и вижу ее сидящей на проводе. Ее ли? Или там десятки других ласточек? Запах невыносимый… запах гортензий и смерти.

Мне нужно было быть сильным и хладнокровным. Не думать, – приказывал я себе. Не думать и собирать вещи. Не думать и вести машину. Остановиться на заправке, купить им обоим воды.

Полдороги Воронцов блевал. Господи, да он пережил побои родителей-алкоголиков, пережил отчима-извращенца. Но лишь одна мысль о болезни Ясны его уничтожила.

Так что там? Купить пакетов и салфеток. Взять в аптеке успокоительное и закинуть им обоим в рты. Не думать. Хоть кто-то из нас троих должен держать себя в руках.

Все будет хорошо. Все будет хорошо.

Глава семнадцатая

Самый счастливый день в жизни. Открыточная пошлость. Такая избитая, что аж зубы скрипят. Да, точно, так про свадьбы говорят. И про рождение ребенка, наверное. Приторный штамп, зажеванный до бессмысленности. И как это обидно, должно быть, что самый счастливый день уже прошел и счастливее ничего не будет. А впрочем, что это я так говорю, как будто сам такого не испытывал. Нет, испытывал – еще как. И мой самый счастливый день ушел и больше не повторится.

Мне придется использовать именно эту фразу: самый счастливый день в жизни. День, когда спустя неделю после нашего возвращения она выбежала из метро мне навстречу и весело затрясла, схватив за рукава рубашки.

– Это не рак! Не рак! Как ты и говорил! Фиброаденома. Я даже толком не знаю, что это. Но это не страшно.

Фибро-что-то-там махом вернула мне свет. До этого я все брел в какой-то бесконечной мутной пелене. Пусть боги, если только какие-нибудь из них существуют, благословят эту непонятную штуку, названную длинным словом на «ф».

Перед этим были мучительные семь или даже десять дней, пока знакомый онколог их семьи приехал из отпуска, пока она записалась на прием, пока, наконец, пришли анализы. Семь или даже десять дней, когда Воронцов ничего не жрал, но его постоянно рвало. Из-за обезвоживания он стал тощим, осунувшимся. Всю эту неделю я не находил себе места, бесцельно слонялся по квартире, пытался написать статью на заказ, но ничего не выходило, строчки расплывались на мониторе, тема казалась поверхностной и бессмысленной – кому мог сейчас понадобиться Баухауз? Кому какое дело до стилей в архитектуре, когда юная жизнь вот-вот может оборваться страшным, как будто бы нелогичным концом.

К нам приезжал мамин брат, дядя Миша. Привез с собой дочь – с ней он виделся очень редко. Она была моей ровесницей – блеклая, как моль, и самодовольная, как Маринка в лучшие годы. Я пытался с ней разговаривать, но все это было тоже бессмысленно, равно как и Баухауз, как и моя глупая подработка. Мы сидели за ужином, когда мама попросила чем-то ей помочь, – кажется, я должен был открыть бутылку вина. Я никак не мог приладить штопор, рука соскользнула два раза, оставив рваную царапину на моих пальцах. Они все смотрели на меня с тревогой, я вздрагивал от резких звуков, от любого шума – в особенности от телефонных звонков.

По сто раз на дню я доставал из ящика черный плотный конверт. Он хранил мою тайну и мой непризнанный талант – стопку фотографий, сделанных на древний «Пентакс» со штатным объективом. Зерно просроченной пленки роднило изображения с моими снами. Я фотографировал ее, когда она спала. Смешные трусы в цветочек натягивались на черно-белом бедре. Воронцов вечно влезал в кадр, и его присутствие превращало все происходящее в очередную развратную забаву. Я неумело взводил затвор и пытался запечатлеть, как закатный луч нежно пересекает ее лицо, высвечивая правый глаз и превращая его в белое слепое пятно, а Петя орал: «Давай снимем с нее лифчик!»

– При чем тут лифчик? Я фотографирую глаза!

– Ты что, это же совершенно другое настроение!

Ее портрет на фоне березовой рощи. А вот она в моем свитере выгуливает собаку. Так, тут снова Воронцов. Их переплетенные ноги. Пролистываю.

Тревога отступила, словно что-то ухнуло во мне вниз и, пройдя через ноги, растворилось в асфальте. Тонкие пальчики с короткими красными ногтями радостно комкали рукава моей рубашки. Глаза цвета черного кофе и синей дождевой тучи разглядывали меня с любопытством.

– Ты что, даже не спросила у врача, что это такое – фиброаденома? – удивился я.

– Я не разговаривала с ним. Мама созванивалась. Послезавтра я еду в больницу, мне удалят эту гадость, и все будет прекрасно. Это новая рубашка? Такая красивая!

Мы шли пешком до дома Морозовых. Был день рождения Сереги, и нас тоже пригласили. Мы согласились прийти, зная, что будут все остальные друзья. Но сейчас мне было все равно. Начинала чувствоваться осень, первые желтые листья на березах были похожи на монеты. Свет солнца стал тоньше, призрачнее, но было по-летнему тепло, на Ясне надето легкое платье цвета переспевшей вишни, у меня на ногах – тряпичные белые кеды, за лето превратившиеся в позорное непонятно что.

– Я хочу выпить вина! – заявила вдруг она.

– Тебе же нельзя, – напомнил я.

– Я обожаю красное вино! Наверное… Я не пила его очень давно! Купим?

Ей я не мог отказать. Да и не хотел. В вине я совершенно не разбирался, как и во многом другом. Поэтому в супермаркете, который встретился нам по дороге, я просто купил самое дорогое.

– Три тысячи? Три тысячи? Ты с ума сошел? – Ясна расхохоталась. – Это выжимка из философского камня или жидкое золото? На эти деньги Петя смог бы прожить месяц!

– Тогда не говори ему, – улыбнулся я. – Он не перенесет.

Воронцов ждал нас уже у Тани с Серегой – бледный и сутулый, с темными кругами под своими выпученными глазищами. Я только сейчас заметил, какие длинные стали у него волосы. Так как у нас была припасена радостная новость, нам пришлось объявить ее всем. Я следил за Петей: он тут же выпрямился и расправил плечи, но продолжал туповато моргать, глядя на Ясну.

– Все обошлось? Все обошлось, правда? – шептал он ей потом в коридоре. – Честно? Ты не обманываешь?

Надо быть конченым идиотом, чтобы думать, будто кто-то стал бы обманывать в этой ситуации.

Я открыл вино и налил Ясне бокал. Она пила, забавно морщась.

– Фу, кислятина. – И продолжала пить.

Я совершенно не запомнил, как смотрели на нас в тот вечер. Новость о том, что жизнь победила смерть, сделала меня безучастным до всего остального. Хотя что это я – какая смерть?! Я внезапно понял, что смерть была выдуманной. Как вампиры, лярвы и привидения. Смерть не была запланирована, это мое подсознание просто вывалило наружу все детские страхи.

Я отмечал, как ветер раздувает занавески, дрожью расходясь по тонкой белой ткани, как смешно Ясна поводит ресницами, будто от вина они стали очень тяжелыми. Я зацепился за то, что Воронцов не пьет – ест рис и потягивает крепкий чай из огромной кружки – и что озадаченно поглядывает на нас двоих, будто строит план. Главное, не напиваться. Пьяные мы с Рыбкой и трезвый Петя Воронцов – это опасная компания. Опасная для меня и для Ясны, конечно же. Но так и случилось. Одного полного бокала и пары глотков из моего ей хватило, чтобы стать податливой, улыбчивой и безвольной. Она тихо растаяла в уголке, но от одного взгляда Воронцова принималась весело хихикать.

Тусовка прошла странно, моя память оставила в целости лишь то, что вся компания играла в «Правду или действие», – не совсем удачное прикрытие для своего великовозрастного грязного любопытства. Даже пьяным я догадывался, что затеяли это из-за нас: отвечая на вопросы, нам пришлось бы рассказывать то, о чем мы раньше молчали. Но ведь просто так никто и не задавал вопросов! Хотите узнать, что мы делаем втроем? Кто кого трахает и в какой последовательности? Так спросите, просто спросите. Например, у Воронцова. Когда это он скрывал подробности? Но преподносить это в виде игры… Короче, затея не понравилась мне с самого начала. И в конце концов – после первых приличных, естественно, вопросов, а потом вопросов о размере Петиного члена – я неожиданно узнал, что перед тем, как встретить Серегу, Таня Морозова была влюблена в меня. Полина спросила ее, любила ли она кого-нибудь до мужа. «Да, – ответила Таня, – но невзаимно: Игоря». А я был так ослеплен чувством к Иришке, что даже не заметил этого. Мне стало не по себе. Воронцов что-то нашептывал Ясне в углу. Я нервничал и допивал это несчастное вино за три тысячи.

В тот период я ничего не писал в своем блоге, поэтому теперь мне трудно восстановить последовательность событий. Этот самый счастливый день каким-то образом перетек в самый странный вечер, полный открытий и экспериментов, большая часть из которых больше не повторялась. Что послужило перемычкой между Серегиным праздником, с которого мы ушли около восьми вечера, и тем, что случилось у меня дома, ближе к десяти, я совершенно не помню. Воронцов после нервного срыва был слишком слаб, Ясне послезавтра днем предстояла операция, и по всем расчетам дома должна была быть моя сестра. Тогда как так вышло, что мои глаза были завязаны Ясниным шарфом и четыре руки снимали с меня одежду? Маринки совершенно точно дома не было. Наверное, она ночевала у подруги. Хотя… Не знаю, кажется, она ни разу не ночевала ни у каких подруг. И тем не менее во всей квартире нас было снова только трое. Шарф стягивал виски, слишком сильно давил на глаза. Обычно эта роль принадлежала Ясне. Правила просты. Ей запрещалось трогать нас руками, зато мы могли творить все что угодно. Ей позволялось только угадывать, кто из нас ее касается. Интересно, что же они собирались делать со мной?

– Вы догадываетесь, что они представляют, когда думают о нас? – со смехом спросил Воронцов, имея в виду наших общих друзей. Я вздрогнул: думал, это он расстегивает мне рубашку, а Ясна стоит сзади и, просовывая руки мне под локти, дергает за пряжку ремня. Оказалось, все было наоборот.

– Конечно! – ответила Рыбка. Ее голос звучал слабо и нежно. Странно признаваться, но мне дико нравилось, что ее так повело от бокала вина. Я четко ощущал, что разум ее спит и что хотя бы просто теоретически я могу делать с ней все, что взбредет в мою пьяную башку. – Пока один из вас сует мне в рот свой член, второй…

– О, не торопи события! – расхохотался Воронцов.

– Что? – Она тоже засмеялась и наконец справилась с третьей сверху пуговицей.

– Мы же не будем так долго кормить их пустыми фантазиями? – отозвался он.

Я протянул руки и попытался обнять ее, но это было против правил.

– Ясна, никто не заставит тебя делать того, чего ты не хочешь.

– Никто, кроме меня, – снова влез Воронцов и сдернул с меня штаны. – Смотри-ка, наш супергерой уже готов.

– Зачем мне завязали глаза? – Мне тоже было смешно, язык заплетался.

– Потому что нас напрягает твоя благонравная рожа.

– Ничего нас не напрягает, – ответила Ясна, медленно стаскивая с меня мою новую рубашку. – Просто мы кое-что придумали.

– Я тут читал в интернете очередную фигню, – зачем-то начал рассказывать я, пока меня волокли к дивану, – о том, как люди анонимно признаются, какие извращения есть у их партнеров. Я хотел написать про вас, но понял, что вы не извращенцы. И я тоже – нет. По сравнению с тем, что там было написано, мы просто святые!

– О, я не сомневалась.

– Я не шучу, – сказал я. Кто-то из них надавил мне на плечи и усадил на край. – Прикиньте, один человек хочет, чтобы партнер написал ему в рот.

– Ой, прекрати!

– Чехов, если ты сейчас же не заткнешься, я стану для тебя этим партнером.

Я понимал, что несу чушь и хохотал, откинувшись на спинку дивана. На самом деле я был лишь немного возбужден, все вокруг казалось сном и счастливым бредом, я был согласен стать игрушкой, потому что не мог воспринять все это всерьез. Они копошились где-то возле моих колен, трогали, но я не мог угадать, кто это делает. Ясна отличала нас чуть ли не по прикосновению одного пальца, я же вообще не мог въехать, кто из них где.

– Воронцов, это же твоя идея с повязкой? – продолжал допытываться я. – Что ты там придумал?

Я был уверен, что они поддерживают мое веселье.

– Что, не можешь сделать этого в открытую? – Я свернулся от щекотки, потому что Яснины волосы коснулись моего живота.

– Чего сделать? – раздалось из темноты.

– Да ладно! Мы знаем, что это твоя идея. Идешь на любой идиотизм, чтобы только добраться до меня.

Вдруг стало очень легко говорить правду. Ту правду, что рождает отпущенный на волю разум. Ну, или алкоголь. Внезапно повисшая тишина совершенно не смущала.

Наконец Ясна улыбнулась где-то возле моего уха:

– Все совсем не так.

– Как это не так? – Еще я был уверен, что говорю очень смешные вещи. Что они оценят и посмеются, так же как смеялись над дурацкими вопросами в игре «Правда или действие». – Ты не думала, что он и с тобой встречается только для прикрытия?

– Игорь…

– Нет, а что? – Я искренне смеялся, не слыша предупреждающих нот в ее голосе. – Что ты сейчас хочешь сделать, Воронцов? Раз я тебя не вижу, так хотя бы послушаю. Расскажи. Я должен буду отличить, кто из вас где… Когда вы будете делать что?

– Боишься? – В его голосе звучала усмешка, но тогда я не различил, что там было что-то еще.

– Боюсь?! Нет. Не понимаю, почему ты не хочешь просто рассказать нам, что все затеял из-за меня.

– Потому что это бред.

Я выпрямился, отстранившись от Ясны. Ожидал услышать ее смех, но она молчала.

– Тогда зачем начал все это… ну, с Дроздовой, помнишь?

Сначала я болтал что-то безобидное, но вот уже меня понесло. Кто-то внутри меня догадывался об этом. Может быть, даже подавал знаки. Но тот, кому эти знаки предназначались, уже несся вперед, подогреваемый непослушным языком.

– Зачем я тебе был нужен тогда, а? Ты же меня хотел, а не ее.

– Ты больной?

– Я? Я больной? – Снова смех, и на этот раз как будто со стороны. – Ага, очень удобно! Давай, скажи еще, что не намекал, чтобы я пришел на ваше свидание с Лерой…

– Я ни на что не намекал, дебил! Ты сам приперся.

– И сам пригласил ее к себе домой, да? – Из шутливого мой тон вдруг сделался серьезным. И кто-то внутри меня все еще наблюдал за этим так, будто все происходило с посторонним человеком.

– Прекратите оба… – раздался натянутый голос Ясны. Я словно опомнился и сдернул с глаз повязку.

Голый Воронцов выглядел дико глупо. Моя рубашка медленно наползала на руки Ясны и вот уже, словно пасть, поглотила и плечи, и грудь, и даже ее бедра.

– Какого хера? – подал голос Петя, уставившись прямо на меня. Он отлип от шкафа, в который упирался плечом, и переступил с ноги на ногу.

Ответом ему было молчание. В голове сверкнула вспышка: я вроде бы что-то понял, но уже через секунду не мог вспомнить, что именно. Ясна с тревогой глядела на Воронцова, он провел ладонью по лицу, как делают сильно уставшие люди, и молча пошел в ванную.

– Петя, стой! – Рыбка спрыгнула с дивана и ринулась за ним, но ее ждал лишь щелчок дверного замка. – Петя… Что? Открой. Это же несерьезно.

В Маринкиной комнате я откопал шпильку и принялся ковырять ею в замке. Сработало быстро. Не оставляя Воронцову права на личное пространство, мы ворвались в ванную. Он сидел прямо на кафельном полу, выглядел совершенно убого – бледный, ссутулившийся, жалкий, но красивый – надо признать.

– Забудь, а? Вставай, отморозишь яйца.

– Забудь? – Он поднял на меня глаза. – Ты что вообще несешь? Сам хоть понимаешь?

Нет, не понимаю. Я никогда не пойму тебя и никогда не смогу встать на твое место.

– Просто уйдите отсюда.

– Слушай, ну… Я же пьяный. Говорю лишнее. Я знаю, что это не ты виноват… Это твой отчим! – Я наклонился и попытался его поднять. Он ударил меня по руке, грубо выругавшись.

– Да пошел ты! – Он подскочил и бросился в комнату, схватил свои вещи, начал судорожно их натягивать.

– Куда ты собрался, сейчас ночь!

Он продолжал молча одеваться.

– Петя, пожалуйста, – тихо проговорила Ясна, но он не обратил внимания.

Мы растерянно наблюдали. Петя всегда все решал за нас. А теперь он направлялся в прихожую.

– Петя, не уходи, зачем так? Останься, надо просто поговорить. Игорь пьян, он не соображает…

Он словно ее не слышал. Даже не взглянув в ее сторону, он развернулся и вышел вон. Было темно. Постояв несколько секунд перед закрывшейся дверью, Ясна повернулась ко мне, уткнулась в грудь и заплакала.

Глава восемнадцатая

Дорога была пыльная, солнечное утро заливало ее золотыми потоками, машины плыли в этом на первый взгляд дружелюбном, но на самом деле мертвом свете осени.

Я был в солнцезащитных очках, а Воронцов на соседнем сиденье жмурился от света, и выражение его лица было совершенно непонятным.

Его голос в трубке я услышал спустя четыре дня после случившегося. Я кинулся к телефону, думая, что это Ясна. Но это был он. На самом деле его звонка я тоже ждал, конечно.

– Почему она не звонит? – нервно воскликнул он вместо приветствия.

– Не знаю. Я сам не понимаю, – признался я.

– Ты говорил с ней?

– Нет, она не подходит к телефону.

– С ней что-то случилось! – С паническим надрывом прошипел он.

– Нет, просто… – Я не мог придумать, что сказать. Он же только что озвучил мои мысли, глупо было возражать.

– С ней что-то случилось, – повторил он.

– Подожди… Я позвоню ее родителям. Да, давай я позвоню ее родителям и… перезвоню тебе.

Сегодня я забрал Воронцова у метро, и мы отправились в путь. Ясне нужно провести еще некоторое время в больнице, так сказала ее мать. Но зачем? И что мешало Рыбке сказать нам это самой? Что-то заставляло меня возвращаться в самое начало отношений, когда она то и дело пропадала.

– Значит, ты разговаривал только с ее матерью? – спросил Петя. До этого мы молчали всю дорогу. – У меня плохое предчувствие… Осторожнее, сука! – тут же крикнул он красному внедорожнику, который подрезал нашего скромного черного «жука». – Она не стала бы просто так нас игнорировать, – продолжил он через некоторое время. – Случилось что-то… плохое.

– С чего это?!

– Я знаю! Я знаю и все! – он вздрогнул и повернулся ко мне. – Мне сегодня снилось… Короче, это была река. Я переходил ее вброд. Чем дальше шел, тем становилось темнее, как будто на всю картинку наложили холодный синий фильтр. Было страшно, просто ужасно страшно. И холодно. Я вылез на противоположный берег, меня била сильная дрожь. И я был голым! От берега вела тропинка, почему-то не хотелось наступать на нее. Ты слушаешь? Так вот, на тропинке было что-то склизкое, как будто вся она состояла из разлагающейся плоти. Я дошел до вытоптанного участка травы, в центре стояла лошадь. На лошади сидел кто-то… Не знаю, я даже не мог на него посмотреть. Хотелось просто орать в голос от страха. Но я зачем-то шел к этому отродью. А потом оно подняло руку и указало на что-то пальцем. Я думал, на меня, но обернулся. Там стояла Ясна! Она была словно мертвая, серая какая-то. Она прошла мимо меня, подошла к этой лошади и… Я реально начал орать и проснулся.

Я взглянул на него и снова уставился на дорогу. Вот же ублюдок. Умеет испортить настроение.

Онкологический центр в подмосковном городишке. Мне представлялось высокое здание из грязноватого, светло-зеленого стекла. Я знал, что к нему ведет указатель на повороте, но он оказался совсем не таким, каким я его себе воображал. Здоровенный, заполненный унылым черным шрифтом, он был приделан к какому-то низкому столбу, стоявшему в куче дорожной пыли.

Я как-то интуитивно понял, что мы приехали.

Никакого стеклянного небоскреба не было – был длинный черный забор с замызганной проходной где-то посередине. За ним стояли жалкие приплюснутые домишки – больничные корпуса: может, их было два, может, три, а может, и вовсе один. Мы вошли на территорию все в том же молчании, хотя теперь оно приобрело какой-то красочный оттенок. Всю окружающую убогость отличал лишь печальный, тепло-золотой свет осеннего солнца, заливавший бурными потоками даже это захолустье. Под ногами хрустели подсохшие листья, я слушал этот звук очень внимательно – он меня отвлекал от тревоги.

Вход в нужный корпус я даже не запомнил, словно шел во сне. И я все твердил и себе, и Пете, что в таких больницах совсем не обязательно находятся раковые больные – есть и те, которым просто удаляют какие-нибудь доброкачественные опухоли. Вроде нашей Ясны.

Темный холл, бахилы, охранник – да, кажется, это было. Я поднимался на третий этаж вслепую, хотя на лестнице и было светло от солнца. Дальше я помню уже гораздо отчетливее: тошнотворный запах столовой и облезлые стены коридора, их странный, насыщенно-розовый цвет с подтеками под потолком. Тщедушного старика, сидевшего в коридоре у окна, – там стояли несколько кресел, стол и телевизор. А еще помню палаты – все до одной открытые (или, может, они были вовсе без дверей?), но в них не стерильно-бело, а желтовато, страшно и мерзко, хотя и не грязно.

Наш путь подошел к концу. Перед нами появилась все такая же бездверная палата. По порядку, что я успел выхватить за долю мгновения, пока искал глазами Ярославну: слева стояли две койки; на первой, куда тянулся проводок капельницы, под одеялом неподвижно лежал кто-то толстый, на второй – опрятная бабуля с садоводческим журналом в руках. Справа тоже было две кровати. Та, что стояла подальше, у окошка, от которого дуло, была тоже занята какой-то женщиной, но я видел лишь ее перебинтованные ноги – в изголовье кровати сидели две посетительницы, они-то и не давали ее разглядеть.

На последней кровати лежала моя Ясна. Она не обратила на нас внимания, продолжая то ли спать, то ли с полуприкрытыми веками смотреть в телефон. В отличие от остальных, она лежала поверх одеяла, словно ей не было холодно. Ее короткий пушистый халат такого же насыщенно-розового цвета, как и коридорные стены, растекался пятном по темному колючему пледу.

– Яночка, – проговорила бабуля, выглядывая из-за садоводческого журнала. – Миленькая, это, кажется, к тебе пришли.

Обернулись обе посетительницы и женщина, возле которой они сидели. Ясна пошевелилась и медленно подняла голову.

Боже, теперь и я уже знал, что что-то не так!

На ее лице промелькнуло удивление и наконец радость. Она села на кровати и протянула к нам руки. Пока мы обнимались, остальные в палате что-то говорили, будто ободряя, готовя нас к чему-то. Я никак не мог понять, зачем это все, и только прижимал Яснину руку к губам и спрашивал, почему, почему она нам не звонила, почему не поднимала трубку. Под халатом ее рука была перебинтована.

– Я не знаю, не знаю, – шептала она в ответ и никак не могла отпустить нас.

Какое белое и осунувшееся было у нее лицо! Глаза казались чуть навыкате, под ними появились тени. Я то ли успел забыть, какие маленькие у нее пальцы, то ли они стали еще меньше, чем были раньше, – совсем детская исхудавшая ручонка.

– Выйдем в коридор, – наконец сказала она, и только тут я заметил, что ей требуется прилагать усилия, чтобы пошевелиться и встать. – Как я рада, что вы приехали вдвоем.

Сев на уродливый диван у окна, она погладила Петю по щеке, запустила пальцы в его кудри.

– Объясни, что происходит! – протараторил он.

Ясна быстро перевела взгляд с него на меня, поджала губы, и подбородок ее слабо дернулся. Только не плачь! Все будет хорошо! Мы же здесь, мы снова вместе!

– Не хочу ничего говорить. Ненавижу все.

Я стал вытирать ей слезы, только еще больше размазывая их по лицу.

– Придется сказать, раз мы уже здесь.

– Они наврали мне… Это был рак. И мне удалили. Всё удалили. – Она подняла на нас глаза. – Понимаете?

– Но… удалили же. Это же хорошо! – Я попытался сказать что-нибудь нормальное: – Я читал, что это не опасно. Всё наладится.

Да, я не сразу догадался, о чем она.

– Тебе удалили грудь? – Петя протянул пальцы к тому месту, где под халатом проступали бинты.

В ответ Ясна только уткнулась лицом ему в шею, он обнял ее, и так они и застыли. Я тоже замер, сидя в полуметре от них, с выпученными от удивления и ужаса глазами.

– Твоя мама ничего не сказала… – В конце концов надо было нарушить затянувшееся молчание.

– Не хочу знать о ней!

– Но Ясна…

– Нет, – она повернулась ко мне, – не смей даже пытаться ее оправдывать. К такому надо готовиться заранее. О таком надо знать! Это мое тело все-таки. И моя жизнь. И даже не вздумайте потом звонить моим родителям и говорить, как я себя чувствую.

– Но ведь они к тебе приезжают? – спросил Воронцов.

– Я делаю вид, что сплю. И я выбросила все, что они мне сюда привезли.

Я осторожно взглянул на пакет из супермаркета, в котором мы притащили ее любимые сладости. Она заметила мой взгляд.

– Что это?

– Тут тебе кое-что… но если ты не хочешь…

Она запустила руку в пакет и достала черный шоколад с апельсиновой цедрой.

– Готова на все ради этой шоколадки. – Она тут же протянула ее мне. – Открой, пожалуйста, я… пока не могу.

Перебинтованная рука сиротливо и безвольно лежала на краешке халата.

Потом я пошел в конец коридора к холодильнику – убрал творог и фрукты, которые купил ей. Там меня подкараулил все тот же худой дед.

– Ты кто будешь этой девочке? – спросил он. Я молча уставился на него. – Жених?

Жених. Вот так словцо. Я кивнул.

– Что ж ты раньше не приезжал? Видел бы, как она кричала.

– Кричала?

– На мать и на отца, уж не знаю, чем они ее так обидели. И как плакала!

– Они ее и правда обидели, – тут же сказал я. – А я не знал. Она просто так никогда не кричит.

Я пообещал Ясне, что сам заберу ее из больницы, – выписывали ее через два дня. Петя тоже собрался приехать, но Рыбка настаивала, чтобы он шел в университет. Как раз начинался новый предмет, но препод был уже знакомый, с которым не ладил Воронцов, – все тот же брат декана. Было решено, что в этом семестре Петя постарается не нарываться.

Я знал, что он все равно попрется со мной, но не стоило говорить этого Ясне прямо сейчас. Едва мы сели в машину, он тут же снова разнервничался.

– Почему она не брала трубку, когда мы ей звонили?

– Может, она думает, что мы теперь не будем любить ее? После этой операции? Она сложная, мне не всегда удается ее понять.

– Но ты любишь ее? – напряженно спросил Воронцов.

– Да. Очень. А ты?

– Конечно люблю!

– И меня? – зачем-то спросил я.

– Пошел знаешь куда! – зло отозвался Петя.

Я все думал, что мы поговорим, но ничего не получилось. Тема последней встречи вдруг негласно стала запретной. Я понимал, что сказал лишнего. Извиниться за свои слова? Или признаться, что и сейчас, на трезвую голову, я думаю точно так же? Но как тогда объяснить, что это ровным счетом ничего не меняет?

Я высадил его у дома Тамары Петровны и поехал к себе. По дороге зрела идея, странная, будоражащая. В моей голове она казалась реальной. В реальности же наверняка прозвучит как бред.

Дома пришлось созвать всех на кухню. Маринка в первую минуту не поняла, что мне от нее нужно, но я решил, что объявить лучше сразу всем. Когда она наконец притащилась и развалилась в плетеном кресле, повисло молчание. Я должен был его нарушить, но чем дольше тянул, тем сложнее становилось это сделать. Внезапно вспотели ладони, в горле встал ком.

– Ну, котик, какие новости? – спасла меня мама.

– Мяу, – тут же вторила ей Марина.

– Новости две: плохая и хорошая. Хотя нет, вторая может быть тоже плохой для вас. Но для меня она хорошая.

– Начинай с первой, – ободряюще улыбнулся отец.

– У моей девушки рак. Рак груди.

Это момент, когда время замедляется и начинает идти как-то перпендикулярно. Вот ветер бьет ветвями об окно. В Маринкиной комнате трезвонит телефон. Стиральная машинка отбивает свой собственный ритм, наверху ругаются соседи. А у нас тут на кухне время идет перпендикулярно. В это мгновение мы не стареем. И как будто ничего не чувствуем.

– Что? Рак? У малютки Ярославны? – Сестра подскочила в своем кресле, и секунды понеслись с привычной скоростью.

– О боже, бедная девочка, – тихо проговорила мама.

Папа просто взъерошил себе волосы, а потом провел рукой по лицу.

– Как она сейчас?

– Я заберу ее через пару дней из больницы.

– Подожди, ей уже сделали операцию? – воскликнула сестра. – И как это? Удаляют всю грудь? Под ноль?

– Я не знаю…

– Марина! – Мама повысила голос.

– Нет, ну что вы орете на меня. Это очень важно!

– Она немного не в себе. – Я сменил тему. – Врач сказал родителям, что это рак, а они ее обманули, соврали, что какая-то там нестрашная опухоль. А теперь вот… Ей плохо. Она выглядит очень больной и не хочет никого видеть.

Мама встала из-за стола и налила нам всем граппы.

– Не переживай раньше времени. Говорят, эта форма рака не так уж опасна. Если всё вырезали вовремя, болезнь может исчезнуть навсегда.

– Да-да, я знаю, – сразу согласился я.

– А вторая новость какая? – спросила Марина, вдруг приуныв.

Я набрал в грудь побольше воздуха, как будто собирался встать на табуретку и прочитать стихотворение. Конечно, я покажусь им глупым мальчишкой. Еще не повзрослевшим сыночком. Скорее всего, они начнут меня отговаривать, но ласково, с улыбками, изображая понимание. Но я должен решиться.

– Я хочу сделать ей предложение.

Да, провстречавшись всего год. Да, деля постель с третьим человеком. И да, мне только двадцать два, я еще не закончил университет, совершенно не имею понятия, кем я буду работать и как стану доставать деньги. Ну давайте, отговорите меня. Посмотрите, какие у меня шипы.

– О, поздравляю, сын, серьезное решение! – опомнился папа.

– Ты собираешься покупать кольцо, или сейчас… или сейчас это не… модно? Может, ты хочешь сделать это как-то по-другому? – Помолчав несколько секунд, мама вдруг улыбнулась и закивала отцу, словно ища у него поддержки. – Прости, может, я спрашиваю глупости…

Я ошарашенно уставился на них. Папа повторно разливал по рюмкам граппу, Маринка повизгивала «Ой, это так мило, мам, почему у меня такой милый брат?» и уже заливалась слезами не то от жалости к Ясне, не то от восхищения моим поступком. Никто, кажется, не собирался проверять меня на прочность. Шипы не пригодились.

– То есть вы даже не скажете, что я малолетний идиот?

– Мы не считаем тебя малолетним, – успокоила мама.

– Но идиотом – да, – закончила сестра и полезла ко мне обниматься. Мы вообще с ней часто обнимаемся, поэтому привычно переплелись руками и ногами и стояли так долго.

– Нам очень нравится твоя девушка, – заключил папа.

– Ты ведь купишь ей кольцо? – спросила сестра.

– Да, Марин, куплю.

– Ой, а можно я помогу выбрать? Что ты хочешь? Что-нибудь необычное? Я знаю нескольких дизайнеров, они делают украшения из драгоценных металлов.

Нет, я хотел обычное. Обычное кольцо. Белое золото и бриллиант. Крошечный – на который мне хватит скопленных денег. Мне нужно было обычное, совершенно нормальное кольцо, чтобы хоть что-то в этих отношениях было обычным, нормальным. Что-то, что не напоминало бы о нашем триединстве, об операциях, о том последнем случае с Воронцовым. Чтобы в болезни и в здравии, пока смерть не разлучит нас. Или в загсе такого не говорят?

Глава девятнадцатая

Я валялся на кровати. Маринка сидела за столом и клацала по клавиатуре. Повернутый ко мне боком экран мигал, когда она переключалась с одного сайта на другой. Я бы ни за что не подумал, что ее так заинтересуют кольца.

Внутри была стерильная пустота – достижение для людей, увлекающихся медитациями, и до ужаса неприятное состояние – для всех остальных. Но постепенно в этой пустоте под сбивчивый ритм клавиш начали всплывать образы. Убаюканный немелодичными звуками и чередой стрессов мозг выдавал разрозненные воспоминания, будто специально дергая за какие-то струнки нервов. Вот мы сидим на диване бок о бок: я и Петя, а Ясна сверху, на наших коленях. Мы болтаем, лениво потягиваясь и даже зевая. На Рыбке только джинсы с пуговицей у самого пупка. Только джинсы и больше ничего. Темные волосы тонкой вуалью прикрывают грудь. Своевольные пряди рассыпаются и подпрыгивают, вьются по коже змейками, когда она во время разговора передергивает плечами. Воронцов говорит что-то в ответ, и они оба смеются, а я только пялюсь на нее – как природа сотворила такую красоту? Мне нравится даже то, что мы одеты, а она – наполовину нет. Я не могу дать волю желаниям – естественно, сейчас припрутся гости. Так что ее обнаженная грудь – всего лишь небольшая уступка, чтобы, когда мы разойдемся по домам, нам было о чем помечтать.

Потом вдруг полезли другие картинки. Всплыл университет, аудитория, обшитая деревом, окна, залепленные дождем. Преподаватель стоял сбоку от кафедры, маслянистые свиные глазки испепеляли Воронцова, от натянутой улыбки его темные усы, похожие на щетку, расплылись на лице.

– Я сразу вижу, кто из студентов ничего не добьется, неудачников видно издалека. Спустят свою молодость к чертям собачьим. Да, Петр Воронцов? У вас же было что-то поважнее, чем домашнее задание? Но я на ваш счет и не обольщаюсь.

Петя в ответ открыто ухмылялся, его взгляд был прямой и нахальный. Правильно, потому что никто не заставит его усомниться в собственном уме. А вот в удачливости…

– А что это? – Голос сестры вернул меня в комнату. Я приподнялся на локтях, пытаясь увидеть, куда она показывает. Ее палец уткнулся в черный конверт.

– Хм, это личное.

– Фотографии?

– Да, фотографии.

– А можно посмотреть?

– Марин, это личное…

– Пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста. Я ведь и так знаю твою тайну и никому ее не рассказала, между прочим. Ну?

– Ладно, только отстань. И не задавай вопросов. – Ну что я могу поделать, такой уж у меня характер.

Она стойко держалась, перебирая фотографии, на которых были изображены Петя с Ясной, остановилась только на одной – где они забавно сморщились от хохота. Черно-белое изображение было слегка размытым, я не успел поменять выдержку, но это как будто придавало фотографии крутости. Марина повернула снимок ко мне и улыбнулась. До конца оставалось фотографий десять – это были Яснины портреты. Посмотрев их, сестра опять расплакалась.

– Ну а ты-то что? – недоумевая, спросил я.

– Не знаю.

В ценах на кольца я сильно ошибся – не думал, что почти невидимый бриллиант на полоске драгоценного металла стоит столько. Моих сбережений хватило ровно на половину, остальное спонсировала семья. За это мне предстояло отработать несколько выставок в мамином агентстве и, конечно, не отказывать родителям ни в каких просьбах. А впрочем, это не было высокой платой.

Деревянная коробочка, в которую мне упаковали покупку, с одной стороны, выглядела стильно и дорого, с другой, напоминала крохотный гробик. Но понял я это только когда протягивал ее Ясне, когда опустил в восторженно раскрытые ладони, как в могилу.

Я позвонил ее родителям и сказал, что сам заберу Ярославну из больницы. А еще сказал, что задержусь у них на какое-то время, потому что надо кое-что им всем сказать. Наверное, мать Ясны догадалась в чем дело, потому что когда мы с Рыбкой и с Петей вошли в квартиру, там уже был накрыт праздничный стол.

– Это что, в честь моего возращения такой пир? – безрадостно спросила Ясна.

Родители кинулись ее обнимать, но она даже не шелохнулась. Воздух сковал холод. Она бросила им скупое «привет», заставив меня чувствовать неловкость, – со мной она была чересчур мила.

– Это Петя, мой друг, – представил я Воронцова.

– И мой друг тоже, – добавила Рыбка.

Тревожное предчувствие царапнуло желудок. Воронцов вглядывался в длинный коридор так, словно под потолком висел призрак. Меня частенько напрягала его привычка резко оборачиваться, когда рядом никого нет, или рассматривать пустоту.

Ярославна все еще была очень бледной. Из-под рукава виднелся эластичный бинт. Бинт и бледность. Только это напоминало об операции. Я с опаской косился на ее грудь – под толстовкой она выглядела так, будто все осталось на месте. Сейчас ей нужно было лежать в постели, но на праздничном столе стояло шампанское и несколько бокалов. Из-за меня. Спина покрылась мерзким потом, я мысленно вернулся домой, когда собирался объявить родителям о своем решении. Теперь все было гораздо более реально: бокалы на длинных ножках торжественно ждали моей речи. Современная кухня в стиле хай-тек еще не гарантировала, что здесь не будут по старинке готовить оливье и бутерброды с красной икрой. От вида салатов и от волнения меня затошнило.

– Почему все так торжественно, не понимаю? – спросила Ярославна, когда все расселись.

Хорошо, что со мной поехал Воронцов. Мой самый главный союзник сидел рядом, и я чувствовал его незримую поддержку. Даже несмотря на то, что мир между нами был нарушен и причина этого разлада была нелепой, он все равно оставался моим союзником. Может, вы успели подумать, что я не рассказал ему о своем решении? О всей этой безумной идее с кольцом? Ему я позвонил первому. Конечно, Ясну я сначала перевезу к себе, зато чуть позже мы станем снимать квартиру втроем: родственники ведь поймут, что так дешевле. Это мы уже продумали. Дело осталось за малым. Ночью, кажется, мне снилось, что мы шатаемся по чужим хатам, которые предлагаются к съему, и каждая новая почти в точности повторяет предыдущую. Они напоминали питерские коммуналки с проржавевшими трубами и видом на двор-колодец.

– У меня есть для тебя подарок. – Собравшись с мыслями, я вынул из кармана и протянул ей гробик для кузнечика. Неуместная ассоциация заставила еще больше занервничать.

Ясна с улыбкой приняла коробочку и открыла. Пару секунд она молча смотрела на кольцо.

– Это…

– Предложение, да, – быстро сказал я. Мне бы хотелось все переиграть. Остаться с ней наедине. Но эти салаты, кухня, родители! Этот поганый маленький гробик!

– Ничего себе…

Я смущенно чесал затылок, чувствуя прожигающий взгляд и усмешку третьего лишнего, а возгласы родителей вообще не доносились до сознания. Побыстрее пережить бы этот момент, обойтись без громких слов и прилюдных признаний в любви, затолкать в рюкзак ее вещи, отвезти домой и ждать завтра весь день ее окончательного переезда ко мне.

– Ну что, что ты скажешь, доченька?

– Нет, конечно, нет, – произнесла Ясна таким тоном, будто ее решение должно было быть очевидно для всех.

Давай, дружок. Вдо-о-ох, вы-ы-ы-ыдох. Просто позволь этому пройти сквозь тебя. Позволь этому «нет» разрушить все, что ты там напридумывал. Прочувствуй сполна каждый оттенок внезапной боли, не торопись увернуться. Ты здесь, сидишь на стуле, вот оно, твое тело – каждая мышца сжата так, что невозможно пошевелиться, невозможно даже моргнуть. Взгляд уперся в ее лицо: необычное такое, красивое лицо. А эти глаза разных цветов! Ты же их как будто и не видел никогда по-настоящему! Синие глаза у ее матери: два озерца на блеклом лице, которому, кажется, просто не досталось больше красок. Зато остальным она пошла в отца – волосы, как гречишный мед, и брови уголком, как росчерк угольного карандаша. Это какая-то особенная порода рыжих.

– Игорь, пожалуйста, не смотри так на меня. Ты, наверно, сам еще не понимаешь. Ну как я могу выйти за тебя замуж, когда я… теперь… Да ты ж не знаешь даже, что теперь со мной!

– Какое это имеет значение? – Странный глухой голос. Неужели мой? Ну дела!

– Огромное!

Да, наверное, я это понимаю. Но сейчас сильнее то, что чувствую я, а не то, что чувствуешь ты, Ясна. Прости за эгоизм.

Я протянул руку обратно за коробкой.

– Кольцо я оставлю, – отозвалась она и надела его на палец. – И вообще нам надо поговорить там, в комнате.

Это было правильное решение. Я с трудом встал, ощутил, как рука ее матери ласково погладила меня по плечу. Родители говорили мне что-то ободряющее, но я слышал только жуткий гул в ушах. Петя последовал за мной, прикрывая тыл и не давая сбежать. Как только дверь комнаты за нами закрылась, он подошел к Ясне и вынул из кармана еще одно кольцо.

– Давай другую руку. Это тебе от меня. Не бриллианты, конечно, сама понимаешь.

Красивое старинное украшение из серебра. Он откопал его у какого-то продавца винтажа. Стоило оно в несколько раз меньше, чем мое, но для Пети и эта сумма была внушительной. Мы такие потрясные романтики, охренеть вообще. Проще, кажется, свалить в Амстердам и жениться друг на друге – каждый из нас хотя бы оценит усилие.

– Да вы с ума сошли! – воскликнула Ясна, с недоверием глядя на второе кольцо. Наконец она слабо рассмеялась.

– Это ты с ума сошла – отказывать Чехову. Мелкая дуреха! Посмотри на его физиономию. У него такого потрясения в жизни не было!

– Игорь, прости меня.

Я отшатнулся. Отвратительный тип внутри меня не хотел, чтобы она до меня дотрагивалась.

– Игорь… пожалуйста, повернись ко мне. Ну зачем ты так? Неужели непонятно, что я хочу, чтобы ты был счастлив? Я теперь урод, Игорь! Какая-то недодевочка.

Я повернулся. За ресницами у нее туманно блестели слезы. Петя стоял у нее за спиной и держал за плечи, глядя на меня совершенно спокойно. Это чертово союзничество не доведет нас с ним до добра, но в ту минуту мне было наплевать.

– Правда, Ясна? Хочешь мне счастья? Может, не надо решать за меня? Конечно, после твоей операции я должен свалить от тебя, да? Чтобы быть счастливым. Зачем мне уродина, правда? Когда ты уже перестанешь считать, что мне нужно только тело?! Меня это бесит! От этого обидно. Тебе не приходило в голову? Дело не в груди, не в руках и ногах, не в том, что у тебя чего-то не хватает. Но, конечно, тебе виднее!

Вчера вечером ко мне пришла мама. Она выгнала из комнаты Маринку и села на край дивана.

– Очень давно, лет пятнадцать назад, у моей подруги был рак и ей тоже удалили грудь. Ты должен знать, что восстановление после такого занимает очень много времени. Нужно всегда держать это в голове. Постарайся сделать так, чтобы она не ощущала себя неполноценной. Ты понимаешь, о чем я? Она должна чувствовать cебя женщиной. Да, звучит странно, наверно. Но у подруги было именно так. Ей не хватало поддержки. В этот период особенно нужно внимание. Мужское внимание. Даже без груди она должна чувствовать себя красивой и любимой девушкой.

Я усердно кивал. Сердце сжималось от жалости. Я сделаю все, как сказал, мама.

Нет, не сделаю. Вместо того чтобы внять ее советам, я дал волю гневу, страху и всему остальному дерьму, что накопилось у меня внутри. Самое время для обид, правда? Боже, как же хорошо, что со мной Воронцов.

Просто держи ее за плечи, Петя, держи вместо меня.

– Мне виднее! – согласилась Ясна, как и я, повышая голос. – Потому что на этой операции еще ничего не закончилось! Эта тварь еще сидит внутри и скоро даст о себе знать. Нельзя вырезать все. Не хочу, чтобы ты был вдовцом в двадцать с чем-то. Почему нельзя просто любить меня, пока есть время?

Руки Воронцова вытирали ее слезы, он наклонялся и нежно шептал ей что-то на ухо.

– Не надо, Ясна, ну ничего же такого не будет… – примирительно говорил он.

– Ты себя зомбируешь! – выкрикнул я.

– Конечно, зомбирую! А еще можно сказать, что я сама виновата в этой болезни – мол, психосоматика. Не давала выход гневу – и вот он тебе, рак! Очень легко обвинять. Но, черт возьми, я родилась с этим! Я ничего не знала о гневе и о зомбировании, а дрянь уже поселилась внутри. Откуда тогда? Мне и так удалось прожить гораздо больше, чем она рассчитывала.

Она поднесла руки к лицу: на правой – перебинтованной под кофтой – блеснул мой бриллиант, на левой – старинное потемневшее серебро. Я не хочу тебе верить. Никакого рака больше не будет.

Воронцов сделал мне знак глазами. Я подошел и протиснул руки Ясне за спину. Она была всем для меня. Центром Вселенной, как бы сопливо это ни казалось. Я говорил много. Не хочется повторять этого здесь – сокровенное часто звучит слишком приторно. Но на этот раз меня не смутило даже присутствие Пети.

Дома ждали новостей, я это предчувствовал и поэтому не хотел возвращаться. Старался зайти в квартиру тихо и проскользнуть в свою комнату, но меня тут же перехватили прямо в прихожей.

– Ну что, ну что? Когда?

– Она… – Я замялся. – Она сказала, что подумает. Полгода.

– Конечно, она такая юная, – согласилась тут же мама, – ну куда ей сейчас замуж.

– Она считает, что все еще больна и что долго не протянет, – хмуро ответил я.

– Но…

– Послушайте, просто отстаньте. – Я запер дверь своей комнаты. За окном садилось солнце, оранжевый до мучительной тоски свет разбивался о плотные шторы. Подоконник превратился в театр теней. Акт первый: уродливая лапа цветка лезет в бесформенную кучу накиданных шмоток, снизу зловеще ползут провода, похожие на комок аскарид, а дополняет декорации бутылка выдохшегося вина. Отличная постановка! Кто режиссер, интересно?

Глава двадцатая

«Качели всегда возвращаются вниз. А потом снова взлетают. Только странно – наверх летишь вперед спиной. Летишь и ничего не видишь, плечами рассекаешь воздух, движешься в неизвестность. Замираешь на пике и предвкушаешь повторный взлет – и на этот раз смотришь перед собой и в принципе понимаешь, что тебя ожидает. Но чтобы он случился, этот взлет, опять придется оказаться в самом низу, на мгновение даже – остановиться».

К чему это я? Не знаю. Случайная мысль столетней давности. Из моего личного списка диванной философии. Я в детстве тащился от качелей. А потом что-то произошло с вестибулярным аппаратом, и меня стало тошнить от одного только взгляда на них.

Отношения Ясны с родителями стали ни к черту и явно не помогали ей идти на поправку. Она оказалась тем человеком, который не прощает предательств. Не прощает никому, даже отцу и матери. И, если честно, меня это восхищало. Да, я теперь понимал, что она помнит и про Дроздову, и про Леру, всегда держит это в уме, как при устном счете. И что мы с Воронцовым проходим под ярлыком «не сказавших» всей правды. Но это не расстраивало. «Забей, Рыбка, они хотели как лучше, просто не рассчитали», – говорил я, имея в виду ее родителей, и с замиранием сердца ждал ответной тирады. Малодушие давно перепутали с великодушием. Прощать всем и все – черта благородных, так нас научили. Ну подумаешь, человек нагадил тебе в душу, он же друг – прости его. Ну задолбал своим хамством, это же твой брат – да прости и забудь, вы же родственники, кровинушки, так сказать. Растрепали тайну? Насмехались над ней? Будь выше этого, прости, между вами было столько всего классного.

Ясна считала наоборот. И делала наоборот. Я ей завидовал.

Предложил переехать ко мне. Она отказалась, но все-таки стала чаще оставаться у нас дома. Постепенно спали отеки, она начала двигать рукой: через боль, сжимая зубы, поднимала ее вверх, самостоятельно справляясь с полотенцем в ванной. Не разрешала мне заходить и помогать. Не раздевалась при мне. Ее хладнокровность впервые показалась мне спасительной. За пару недель пережив всевозможные гормональные сбои, она совершенно спокойно стала рассказывать про операцию, про виды имплантов, о которых прочитала в интернете. Казалось, она говорит не про себя, а про кого-то другого. Я гладил ей платья, Маринка заплетала косы, мама проверяла реферат по экономике, а папа рассказывал истории про наше детство.

У меня на руках оказались билеты в консерваторию. Частенько они нам и в универе доставались, но там обычно раздавали просто цветные бумажки без мест ― приходилось ютиться на балконе. «Нет-нет, вам во второй амфитеатр». И вскакивать, когда в середине сонаты заходили опоздавшие и пытались отвоевать законные сиденья. На этот раз мы сидели на шестом ряду партера, откуда скрипачки и виолончелисты были видны как на ладони. Солист за роялем экспрессивно тряс волосами, дирижер подскакивал на носках во время маршевых партий. «Концерт для фортепиано номер два» Рахманинова Воронцов проспал от и до, пуская слюни в плечо моего нового пиджака.

Часть первая. Moderato. Нет, тут он еще был весел и рассказывал Ярославне о композиторе, невзначай поглаживая ее по коленке своими белыми щупальцами. Минуты три продержался, а потом его как будто кто-то отключил.

Вечерние фонари на Большой Никитской добавляли осенней атмосферы и отлично расцвечивали соло фортепиано. Под ногами скользили на мокром асфальте желтые листья, их путь вслед за ветром пролегал к Брюсову переулку, и мы, придя чуть раньше назначенного времени, свернули туда же поглазеть на старинные выбеленные палаты. Пустая улица почему-то казалась веселой.

– Где ты купила это пальто? – спросил Воронцов. Ясне нравились его вопросы о шмотках. Они сближали. Как будто эти двое давно жили вместе и на скопленные деньги ходили затариваться зимней одеждой. Сам Воронцов круглый год ходил в одних и тех же кроссовках, и весь его гардероб состоял из пары футболок и выходной рубашки, зато и меня, и ее он постоянно расспрашивал о покупках.

На Ясне было коричневое пальтишко, оно казалось великоватым, но тогда это как раз вошло в моду. Я об этом знаю, потому что младшая сестра, как обезумевшая, искала такое же по всей Москве, а потом пыталась одолжить у нас с Соней денег, заваливая мессенджер картинками и фотками пальто. Ничего у нее не вышло. «Мне и надо-то всего восемнадцать тысяч, ну что тебе, жалко?».

Мою робкую попытку вывести всех на свидание – «все как раньше» – с бесплатными билетами в консерваторию Ярославна восприняла очень серьезно. Во время первой части концерта я то и дело поворачивался посмотреть на ее наряд и накрашенные губы и придумывал, куда мы пойдем ужинать.

Часть вторая. Adagio sostenuto.

– Прям ностальгия, – с иронией произнес Воронцов, когда мы остановились перед дверью Вадиковской квартиры.

Я мысленно с ним согласился. Слишком долго мы не принимали приглашения друзей. Запах квартиры Вадима, словно ключ, запустил внутри меня какой-то механизм. Своеобразная машина времени закинула на долю секунды в прошлый год. Иришка, коньяк, Дроздова… вся эта череда нелепостей.

– Крутое чувство, да? – Петя будто знал, о чем я думаю. – Примерно через месяц мы встретим эту девчонку, – он ткнул пальцем в Ясну, – и станем… ну, как нормальные, что ли.

– Нормальные? Когда это вы стали нормальными? – тут же ответила она.

– Здарова, содомиты! – Вадим в конце концов открыл дверь.

– Заткнись, жирдяй! – отозвался Петя, но заржал.

На этот раз мы пришли в числе первых. На кухне уже расселись по лучшим местам Полина с Тимуром, Рита, Люда и Иришка. Остальные гости по привычке опаздывали.

– Как дела? Как ты себя чувствуешь? – Люда кинулась к Рыбке. – Боже, я вас так давно не видела! Я так по вам соскучилась!

Пришлось переобниматься со всеми.

– Какие у вас новости?

Я замялся, не зная, что рассказать. Ну не про операцию же. Зато Ясна нашлась и подняла вверх правую ладонь. Не ожидал от нее этого жеста – слишком он был… женский, что ли. Только в дурацких фильмах так сообщают подругам о полученном предложении. Но меня развеселило, что она сделала именно так. Было в этом что-то крутое. Я старался не вспоминать о том дне и ее отказе. Не возвращался к теме, не просил ее подумать еще раз, не спрашивал, нравится ли ей вообще кольцо. Я просто вычеркнул тот день из жизни. Очередная моя оплошность, неуместный порыв, за который потом стыдно. Ничего я нормально сделать не могу.

Но раз Ясна помнит и даже показывает кольцо друзьям, значит, еще не все потеряно.

– Мамочки, это что?! То, о чем я думаю? – Полина подскочила на стуле. – О, покажи поближе!

Мы смеялись над реакцией девушек, пока Ясна протягивала ей руку.

– Господи, и даже бриллиант. И кто же… прости за глупый вопрос, но кто из них двоих… – Полина томатно покраснела.

– Я.

– О, Игорь, я так и думала!

– Ха, Воронцов, тебя оставили за бортом?

– Они оригинально подошли к решению вопроса, – сказала Ясна и показала Вадиму левую руку со вторым кольцом.

– Чем дальше, тем хуже!

Странно, разговор проходил легко. Наверное, все и правда по нам скучали. Представляю, как тут было пресно без наших девиаций.

Воронцов клал свою руку мне на шею и вис – это была его новая привычка, своеобразный знак внимания. Шея от этого начинала болеть уже минут через пять. Я только собрался увернуться, как внезапно он притянул меня ближе и зашептал на ухо:

– Посмотри на физиономию Иры. Бедняга не выдержит потрясения. Вот облом.

Реприза, друзья мои. Обратите внимание.

Рука Иришки уверенно затащила меня в дверной проем, и мы оказались в маленькой спальне Вадима. Свет сюда падал только из окна, а потому было почти темно.

– Я хотела поговорить наедине.

– Ничего себе! Внимательно слушаю.

Я чувствовал западню, которую она тщательно подстроила.

Но весь твой план, Ириша, портит то, что в этой самой комнате я изменял тебе с Дроздовой.

– В последнее время я очень часто думаю о нас. – Она приблизилась, вторгшись в мое личное пространство. Голос Пети в голове тут же саркастично произнес: «Ой, а кто это уперся в меня сиськами?!», но я, естественно, просто промолчал и лишь немного отстранился. – Ты знаешь, я поняла, что была виновата в расставании.

– Да какая теперь разница.

– Я очень хочу извиниться. Ты… – она зачем-то положила руку мне на грудь, – ты такой молодец. И то, что ты сделал предложение своей девушке… Это благородный поступок.

Благородный? Я вспомнил, как Ясна смотрела на меня, как на дурачка. И это ее «Нет, конечно же, нет!» на вопрос, выйдет ли она за меня. В представлении Иришки, наверное, все было иначе. Наверняка там я падал на колени, предлагая руку и сердце, а коробочка с кольцом вовсе не напоминала гроб для кузнечика. Ясна рыдала от счастья, звучала торжественная музыка, и Воронцов осыпал нас лепестками красных роз. А потом мы ускакали в закат на белом пони. Да, Ириша? Думаешь, так?

– Почему ты смеешься? – удивилась Ира. – Я правда считаю, что это очень благородно. Мы же знаем, что она больна. В тебе всегда было столько жалости… Я горжусь, что ты нашел в себе силы…

– Жалости? – Я опять услышал свой голос словно со стороны. – О какой жалости ты говоришь?

– Послушай, но ведь мне ты можешь признаться, мы слишком давно знакомы, чтобы врать друг другу. Ты бы не решил жениться, если бы у нее не обнаружили рак.

Вот сука!

– Послушай, Ира, – начал я. В ту же секунду белый пони был похоронен вместе с этой отвратительной блондинкой в деревянном гробике. Странно, кулаки сжались без моего согласия. И с каким наслаждением я бы врезал ей наотмашь, если бы не слабость, одолевшая меня в самый последний момент, как во сне. Не закончив ни свою фразу, ни свой мысленный удар, я вышел из спальни, оставив ее там одну.

С разницей всего лишь в несколько дней мы оказались на другой вечеринке – на дне рождения Рыбкиной подруги Али. Аля была таким же крошечным хоббитом, как и Ясна, училась на дизайнера одежды и выглядела дико странно. На самом деле мы познакомились с ней еще несколько месяцев назад и даже сталкивались в больнице, но рассказ о ней мне так и не удалось впихнуть в предыдущие главы.

– А глаза обязательно красить? – спросил я, стараясь не дышать и не дергаться от щекотки, пока Ясна, сидя у меня на коленях, водила кистью по моим векам.

– Да, ей понравится.

– В сообщении было написано, что это праздник «в черном».

– Зная Алю, я тебе точно могу сказать: это означало готов или бдсмщиков, а не просто черную одежду. Разве я не показывала вещи, которые она шьет?

– Почему мы ни разу не устраивали бдсм-вечеринку? – тут же встрял Воронцов, разглядывая свое отражение. – Вадим в кожаных трусах и Григорий с плеткой, это же…

– Мы не хотим знать о твоих фантазиях, – перебил я.

– Предупреждаю сразу, – говорила Ясна, когда мы сворачивали на нужную улицу. Я все-таки решил ехать на тачке, чтобы не разгуливать в метро с черной обводкой вокруг глаз. – Алины друзья могут показаться вам сумасшедшими. Многих из них я ни разу не видела. Как плюс, там можно быть собой. Это никого не смутит. Как минус – на вечеринке наверняка предложат наркотики. Аля не употребляет, но это такая тусовка: тут не уследишь. Пожалуйста, я очень прошу…

– Конечно, нет, не волнуйся, – заверил я. – Тем более я за рулем.

Петя таинственно молчал.

– Петя, я вижу твою дурацкую улыбку! Но ты пообещал мне, запомни.

– Я же молчал! Я что, мысленно пообещал? Ну ладно-ладно!

В просторном подвальном помещении кирпичные стены были выкрашены в белый. Половинки окон находились под самым потолком. Это была мастерская, которую арендовали сразу несколько человек. У входа стоял потрепанный черный диван под кожу, у дальней стены выстроилась армия бутылок, фронт прикрывали тарелки с сэндвичами, в боковых нишах блестели рейлы с вешалками и кучей черного тряпья.

– О, чао рагацци, да-да, Ясна мне сказала, что с вами надо говорить по-итальянски. – Аля поцеловала и Рыбку, и нас прямо в губы. Она была приятной девочкой, нравилась мне даже несмотря на агрессивную короткую стрижку.

– Дим, я привела тебе модель. – Ясна схватила под руку какого-то дрища с глазами лани, а потом вытолкнула вперед Воронцова. – Знакомься, это Петя.

Долговязый придирчиво и томно оглядел Воронцова с головы до ног и вынес вердикт:

– Ростом, может быть, маловат, а так симпатичный.

По его манере говорить все стало ясно. Я рассмеялся над Петиным выражением лица.

– Ты на показах ходил когда-нибудь? – деловито спросила лань по имени Дима.

– Что? Нет! – воинственно отрезал Петя и попытался исчезнуть у меня за спиной. – И вообще я гомофоб.

– Стой ты. – Ясна переплела свои пальцы с его. – Не пугайся. Это Дима, мой давний знакомый. Он талантливый дизайнер, и ему как раз не хватает одного мальчика для показа. Ну что тебе стоит ему помочь? Ты справишься.

– А деньги платят? – тут же спросила меркантильная сволочь.

– Нет, не платят.

Сначала он возмущенно поглядел на Ясну, но потом вдруг сдался.

– Ну… ладно. А что делать-то надо?

– Пойдем, гомофоб, надо посмотреть, как на тебе будут смотреться вещи.

Я разглядывал гостей, расположившихся ближе к нам. На Але был очень откровенный лифчик в заклепках и узкая юбка. На девушках, с которыми я еще не успел познакомиться, полупрозрачные черные платья, юбки из сетки, косухи и кожаные ошейники.

– Я нашла кое-что у Кати. Специально для тебя, Ясна! – Аля потрясла в воздухе связкой кожаных ремешков. – Портупея.

– Мне всегда они нравились!

– Можно? – спросила Аля и стала надевать ее на Ясну.

Даже не знаю, как описать, что именно это была за штука. Конечно, она совсем не походила на ту перевязь, к которой военные цепляют оружие. Несколько проклепанных ремней опоясывали талию и контуром шли вокруг груди. Бесполезно и круто.

– О боже, это так красиво! И кажется, как будто все на месте! – Ясна со смехом повернулась ко мне. – Ну что, секс?

– Еще какой.

– Жаль, не надеть теперь прямо на тело.

Я не сообразил, что ответить. Комната качнулась, едва я представил ее увечье. Да, я все еще не знал, как это выглядит. И я не мог признаться, что хочу ее. Вдруг это неуместно? Обидно? Вдруг она подумает, что я забыл о ее состоянии?

– Мне надо эту вещь!

– Она стоит шесть. Но тебе отдам за три. – Одна из девиц в прозрачном оказалась той самой Катей, что делала украшения.

– Спасибо. Пока у меня нет лишних денег, но я буду иметь в виду. Ты не против, я похожу в ней сегодня?

Я вынул телефон, нашел в контактах младшую сестру и написал: «Переведи мне на карту три тысячи. Прямо сейчас. Вычту из твоего долга». Ответа, как и полагается, не последовало. Возвращать мне деньги было не в Маринкиной привычке.

– О, а вот и Петя!

В компании жеманного дизайнера Димы Воронцов выглядел неотесанным бруталом. Правда, сейчас – в слоях черных лохмотьев и продранных в нескольких местах узких штанах, которые, наверное, передавили ему все яйца, – он походил на бесполую и безвозрастную ведьму. Я думал обрадовать его сравнением, но девушки принялись рассматривать со всех сторон Димино творение и восторгаться.

– Ты собираешься стричься в ближайшее время? – Дима задумчиво помял в кулачке его кудри. – Нет? Тогда соберем тебе волосы, не против? Будет красиво.

– Только если будет красиво. – Воронцов возмущенно отшатнулся от парня, но тот уже сцапал тощей рукой большую часть его гривы и поднял наверх. Теперь Петя стал похож на потрепанного носатого самурая. Сегодня я блистал мысленными сравнениями. – О, Рыбка! Что это за оковы для сисечек? ― спросил он.

В кармане пискнул телфон, пришло оповещение из банка. Деньги перечислены. Правда, с папиной карты. Вот же мелкая зараза. Я тихо подкрался к Кате:

– Послушай, отдай Ясне эту штуковину. А я сейчас кину тебе денег.

– Оу! – Она просияла, как будто никто еще ничего у нее не покупал. – С удовольствием. А ты что, ее парень?

– Да.

– А я думала тот кудрявый. Как странно.

– Нет, только я. – Мы одновременно подняли головы и увидели, как лапа Воронцова отпечаталась у Рыбки на том месте, куда обычно не кладут руки даже хорошие приятели. – Ну ладно, он тоже. Но это слишком сложно объяснить.

– О, ладно-ладно, пусть малютка забирает портупею. Хорошо вам повеселиться.

Никакого веселья не будет. Ты же просто не знаешь, что под платьем кое-чего не хватает.

Играла крутая музыка, все эти странные люди танцевали. Иногда вели себя развратно, напившись, раздевались чуть ли не до белья, рвали друг на друге колготки, Воронцов ходил хвостом за Алей и требовал кожаные трусы, незнакомая девушка лизнула меня и Ясну в щеки. Я пытался всех их как-то охарактеризовать и не мог. Пытался вписать в известное устойчивое понятие, но не выходило. Я никогда не видел таких. Мои друзья играли правильных и умных, семейных, серьезных, хороших, многообещающих, а в душе оставались недогулявшими, запуганными и неуверенными в себе. Эти же отжигали что было сил. Они на самом деле были талантливыми и многообещающими. Но чувствовалось, что ничего не сложится. Нет, город бросит кости не в их пользу. Они померкнут слишком быстро, а успех окажется секундным.

– Твой друг пьет опасный коктейль, – раздался голос возле уха. Я обернулся и увидел все того же Диму. Он прямо по-девчачьи передернул плечами и посмотрел на меня с претензией. – Не против, я тут сяду?

– Садись. За него не волнуйся. Это выносливая тварь.

– О, а вы друг друга стоите, – заметила лань, проверяя бутылки на наличие виски.

– Ты же… все знаешь про нас с Ясной? – догадался я. Удивительно, но мне было легко с ним общаться.

– Конечно.

– Слушай, а ты гей? – взял и спросил я. Обычно, когда реально надо что-то взять и спросить, я предательски молчу. А когда не надо, только позовите.

– Я асексуал! – почему-то обиженно отрезал Дима и отвел в сторону глаза.

– О… А такое… бывает? – Мне стало неловко. Пришлось сделать вид, что сидеть неудобно и надо поправить подушку сбоку.

– Чем ты занимаешься? – Асексуал взболтал стакан и протянул его мне.

– Не пью, я за рулем.

– Ты что, собрался сегодня уезжать отсюда?

– Вообще-то… да. А занимаюсь… Я учусь на искусствоведа.

– Это все?

– Фотографирую немного. На старый пленочный фотик. Вот, смотри. – Я достал айфон и пролистал несколько снимков, остановившись на скане черно-белого портрета Ясны. Он получился пересвеченным и контрастным, но мне нравился.

– Это немного Бёрдслей. Да? Пластика волос, линия вот тут.

– Бёрдслей? – Мне потребовалась секунда, чтобы вспомнить художника. – Надо же, что-то есть. А ты сечешь!

– Ну. – Дима пожал плечами. – Если хочешь, приходи на показ. Свет будет говеный, но на твою черно-белую пленку может что-то нормальное выйдет. Никакого Бёрдслея, конечно, не получится. Тулуз-Лотрек – это максимум.

Я ему улыбнулся.

Сергей Рахманинов. Концерт для фортепиано номер два. Дамы и господа, между частями концерта аплодировать музыкантам не нужно.

Часть третья. Аllegro scherzando. Весело и шутливо, если вы вдруг не поняли.

Я знал, чем это закончится. Усевшись задницей на фламандскую деревню, Воронцов держал на коленях Ясну и целовал так, как будто хотел сожрать. Казалось, он уже занимается с ней любовью, хотя оба они все еще были одеты. Слишком долго он ждал и не притрагивался к ней. Сегодня это было ритмическое остинато.

– Штаны не забудь снять, – подсказал я.

Ясна рассмеялась и поманила меня рукой.

– Ну, а ты почему не с нами? Почему ты перестал…

– Боялся, что все это будет не вовремя. – Я уткнулся в них головой. – Я все делаю не вовремя, не к месту. Всегда ошибаюсь.

– Эй, ну что ты! – Она отпихнула Воронцова и обняла меня. – Кто тебе это сказал? Я думала, ты просто больше не хочешь.

– И ты не чувствуешь, как что-то упирается по ночам тебе в спину?

– Не упоминайте при мне, что вы спите в одной кровати! – пригрозил Воронцов. – Поняли?

– О, не вздумай обижаться. Когда мы спим вместе, то представляем, что ты с нами. Правда, Игорь? – Она потрепала Петю за щеки и провела пальцем ему по губам. – Игорь обычно говорит: так мне хочется сейчас поцеловать эти сладкие пухлые губки!

– Фу, Ясна! Я не говорил такого!

– Он говорил. Во сне. Просто забыл, – заговорщически прошептала Ясна и прижалась к Петиному лицу. – Давай, Игорь, вот сейчас можешь поцеловать. А я потом расскажу тебе, что хотел сделать Петя.

Я второпях придумывал ответную шутку, но Петина рука сжала мои пальцы. Остался единственный выход: сдаться. Оттого, что Ясна внимательно разглядывала этот поцелуй и пыталась вклиниться, бухало в груди и отдавалось в голове.

– Теперь вы, – сказал Воронцов. Я счастливо впился в ее маленький рот, а он подлез под запрокинутые головы и принялся водить языком нам по шеям. Рыбке это явно нравилось, она поддатливо вздыхала, не справляясь ни с моим напором, ни с его. Однажды она сама назвала себя потенциальной жертвой, хотя, наверное, даже не знала, что так оно и есть. Ее поведение в постели и впрямь оказалось немного виктимным. Она никогда бы в этом не призналась, но тело не могло соврать. Достаточно было переброситься с Воронцовым парой обрывочных фраз, договариваясь о деталях и, естественно, не спрашивая ее мнения, а потом проверить реакцию, скользнув пальцем во влажное тепло.

Я вслепую расстегнул кожаные застежки портупеи, надетой поверх слишком короткого платья. Подцепил пальцами подол и потянул вверх.

– Через голову снимем?

– Снимем, – кивнула Рыбка.

Пришлось оторваться от нее и заняться платьем. Оно медленно ползло вверх, открывая бедра, затянутые в черные продранные на вечеринке колготки, живот, сбоку которого остался след шва от узкого платья, и короткую плотную майку. Когда она вынырнула из платья, ее взгляд тревожно скользнул по собственной груди и на мгновение задержался на подмышке, где образовалась небольшая припухлость.

– Больно здесь?

– Нет, нормально. Ну вот такое теперь у меня белье. Нравится?

– Подожди, но… – Я уставился на ее эластичный топ. – Почему это выглядит так, будто обе груди целы?

– С одной стороны имплант, он вставляется прямо в лифчик. Здесь есть специальный карман. Но если все это снять, то…

Повисло вопросительное молчание. Дерево за окном скрипуче возило ветками по стеклу.

– Ты нам покажешь? – спросил Петя.

– Я бы не хотела.

– Но, Ясна, это же мы. Разве мы не должны увидеть?

– Тогда вы не притронетесь ко мне. – Она вдруг всхлипнула. – Это жуткое зрелище.

– Все уже зажило, ты сама говорила. – Я погладил ее по спине. Мне хотелось и посмотреть наконец, и вернуться побыстрее к нашей игре. – Рано или поздно мы все равно увидим.

Она приспустила лямку со здорового плеча и обнажила одну грудь. Затем повторила это с другой лямкой. Белье со вставленным имплантом сползло вниз.

Я медленно закрыл глаза.

Давай-давай, не пались, дыши ровно. Все нормально. А ты что ожидал там увидеть? Правда думал после этого продолжить начатое?

Я справился с собой только когда почувствовал движение со стороны, где сидел Воронцов. Из-под ресниц медленно перевел на него взгляд. Его ссутулившаяся фигура была скрыта руками, которые он держал перед лицом. Плечи его несколько раз дрогнули, потом он наклонился вперед и прижался лицом к Ясниному животу. Он плакал.

Глава двадцать первая

До декабря дотянули бодрее. Воронцов по выходным работал в книжном, мы ждали его в кофейне за соседней дверью, потом бродили по заснеженным улицам, обсуждали министра культуры, праздники, «Южный парк», курс евро и книги Паолы Волковой. Как-то после универа забрели на рождественскую ярмарку и увидели армию пузатых елок, которых привезли сюда из Канады.

– Такую хочет мама, – сказал я, ища ценник.

Выбранная стоила восемь тысяч, Воронцов едва не поседел от ужаса, когда мама ответила «покупай» на мое сообщение с прикрепленной фоткой.

– Восемь косарей за елку? – Он хлопал себя ладонью по лицу, словно пытаясь оставить след от руки.

– Вряд ли смогу такое себе позволить сам в ближайшем будущем, – откликнулся я, заполняя заявку и передавая ее в руки ухоженной продавщице. – Так что надо наслаждаться, пока есть возможность.

Мы прошлись вдоль рядов, сфотографировались у пустого трона, на котором косо висела картонная табличка: «Дед Мороз ушел кормить оленей». Копались в ящиках с советскими елочными игрушками, покупали глинтвейн. Воронцов примерял на Ясну белые заячьи уши.

– Нельзя быть таким занудой и жалеть денег на елку! – недовольно говорила она, покачивая ушами. – Ты ведешь себя как старый нытик!

– Это же бред какой-то – ползарплаты на елку!

– Это у тебя ползарплаты. А у его родителей – нет. И тебе надо стремиться зарабатывать много.

– С какой стати? – От злости он тут же пошел красными пятнами. – Общество потребления…

– О, только не заводи эту песню.

– Ясна, это развод!

– Петя, это глупость! Нельзя в одиночку перебороть целую систему. Это как в командной игре: нарушение правил грозит вылетом или травмой. То же самое и здесь. Либо уезжай, либо система сломает тебя. Или же играй по ее правилам. Или ты думаешь, что Игорь будет всю жизнь за тебя платить?

Черт, это ты его по больному. Теперь половина вечера пройдет в обиженном молчании.

– Воронцов, расслабься, в ней говорит женщина.

– Это еще что значит? – Ясна сорвала уши и швырнула их обратно в корзину.

– О, да ладно, я про выбор надежного партнера, который сможет защитить потомство. И нечего закатывать глаза, твоим инстинктам сотни тысяч лет, в то время как разуму – только десятки. А обществу потребления в разы меньше. Твои инстинкты против идеологии Воронцова, понимаешь? Неравный бой.

После универа я работал на выставке, представляя мамино агентство среди конкурентов, потел в узком черном костюме, коряво отвечал по-итальянски надушенным доннам и ждал, когда же доберусь до дома. Надо было готовиться к сессии, количество прогулов давало о себе знать. Воронцов пропускал лекции по субботам, умудрялся вызубрить одни предметы, но совершенно ничего не смыслил в других. Его избирательность не имела логики, предпочтения не ограничивались лишь гуманитарными дисциплинами, а провалы – точными. Скорее дело решал преподаватель. История русской архитектуры двадцатого века, которую нашептывал из угла аудитории старый бубнила в вытянутом свитере, приводила Воронцова в восторг, в то время как история архитектуры вообще, которую на протяжении долгого времени нам читал профессор с хорошо поставленной дикцией, он воспринимал как пытку. Скользкой темой оставался родственник декана. Я словно чувствовал, что история не закончится просто лишь обоюдной неприязнью и его придирками к Пете. Объяснить свое предчувствие я не мог, да и никто меня не спрашивал. Воронцов все так же усмехался, получая очередное замечание, но глаза его стекленели, наливались тупой ненавистью сломанного ребенка.

– Вы не сдадите экзамен, даже не надейтесь, – мазнув маслянистым взглядом по нашему столу, сказал препод, обращаясь к Воронцову.

– Сука, – так, что слышал один я, прошипел он в ответ.

– Подойди в перерыве и спроси, что это было. Ты не можешь не сдать экзамен. Это здесь все понимают.

После пары я схватил куртку и со всех ног побежал к метро – надо было успеть на мамину выставку, сегодня я работал последний день.

«Тварь назначила мне встречу после лекций», – пришло чуть позже в мессенджере.

К вечеру я забыл об этом. Поэтому телефонный звонок, оторвавший меня от книги, удивил.

– Выйдешь? – раздалось на том конце. Голос Воронцова вызвал какое-то неназванное чувство. Я почувствовал, что в горле сдавило и дернуло чуть ниже солнечного сплетения.

– Ты где? – И ежу было понятно, что он куда-то влип.

– У твоего дома.

– Так поднимайся! – удивленно сказал я.

– Нет, – ответил он с непривычной интонацией.

Я крикнул своим, что скоро вернусь, и вышел. Свет от лампочки под крышей подъезда вырисовывал на расчищенном асфальте круг, Воронцов стоял за его пределами, в темноте и ледяном колком мареве. Вечерний мороз пробирал до костей. Я приблизился и разглядел у него под губой что-то темное.

– У тебя кровь?

– Да, наверное. – Он показал на лавку. – Сядь.

Я все еще всматривался в его лицо: кровь не шла из носа, под ним было чисто. Зато край нижней губы превратился в черное месиво.

– Что с тобой?

– Я встретился с ним сегодня вечером.

– Что? – Я назвал имя препода. Того, к которому уговорил Воронцова подойти.

– Да, с ним. Он сам предложил. У меня были догадки, но все же я думал, что он просто хочет прояснить ситуацию. – И после некоторого молчания добавил: – Я сломал ему пальцы на правой.

Я почувствовал, как мое лицо вытянулось от изумления.

– Этот мудак схватил меня за яйца.

– Подожди! Он…

– Да, старый пидор. Я же говорю, такая мысль меня посещала. Но я списал ее на свое больное воображение, а ты знаешь, оно у меня такое, – он снова усмехнулся. – Но оказалось, что я все-таки чую, когда на меня западают. Он предложил встретиться за стенами универа. Я думал, это будет тошнотная забегаловка, типа, выпьем пива и поговорим как мужики. Я даже рассчитывал, что придется врезать ему за то, что он постоянно до меня докапывается. Но нет, это был ресторан! Ты понимаешь, Чехов? Ресторан! И он хотел меня напоить, сука! Но у меня иммунитет, ты помнишь. Спасибо родичам-алкашам.

Да, это правда. Воронцов никогда не переходил грань, после которой впадал бы в беспамятство. Он мог выпить очень много, но всегда знал, когда надо остановиться. Это я мог так нажраться, чтобы переспать с Дроздовой и потом недоумевать, чтобы в первый день в Италии подыхать от похмелья в номере, чтобы пойти танцевать на свадьбе сестры… Но Петя был стойким.

– Я тебя на всякий случай предупреждаю, – сказал он мне. – Будь осторожнее с этой мразью в универе. Вдруг он тебя считаем моим… ну ты понял. Он сказал, что сгнобит меня. Тебя это не должно коснуться.

Он говорил очень быстро, судорожно сглатывая. Провел рукой по губе, размазал кровь. От вида его порванных старых кроссовок мне стало холоднее.

– Он приглашал меня домой. Я изображал, что набухался и что ничего не соображаю, но, когда мы вышли на улицу, он все понял. Понял, что никуда я с ним не поеду. Схватил меня за одно место – это была последняя попытка. И я сломал ему пару пальцев. Хруст был кайфовый. – Его улыбка стала безумной. – Он орал на всю улицу. Сказал, что по моей роже видно, что я заднеприводный. Я не думал, что он ударит меня другой рукой. Но это все фигня.

– У тебя будут проблемы, – выдавил я. Я понимал, что Воронцов все сделал правильно. Но… да, он точно не сдаст теперь экзамен. Странно… нет, тупость. Последний курс… Ему бояться нечего.

– У меня уже проблемы. Главное, чтобы они не возникли у тебя, ты понял? Курить есть?

– Я не курю.

– Да, я знаю. Я, вообще-то, тоже не особо. Ты не напрягайся, я сейчас уеду. Мне просто смерть как не хочется домой. А бабушку нельзя пугать вот этим. – Он ткнул себя в кровавую кашу под губой. – Я хотел к Ясне, но ее родители про нас с ней не знают, как я к ней ночью заявлюсь?

– Ну все, хватит, идем. – Я встал.

– Куда?

– Ко мне. Не будем же мы тут сидеть.

– Э, нет, чувак.

– Давай. Что ты уперся? Тебе сейчас только к нам. – Я старался говорить спокойно.

– Но твои предки…

– Как будто ты с ними не знаком, блин!

– Где я буду спать?

– Не тупи, у меня в комнате. Они не подумают, что я сплю с тобой. Хотя я и сплю с тобой.

– Ты не спишь со мной, дебил. – Наконец его улыбка стала более-менее нормальной.

– Я частенько вижу твой голый зад у себя в кровати. Это почти то же самое.

Мы поднялись в квартиру, врать надо было по минимуму. Злополучная елка, из-за которой поссорились Петя и Ясна, встретила нас в прихожей, желтые лампочки гирлянд образовывали коридор. Воронцов тут же сшиб головой венок из березовых прутьев – последний шедевр моей криворукой сестры. Его кровь портила нам всю новогоднюю атмосферу.

– Ма, а где отец? В душе? Ты не против, если у нас переночует Воронцов? У него проблемы.

– Боже, Петя, что у тебя с губой? – Мама вытянула его на свет, бесцеремонно взяв за руки.

– Ничего страшного, разбил.

– Ванная занята, помой руки на кухне и заходи в комнату.

– Я не могу идти к твоей маме, – зашептал он мне на ухо. – От меня воняет… Бухлом, и кровью, и потом, наверное. Я… грязный! – Глаза у него были пустые, как стекляшки.

Я привел Петю в родительскую спальню и усадил на край кресла. Мама ждала с бинтами, ватой и белыми пузырьками.

– Простите, я пьян, – жалко промямлил Воронцов.

– Я бы не заметила, если бы ты не сказал. – Мама подняла его голову за небритый подбородок. Рядом с ней он и впрямь смотрелся потрепанным и грязным. Она всегда была ухоженной – даже дома. И пахла чем-то вкусным. А Петя сидел в своей старой клетчатой рубашке – он носил ее с первого курса – и нелепо сутулился. У него была еще белая на выход, и новая черная, которую подарила Ясна. Больше я не мог вспомнить. Штаны продраны на коленке. Кроссовки маме лучше вообще не видеть.

– Ну, маленький, потерпи. – Она смочила чем-то ватный кругляш и приложила к его губе. Вечно у нее все были то «маленькими», то «котиками». Петю, наверное, так и не называл никто.

– Вот и не страшно. – Она повторяла свои действия и придерживала его голову. Вся вата окрасилась в бурый. – Разбито не так сильно, как я думала. Швы не понадобятся.

Глаза у Воронцова были закрыты, ресницы дрогнули. Я, к своему смущению, заметил, как по его щеке скатилась слеза. Безмолвная, изощренная, концентрированная боль. Я уже второй раз видел его плачущим. Мама почувствовала, наверное, что дело вовсе не в разбитой губе, но, конечно, даже и представить не могла, в чем именно. Она стерла ладонью мокрую дорожку, будто это было в порядке вещей, наклонилась и поцеловала его в макушку.

– Иди спать. До свадьбы заживет.

– Спасибо, – еле слышно ответил он и поплелся в мою комнату.

Я кинул его шмотки в стирку, надул себе матрас, а его уложил на кровать. Он свернулся, как эмбрион, его потряхивало.

– Холодно?

– Нет, просто дерьмово.

К середине ночи он успокоился и затих, я думал, заснул. Мне не спалось, прошибал холодный пот. Ночь всегда преподносит все в ином свете. Я пошел в кухню, заварил чай, скачал фильм про Босха. В голове ничего не укладывалось. История, рассказанная Воронцовым, казалась киношной байкой. Я все пытался вспомнить рожу препода, но помнил только неприятный взгляд, красные прожилки у висков и галстук, чересчур перетянувший шею. Надо ведь об этом кому-то рассказать. О домогательстве. Но что это даст? И кто защитит Воронцова да и других студентов? Вообще-то, никто.

Пора было вернуться в комнату.

– Воды? – Я сел на кровать и сунул Пете стакан. Если он выпил действительно много, утром будет подыхать – я уже слишком хорошо знал его.

Оказалось, что Воронцов не спит. Он перевернулся на спину и закрыл ладонями лицо.

– Я знаю, что бешу тебя.

– Ты меня не бесишь, – удивленно ответил я. Ночной разговор в таком духе ни до чего не доведет. В темноте это не совсем мы. Слишком уж «я» оторвано от тела.

– Не гони, это видно, – пробубнил он из-за ладоней.

– Ты сочиняешь.

– Презираешь меня. Ну признайся, тебе ведь мерзко. Ты все уже сказал тогда…

– Воронцов, забей, а? Я был пьян. Воды выпей. Все будет нормально.

– Не будет, – прошептал он хрипло, сделав несколько глотков. – Он сказал, что сгнобит меня. Он это сделает.

– И как он это сделает? – Надо кому-то рассказать. Надо обязательно рассказать. Мысль не давала покоя. Но выхода я пока не видел.

– Посмотрим. Это влиятельная тварь. Так что, думаю, мне недолго осталось радоваться.

– Заткнись, что ты несешь?

– Ты понимаешь, что, если он только подойдет ко мне… У меня все еще лежит нож, которым я мечтал запороть отчима.

– Ты совсем придурок? – Я повернул его к себе, на доли секунды потеряв способность дышать. Мне показалось, что он сказал это слишком громко. Что весь дом это слышал и теперь все знает. Как символично выйдет: мальчишка мечтал зарезать отчима, но вырос и всадил тот самый нож в жирный бок другого извращенца. Годный подарочек от тетки, ничего не скажешь. – Этого дебила просто уволят, и все забудется. Он не притронется к тебе.

– Кто его уволит? И с какой стати? Думаешь, никто ничего про него не знает? Он свой человек там. А на меня всем похеру.

– Выбрось эту жесть из башки. У тебя есть Ясна. Ты вообще о ней думаешь? Спи давай. – Я сжал его ледяную руку. Это был дружеский жест, даже какой-то братский. Я серьезно.

– Вали отсюда. Кто-нибудь утром зайдет и увидит.

Я вернулся на свой матрас. Мне снился охотничий нож и вкус крови во рту. Словно выворачивая меня наизнанку, предательски скрипел матрас. Я даже во сне понимал, что надо лежать смирно, но, наверное все равно двигался и ясно слышал резиновое скольжение голой руки возле уха. Лишь под утро провалился в глубокий сон.

В восемь Воронцов подскочил от музыки и несколько секунд тупо моргал, сидя на кровати. Лицо у него было помятое, бледное, губу здорово раздуло.

– Что это?

– Скрябин, «Поэма экстаза», – сонно ответил я.

– Как эстетски, блин! Я имел в виду, что это – будильник?

– Да. – Я протянул руку за телефоном, оркестр старался играть все громче, пока я промахивался и не мог отключить блокировку. Наконец «Поэма экстаза» прервалась, с экрана на меня взглянула черно-белая Рыбка, и на ее коже я разглядел свое отражение. Точнее, отражение чего-то коричнево-красного возле рта. Это была засохшая кровь.

Медленно повернулся к Воронцову и уставился на него снизу вверх, но тот уже намеревался сползти с кровати и, похоже, не мог въехать, где его вещи. Черт, я же забыл вынуть одежду после стирки. Естественно, она мокрым комом пролежала всю ночь в машинке. Эта мысль отвлекла меня, и через секунду я уже не понимал, как сформулировать вопрос про кровь на лице. Я лег одетым, одетым и проснулся – хотя бы это радовало. Но откуда взялись ощущения, будто матрас почти придавило к полу от удвоившейся тяжести и будто это вовсе не мои руки порождали тот омерзительный скрип? Офигенские сны, ничего не скажешь.

Я предложил Воронцову взять что-то из моих вещей. Он порылся в шкафу, выбрал старую голубую рубашку и ботанский свитер с елками.

– Я завтра верну.

– Если нравится, оставь себе. Я в этом выгляжу как задрот, а тебе нормально.

Что все-таки случилось под утро? Что?

– Ты ночью вставал? – не выдержал я, когда мы шли к метро. Был выходной, в центре мы встречались с Ясной и Тимуром.

– А ты не помнишь? Я открывал окно, пришлось лезть через тебя.

Это ничего не объясняло.

В моей одежде и с разбитой губой он выглядел так, будто его подкараулили старшеклассники и избили за гаражами за пятерку по алгебре. Ясна не разделяла моих ассоциаций. Они с Тимуром молча слушали признания Воронцова, бледнели, и на их лицах проступал ужас.

– Ты что, шутишь? И ты не собираешься никому об этом говорить? Никуда заявлять?

– Да не будь же такой наивной! – огрызнулся Петя. – Куда заявлять, в полицию? Мне понадобится бабло и связи на разбирательсто. У меня нет ни того, ни другого. У меня даже родителей нет, никто не сможет мне помочь. А у твари есть всё. Его давно могли посадить, стопудово я не первый.

– Нет, но…

Пока они спорили, Тимур отстал и потянул меня за рукав, я обернулся.

– Когда я учился в школе, случилась похожая тема с одним преподом.

– И что?

– Да все просто, мы устроили самосуд. Ты знаешь, как выследить этого мудака?

Крутой мужик Тимур. Мне понравился его подход. Это сейчас он был модным и ревностным ценителем фотографии, а в школьные годы мог бы спокойно лупить Воронцова за гаражами.

– Слушай, это не вариант, – прозвучал ответ супергероя.

– Зассал?

Ну, в принципе, да.

На этих словах мы подошли к Манежу, выбросили стаканы из-под кофе (неотъемлемая часть образа Тимура: фотик, стакан из «Старбакса» и разбитые костяшки от назначенных кому-то пиздюлей) и потащились к гардеробу. Паоло Роверси встретил нас толпой опрятных бабуль и парочками хипстеров, еще прочнее в тот год занявших нишу в изобилии столичных субкультур.

Как и чем помочь Воронцову? Возможно, мои родители смогли бы что-то сделать… Необходимо было выдернуть себя из дурацкого состояния бессилия, покорности. Надо было взять себя в руки. Очнуться. Несмотря на то что произошедшее все еще виделось мне чем-то выдуманным, как и вся гребаная жизнь Воронцова. Куда ни ткни – сюжет для желтой газетенки.

– Ясна… Ясна! – Его возглас донесся до меня словно издалека. Я стоял в очереди за билетами и даже не сразу сообразил обернуться. Воронцов расталкивал старушек, а потом с размаху упал на колени, скорчившись над темным комом Рыбкиного платья, над россыпью ее волос.

– Тс-с, не паникуй, – шепнул мне Тимур и потащил туда же сквозь толпу. – Она просто потеряла сознание.

Глава двадцать вторая

«Ее голова лежала на моей руке. Я тут же углядел в ее облике след кисти Уотерхауса, словно передо мной была реинкарнация одной из его излюбленных моделей. Что-то липкое, до неконтролируемого озноба теплое мазнуло по коже с той стороны, где пальцы касались темно-рыжих волос, но я не двигался, держал руку на месте и взгляд старался делать спокойный. А перед глазами вставала красная пелена, как будто не глаза, а моя рука видела цвет. Я сжал зубы, до крови прикусил язык. Но все еще не двигался. И все еще изображал спокойствие, как будто это могло что-то исправить. И пытался вспомнить, на какой картине английского прерафаэлита изображена девушка в таком же ракурсе.

Она давно очнулась и смотрела куда-то в сторону. Вот как так стало, что именно эти черты врезались мне в память? Именно ее странные, если задуматься, неправильные черты? Очень короткая растрепанная челка со своевольным завитком с правого края. Несимметричные брови, из-за которых она не нравилась себе на фотографиях: одна уголком, другая полукругом. Губы с надломом, с обветренной кожей. О, губы – это вообще вселенское зло, если ее послушать: когда улыбаешься, они делают вот так, когда разговариваешь – вот так… Под глазами синяки. Что там еще? Я рассматривал ее побледневшее лицо и думал о том, что Роверси, на которого мы пришли, снимает точно такую же красоту. Там, по залу за стенкой, сейчас ходят недовольные посетители и кряхтят от вида обнаженных, честных, несимметричных тел. Я хотел привести туда Ясну, она бы оценила. Но вместо этого сидел на ледяном полу, держал ее и ощущал липкое… красное…»

– Подвиньтесь вон туда, – промычал охранник, нависший сверху.

– Мне нормально, я могу встать, – тут же согласилась она.

– Ты останешься на месте, пока за тобой не приедут, – ответил я.

Взвизгнув тритоном сирены, скорая остановилась на обочине. Демонический вой заставил всех невольно сжаться.

– Я могу встать, правда, – шептала Ясна.

– Не надо, они тебя поднимут. – Я почувствовал приближение санитара и медленно вынул руку из-под ее волос. Пальцы и впрямь были в крови. Как странно, сразу двое за последние сутки. Сначала Воронцов, а теперь она.

– Что у нас?

– Упала в обморок, – ответил Петя.

– И разбила голову об пол, – добавил я.

– Что? Я разбила голову? – Ясна было встрепенулась, но мы не дали ей дернуться. – Я не чувствую!

– Понятно, что принимала? – хамовато отозвался санитар, подзывая коллегу, затормозившего у главного входа.

– Ничего, – ощетинился Воронцов.

– Только таблетки, – ответила Ясна.

– Какие таблетки?

– Много разных. Там инструкция, в ней все расписано. – Она пихнула мне в руки сумку. И добавила, холодно взглянув на медбрата: – Это послеоперационное. У меня онкология. Была.

– А-а-а, – протянул он. – Поднимайтесь. Поедем в больницу.

В голове полный сумбур. Невозможно рассказать историю связно.

Почему-то тогда мы с ней не поехали. Нас не взяли. Ничего не помню… Наверное, она сама сказала нам остаться. Провал в памяти сменяется следующей картинкой: мы у нее дома. Валяемся на диване. Петя рассматривает рану у нее на голове. Небольшая, говорит, заживет быстро. Только зачем они зеленкой намазали?

Засмеялись. Не было там никакой зеленки. Его тупые шутки.

– Я вчера посмотрел «Воображаемую любовь», – вдруг сказал Воронцов. Голос его звучал невнятно – теперь он щупал пальцами свою губу. Она уже не выглядела распухшей, зато воспалился шрам. Но обсуждать кино Воронцов мог в любом состоянии. – Дерьмо, а не фильм.

– Разве? – удивилась Ясна.

– Только не говори, что тебе понравился. Ни одной правдоподобной сцены и такая страшная баба!

– Но Луи Гаррель! – Ясна приподнялась на локтях.

– Его появление в самом конце хоть немного спасло положение.

– Что на очереди?

– «Роскошная жизнь».

– Я так понимаю, ты теперь смотришь только фильмы про тройничок? – развеселился я.

– А я так понимаю, ты их уже все посмотрел? – съязвил Петя. – Что остается? Может, хоть там есть подсказки, как быть… втроем.

– Ты считаешь, любви между тремя людьми не существует? – спросила Ясна.

– Она существует. Но только один миг. Нестабильна, как изотоп урана. – Он взял пальцами прядь ее волос и сделал себе усы.

– Интересно, и что же у нас это был за миг? – Рыбка скептически дернула бровью.

– Каждый миг, когда мы вместе. Мы – сбой в системе. Знаешь, природная аномалия. Самый позорный божественный просчет.

– А-ах, представляю эту фразу в кино! Как на ней замирает сердечко у всех малолетних зрительниц, а их парней начинает тошнить.

Я снова рассмеялся.

Мне нравилась ее подростковая способность одновременно любить и отрицать что-то.

Например, бутафорскую новогоднюю мишуру и суету, создаваемую вокруг праздника. Идя вдоль витрин, она рассуждала, как все это насквозь фальшиво. Но дома не отлипала от нашей наряженной елки и гирлянды развешивала повсюду, на всех доступных поверхностях – разве что только не на мне.

Или вот эзотерику, которой увлекалась Полина. Ясна снисходительно посмеивалась над ее заявлениями о прошлых воплощениях и чакрах, зато у нее самой на стене красовалась странная схема под названием «Дерево Сефирот». Я потом погуглил. И офигел.

Ну и Петину романтику, конечно же. Бесконечный источник отрицания и любви.

– Так что в больнице сказали? Отчего обмороки?

Ясна уселась на кровати, положив на меня ноги.

– В той, куда они меня привезли, ничего не сказали. Отправили туда, где я наблюдаюсь. А там… там… В общем, выяснили, что метастазы уже в лимфе, – она усмехнулась, словно говоря: «Вот видите, я же знала, что все так будет». Словно ей удалось доказать что-то, словно она выиграла важный спор. Только у кого выиграла?

Воронцов часто задышал и побледнел. Я, наоборот, замер. Тошнотворный тяжкий холод выполз из-под кровати и скользнул мне под футболку.

– Это ведь может быть ошибкой?!

– Не думаю. – Она пожала плечами.

Воронцов притянул ее к себе, как сомнамбула, и уткнулся в самое неудобное для этого место: соединение шеи с ключицей. Он долго безжизненно глядел вдоль своего клюва, словно дальше не было никакого пространства.

– Не бойся… – раздался ее шепот. Я видел, как закрылись его глаза, как натянулись на веках тонкие голубоватые венки. Видел, как погасла и зажглась ослепительно-золотая гирлянда, повторив ритм моего дергающегося дыхания. Как тень от елки накинула сеть на всю комнату, а потом исчезла. Видел, как уходит время.

– Не бойся, – повторила она, – я тебя не оставлю… Всегда буду с тобой. Пока мы вновь не встретимся…

– Молчи, Ясна, – глухо оборвал Петя.

– Смерть… вдруг… ну вдруг она ничего не значит? Вдруг ею ничего не заканчивается?

– Молчи, пожалуйста…

Мне нечего было добавить. Я отвернулся и уставился на узор обоев. Повторяющаяся лилия династии Валуа. Или это ирис? Лилия или ирис? Она умрет… Неужели? Нет, стоп. Лилия. Пожалуй, пришло время вспомнить всю династию французских королей. Вдруг это поможет отвлечься.

Метастазы. Интересно, медицинские термины нарочно задуманы звучать так мерзко, так, что сводит зубы и горит где-то под солнечным сплетением?

Рак разрушал ее тело. Сначала я бежал от него, будто это могло что-то изменить. Сознательно не выводил Рыбку на разговоры о болезни. Но тяжелая тема безмолвно повисла между нами. Мы улыбались друг другу и обнимались под одеялом, но что-то надвигалось, придавливало нас к кровати. Что-то будто отсчитывало часы – я так и ждал, что в голове прозвучит незнакомый голос и скажет: «Всё, ребята, пора расходиться». Я до конца не понимал, как можно теперь радоваться всяким мелочам – фильму, сданному зачету, удачно проявленной пленке, – когда случилось такое… Друзья планировали собраться на новогоднюю вечеринку у Морозовых, обсуждали подарки, договаривались, кто что покупает. Я тоже участвовал. Но только физически. А на самом деле даже не слышал, о чем они говорят.

– Как здорово, что Таня попросила приходить нарядными, правда? – Ясна весело тащила меня за руку через торговый центр. Какая-то подруга принесла ей платье, и Рыбка теперь вполне серьезно радовалась тому, что наденет его на Новый год. – Я обожаю праздники, на которые надо наряжаться. Они ведь на то и праздники!

Встретив щенячий взгляд раздавленного супергероя, она переменилась в лице и одна пошла к длинным полкам с обувью. Я наблюдал за тем, как она медленно движется вдоль витрин, смутно отражаясь в стеклах, как иногда прикасается к выставленным на продажу туфлям. Вот остановилась, сначала просто заинтересованно глядела на что-то, потом взяла в руки черные туфли на высоком каблуке и стала изучать их со всех сторон.

– Выбрала эти? – спросил я, приблизившись и попытавшись изобразить голосом хоть немного участия.

– Странно… знаешь… – Она все еще улыбалась, но взгляд у нее теперь был почему-то удивленный. Можно подумать, только что сделала какое-то открытие, пролившее свет на загадки мироздания. К моему ужасу, так и вышло. – Ты, когда покупаешь ботинки, думаешь о том, сколько их проносишь? Да? Вот, например, дорого, зато три года можно ходить. Я всегда так думала про туфли. И сейчас по привычке думаю. Ну стоят они шесть тысяч… Но зато ведь не выйдут из моды, и носить их можно вечно.

– Ну да.

– Что «ну да»? – рассмеялась она и поставила туфли на полку. – У меня больше нет вечности. И туфли не нужны.

Господи, ну почему с таким лицом! С таким, будто это какая-то фигня! Хоть каплю жалости, хоть ноту, хоть звук… Я еще не научился разговаривать о смерти. Не научился даже о ней думать! Почему же ты делаешь это так, будто умирала уже сто раз?

– Рыбка…

– Игорь, да ладно. Ну расслабься, пожалуйста. Давай относиться к этому философски.

– Возьми туфли.

Она молча посмотрела на меня.

– Пожалуйста, возьми.

Бери их, черт! Бери их, чтобы я верил в лучшее! Чтобы я мог…

Праздник проходил в лучших наших традициях: Вадим орал и сшибал стулья огромной задницей, Серега запьянел от шампанского еще до курантов, Иришка хвасталась вульгарным рисунком на ногтях и демонстративно со мной не разговаривала. А я потерял всякую индивидуальность и понемногу проживал этот день за каждого из них. Мое время снова шло перпендикулярно, и, когда взгляд падал на Ярославну в черном, стянутом на поясе платье, в голове отчетливо играла «Турангалила» – любовь, смерть, боги, плотские утехи и духовное просветление звучали одними и теми же нотами.

– Игорь, будь лапочкой, выгляни за дверь, не пищит ли таймер на духовке? – сказала мне Таня. – Я там пирог поставила, он вот-вот будет готов. Сможешь достать?

Кто же еще может быть лапочкой? Конечно, я. Лапочка всегда равняется безропотному и безотказному супергерою. Я послушно вышел, и, хоть таймер пока молчал, остался в коридоре, чтобы потом не вскакивать еще раз. Отсюда виднелась вся гостиная целиком: у меня появилась возможность как следует рассмотреть друзей. С некоторыми из них я не встречался как будто тысячу лет. Но взгляд цеплялся только за Ясну, за изгиб ее хрупкой спины, – я пожалел, что под рукой не было моего пленочного оружия, одним щелчком заставляющего время остановиться навсегда. Одно ее плечо нежно выглядывало над шелком черного платья, и я бы придумал про него парочку метафор, если бы в меня чуть не врезалась вынырнувшая из-за угла Оля, глаза у которой были так густо накрашены, что казалось, будто они оторочены лапками убитых насекомых.

– Ой, – вскрикнула она и от страха захохотала как лошадь. А потом скользнула куда-то мимо, задев меня бедром.

– Проверь пирог на кухне! – крикнул я ей вслед, но на всякий случай остался на месте.

По темному коридору, чуть подсвеченному тусклыми светодиодами гирлянды, мне навстречу крался Воронцов. Вообще темные коридоры были его стихией. Как и плохо освещенные углы, кладовые комнаты, всякие пыльные задверья и зашкафья и прочие места обитания домовых и привидений.

Он улыбнулся очень по-свойски – сразу вспомнилось, что мы заодно, как давние союзники. Или сообщники. Я знал, как от него пахнет. Знал его привычки. Помнил даже смешные дерганые движения его руки, когда он пытался расчесать волосы (а это случалось редко). И он знал обо мне больше, чем кто-либо. Жуткая, неправильная, болезненная, очень тесная связь, не поддающаяся объяснению, причудливо переплела наши жизни. Хотя казалось бы – просто учились в одной группе в универе.

– Ну что встал? – бросил он, хотя точно слышал, как Таня попросила меня выйти.

Я никогда не целовал Воронцова сам. Вечно это была его инициатива. Ну в крайнем случае – Яснина.

Я шагнул к нему, взял его лицо руками и поцеловал просто из интереса, оттеснив во мрак коридора, чтобы никто из комнаты нас не видел. Оказалось очень круто чувствовать чужое смущение – он точно не ожидал от меня подобного и расслабленно, даже растерянно, поддался. Слышишь «Турангалилу», Воронцов? Это привет тебе от Мессиана. Прошло несколько секунд, прежде чем поцелуй стал чувственным. И еще несколько – прежде чем он стал чувственным чересчур. Странная ситуация. Без финала. Что делать с девушкой после такого, понятно. Но с парнем? Куда девать руки в этом нелепом порыве? Не в штаны же ему засовывать? Положить на грудь? Фу, блин.

В итоге я просто ткнул пальцами ему в живот, и он рассмеялся, почти не отрывая своего рта от моего.

– Давай, зови крошку. Нам без нее не обойтись.

Снова ванная, снова запертые двери и наспех спущенные штаны. Под ногами мешаются наши рюкзаки и два рулона оберточной бумаги – Ясна придумала, что нам необходимо запереться в ванной, чтобы якобы упаковать подарки для друзей. Мы здесь. Все еще здесь. Мы вместе. Мог ли я всерьез думать об этом на прошлый Новый год? И что с нами будет на следующее тридцать первое декабря?

Руки Ясны пахли мандаринами. Совсем еще недавно я съел, наверное, килограмм мандаринов и теперь жутко чесался. Давно знал об этой аллергии, но сам не заметил, как так вышло: Воронцов, Рыбка и моя младшая сестра увлеченно мастерили снежный «шар» из пол-литровой банки, пластиковых фигурок и глицерина. Маринке доверили кромсать дождик для снега (нелепое словосочетание), Петя приклеивал к крышке оленят, которых мы купили в «Детском мире», а я чистил один мандарин за другим. Получившийся «шар» – вытянутый, приплюснутый сверху, с тремя, конечно же, оленями – занял почетное место на моем подоконнике. Ночью силуэты животных вырисовывались на фоне псевдо-закатного света фонаря.

А потом Петя не сдал сессию. Нет, не просто не сдал. Его исключили из университета. Вот такое начало года.

Воронцов, наделенный от природы невероятной памятью, способностями, стремлением к знаниям и к искусству, стал жертвой совершенно другой истории. Это было ясно и ему, и мне, и наверняка кому-то из преподавателей – особенно тем, кто не сомневался в его блестящем будущем.

Он понимал, что его исключение из университета подписано рукой декана, а спровоцировано другим профессором – извращенцем и старым лживым мудаком. Воронцов видел в этом справедливость и логику. И знал, что борьба бесполезна. Он остался один – без денег, без родителей и без связей – против целой системы образования, которая лично от него требовала снять штаны и прогнуться под уродом, чья власть теперь была неоспорима. Меня же прошибал липкий ледяной пот, скользкое, неблагородное чувство, что сам я лишь случайно избежал катастрофы. Гниль, ставшая священной скрепой этого города, этого целого мира, добралась и до меня.

Поиск работы теперь был для Воронцова первостепенной задачей. Как назло, в агентстве моей мамы не нашлось ничего подходящего, а все мелкие подработки на выставках я уже никак не мог ему уступить: я тратил эти деньги на Ясну и где-то в глубине души подозревал, что трат станет только больше… Тот книжный, где Воронцов до этого подрабатывал месяц или два, платил сущие копейки за пятидневку, поэтому лучшим вариантом оставалось кафе на Патриарших, куда Люда смогла устроить его на время бариста.

Я сидел на кухне в квартире Ясниных родителей и заставлял себя думать о том, как еще можно помочь Пете. Насильно направлял туда мысли, но они тягуче соскальзывали обратно к происходящему. Я непроизвольно сжимался от криков. Никогда до этого не видел Рыбку в таком состоянии. Хотел встрять в спор, но не успел даже набрать воздуха в грудь, как она повернулась и злобно прошипела: «Молчи!». Я послушно забился в свой угол, делая вид, что вовсе не собирался возражать, и отхлебнул горячего чая. Нёбо и язык тут же защипало, я удержался, чтобы не выругаться.

– Мне. Не нужна. Химия.

Она щурила глаза, в которых стояли холодные злые слезы. Ее отец зачем-то пытался строить из себя властного тирана и бросался гнусными шаблонными фразочками вроде «Да мне какое дело!».

– Мне! Не нужна! Химия!

Я повторял ее слова одними губами, но не мог в них поверить.

– Но, Ясночка, врач сказал…

– Химия не лечит от рака. Она только продлит мне жизнь. Чертовых три лишних месяца, – процедила она, – с лысиной на башке, с бесконечной рвотой, с бесконечными больничными кроватями и утками. Шикарные три месяца! Всегда о таком мечтала.

– Но…

– Да не нужно мне это! Это не жизнь! У вас что, есть лишние деньги? – Она снова перешла на изможденный, надрывный крик. – Дайте мне их, а? Отдайте, я потрачу их на дельфинов – да, поеду плавать с дельфинами. Буду плавать с дельфинами весь месяц, каждый день подряд.

– Ну-ну, тихо-тихо, успокойся. Валерий Геннадьевич сказал…

– Валерий Геннадьевич не умирает от рака!

– Лена, отстань от нее, она не понимает, что говорит. Вот посмотришь, будет еще сама просить…

Его слова что-то надорвали во мне, и я резко встал. Сама будет просить? А повод для шантажа нельзя найти получше? Жаль только, что никто даже не заметил моего жеста. Я нелепо помаячил в углу и сел обратно. Отчасти я, конечно, был на стороне ее родителей. Я бы тоже первым делом выбрал то, что принято выбирать первым делом. Я всегда так поступаю. Я правильный герой. Но вот откуда в моей жизни взялась эта маленькая марсианка? Откуда она взялась в жизни этих вот взрослых? Что за урок подкинула им судьба? Урок, который они не усвоили, конечно. Но у меня еще был шанс. Я должен был поддержать Ярославну. Она знала, что правильно. Сейчас только ее голос был важен. Дельфины так дельфины.

У себя я пытался создать для нее лучшие условия. Ходил на цыпочках и приносил все, что попросит. Первые два дня после скандала с родителями она плакала по несколько часов подряд.

– Ну ты же понимаешь, почему я не хочу на химиотерапию?

– Конечно, понимаю.

– Но почему они не понимают, Игорь?

Потому что речь идет о твоей жизни. Потому что они будут до последнего надеяться, что тебе можно помочь. И я тоже буду до последнего надеяться. Я верю, что ты согласишься на эту химию. А потом выздоровеешь.

Она плохо ела, выглядела усталой и сонной. Приходила из университета и могла тут же заснуть, даже не успев раздеться.

Мой диван теперь всегда был разложен, появились вторая подушка и два комплекта постельного белья из «Икеи»: одно разноцветное – Ясна сказала, что этот узор называется «огурец», и другое серое с тонкой полосой сбоку. В шкафу лежали ее вещи. Мне от этого было спокойно и тепло. Кажется, я никогда не считался прирожденным холостяком. Мне не нужна была какая-то мифическая свобода и одиночество. Мне нужна была девушка. Чтобы она обращалась с моей комнатой как со своей. Разбрасывала одежду, доверчиво ставила блокноты с рассказами на одну полку с моими книжками, знала пароль от моего компьютера и переписывалась с Петей на «Фейсбуке» от моего лица.

Послеполуденный свет падал в комнату, тень от рамы крест-накрест зачеркивала до смешного простое домашнее счастье: разложенный диван, рябое одеяло, на котором теряется все, что случайно оставишь, кота и спящую девушку. Я достал фотоаппарат и несколько раз сфотографировал Рыбку – в джинсах и полосатом свитере, с Маринкиным котом в ногах. Лежала она не очень естественно, словно надломанная фарфоровая кукла, это придавало кадру какую-то тревожную динамику.

Однажды, не так давно, кстати, Воронцов провел ночь с Ясной. Его бабушка снова куда-то уехала, но он позвал к себе только ее, без меня.

– Дай мне побыть с ней вдвоем. Она и так живет у тебя.

Я понимал, что это справедливо, но изводил себя весь день, рявкал на сестру и не разговаривал с мамой. В конце концов позвонил Григорию и пригласил посидеть где-нибудь и выпить пива. Мы с Григорием заказали имбирный латте. Да, вечер явно не клеился.

Я заметил, что Григорий одет как-то иначе, моднее, что ли. Уже не так похож на очкастого зубрилу, говорит чуть увереннее и даже шутит. Ясна иногда общалась с ним, брала стихи в университетскую газету, что-то советовала. Вот и выяснилось вдруг, что Григорий зарегистрировался в социальных сетях и стал постить свои творения в поэтические группы.

– Это век сетевой поэзии! Вот вы мне говорили, что поэзия умерла. А ее просто сливают в интернет! – воодушевленно тараторил он, смешно растягивая «э» и проглатывая «р». – Ты знаешь, сколько людей пишет стихи? Конечно, там слишком много мусора. Но три моих стиха опубликовали в большом сообществе.

– Всем понравились? – спросил я, поглядывая на телефон, – нет, Петя с Ясной мне не писали и не звонили.

– Ну, – Григорий замялся, поправил очки и громко отхлебнул латте. – Вообще-то, нет, не всем. Даже скорее… никому, наверное. Сначала мне написали, что размер слишком дерганый. Что вот, мол, здесь и здесь глаз спотыкается, язык не проворачивается и все в таком духе… Потом пришел комментарий, что рифма, наоборот, чересчур проста и банальна, что в сети таких стихов море и что автор мог бы придумать что-нибудь пооригинальнее. Что тема избита, но задумка непонятна. Что…

– И что, ни одного хорошего отзыва?

– Несколько человек написали «отлично»…

– Ну вот, Григорий, что ты как маленький в самом деле! Да и Ясна всегда говорит, что у тебя охрененные стихи.

Повисло молчание. Упоминание Ясны словно явилось кнопкой, переключающей настроение.

– А где она сейчас?

– С Воронцовым. – Я постарался ответить непринужденно, но из меня просто отстойный актер. – Сегодня он строит из себя героя-любовника. Ромео, блин. Нет повести печальнее на свете…

– Чем о Ясне, Игоре и Пете, – вдруг закончил Григорий.

Я удивленно уставился на него. Интересно, это он только сейчас придумал?

Мы разошлись около одиннадцати, а от этих двух все еще не было вестей.

«Если ты уже закончил развращать нашу Рыбку, – написал я, не сдержавшись, – то ответь, во сколько завтра сваливаешь на работу».

«Не закончил», – ответил Петя и прислал красноречивую фотку, чтобы я не сомневался в его словах. Я хотел ее тут же удалить, но в итоге почему-то оставил. Сейчас порылся в телефоне и нашел ее.

На следующий день я был не в настроении, поэтому после универа мы с Ярославной молча смотрели фильм и только перед сном, когда я постучался к ней в ванную, поговорили. Она разделась, включила воду и повернулась ко мне спиной.

– Постой, что это у тебя?

На правой ягодице красовалась надпись «Привет, Чехов», сделанная черным маркером.

– Что?! Это еще откуда? – Она глядела через плечо и удивленно моргала. – Вот засранец! Написал, когда я спала!

Я рассмеялся.

– Удобно было бы использовать тебя как мессенджер, если бы ты чаще оставалась у него. Но я тебя больше к нему не отпущу.

– Будь добр, принеси какой-нибудь фломастер. Я знаю, у Марины точно есть, – проигнорировав мои слова, попросила Ясна.

– Зачем?

– Я кое-что Пете передам.

Когда я вернулся в ванную и закрыл на щеколду дверь, она тут же приказала:

– Снимай трусы.

– Что ты задумала?

Она не ответила и сама стащила с меня белье. Потом взяла фломастер и вывела на лобке «Здесь был Петя». Дальше сделала фотографию на телефон и с победным видом отправила Воронцову. Приписка гласила: «Мы получили твое послание. И нашли еще одно!»

В ответ Воронцов прислал плачущий смайл.

Ясна пошевелилась на кровати и вернула меня в комнату из веселых воспоминаний.

– Игорь, – прошептала она.

Свет за окном мерк, тень от рамы ползла к потолку и бледнела. Я спрятал камеру и сел рядом.

– Мне так больно, Игорь…

– Где больно? – встревоженно спросил я.

– Везде. Во всем теле.

Она не хотела больниц. Она хотела плавать с дельфинами и ездить по старым усадьбам, расположенным вокруг Москвы.

Но однажды боли стали настолько сильными, что она почти забылась в беспамятстве и согласилась на лекарства. Родители поместили ее в хорошую клинику, где тут же, помимо обезболивающих, был назначен курс химиотерапии.

Я вышел из метро, слегка трясущимися руками открыл карту, чтобы посмотреть, как ехать своим ходом. Увеличил масштаб: вот появились очертания домов и нежилых построек. Такие карты рождали одну-единственную ассоциацию – вытянутые, т- и г-образные дома напоминали фигурки тетриса, и я мысленно пытался сложить их в один большой блок, который, по законам игры, должен исчезнуть.

Когда я добрался, у больницы уже парковалась мама – в этот раз она вызвалась навещать Ясну со мной, и мы вместе вошли и поднялись на нужный этаж. Впервые я чувствовал себя чуть более важным… более опытным, чем она. Мой шаг сам собой становился решительным и широким, мама шла следом, и я лишь по дробному перестуку каблуков понимал, что она пытается за мной угнаться. У палаты я остановился, выдохнул и открыл дверь. Кажется, я даже заранее придумал, что сказать Ясне. Зачем-то прокручивал и проигрывал в голове предстоящий час в больнице и нашу беседу.

Палата начиналась крошечным коридорчиком, и только потом открывалась достаточно просторная, светлая комната с одной кроватью, теликом в углу и наполовину прокапанной капельницей. И да, на кровати никого не было, только смятое одеяло говорило о том, что недавно тут все-таки лежал человек, да прозрачные проводки сиротливо болтались возле металлической лапы капельницы, словно их кто-то наспех выдернул перед побегом. Я недоуменно замер и переглянулся с мамой, на лице ее читался немой вопрос. Хотелось выдать хоть какое-то предположение, но этого не понадобилось. Звук донесся из туалета, куда вела белая дверь в полутемном маленьком коридорчике.

Ярославну рвало.

Сначала у меня перехватило дыхание и что-то черное опустилось на глаза, но уже через секунду я взял себя в руки, молча указал маме на стул в углу, а сам, заметив на тумбе испачканную Яснину чашку, принялся мыть ее в раковине. Старинный тонкий фарфор невесомо звенел под струей воды, казался бесплотным, словно это был лишь фантом чашки, и именно этот фантом мы когда-то отрыли на блошке возле забытой всеми богами и людьми железнодорожной станции.

Невозможно было мыть чашку бесконечно. Пришлось выключить воду, и в резко обрушившейся тишине я вновь услышал, как Ясна за стеной закашлялась. Я бросился в коридор и толкнул дверь туалета.

Ясна стояла, слегка нагнувшись над унитазом. Бледные худые руки птичьей хваткой вцепились в лицо, она отчаянно, почти беззвучно, но с непроизвольными стонами плакала, плечи ее тряслись, тонкие пальчики были похожи на прозрачные проводки капельницы, а вся она сама – на невесомый фарфор. Я помню и ее белую футболку в узор из мелких синих звезд… И все те же пижамные штаны, в которых она когда-то нас встретила у себя дома… Помню, как потянулся к ней и погладил по спине, чувствуя каждый выступ позвоночника.

Она вздрогнула и обернулась.

– Петя? – вырвалось у нее еще прежде, чем она смогла вытереть слезы и понять, что это я. К прорве неназванных чувств во мне добавилась боль от того, что она почему-то нас спутала. Почему-то назвала его имя. – Ой.

– Тебе плохо? – Я втиснулся в туалет, она поспешно нажала на кнопку смыва, прижалась ко мне и зарыдала, пытаясь что-то объяснить, пробубнить мне в плечо.

– Я так не хотела этого… Ты видишь, что теперь происходит…

Так, дыши, дружище. Ну, как мы там собирались себя вести? Мужественно, спокойно…

– Зачем они это со мной сделали… Неужели так лучше? – После каждой фразы она чуть приподнимала лицо, чтобы вздохнуть, хватала воздух по-детски округлившимся ртом и снова заходилась в спазмах плача. Она держалась из последних сил. Пыталась рассуждать о смерти и относиться к ней философски. И меня уговаривала. А теперь сдалась. Билась – крошечная, как синица, истерзанная, истощенная ― о высоченную, никем еще не покоренную стену первобытного страха. Наконец-то позволила себе это… Позволила бояться, просить о помощи, цепляться за жизнь. Я изо всех сил сжимал ее в руках. Так крепко, что и сама смерть не вырвет. – Я чувствую, как все заканчивается… Они уговорили меня на эту гадость… А сами сбежали! Меня рвало весь день, господи, весь день. Как будто всеми внутренними органами! Конечно, им очень трудно это выдержать. А мне как?

– Все пройдет. Все пройдет, тебя ждут твои дельфины.

За это время я осторожно вывел ее из туалета и завел в комнату. Она тут же направилась к раковине, потянулась за зубной щеткой и тут вдруг заметила в отражении мою маму, сконфуженно сидящую в углу.

С мамой вообще творилось что-то неладное. Она лишь раз попробовала подняться, но тут же опять села. И все то время, что я укладывал Ясну в кровать, что пытался разобраться с ее наспех вырванной капельницей, что наливал воду в истертую временем фарфоровую чашку, мама просто наблюдала за нами, и у нее дрожали губы. Конечно, она заметила то, что отказывался замечать я: Рыбка еле шла, с трудом поднимала руки и еле держала голову. Она стала такой тонкой, что будто просвечивалась дневным солнцем. Но я не видел в этом никаких намеков.

– Зато здесь тебе помогают обезболивающие. – Я все еще словно вставал на сторону ее родителей, пытался уговорить Ясну простить их.

– Когда я с вами, мне хочется сделать что-нибудь красивое, – вдруг сказала она и со слабой улыбкой повернулась к маме.

– Такого нашей семье еще никто не говорил, да, ма? Ну, что красивое будем делать?

– Да что тут сделаешь? – усмехнулась Ясна, обведя взглядом палату.

Мама за спиной у меня молчала. Это начинало напрягать. Из-за нервяка я стал болтать всякую чушь.

– Хочешь, будем что-нибудь фоткать?

Я знал, что иногда она любит зависнуть в интернете, рассматривая ванильные натюрморты с печеньями и тарелками на грубых досках. Я положил на край тумбочки ее исписанный блокнот с желтыми листами, поставил сверху чашку, нашел в ящике льняную салфетку, которую сам же и привозил, не найдя больше ничего подходящего в нашей кухне. Предложил выйти во двор и поискать там что-нибудь фотогеничное.

Она снова выдернула капельницу и, накинув куртку прямо на пижаму, заметно повеселела. Я украдкой засунул в карман пакет на случай, если ее начнет тошнить.

Больница была обнесена забором, но территория оказалась ухоженной, перед крыльцом начиналась небольшая лужайка. Мы дошли до ближайшей лавки, и она стала идеальным фоном для будущих снимков: ноздреватое дерево, покрытое темной морилкой, выбоинки, края которых от времени стали рассыпаться трухой, весенняя пыль, успевшая впитаться в них с первыми дождями… Мама тут же подобрала с земли несколько лысых веточек, желая сделать вклад в наше сомнительное произведение искусства. Три или четыре кадра. Мы в шесть рук переставляли чашку, перелистывали блокнот в поисках самых удачных страниц, мяли голубую тряпку, раскладывали ветки и желуди.

А потом Ясну опять рвало. Да так, что пришлось возвращаться обратно в палату. Пришла сестра в белоснежном халате, что-то вколола, и Рыбка уснула.

Я не очень-то суеверен, но все-таки хочется думать, что если там сверху кто-то есть – более развитая инопланетная расса, великий абсолют или тот же бог, – то он точно знает, что делает, и все это именно так и было задумано. И имеет смысл. Надеюсь, мы не оказались божественным просчетом, как сказал Воронцов, иначе это даже не просчет, а глупейшая ошибка вроде пропущенного знака «минус» в математическом примере: одна непоставленная короткая черточка, а к чертям летит целый мир.

Рак. Теперь я постоянно думал о нем. Перечитал все, что нашел в интернете. Научные статьи. Философские рассуждения. Эзотерические теории. Страшный диагноз поставили не Ясне, а всей нашей жизни. Я постоянно ждал, что все закончится. Все действия стали абсолютно конечными. Мысленно я будто подгонял этот самый конец.

После химиотерапии Ясну отпустили домой. Через какое-то время ей стало чуть лучше. Она радовалась, что не выпали волосы, я же счастливо наблюдал, как она бродит по квартире и улыбается. Одним таким вечером, когда Воронцов после работы поехал к себе, а не к нам, от просмотра очередного фильма нас отвлек мой завибрировавший телефон. На экране высветился прямоугольник, изображавший лицо Пети с зеленоватым отливом и разбитый на пиксели невнятный интерьер. Наверное, он был уже дома.

– Ну? – спросил я, нетерпеливо ерзая на стуле. – Как дела?

– Петя, не делай такое лицо, я сразу представляю что-то ужасное! – строго проговорила Ясна.

Он молча поднял к камере вытянутый листок бумаги, повертел его в пальцах, чтобы настроить резкость, но если на нем и было что-то изображено, что «Скайп» отказывался передавать, – я видел лишь какие-то размазанные серые полоски.

– Что это? – настороженно спросила Ясна.

– А что, не видите? – Он сам нагнулся к камере, будто проверяя, не дурим ли мы его. Его голос звучал отчужденно.

– Нет, серьезно.

– Повестка.

– Э-э… Повестка куда? – наивно спросила Рыбка, не зная, конечно, что у меня на затылке волосы встали дыбом.

Как мы могли об этом забыть? Не думать о том, что это возможно? Убеждали Воронцова не отчаиваться и поступить летом в другой университет: втроем мы шерстили списки московских вузов, справлялись о вступительных и размышляли, стоит ли Пете сменить профессию. Думали, как устроить его на работу, как подкинуть идей, как подбодрить. Но как отмазать от армии, даже в голову никому не пришло! Не вспомнили про это ни друзья, ни родители. Сейчас это все показалось чудовищной тупостью.

Ветер, влетевший в окно, подул на мой карточный домик, но я почему-то надеялся, что возможно будет отделаться лишь одной упавшей картой. И до последнего не верил, что обычно рушится всё сооружение целиком. Давай же, ветер! Выбивай теперь у меня из-под ног последние опоры – уже по-настоящему зыбкие.

– Ты… что… Тебе теперь в армию?

– Ну, военник-то мне никто не купит. Подумаю, как можно сбежать… Но…

– Какие же мы все идиоты! – протянула Ясна.

Бродить по закоулкам памяти становится все тяжелее. Лабиринты все чаще заводят в беспросветные тупики. Вот, казалось, я иду, иду по правильным следам! Гулко звучат мои шаги, а рядом знакомый смех, но, повернувшись, я вижу лишь промельк волос с медным отливом и в ту же секунду Петино лицо. Где мы? Сколько нас? Что за день? Событие? Почему все так смазано, словно снято с чересчур длинной выдержкой? Почему так выгибается, а после застывает от боли ее маленькое тело? Почему это не прошло? Почему не помогла химия? И почему Петя отказался от денег, которые его бабушка хотела занять у какой-то подруги? Сама она тоже слегла в больницу, кажется, с гипертоническим кризом. Но деньги… большие, слишком большие для него… они помогли бы откупиться.

Лишь иногда я неожиданно натыкаюсь на двери, но и за ними все покрыто пылью, погребено под вековой паутиной, все померкло, разрушилось… Всплывшее ярким пятном воспоминание гаснет тут же. По кускам – из осколков и обрывков – я собираю больничную палату, в те дни ставшую мне вторым домом: сюда я возвращался после университета, здесь готовился к семинарам и неожиданно засыпал прямо на стуле, сжимая хрупкую, как елочная игрушка, как тонкая ручка фарфоровой чашки, девичью кисть. Меня уже знали все местные врачи и медсестры. Интересовались успехами в учебе, спрашивали, что я постоянно фотографирую во дворе, и ободряюще улыбались, подключая проводок новой капельницы, – мол, верь, дружище, это все, что тебе остается.

Улыбались и Воронцову, навещавшему нас по выходным, а иногда и вечером в будни. Думали, наверное, что Яснин брат…

А потом Воронцов уехал. Нет, ушел в армию – так же говорится. Попросил меня выйти из палаты и долго разговаривал с Рыбкой наедине. Терпеливо молчал, когда она, борясь с дремотой, что-то медленно шептала в ответ, целовал ей руки и впалые, залитые слезами щеки – я все это видел через небольшое окошко в стене. Покинув наконец палату, мне он бросил только «Обещай, что дождешься!», сам рассмеялся над неудачной шуткой и, вытерев рукавом покрасневший нос, резко зашагал по коридору моей ненадежной памяти куда-то в зыбкую, лохматую темноту.

Прошел еще месяц. Весна обливала солнцем улицы. Она казалась нелепой, несвоевременной. Издевательской. Она стояла прямо в палате, проникнув ночью через окно. Ее дух цветисто висел над кроватью, где, свернувшись калачиком от боли, тяжело дремал звонкий призрак осени, сохранивший после единственной химиотерапии густую гриву цвета облетевших листьев.

Вечером из больничного парка доносилось пение птиц. Однажды оно разбудило Ясну, она тревожно приподнялась и спросила: «Где мы?». В последние дни она часто просыпалась вот так внезапно и что-то шептала в полубреду. Теперь же ее голос прозвучал отчетливо.

– Как птицы кричат, слышишь? Мамочки, как красиво! – Глаза ее жарко блестели, она облизнула потрескавшиеся губы. – Ты знаешь, что это за птицы?

Я достал планшет и попытался найти хоть что-нибудь о птицах, обитающих в этой части города.

– Да это же соловьи! – рассмеялась медсестра, застав нас за поисками. – В этом году слишком рано потеплело, наверное, поэтому они запели.

– Если бы запели позже, я бы так и не узнала. Да уж, не услышать соловья – вот я была бы неудачница, – с натужной, но искренней улыбкой пробормотала Ясна. Подождав, пока медсестра сделает укол и выйдет, Ясна спросила: – Ты ведь поедешь навестить Петю?

– Я полечу завтра… И послезавтра уже вернусь.

– Тогда передай ему это. – Она чуть качнула головой в сторону тумбочки: на дне чашки лежала ее золотая рыбка. Я подцепил украшение двумя пальцами.

«А мне?» – захотелось вдруг спросить. Но сейчас не время для глупых обид… совсем не время…

– И передай, что я его люблю. Влюбилась в него с первого взгляда, как ненормальная. Влюбилась, едва он окликнул меня «Девушка, стойте».

Я с усилием опустил голову. Ее слова, похожие на прощание, память тут же припрятала в свои мрачные тайники. Золотая рыбка больно впечаталась в кожу в сжатом кулаке.

– Для тебя тоже есть кое-что. – Голос ее превратился в шепот.

Я замер.

– Да, Игорь.

Поднял на нее глаза.

– Не понял? – спросила она, улыбнувшись одним уголком рта. Веки, сдавшись под тяжестью ресниц, сонно опустились, но тут же вновь поднялись. – Конечно, сложно поверить, что я вдруг стала сентиментальной… Открой ящик.

Я выполнил просьбу, во второй раз склонившись к прикроватной тумбочке. Ящик был почти пуст – куда-то исчезли все исписанные блокноты, ручки и книги. Не было ничего, кроме деревянной коробочки, – знакомого гробика для потенциального кузнечика. Я судорожно перевел взгляд на Яснины руки: нет, и мое, и Петино кольца все еще норовили соскользнуть с ее исхудавших пальцев. Я в недоумении открыл коробочку и увидел еще одно кольцо – широкое, из белого щербатого металла. Кольцо будто били маленьким молоточком, поверхность казалась помятой, это выглядело очень круто. Напомнило мне самого себя.

– Говорю «да». Понял теперь?

Кислорода резко стало меньше. Надо было что-то ответить, но слов не находилось. Хотелось дать волю чувствам, но я лишь глупо схватил ртом воздух и закашлялся.

– Но только не носи слишком часто… У тебя еще все впереди, Игорь.

– Как ты это сделала? – оборвал я ее. Без нее ничего впереди у меня не будет, это я точно знал. – И как узнала размер? – Кольцо сидело как влитое.

– С размером просто угадала. Принесла его вчера Аля, я ее попросила.

Рано утром я уехал в аэропорт, а Ясну родители забрали домой. Я не понял зачем. Зачем тяжелобольную внезапно выписывают? Зачем стараются сбагрить на руки родным, если те готовы платить за палату и полноценный уход в больнице? Я еще не знал всех тонкостей.

Далекий город N (прямо как в рассказах русских классиков), куда я летел пару часов и куда сослали на службу непокорного, несговорчивого Воронцова, встретил меня уже поблекшей весной, гул самолета стал его песней. Гимном. Гимном беспросветной дыры, где живут люди без особых надежд, и мрачного провала, куда катится вся моя жизнь.

Я еле нашел свой хостел, три раза пришлось обойти здание по часовой стрелке, прежде чем случилось мистическое появление двери в облезлой стене. Ржавый козырек над ней был изогнут, будто на него сбросили труп. Картина эта представлялась очень живо, несмотря на солнечный полдень и ветер, наполненный запахами цветущих деревьев. Я чувствовал, как начинает вонять кровью и как чье-то тело, выкинутое с пятого этажа, грузно бьется о металлический выступ.

Впрочем, к делу. Мое пребывание здесь по всем пунктам расходилось с привычными делами, и следующим утром я уже трясся вместе с мутными стеклами в разваливающемся автобусе. Оказалось, что конечная остановка находилась далеко от места, куда я направлялся, поэтому я сверился с картой и взял такси.

– Служить? – спросил толстый усатый таксист, когда узнал, где закончится наш маршрут.

– Нет, навещаю, – ответил я и, не вынеся затянувшегося вопросительного молчания, добавил: – Брата. Брата навещаю. Он служит.

– Ясно… Чаще мать встретишь. Еще иногда невесты приезжают.

Я промолчал. Понял, что и впрямь выгляжу не совсем привычным посетителем только тогда, когда в тесную комнатку с нсколькими обшарпанными столами, похожими на парты, набились три женщины возраста моей мамы и две девицы с покрасневшими глазами. Был еще мужчина лет пятидесяти – очевидно, чей-то отец – и морщинистый дед. Здесь стоял отчетливый дух нежилого помещения. Пахло кабинетом школьного директора или подсобкой, что-то вроде того. Женщины расселись на стульях и стали шуршать пакетами. Я знал, что солдатам привозят какие-то угощения, но не представлял, что в таком количестве.

Взвыли дверные петли, и появился мужик в форме. Наверное, в таких случаях принято называть по званию, но я не умею определять это по количеству звезд на погонах. Короче, просто мужик: в меру красная морда, глаза, можно сказать, не злые – подтянутый такой вояка без особого проблеска ума. Если моя память до сих пор скрывает от меня Ясну и наши разговоры, то этого мужика почему-то выставляет тут же.

За ним вошли пятеро бритоголовых в камуфляже, у всех на черепе проступала сизая дымка пробивающихся волос. Четверо неприметных и один совершенно иной: с внушительным носом и насквозь прозрачным взглядом маньяка.

Воронцов направился сразу же ко мне, будто заранее знал, где я сижу. Всё тут же снова стало казаться абсурдным; по крайней мере, место и условия встречи никак нельзя было назвать привычными.

Почему-то вдруг вспомнилось наше знакомство. Точнее, не так. Тот день, когда я впервые обратил на него внимание, понял, что он не просто фон, который составляла большая часть группы в универе, а реальный человек. До этого я уже мельком замечал его взъерошенные кудри и серое пятно свитера, расплывающееся где-то в первых рядах, но тогда он был лишь статистом, а теперь настала пора главных ролей. Он, опоздав к началу пары, втиснулся на стул рядом со мной и неуклюже тряхнул весь стол. От него странно пахло: как будто одеколоном, который он стащил у деда. Кладбищенский какой-то, мрачный запах.

– Уже что-нибудь записывали? – шепнул он без приветствий.

Я почему-то занервничал. Подвинул к нему тетрадь. Пара итальянского длилась минут пятнадцать, но дальше названия темы мы пока не ушли.

Следующее воспоминание всплыло еще более неожиданно. Ноги мерзли на кафельном полу, я забыл вынуть из шкафчика шлепки и полез за ними. Физкультура проходила в бассейне, раздевалка уже почти опустела – в группе было не так много парней.

– Да где эти долбаные плавки?!

Я обернулся. Абсолютно голый Петр Воронцов рылся в рюкзаке, уперев одно колено в край соседней лавочки. Плавки тут же нашлись, он принялся их натягивать, на секунду повернувшись в мою сторону. Я не успел спрятать взгляд, в котором наверняка промелькнула зависть, – конечно, я сразу заметил то, что в плавки должно было влезть с трудом. Он, словно почувствовав, тут же поднял голову. Дерьмовый неловкий момент.

– Ты хорошо плаваешь? – вдруг спросил он, будто ничего не произошло.

– Ну так. – Я вяло пожал плечами. На самом деле я наверняка плавал лучше всех в группе. Не зря же семь лет ходил в бассейн и даже участвовал в областных соревнованиях.

– Я отстойно! – весело воскликнул Воронцов, как-то упаковав в черные трусы свое хозяйство. – Короче, если я утону, передай рыжей мымре, что я очень хотел выступить на семинаре, но не могу. Да, кстати, я Петя.

– Игорь.

Кто бы сказал мне тогда, что через несколько лет я поеду навещать его в армии. И что перед этим я еще успею влюбиться в его подругу детства – в Иришку. И забыть ее. А потом буду ненавидеть его, испытывать настоящее отвращение, когда услышу, как он скажет нашей маленькой Рыбке, что любит ее. И умирать… умирать от возбуждения, когда его губы будут прикасаться к ее розовым соскам.

А вот еще одно воспоминание.

– Ты идешь в столовку? – Я сам слышу свой голос. Петя сидит на подоконнике и листает большую красочную книгу.

– Не…

Помню, подошел посмотреть, на что он там уставился. В руках у него оказалось подарочное издание с работами Микеланджело.

– Спустил вчера стипендию, – признался он.

– Зачем тебе эта книга? Можно ведь картины в интернете посмотреть.

– Нет, с экрана не то. Так хоть небольшое ощущение, что я реально их видел. Понимаешь? Вот эта же из Ватикана! Я же никогда не смогу посмотреть на нее вживую.

– Почему никогда? Это не другой край света. Тем более вживую она куда масштабнее.

– Ты че, был в Ватикане? – Он недоверчиво покосился на меня.

– Много раз. – Я пожал плечами. – Можно как-нибудь поехать, если хочешь. Это не так дорого.

И кто бы мне тогда сказал, что однажды я на самом деле буду разглядывать свод Сикстинской капеллы, стоя с ним плечом к плечу?

Я оставил его одного, пошел в столовку, купил сэндвич и кофе. Потом вернулся и купил то же самое для Воронцова. Он все еще восседал на подоконнике с книгой.

– Тебе передали, – я протянул ему еду, – сказали, для ценителя искусства.

– Надеюсь, вон та, с большими сиськами передала? – тут же спросил он, взглядом указав на девицу из группы. – Она не совсем в моем вкусе, но сойдет. Скажи ей, что я буду ждать после пар возле главного входа.

И кто бы мне тогда сказал, что все начнется с Дроздовой, продолжится Лерой, а закончится самыми неправдоподобными – будто из фильма – отношениями с Ярославной…

Я огляделся по сторонам: бугристые от слоев краски столы, пыльные цветы на шкафу, пустые полки для книг. Гости, встретившие своих призывников, причитали и умилялись. Я один таращился молча.

– Как Ясна? – с ходу спросил Петя, даже не поздоровавшись, будто мы виделись буквально сегодня утром.

Я порылся в кармане, вынул золотую рыбку и протянул ему.

– Что это значит?! – Глаза его расширились от неподдельного страха.

– Придурок… – процедил я, – ты чего так дергаешься? Все в порядке. Это она тебе передала. Чтобы тебе тут было не так одиноко.

Он положил рыбку на ладонь и уставился на нее.

– Ну, а у тебя что нового? – не выдержал я затянувшегося молчания.

– Сплошное дерьмо, – ответил он с неожиданной улыбкой, и мне это показалось плохим признаком. Я уже догадывался, за что здесь можно ненавидеть Петю Воронцова. За эти его влажные наглые глаза, за поведение без капли страха, за то, что в его присутствии лезет из всех – тайное, темное, необузданное…

Петя – наша общая лакмусовая бумажка.

За это его будут не только ненавидеть. За это его будут бить…

Я судорожно отогнал подальше эту мысль.

– Слушай меня, – сказал я, наклонившись и сжав под столом его руку. – Не нарывайся, понял? Если что-то пойдет… не так… Звони мне!

– И ты меня спасешь? – усмехнулся он.

– Мои родители что-нибудь сделают, я обещаю!

– Да поздно уже, Чехов! Я уже в аду. И рыбку забери, пусть лучше побудет у тебя. Я заберу, когда вернусь. Лучше рассказывай, что там у тебя? Как с универом?

– Кстати, с универом! – Я немного оживился. – Мудак попал в больницу.

– Мне насрать, – Петя брезгливо дернул бровью, и глаза его налились холодом.

– Ты не понял. Его избили.

– О, а это интереснее. Неизвестно, кто?

– К счастью, неизвестно.

Известно. Ну конечно, известно. Я не бил, я же мирный супергерой. Я просто стоял неподалеку, тяжело дышал в вязаную маску, натянутую на лицо, и наблюдал, как два здоровяка наносят до жути точные удары, – чтобы не убить, не покалечить слишком сильно, но причинить максимальную боль. Я обливался потом, умирал от ужаса и одновременно сладостного чувства мести, которую никогда не смог бы совершить сам. Но Воронцову я это не сказал. Он так и не узнал, что некоторые друзья любят его больше, чем ему кажется. И что у одного из них снова разбиты костяшки.

Остальное время Воронцов спрашивал про Ясну – мне приходилось точно пересказывать каждый проведенный в палате день, это его успокаивало.

Я не знал, как закончить встречу. Как попрощаться. Поэтому просто подошел и молча обнял его. На противоположной стене висели допотопные электронные часы, похожие на фишку домино. Прямоугольник был разделен на два квадрата, и в каждом цепью зеленых точек высвечивалась нелепая угловатая цифра. 17:15. Будто счет в чью-то пользу. Но точно не в мою. Эти часы, кажется, мне что-то напомнили. А, да. Такие же были в школе, в начальных классах, когда меня оставляли на продленку. Я то и дело таращился на них, отсчитывая время до прихода сестры Сони.

Интересно, почему именно они оказались здесь? Если это был знак, то я опять его не разгадал. Почувствовал только, как что-то закольцевалось в моей дурацкой жизни.

В аэропорт я приехал рано, но в ожидании самолета даже не мог читать – просто сидел, отрешенно глядя в стену. Сквозь пыльные окна лезло унылое закатное солнце.

– Что вам? – спросила продавщица, выйдя наконец из-за прилавка местного кафе. Передача, которую она смотрела по телеку, прервалась рекламой.

– Кофе.

– Какое?

– Черный. С сахаром.

– Пятьдесят рублей.

Я вздрогнул – всем известно, что за такие деньги принесут все что угодно, кроме кофе. Но я все же вынул мелочь и высыпал тетке в руку.

До самолета нас везли на шаттле, потом под ногами скрипел трап.

«Приветствуем вас на борту» слилось с громким звонком мобильника. Все уже расселись по местам, а я судорожно рылся в карманах. На экране высветился мамин номер.

– Алло, Игорь. Ты можешь говорить?

– Буквально минуту. Мы будем скоро взлетать.

– Послушай, сейчас приходила странная девушка…

– К кому?

– К тебе.

– Что за девушка? – Внутри вдруг все онемело в предчувствии страшного.

– Невысокая блондинка, волосы такие короткие…

– Это Аля!

– Она ничего не объяснила, только передала тебе пакет.

– Что еще за пакет?

– Бумажный пакет без подписи. Ты знаешь… Я… Не обижайся, я вскрыла на всякий случай. Подумала, может, тебе захочется знать, что там. Но тут только большая стопка бумаг. Все листы исписаны. Они перевязаны веревочкой, сверху записка «Мои незаконченные истории. Допиши, если захочешь».

– И почерк… – выдавил я, холодея. – Такой мелкий, корявенький?

А слова-то подобрал! Слова!

– Да.

Кто-то дотронулся до моего плеча, я резко обернулся. Немолодая улыбчивая стюардесса вежливо попросила:

– Не могли бы вы отключить телефон? Мы готовимся ко взлету.

– Алло! Алло, Игорь!

Я повесил трубку. Медленно надавил на кнопку под экраном. Прижался лбом к спинке переднего сиденья. Чувство бессилия перед чьим-то глобальным, недоступным мне замыслом… Это невозможно было вынести. Издав нелепый всхлип, я прижал руки к лицу. Что? Слезы? Нет-нет, только не это! Пожалуйста…

Она передала мне свои рассказы после смерти, как и обещала.

Она помнила. Помнит.

И все еще играет в игру? Не может же быть, что ее… больше нет!

– Молодой человек? – раздался испуганный голос соседки справа. – Вам плохо? Вам помочь?

Да, помогите. Потому что теперь я буду просыпаться от шороха: мне померещится, что это они, они двое лежат рядом, втайне от меня переплетя пальцы, превратившись в одно целое. Я снова стану их счастливой ненужной половиной. Моя рука не сразу определит, по чьей скользит спине, кто из них вздрагивает первым.

И я захочу слиться с ночью. Сделать так, чтобы меня не стало, когда пойму, что шарю по пустой простыни. Я захочу, чтобы сегодня наш с вами самолет разбился, когда пойму, что никого рядом нет. Я буду в ужасе глотать воздух, моргать и пытаться уловить в мельтешащих пятнах силуэты их тел. А потом глаза привыкнут к темноте, и последняя надежда исчезнет.

Нас трое, и это чертовски верно. Я уже не вспомню, что меня мучило. Что казалось неправильным. Нас трое. Это все знают. Мы прячемся под прозрачным куполом в «Саду земных наслаждений». Про нас снимает фильм Бертолуччи. И кто-нибудь даже пишет книгу.

– Да, да, давайте воды. Кажется, у него нервы сдали, – слышу я где-то вдалеке. Не понимаю, чей это голос. Не знаю, кто сует мне салфетки и обнимает за плечи. Не соображаю, где я. Знаю только, что от этой боли умирают, но я почему-то все еще жив.

Позже я узнал, что Ясны не стало в 17:15.

Эпилог

«Мое любимое время года – осень.

Она была похожа на осень, на ослепительное лиственное пламя, сверкающее в морозной дымке перед самой зимой, – перед постоянно возвращающейся смертью всего живого. И умерла как будто не она, а я – ничего не осталось от того человека, о котором я писал в самом начале».

– Я возьму машину! – крикнул я в трубку.

Мама, почувствовав неладное, даже не спросила зачем.

– Хорошо, только осторожнее.

С ощущением полной пустоты я нашел в ящике документы, права и выбежал на улицу.

– Выньте руки! Выньте руки из воды! – Я слышал свой голос будто со стороны. Он звучал в ушах как чужой.

Все было серо: и солнце, и небо, и дорога, и у меня на душе. И спальный район, совершенно безобразный, показался мне недружелюбным и гадким. Я заблудился во дворах, разозлился сам на себя; наскоро бросил машину на углу одного из домов и кинулся к подъезду, почти мне незнакомому и чужому, словно бы ничем не связанному с Петей Воронцовым. На лестнице воняло кошками и чем-то, что невозможно описать, но у меня от этого тяжело задрожали веки.

Я помнил, какой нужен этаж, но потратил несколько секунд на то, чтобы сообразить, какая дверь должна привести меня в его квартиру: все были одинаковыми, темно-красными. Наконец я позвонил.

Да, я угадал сразу же. Мне открыла Петина мать, и, хотя я ее помнил ужасно плохо, ее невозможно было не узнать. Она была опухшая, с красными глазами, с влажными и дрожащими губами.

– Деточка, деточка! – запричитала она шепотом, гладя меня часто по плечу. – Он там, там! А что же делать? Что делать?

В квартире было прибрано, но затхло, пахло алкоголем. Меня передернуло от непонятного чувства. Петя не мог здесь жить. Петя, с его мраморной бледностью неживого, с копной черных кудрей, с его чистоплотностью, с вечным презрением ко всему убогому, не мог здесь жить.

Я открыл дверь ванной.

В сыром воздухе темнели стены за дешевыми пластмассовыми полками. Затирка между плитками пола тоже вся давно почернела, раскрошилась от старости и влаги. Я обратил внимание на искусственный цветок возле раковины… Абсурд.

У одной стенки валялись старые газеты, под краном рдел ржавый подтек. Взгляд цеплялся за все это, избегая самого главного.

Хуже всей обстановки был только Воронцов. Я не видел его год. Не слышал его месяцев семь. Да, я просто перестал ему звонить. Он сам звонил пару раз, но я не брал трубку. Я не могу объяснить этого. Настоящий Воронцов как будто ушел вместе с Ясной.

Я даже не сразу узнал его голое, жилистое тело, лежащее в облупившейся ванной, в которой еще стояла розовая вода. Оно, это тело, не имело ко мне никакого отношения.

– Вы… вы… руки… – как-то произнес я, глядя на его согнутые руки, сложенные на груди.

– Я сразу вытащила их, как ты сказал!

– Где скорая? Вы не вызывали? – Я дрожащими пальцами вынул телефон из кармана, набрал номер скорой помощи и протянул Петиной матери. – Да вы что!

Она вышла, стала что-то бормотать в трубку, и только тогда я смог приблизиться к Воронцову. Я начал его узнавать: коротко остриженная голова, подбородок, скулы, шея… У него были закрыты глаза, но я знал, что он жив, видел, что он слабо дышит. Я сел, взял в свою руку его окровавленное запястье. Хотелось бы заплакать, как тогда в самолете. Прозаично, из жалости к себе, к Воронцову, к Ясне, к нашему миру, который с невероятной быстротой разбился. Но краем уха я слушал, что там говорит по телефону его мать. Я понимал, что его удалось спасти лишь чудом. Он бы ни за что никому не сказал о таком решении, свел бы счеты с жизнью в полном одиночестве, как и собирался. Ее не было дома, когда он это сделал, а потом она внезапно пришла.

– Какого черта ты здесь? – раздался еле слышный хрип. – Вали в свою Италию.

Вместо того чтобы поднять на него глаза, я уставился вниз, на пол. Там валялся нож. Небольшой перочинный ножик, дешевый, какие покупают десятилетним пацанам. Тот, который ему когда-то подарила тетка. Неужели настолько острый, чтобы резать вены? Не убил отчима, не прирезал старого профессора-извращенца. Так расправься с причиной. Со сломанным мальчишкой. Ему снова десять, он снова один. Брошен.

Ну конечно, кто-то рассказал ему о том, что я еду учиться. Сделали доброе дело. Друзья. Он вернулся в эту халупу к матери-алкоголичке, узнал о том, что меня ждет лучшая жизнь. Он не видел похорон. Не держал в своей руке ее руку за два дня до смерти. Даже уже не помнил, наверное, какими словами они обменивались во время последней встречи. Он упустил все последние моменты.

А у меня в ушах до сих пор звучали удары. Молотка по гвоздю. Я переводил документы, чтобы отправить в приемную комиссию вуза, и слышал стук. Садился ужинать, но вместо разговоров родителей слышал, как заколачивают гроб. Теперь для меня это был самый привычный фон. Будто это я сто раз умирал… Страшные удары по черепной коробке. Гулкий ритм, дикий, как шаманский бубен, от звуков которого оживают духи.

– Она тебе снилась? – Все тот же хрип.

Да, снилась. Единственный раз в жизни по реалистичности приблизив мой сон ко снам Воронцова. Я сидел на кровати, а она вошла в мою комнату. Открыла дверь, которая была заперта изнутри, и вошла, улыбаясь. Я молча смотрел на нее, ничего не понимая. Она приблизилась, наклонилась и поцеловала меня. Так жадно, как никогда не делала при жизни. Потом сказала что-то, но я не разобрал. И побежала к двери.

– Ясна, Ясна, подожди!

– За мной не ходи. Нельзя, – сказала она все с той же хитрой улыбкой. И закрыла дверь перед моим носом.

Я рванул за ней. Стал дергать дверь, но та оставалась запертой. Кое-как справился с замком и в ужасе заорал на весь коридор: «Ясна!». Коридор был пуст. В этот миг я проснулся.

Дверь была распахнута, и я стоял на пороге.

«Мы никогда не вернемся к прошлой жизни. Все, что было с нами и чем были мы, погребено под слоем тяжелой рыжей глины – печальные кладбищенские березы тому свидетели. Мы уедем в Италию, где тени этих берез не смогут преследовать нас на каждом углу, – там их нет, просто нет.

По вечерам мы будем пить крепкий кофе с горькой граппой в баре для геев и лесбиянок – единственном баре, где наша неразлучность не будет вызывать вопросов.

Наверное, все будет именно так. Прекрасно. И как бессмысленно, боже, как бессмысленно».

Конец.

Примечания

1

У меня назначена встреча с Папой,

А в восемь я спасаю мир.

Но если она скажет, что нуждается во мне,

Всем придется подождать.

Content

Робин Фокс
Наша Рыбка

Пролог

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Эпилог

Примечания