Штопальщица

Светлана Храмова

Фото на обложке Нелли Солодовникова

© Светлана Храмова, 2017

ISBN 978-5-4483-4430-5

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Если мне удастся соединить два провода правильно – буря утихнет. Но это два провода из тысяч и тысяч, мы работаем методом тыка, система бесконечно запутана.

– А что будет, когда тебе удастся?

– Я исчезну.

– Умрешь, проще говоря?

– Исчезну, перестану быть, во мне не будет необходимости. Я восстановитель порядка. Каждый из нас выполняет свою функцию.

***

Катастрофу я пережила очень хорошо. Мерцающая тишина, благоухание тишины, она пахла васильками. Смерть – это не уход, это освобождение. Со мной случилась смерть. Я – Офелия, надо мной сомкнулась тина, стекловата колкого мха обволакивает, прорастает в мозг, расползается там, где раньше сбивались в кучу мысли, страхи и сомнения; и водоросли царапают носоглотку, я не могу вздохнуть, меня будто подключили к реверберационному аппарату напрямую, в голове невыносимый гул, я ощущаю напяленный шлем, один сплошной наушник, и давящее круговое эхо вбивается крепкими гвоздями под височную кость. Потом и это прошло. Нирвана, я в нее погрузилась. Медленная, медленная невесомость, а я ничего не вешу, вовсе ничего.

Наконец-то прекратилась борьба за выживание, борьба с отчаянием, настолько бездонным, что в последний момент пугаешься, и в очередной раз выплываешь. Я выплываю. И снова боль. Не душевная, физическая. Тошнота, склизкая трава проползает улитками, в горле уже траншеи, я больше не хочу быть вечной, вечным может быть только покой.

Я проталкиваюсь в узенькое отверстие, оказываясь в герметичной пустоте огромного пузыря, окруженная тончайшими пленками-стенками, я могу шумно заглатывать воздух, пытаясь дышать полной грудью, а это очень больно, грудь полна чмокающей внутри кашей-размазней, и спазмы рвут желудок.

Раз я чувствую боль, значит, я не умерла?

И густая слизь выплеснется понемногу, и вытечет из меня кровавая смесь слез, соплей и моллюсков, осколочные ракушки; вернется жизнь, и надо будет врать, что я не смогла выйти из воды, захлебнулась в пучине шторма, которого не было.

Дыхание все еще прерывистое, неровное, рваное. Выровняется. И снова нужно будет притворяться, улыбаться, входить в привычный образ счастливицы, и заботиться о том, как я выгляжу, хотя мне давно уже все равно. Но я буду изображать радость возвращения.

Нет, нет, только не это. Я ушла, утонула, меня больше нет. Я, наконец-то свободна, потому что меня больше нет, и я не хочу обратно, ни за какие коврижки.

Туда, где надо бороться. И где ты вынужден побеждать.

Больше нету сил, я умерла, всем спасибо, остальным до свидания. Живи надеждой, живи надеждой. Нету надежды, кончилась. И хорошо. Можно расслабиться навсегда. При жизни мне так и не удалось расслабиться. Ни разу. Массажисты вечно ругались – вы должны правильно дышать, учитесь снимать напряжение. Не умела снимать напряжение. Так и жила в вечной судороге. Тошнота есть, а судороги больше нет.

Нет, я не выдохнула, дыхание кончилось. Не вздохнуть. При жизни вечная суматоха, страх поступить неправильно. И улыбка, присохшая к губам… растягивающая рот в победительную гримасу. Я – победитель, я удачлива! И верят. Строй завидующих.

Хор. Всю дорогу.

Удача происходит в момент твоей персональной готовности. Раздался звонок невовремя – проплыла удача мимо. Готовность услышать, вот что важно.

Но когда до ручки доведена? Когда гордыня поникла? Ощутить себя скользкой тварью, рыдающей в хвощах, а за спиной крылья режутся, но плачешь не от боли – от бессилия, кляня судьбу-обормотку. На чем свет стоит, кляня. А в это время.

Сколько угодно могут звонки раздаваться, сигналы поступать, письма и письмена – «не в тот момент» нам недоступен смысл.

И где же система-то хоть какая-нибудь? Чет-нечет, любит-не любит, орел или решка, будет мне счастье или снова пролет? Ну, хоть какой-то ориентир, компас, наводку, свод правил – предложите, пособите, не хочу быть лузером, хочу побеждать!

«Стандартный набор. Два высших образования. Удачное замужество. Престижная работа. Квартира, машина и дача. Море пару раз в год. Париж на годовщину свадьбы. Дети в гимназии. Двадцать сапог, тридцать сумок. На сезон. Все – как у людей. Надо ли, точно надо?

Кто-то когда-то решил, что именно это – и есть успешность. А вы уверены, что именно этим она измеряется? И нужна ли она вообще?

Успешность. На самом деле, это одно из самых больших надувательств нашей жизни.

Все это неважно. Понимают сию простую истину, как правило, глубоко уставшие от жизни люди, для которых на первое место выходит душевный покой. Счастливая возможность никуда не бежать. Никому ничего не доказывать. Жить, а не выживать».

Автор текста Арине неизвестен, в интернете наткнулась, запомнила. Ничего никому не доказывать она отродясь не умела. Глубоко уставшие от жизни люди, просто уставшие от жизни, это, по ее убеждению, не душевный покой, а отупение. Кстати, стандартный набор счастья у каждого – свой. И успех – штука индивидуальная, кому-то редиска в огороде – радость, а кому-то квартира, машина и дача вместе с морем два раза в год – истинное наказание. И мечтают они о том, что кажется им недостижимым.

Иногда достигают. И тут же переключаются на новые мечты о недостижимом. Самое сложное – договориться с самим собой, что твоя жизнь тебя устраивает.

«Занимайтесь тем, что делает вас счастливыми. Забудьте о деньгах или других ловушках, которые принято считать успехом. Если вы счастливы, работая в деревенском магазине, работайте. Помните, что у вас всего одна жизнь», – так сказал Карл Лагерфельд, большой придумщик и фантазер. Интересно, сколько времени он сам был бы спокоен и тих, работая в том деревенском магазине?

***

С тех пор, как Арина переехала в Нью-Йорк, при встречах с соотечественниками она уверена, что обязана платить, всегда и за всех должна платить сама. В ресторане, в кафе, на выставках – многие ведь любят и по идиотским выставкам ходить, на что у Арины времени не было, но отказывать неудобно. Абсолютно неверный вывод! Сделай приветливое лицо, ты же умеешь, скажи, что занята – ведь ты же и правда занята! И добавь: «в другой раз непременно!» – так все делают. А тебе неловко.

После нескольких повторений чего-то вроде «да не беспокойтесь, я заплачу!» – к Арине начинали относиться слегка презрительно, словно она, понимая степень персональной незначительности, пытается отблагодарить собеседников за время, на нее потраченное.

Томная встревоженность напряженного взгляда выдавала крайнюю степерь сексуальной озабоченности, Аннушка – «дочь полковника», чем она очень гордилась, маленькая и округлая, пышущая, вдобавок пишущая статьи о театре – ни одну из них Арина не читала – та и вовсе к концу третьего часа беседы (душевная близость обретена и многократно подтверждена обеими, она продлится вечно!) искривила ротик, напомаженный в стиле зощенковской героини, и внезапно оборвала наметившийся духовный контакт: ты не слушаешь меня, когда я говорю о важном! После чего картинно сдерживала набегающие слезы (минуты полторы ушло) – и добавила: вот так всегда! Мои переживания никому не нужны! Никому не интересны! Мне жаль, что я с тобой встретилась! – Аннушка застыла в нерешительности, вместо того, чтобы устремиться к выходу.

Арина, изнемогшая за три часа беспрерывного сидения под бьющей струей кондиционера в первом попавшемся кафе, куда они забрели, спасаясь от продроглого ноября, считала, что тема разговора не менялась – говорили о каком-то мюзикле, Аннушкином спектакле-фаворите (ничего себе, за неимением постоянного бойфренда, она влюбилась в «Бал вампиров»! Фрейд бы почел за честь лечить ее бесплатно), мюзикл Арину не интересовал, но разговор поддерживала, кивая иногда, вставляя ни к чему не обязывающие замечания, вызывающие приступы энтузиазма у собеседницы.

Потом включили этот проклятый кондиционер, неожиданно включили, и это чувство физического неудобства, и жгучие колючки тут же разбежались по телу. Бьющий в спину поток воздуха, но Арина сидела прямо, виду не показывала, разве что в плащ завернулась, как в римскую тогу, и ладонь тыльной стороной к пояснице приставила, хотя жесты не защищают. Заноза седалищного нерва давала себя знать при первом же переохлаждении, что поделаешь, но это тайна, неведомая чужим. Так и общались, беспрерывная беседа, практически без отступлений и интермедий по принципу «взгляд в окно», как в прелюдиях и фугах И.-С. Баха.

А теперь она стоит и с ноги на ногу переминается, во взгляде обида, но ждет, пока Арина заплатит. И вот те на, оказывается, после того, как счет унесли (Аннушка отобедала, как и положено пухленьким девушкам, полным курсом ресторанного меню, кофе и тортик на десерт, да не вопрос, что полный курс с тортиком, какие мелочи) – можно Арину оттолкнуть и с наслаждением презирать за неправильную коммуникабельность.

Запросто: голод Аннушка утолила.

Недаром любимый ею мюзикл «Бал вампиров» зовется, это же надо, мешанину ярмарочных, наскоро слепленных типажей в эстетике площадного театра и гнусавых звуков, сдавленных глотками исполнителей, воспринимать без отвращения! Энергетическое питание для истеричек, ведь Аннушка еще и по разным городам ездила за любимым спектаклем вослед! И видимо, в такие моменты как «обед уже оплачен», она чувствовала себя чем-то таким особенным, тем самым вампиром, который, насытившись, откидывается от донорской шеи с чувством отвращения. Он таким образом выживает. Вампир. И Аннушка туда же – теперь плати, Арина, за общение! И уходи со своими буржуйскими деньгами прочь!

Арина еще и к поезду ее отвела – считая, что возможно, обидела чем-то, пока с нервом в спине разбиралась – и, провожая Аннушку к станции, пыталась как-то выправить ситуацию, по непонятным причинам напрягшуюся, но ни слова в ответ. Ни звука. Сурово круглое личико Анны. В метро автор статей о театре вошла гордо, не оглядываясь. Взбухшая от частого употребления шампанского спина – туго, до поперечных морщин на торсе, обтянутая заношенным серо-голубым кардиганом с отпринтованными пятнами, по форме напоминающими коровьи лепешки.

Арина никогда её больше не видела, но с тех пор благотворительные обеды решительно отменила, раз и навсегда. Так же, как и мелкие сувениры, вручаемые практически посторонним людям – «я так хотела тебя порадовать!», вычеркнула из расписания и широкозвонные вечеринки для неимущих приятелей – что в Амстердаме, где жила в последнее время, что в суетливом неугомонном Нью-Йорке, куда сейчас приехала. Неведомо зачем.

Она поняла, что чужая расточительность вызывает у благодетельствуемых презрительную холодность, причины этого ей непонятны. Превосходство на миг? Или от растерянности? Вероятнее всего, Арину воспринимали, как одинокую и жаждущую общения, всегда готовую за это общение платить.

А ей было жаль всех подряд. Они в затруднительном положении, поиздержались изрядно, и стесняются сказать об этом вслух; ей хотелось быть доброй. Предупредительной.

Это гордыня-матушка, – внезапно подумала Арина, и ей показалось, что Анна была права. Она ощутила, что Арине ее рассказы пофигу. А про мюзикл с вампирами, как театровед с опытом, Аннушка и сама понимала, наверняка.

Мужчины приглашают на обед, подразумевая секс после обеда, на Арину это, правда, не распространялось, она вовсе не считала, что кому-то и чем-то обязана. Приятная компания, nice time together и оплаченная хлеб-соль никого ни к чему не обязывают, поверьте. Да и вообще, кроме данного слова и обещаний, проговоренных вслух – ничто и никого ни к чему не обязывает. Дети – пожизненное обязательство, но на эту тему Арина старалась не думать, настроение портилось. У нее и тут обязательств нет. На этот раз – к сожалению.

Жизнь отучила ее хоть как-то затрудняться мыслями о том, кто и за что платит. Но вокруг-то правила! У собеседников тарифы в голове, расценки, ими самими придуманные. Что, почему и как. Или желание унизить и наказать нечаянного благодетеля, высокомерие – внезапное и недолгое, от дверей ресторана до поезда метро, как у толстушки-театроведа. Арина это поняла – и переменилась к соотечественникам за границей.

Во всяком случае, насторожилась.

Когда настораживаешься – то и вовсе перестаешь с «некомфортными» людьми встречаться без деловых причин, лишняя затрата энергии. Соображала Арина быстро, на решение задачи немного времени ушло. Вспомнилось, как вальяжно и с «правом на чек» ждал, когда за него рассчитаются, привыкший к невесть откуда у Арины взявшемуся чувству вины, маленький и невзрачный, слегка пришибленный неудачами белорусский экспат Боря, иногда помогавший разобраться с компьютером, Арина мало что понимала в настройках. Поначалу.

В Амстердаме бледнолицый парнишка служил программистом и нещадно экономил, питался чуть ли не объедками, Арине причины неведомы. Боря отцифровывал видеоигры в полулегальной фирме, подпольной, ок, но оплата труда подразумевалась, иначе бы не отцифровывал. Арина с трудом представляла, как и сколько зарабатывают в европейской стране славяне-программисты, приехавшие по контракту. Но заработок не может быть настолько нищенским, чтобы шепотом торговаться с подружками во время Арининой вечеринки насчет одной бутылки красного вина за семь целковых евро – кто платит? Арина устраивала встречу, подношения ею не предусматривались, вино куплено, закуски готовы, стол и без того ломится. Только настроение портили, ну что за глупость – «нельзя с пустыми руками»! Почему нельзя?

В общем, для пресечения ни в какие рамки не влезающих поступков и ситуаций, недоступных ее разумению, Арина стала строга.

Так обладатели славянского менталитета понемногу осваивают причины западного уклада, на первый взгляд жесткого и прижимистого.

На самом деле, каждый за себя – проще.

***

Приглашение работать в ведущей телекомпании Нью-Йорка Арина получила случайно – после шумной ресторанной тусовки. Тэд, ее европейский муж с относительно устойчивым достатком, часто таскал ее на корпоративные встречи – и светское развлечение, и платить не надо; Тэд любил пустить пыль в глаза.

В Голландии Арина трудилась скорее для удовлетворения собственного эго, деньги не вопрос, время от времени она снимала малобюджетную рекламу по чужим сценариям; но пафосное party с фуршетом организовано серьезным агентством, пиарящим чужой бизнес, услуги по списку, список утвержден. Фильм-презентация – непременный пункт, когда-то Арина штамповала такие десятками.

Изнутри телевизионный мир довольно одноообразен, и на всех – один. Можно жить в странах, географически отдаленных, но при встрече понимать друг друга с полуслова. Покачиваясь на тонких каблуках, с ненужным ей бокалом шампанского, поддерживаемым двумя пальцами – шампанское она не пила, но тусоваться без бокала неприлично – Арина подплыла к молодому человеку. Худющий высокий, стоит как небоскреб, особняком. В стакан с виски, мерцающим на донышке, уткнулся, но тоже – скорее для отвода глаз, не касаясь стекла губами. Задумчив. И это Арине знакомо: «желаю присутствовать и быть замеченным, но уйти, так ни с кем и не пообщавшись».

– Я Арина, – сказала она, протягивая ему свободную от бокала руку, в Европе принято руку мужчине пожимать, никуда не денешься, главное, чтобы в ответ не очень впивались костяшками в ладонь, а то больно, что Арина, кстати, с непременным удовольствием констатировала: ой-ой-ой, хватит! И на пальцы дула, и кистью трясла для наглядности, демонстрируя, как сдавлена ее рука. Доносила до сведения зачумленных феминизмом граждан цивилизованных стран, что женщина – существо нежное и хрупкое.

– Михаэль – пробормотал небоскреб, протянув карточку «Директор ТВ-компании „Х“», и даже не подумав извиниться. Он понимал, что ему предлагают фрагмент концертной программы для непосвященных, и как же Арина забыла, что коллега по оружию осведомлен, любые ужимки и прыжки изучил в совершенстве.

«Понравилось кино?» – небрежно спросил он, слегка склоняясь, чтобы услышать ответ. «Decent», – неожиданно для себя сказала Арина.

– Да-да, вот именно! «Пристойно» – иначе не скажешь. – оживился Михаэль. – Какое точное определение! Пристойно и заурядно, штамп на штампе, как и все, что делает Вилли, как и все, что производит его компания! И при этом они держатся на плаву! А ведь ничего оригинального. Ничего, что заслуживало бы внимания! – Михаэль уже кипятился, получив лишний шанс поговорить о конкуренте с кем попало, а значит, безнаказанно и без последствий для себя лично, он может нести все, что на ум взбредет.

Мы разговорились, я вкратце рассказала о себе, Михаэль еще пару раз повторил это моё «дисент», постоянно меняя интонацию, то ирония, то сарказм, то издевка, накопившаяся ненависть к неведомому Вилли выплескивалась в одном слове, я видимо, попала в точку. Впрочем, я умею находить соответствующее слово, когда это необходимо. Ведь иногда что-то важное решается в доли секунды, и если совпало – тебе повезло. Я знала этот секрет, и еще я знала, что управлять этим невозможно, слово не «остановка по требованию», то появится, то канет. А то и вовсе неуместное появится в ответственный момент, и все насмарку, потом долго убеждаешь себя и других, что «от этой встречи ничего не зависело, все равно я не хотела эту работу».

Вроде и не от работе речь, а вышло, что именно о ней.

После получасового душа в душу общения на околотелевизионные темы, мы оба ощутили прилив неизъяснимого блаженства от нашего взаимопонимания, Михаэль, которого я называла Миша – ведь общность взглядов с русской журналисткой Мише и самому была приятна вдвойне: он не только для подчиненных и заказчиков авторитет, он на самом деле прав, и мнение у него верное; еще немного – и мы бы поклялись друг другу не расставаться никогда; он выпил свой виски, а я за компанию опустошила замусоленный к тому времени бокал шампанского, нам стало так хорошо вместе! но подошел Тэд и пора прощаться, вечеринка заканчивалась.

Тогда Михаэль и вспомнил об этой злосчастной ABC-6, в которой трудится его друг, и я – как раз то, что им нужно! С моим неистребимым акцентом, с неповторимой personality, с шармом и уверенной резкостью суждений, парой-тройкой мы успели обменяться. Я вручила ему визитку, мы расцеловались трижды, в Голландии так принято – и расстались в полной уверенности, что никогда не услышим друг о друге.

Но как ни странно, Михаэль скоро напомнил о себе. Недели две я досылала ему необходимые сведения, фотографии и сценарии авторских проектов, для солидности. Сценарии выглядели куда привлекательнее самих роликов, главный принцип голландской рекламы – политкорректность. Если в супермаркете неожиданно обваливается стеллаж с бульонными кубиками (гора желтых пакетиков в кадре крупно, нежный силуэт курицы на этикетке, титр во весь экран: россыпи неповторимого вкуса), то к месту происшествия непременно ринулись трое: турок, суринамовка и китаец, все в национальных одеждах. На фоне еще нужна пара особей, наглухо упакованных в burka, кокетливые прорези для глаз, предположительно это женщины; белокурый курносый голландец если и мелькнет, то на миг.

Ролик должен быть политически выверенным в каждой отдельной детали. Остальные особенности рекламы никого не интересовали всерьез. А зрителей заботило, когда же снова станут показывать триллер о маньяке, единственном сыне матери-психопатки, прерванный в самый непоходящий момент. Желтые брикеты раздражали, но в результате запоминались. Вот такая мелочевка, изо дня в день, если все удачно и есть заказ. К иностранцам обращались редко, считая, что нужно поддерживать отечественного производителя, в Голландии это первым пунктом идет. Правило негласное, но иногда его озвучивают, если начинаешь настаивать на своем.

В общем, когда несколькими днями позже голос Михаэля зазвучал в трубке мобильника торжествующе: – Арина, тебя пригласили на интервью! – Я без раздумий собрала вещи и улетела на собеседование.

В Амстердаме меня ничего не держало, чужой город с постоянными дождями и стильной подсветкой в центре города по вечерам. Тэд согласился на мое отсутствие, намеревался иногда приезжать в гости («милый, я не могу без любимой работы, такой шанс не повторится!») впрочем, неважно: в Нью-Йорке жила моя дочь, моя Сонечка, моя главная любовь и страдание.

Без страданий, говорят, жизнь скучна и теряет всякий смысл.

Явление Таечки

И тут прострекотало, или проскрежетало… я совсем забыла о ней, но золотокрылая здесь. Притаилась, слушает.

– Тебя пригласили только потому, что ты красавица.

– Быть красавицей хорошо, но надоело. Таечка, зачем ты повторяешь то, что я много раз слышала. И без тебя. «Причины твоего успеха необъяснимы, это что-то на гормональном уровне». Читай: сама по себе ты ноль без палочки и бездарность, а внешние данные держат тебя на плаву. Всегда и повсюду: «это только оттого, что ты красавица»… и это, и то. Если бы я не знала наверняка, что от красоты ничего не зависит – то, наверное, свято бы верила: появилась со смазливой мордашкой – и очередь за счастьем отменена. Для тебя одной. Все дороги открыты, принцы взнуздали лошадей, и мчатся навстречу. А ведь неправда. Принцы, если и мчатся, – то мимо, если вовремя не взмахнуть волшебным покрывалом перед носом у лошади, чтобы заставить хоть одного из них прервать захватывающий трехчетвертной аллюр.

– Ну да, волшебное покрывало. Что за чушь!

– Это образ. Принца необходимо сразить наповал (тоже образ), вызвать тот уровень восторга, который заставит и его обомлеть, и лошадь на скаку остановиться, иначе любая девичья красота для юноши – лишь дорожное приключение, не более.

Сколько красавиц так и живут, никому неинтересные! Их разве что по головке могут погладить, похвалить за ладное телосложение – перед тем, как с полнейшим равнодушием к необычайному творению природы поиздеваться над ним, или поиграть – с пристрастием или попросту – и тут же о том позабыть.

– А ты, говоря о невостребованных или обиженных жизнью красавицах, ожила как-то, не могу пока сказать, что порозовела. Нет, до этого далеко.

Учитывая обстоятельства нашей встречи, в ее замечании насчет «ожила» прозвучал намек, что меня вот-вот вытолкнут наружу. Нет, я пока не готова! Я туда не могу, я туда не хочу, совсем!!

Чудесное создание с крылышками суетилось надо мной, то появляясь, то исчезая. Пчелка-бабочка (хлопочет, постоянно озабочена, и носик гвоздиком, потому пчелка… но от бабочки в ней все-таки больше, мелко дребезжат радужные крылышки, сияют и мельтешат, в глазах двоятся-троятся) почему-то знала об Арине все. О себе рассказывала путано, не заботясь, чтобы Арина ей верила.

Бабочка возникла из копошащегося марева совсем недавно, Арина видела нечто такое на приеме у глазного врача. Показали табличку в крапинку, ей предлагалось разглядеть рисунок. Арина смотрела, потом внимательно рассматривала, поверхность распухала и дыбилась в некоторых местах, но рисунок она так и не выхватила, стало страшно, что из вздутия что-такое вылупится и на нее прыгнет. Ей объяснили тогда, в кабинете глазного врача, что долго пялиться – нарушение, не разглядела, и ладно.

Здесь и сейчас (пока Арина осваивалась, разбираясь, жива она или вовсе наоборот), в пространстве пузыря началось колыхание, пустота наполнялась в одной из точек, точка вздрагивала и вращалась, постепенно пятнышко навроде чернильного становилось все более различимо, сгусток темнел, светлел, рассекался чем-то вроде микроскопических молний и искорок, в конце концов сформировалось нечто симпатичное и активное, отдаленно напоминающее бабочку.

Над пчелиной головкой с огромными глазами и хоботком-иголочкой дрожали золотые крылышки; вылупилось нечто среднее, женственное и нежное, пчелобабочка. Насекомообразная особь, но насекомые молчаливы, а бабочка издавала звуки, чем и как – непонятно, но голос Арина услышала, создание произносило слова! Даже так – оно разговорчивое и стрекочет! У Арины мысль отчетливая, впервые за время свободного парения в туманной прозрачности шара – а как я выгляжу? Что это пчелонасекомое видит перед собой?

– Нормально выглядишь, – прострекотало. – Вполне сносно для свалившихся с перил Бруклинского моста. Или ты прыгнула?

Отчетливо вспомнить момент падения и его причины не получалось, при попытках напрягаться – давящая боль в голове усиливалась, сжатие пыточных тисков. У меня не было памяти. Неясные флэшбэки складывались в паззлы, выплюнутые сознанием наугад, вспомнить законченный эпизод у меня не получалось, как ни пыталась. Мощные толчки взрывали сознание – летели осколки, обрывки, отрывки, в последовательную цепочку событий картина не выстроилась ни разу. Сообщение о мосте меня взволновало, я ощутила, что подступает рвотный рефлекс. Снова.

– Ничего не снова, ничего ты не ощутила. В том состоянии, в котором ты находишься ощущений нет. И место здесь специальное.

Здесь… – эхо пулеметом застрекотало в ответ, но звучание постепенно смягчалось. – Как бы тебе объяснить… Есть два вида материи – Витальная и Мортальная. Я – Таечка, Ответственная Штопальщица Департамента Витальной Материи. – Это она почти пропела, низкое контральто, неожиданное для микроскопического существа.

– Ты сейчас в нашем реабилитационном центре, по вашему. Это у вас – там – никого даром не реабилитируют.

А у нас дармовая нирвана, трансфер, промежуточный пункт. Мы тебя перехватили у Департамента Мортальной Материи, ты показалась нам заслуживающим внимания объектом. Операция удалась.

С морталами у нас война на уничтожение, но вслух мы привыкли ее называть эффективной дипломатией. Временами преобладаем мы, наверху воцаряется относительный покой, вы называете это мирным периодом; временами морталы побеждают, у них появились особые машины, это время войн и потрясений. Покой и хаос во времени ограничены, вдобавок с ним не все до конца ясно, со временем. Если упростить – энергетические потоки наших департаментов в постоянном противоречии. Битва.

Нам нельзя расслабляться ни на секунду, иначе Витальная Материя превратится в галактический ветер, проще говоря, унесется в бездну. Улетучится. Следующий разрыв может оказаться неоперабельным, тьма воцарится форева. Пока до этого далеко, но лучше на демонов черных не кликать.

Сейчас один из обычных периодов. Не самый плохой, не самый хороший.

Пе-ре-фор-ма-ти-рование, – произнесла она со значением.

Такие периоды характеризуются хроническими раздорами по пустякам, массовыми склоками, доносительством, войнами большими и малыми, а также вербальными военными угрозами, которые из-за частого повторения давно перестали кого-бы то ни было пугать.

Балом правит ничем не сдерживаемое желание занять место там, где никогда не заходит солнце. Балом правят иллюзии.

Деньги, нефть, демократия. Факты перевираются, люди переодеваются, действующие лица меняют личины, никто никому не верит. Базовые причины ты и без меня знаешь. На каждом заборе написаны. А то, что итог не зависит от человеческих усилий – там у вас – никто не осведомлен.

– Ты назвалась штопальщицей. У вас – тут – швейная артель?

– Шутка неудачная, мы серьезным делом заняты. Латаем насквозь продранную ткань, материю жизни. Ты знаешь, почему мир постоянно на грани гибели, но удерживается в относительном равновесии? Мы работаем, Арина, нас мириады.

– Мириады Таечек?

– Я непростая Таечка, а Ответственный Производитель Соединительных Работ, – важно проскрипела она, – у меня потому и крылышки золотые, вроде погон. Знак отличия. Мириады трудолюбивых бабочек, живущих ровно столько, сколько необходимо, чтобы устранить разрыв. У каждой – свой объем работы. Мелкие разрывы латают бабочки-подмастерья. Крупные – бабочки-мастера. А я латаю глобальные. Скоро моя очередь, ткань никуда не годится, ткань прохудилась вконец.

Артель, хм, скажешь тоже.

Штопальная армия у нас. У морталов машины, у нас спецназ, латающий дыры. Физика, химия, математика, астрономия, забудь. Человеческая наука – блуждание разума в дебрях непознаваемого, занятие для любопытных, хотя кое-какие бытовые задачи вами решены. А некоторые – лучше бы и не совались туда, где посторонним вход запрещен. Я умираю со смеху, если выпадает свободная минута, глядя на вашу бессмысленную суету.

Дай вам волю – вы любую материю раздерибаните в клочья. Человечество с восторгом приветствует любое новое открытие, спешит применить его на практике, а грядущие катастрофы, как следствие ваших тинейджерских игр со спичками, никого не заботят.

Вы развлекаетесь, мы работаем. Смешно! Ни одного полустолетия без попытки заново поделить мир, и что-то чужое присвоить себе. Впрочем нет, не смешно. Есть где-то теорийка, что мир не может без потрясений, страдания необходимы, но вы уничтожаете друг друга с широкозакрытыми глазами, не понимая последствий! О, детские мозги! – это кто-то из ваших сказал. В художествах человечество преуспело, один Микеланджело каков! Мощь! Сила! Мудрость!

Но гиганты у вас появляются и выживают, благодаря чистой случайности, дай вам волю, вы бы их извели на корню. «Дальновидные стратегические планы», как бы не так.

Идеально вы умеете только разрушать. Древняя и неистребимая тяга к самоуничтожению, уму непостижимо! Человек – провальный проект, и до сих пор неясно, кто автор. Вы даже не представляете себе, сколько раз мы спасали вашу площадку для игр. Зачем? А затем. Мы на работе. Задача Витального Департамента – продолжение жизни любой ценой. Наше policy, это не обсуждается.

В точку обрыва направляются миллионы, да, мириады таких, как я. Нет, не таких. Я ответственна, я распределяю по рабочим местам, счет на мгновения. Главное – слаженность и четкость. Точность попадания штопальщицы к месту разрыва.

Струны, провода, обрывки нитей, все, что прохудилось и требует ремонта – мы соединяем самым тщательнейшим образом.

На прорыв летит опытная штопальщица, назначенная Советом Департамента. Задается маршрут, ориентировки передаются телепатически. Если ей удается решить проблему – она погибает в тот же миг. Полумагический состав делает ее смерть приятной, в последний момент она видит райских птиц на огромных деревьях. Ей кажется, что она стала одной из них.

Такая гибель почетна, но мы снова вынуждены пополнять свою армию, ищем свежие вливания.

Из новых поступлений отбираются особи женского пола – по некоторым признакам жизненных историй мы можем понять, будет ли героиня рассказа нам полезна впредь. Нам нужны исходники особей, готовых к подвигу, занятых работой настолько, что ни на что другое сил не остается. Стремящиеся к успеху, решающие задачи, не имеющие решения – то, что решить невозможно, но хочется. Верящие в любовь.

Да не смотри на меня так, я ничего ужасного я не говорю. Такие особи способны нейтрализовать разрушительные последствия натиска морталов. И жизнь продолжится. Ведь должна же продолжаться эта самая жизнь? – вдруг заныла Таечка, но резко убрала неуместные интонации:

– Должна, мы на работе.

Мы отбираем нужные образцы, отсматриваем и анализируем исходники, роясь в мусоре, навозных кучах, мы разгребаем хлам. Тратим время на истории людей-пудингов и людей-оборотней, такие нам не нужны.

– А что такое человек-пудинг?

– Тут ничего сложного нет. Человек-пудинг – это человек-пудинг. Хочешь пояснений? Какие тут пояснения? Констатирую факт: людей-пудингов много. Бессмысленных, ноющих, жалующихся… размазанных, как пудинг по тарелке – в вечной депрессии, из которой они не дерзают выйти. Ни вкуса, ни цвета, ни запаха, ни риска, ни азарта.

– А люди-оборотни?

– Тут сложнее. – Таечка изжужжалась, подыскивая слова. Видно, что «оборотни» – головная боль Витального Департамента. – Представь себе человека, от которого неизвестно, чего ждать. Это особая ветвь человеческой породы. Ответвление, вернее. Такой тип характеризуют постоянные колебания из стороны в сторону, носитель может быть беспредельно мил и likable, а в следующие четверть часа – агрессивен и зол. Причины непонятны, смена поведенческого паттерна происходит мгновенно. Такая особь неуправляема, она бесконечно вредна для себя и для других, какие уж тут латания дыр? В любой момент увеличит объем разрыва или перекинется к морталам. Тренингу не поддается.

Верно определить психотип исходника – задача первостепенной важности.

– Но ты описала мужской тип, точь-в точь герой моего бурного романа. Юношеского.

– Мужчина? – деловито прожужжала Таечка.

– Конечно, мужчина. Назвать мужчиной его сложно, но оборотнем – вполне. То мил, то отвратителен, то возникнет, то исчезнет…

– Арина, у нас только женские логи, то есть героини исходников – женщины.

– Женщины… но они так часто одержимы одной мыслью, одной идеей. Фанатичны. Идея семьи – значит, только семья. Идея работы – значит, все остальное решительно отметается, они не знают, как заполнить пустоты, ищут гармонию и не находят, страдают от неудовлетворенности, оставаясь фанатичками и храня верность только самим себе.

– Фанатичные нас тоже устраивают.

– То есть?

– Они ловчее других психотипов, и гораздо стремительнее морталов, им никакой натиск не страшен – они устремлены к цели. Жертвуют собой ради дела, ради успеха, ради любви. В общем, ключевое слово – жертвуют. Остальное неважно. Если фанатика правильно сориентировать, он выполнит любую задачу.

– Запрограммировать, ты имеешь в виду?

– Возможно, и так. Но Арина, помилуй, ты постоянно ловишь меня на слове!

Слова от этого меняют смысл.

– И тех, кто годится в штопальщицы – вы убиваете? Ведь нужны молодые и сильные. Чтобы потом убить их снова, уже «на разрыв-объекте»?

– Глупая ты, Арина. Дурочка. Штопальщицы, выполнившие главную задачу, в момент гибели переходят в другой отдел. Отдел Специальных Историй, где они заново воплощаются и перевоплощаются. Им предстоит пройти один или несколько очистительных уровней. Энергия отдана во благо общего дела – честь и слава! – но отдана целиком. Вся без остатка. Значит, нужно время для регенерации, а это длительный процесс.

Какое-то время живут кошкой или птичкой, колышутся тростником у реки. Нет, это не окончание пути, дальнейшее воплощение зависит от…

– … поведения кошки, птички или тростника?

– Нет, от наличия свободных ячеек в хранилище и осознанной необходимости. – Сухо прожужжала Таечка.

Арина испугалась, что пчелобабочка обидится и улетит, но жужжание продолжилось, тональность поменялась. Ля-минор приблизительно, мягкий и снисходительный.

– Осознанная необходимость – это экстракт из прошлых воплощений, выжимка с учетом энергетических потерь во время почетной гибели. Догибельные заслуги и предыдущие воплощения тоже учитываются. Тщательно изучается поведение в разных ситуациях. И одна деталь, – Таечка замялась, жужжала какое-то время совершенно позабыв обо мне, если я существовала, конечно.

Снова стать штопальщицей наша почетно погибшая сможет очень не скоро. Только пройдя цепочку реинкарнаций, мы называем ее накопительной. Энергия, необходимая для продуктивной гибели во время соединительных работ, аккумулируется очень долгое время.

Собирается, плюсуется, вычитается, долгая и кропотливая работа. Столетия, по вашему. Отбор в штопальщицы – сложнейший процесс. Мы копим, мы отбираем – иначе в решающий момент просто некому будет вылететь на обрыв.

Не будет ресурсов, чтобы сохранить планету в целости. Воцарится тьма, морталы победят.

Единственное секретное правило, я уже говорила, – штопальщицы отбираются из женского состава населения планеты. Традиция. Мортальщики – из мужской половины, но там свои заморочки, мы в детали работы вражеского департамента не лезем. У нас есть разведка, конечно, но в разведку не хочет идти никто. Оттуда не возвращаются, если допущена ошибка. Обрыв воплощений. Вечное небытие. И никакого почета кстати, так как имена пожертвовавших собой держатся в строжайшей тайне, forever classified.

И напоследок: мы отбираем тех, кто нам интересен. Simple.

Таечка завибрировала крылышками, поднимаясь и опускаясь в пространстве по вертикали, будто она привязана к строительной люльке, у меня зарябило в глазах от ее скольжения вверх и вниз. И вопросы накопились, множество.

– А переформатирование – это что? Материя находится на грани исчезновения?

– Такое уже бывало, бывало и похлеще. Не задавай лишних вопросов. В твоем состоянии ты все равно не поймешь ответ. Все, что тебе нужно, объясню по ходу игры.

– Игры? А во что мы играем?

– Терпение, Арина, терпение – главное правило. Я верховный исполнитель – у меня десятый уровень ответственности, я могу принимать собственные решения, но не меняю установок. Департамент Витальной Материи отдает нам приказы.

– А почему ты здесь? – подумалось, но еле заметные искорки пронзили тельце Таечки, она раздражена.

Я решила не спрашивать.

– Вот и не спрашивай. Все необходимое я скажу сама. Ты все поймешь, – ее глаза-телескопы, непропорционально огромные относительно общих размеров изящного создания, заелозили по моему телу, лицу, прощупали оба уха, в конце концов, взгляд обрел устойчивость, будто сканируя запрятанную под лобно-височной костью информацию.

Странно, я действительно воспринимала свою голову как череп. А тело – как скелет, мой собственный.

Но почему же я ощущаю приступы тошноты? И почему Таечка иногда подхватывает разговор, а иногда демонстрирует полную глухоту?

– Потому что не тобой единой. И никто тебя выталкивать не собирается. Я знаю, что ты не готова. Пока. Но отметить некоторую живость твоих мыслей я могу? Ничего странного, я за тобой наблюдаю, отмечаю изменения и скачки состояния той субстанции, которую вы – там – упрямо называете «душой».

– А на самом деле?

– На самом деле – это контейнер для многократного использования. Форма сохраняется, а наполнитель вариабелен – время проживания, место, имя, способ зарабатывать деньги, способ не зарабатывать никогда; женщина – это символ творческого отношения к жизни. У вас – там – законы природы один за другим разгадывают, точнее угадывают, а женскую логику не понял никто.

– Таечка, ты говоришь о красивых женщинах?

– Как ты упрощаешь! Недавно долбила мне: не все зависит от красоты, теперь сама себе противоречишь. Женщина – это не определение пола. Это форма бытия. Женщина не управляет своими настроениями, ее колебания непостижимы, она так же переменчива, как сама жизнь. – Вдруг Таечка прервала свои нравоучения, будто получив ею одной услышанный сигнал. Крылышки завибрировали, она загудела, как гудит, разогреваясь, мотор авиалайнера, готовясь к взлету. Но Таечкин гул едва различим, скорее, это невидимая мною оболочка упаковывает ее, защищая от неблагоприятных воздействий. Там, куда она отправится, не санаторий, явно.

– Арина, я исчезну на время, не пугайся. Страшно тебя с твоими осколками памяти наедине оставлять. Не выпадай. Состояние твое активировано, поддерживай созидательные и конструктивные настроения. Договорились? Тошнота – твои галлюцинации. Вполне нормально после пережитого.

– Пережитого чего?..

– Потом, потом. Пожелай мне удачи. Тут кое-что для тебя есть, чтоб не падала в магическое. – Таечка словно вспомнила что-то, гудение на мгновение стихло.

Бабочка умеет смеяться, глаза-локаторы заискрились от удовольствия.

– Ты же современный человек? Вот и славно. Хайдеггер про всех про вас как сказал? «Усиливающаяся бездумность проистекает из болезни, подтачивающей самую сердцевину современного человека. Сегодняшний человек спасается бегством от мышления… И все же каждый может выйти в путь размышления по-своему и в своих пределах. Почему? Потому что человек – это мыслящее, то есть осмысляющее существо. Чтобы размышлять, нам отнюдь не требуется „перепрыгнуть через себя“. Достаточно остановиться на близлежащем и подумать о самом близком: о том, что касается каждого из нас – здесь и сейчас. Здесь – на этом клочке родной земли, сейчас – в настоящий час мировой истории.»

В настоящий час мировой истории наша героиня, символ творческого отношения к жизни, находится в тюрьме.

Ты же любишь копаться в деталях, искать – кто прав, кто виноват? Смотри. Вместо кино оставляю. – Таечка щелкнула невидимую кнопку, передо мной возник экран, вернее изображение в 3D. Задорная короткостриженая блондинка, крупный план.

– Это она в момент своего взлета. Было время, Наташа смеялась, не переставая. Кстати, она жива и невредима… – густой и липкий воздух внутри пузыря позволял предметам перемещаться без особых сложностей. Предметов не было – я да Таечка, тет-а-тет; но в этот момент пространство заволновалось, показался четырехугольный предмет, напоминающий ремоут контроль, три кнопочки. Предмет плыл прямо на меня, я схватила его, а Таечка хмыкнула и закончила фразу: – но деактивирована. Надеюсь, временно. Она не справилась с тестами, вначале сдавала на отлично – все экзамены! Мы были в восторге. А потом срыв произошел, ты все поймешь, ее вывели из игры в срочном порядке. Но сохранили, исходник уж больно хорош. Сейчас Наташа только слезы вызывает, а когда-то!.. В общем, на перезарядку отправили. Думаем. Может, кошкой или мышкой какое-то время побегает.

– Тростником попоет на ветру… – я от природы язвительна, слетело с языка, тут же пожалела. Забыла, где нахожусь. Но Таечка будто и не услышала. У нее замечательная способность слышать мои невысказанные мысли, и не слышать того, что сказано невпопад.

– Так вот, кошкой или мышкой, те ошибок не совершают. Квалификацию повысит. Статус ее – «обсуждение», по таким как она, тяжело принимать решение. Она – «колеблющийся код». Вкратце – есть главное хранилище с ячейками, они как пчелиные соты утрамбованы. Полное собрание логов, признанных пригодными для изучения. Смотри и анализируй.

Оставляю тебя с Наташей. Думай. Вопросы лучше не задавать, мои ответы тебя только запутают.

– То есть?

– Мир соткан из историй. Вы — там – говорите, что материя соткана из атомов. А она просто ткань, материя эта, и время от времени рвется в самых неожиданных местах. Мы чиним. Она снова рвется. И так без конца. Ничего не меняется. Любая физическая теория всегда условна в том смысле, что она является лишь предпроложением: вы никогда не сумеете доказать ее. Карл Поппер сказал: «Хорошая теория отличается тем, что делает множество предсказаний, которые могут быть опровергнуты». Или, как говорят философы, теория фальсифицирована наблюдениями.

Когда результаты новых экспериментов согласуются с теорией, ваше доверие к ней увеличивается: но если хоть одно предсказание не подтверждается, вы должны его отбросить или пересмотреть. Вы открываете новые законы, опираясь на наблюдения. Решаете задачи, придумываете формулы. Меняете декорации, больше ничего поменять не в состояниии.

История человечества – кровь, пот и слезы, грязь и дерьмо – и все это нам, штопальщицам, приходится разгребать. Гармонизировать хаос. Отчаявшись разобраться в причинах и следствиях, найти ответ хоть на одно «почему», не дающее покоя, вы кропаете еще одно Доказательство Существования Бога. Все, на что вас хватает. Жить, изо всех сил пытаясь хоть что-то понять, потом уверовать в Бога и уйти умиротворенными.

– У меня вряд ли получится уйти умиротворенной. Сколько себя помню, колотеж внутри, я его успокаивала, научилась казаться безмятежной.

– Арина, о тебе мы еще поговорим… Имя тебе неверное дали, верно было бы – Адреналина. Ты в поиске острых ощущений, всю жизнь. Шеф мнение спрашивал, я ответила – такой исходник запутанный! Попросила немного времени. А у меня тысяча и одно дело, как видишь. Еще и с тобой беседы вести. Ладно… сама вызвалась, терплю.

– Но я ориентирована на успех! Это первое условие для победы!

– Победы в чем? Ты вынуждена лезть наверх, потому что «так устроена», ты любишь это повторять. Победа нужна тебе для того, чтобы взобраться на вершину и завыть там от тоски.

– Таечка, что ты такое говоришь!

– Меня уже здесь нет, – продребезжало в ответ, – помни, Арина, каждая история – это тест. Проверка на выживание! – Сверкающие крылышки завинтились в волчок, кружащийся в невесомости, побледнели до прозрачности и исчезли. Откуда-то доносилось отчетливое эхо Таечкиного голоса:

– У тебя на пульте управления просмотром три кнопки – вперед, назад, пауза.

Выключится самостоятельно. Не скучай! – И все стихло.

Я осталась наедине с Натальей, остекленело глядящей в одну точку, меня она не видела. Наташа сидела на тщательно заправленной койке и мерно раскачивалась, издавая звуки, отдаленно напоминающие мычание.

Лог #1. Наташа

Хороша была Танюша, краше не было в селе,

Красной рюшкою по белу сарафан на подоле.

У оврага за плетнями ходит Таня ввечеру.

Месяц в облачном тумане водит с тучами игру.

Вышел парень, поклонился кучерявой головой:

«Ты прощай ли, моя радость, я женюся на другой».

Побледнела, словно саван, схолодела, как роса.

Душегубкою-змеею развилась ее коса.

«Ой ты, парень синеглазый, не в обиду я скажу,

Я пришла тебе сказаться: за другого выхожу.

I

Двенадцать лет назад Наташеньке-Натахе несказанно повезло. Обладательница того самого, единственного билета, как в лотерею выиграла, кому сказать! (Она сама тихонько посмеивалась, представляя ярмарочный барабан судьбы, бумажки внутри, он вертится, а Наташка маленькая совсем, на носочках стоит, шею тянет – заглянуть, как там и что. Праздничный базар, мальчишки носятся с крутилками ветреными, мужичок у киоска хлопушки демонстрирует, ппах! – и бумажная лента выстреливается, или конфетти; многоцветие, пестрота – все для увеселения еще более пестрой толпы; Наташу мама привела, мама Анастасия, и без умолку что-то про удачу рассказывала, мол, она в этом барабане прячется, видишь, ручку вращают – удача как белье в стиральной машине колотится, потом тащи билетик, да не любой, а тот, что прямо в руки прыгнет – тот и твой).

Вытащила, выцарапала у судьбы. Счастливый билет обладал мощными телесами, двумя глазами навыкате, почти посередине широкого лица, и двумя, как минимум, желеобразными подбородками; некоторое количество лишнего веса у выигрышного билетика Наташку не смущало ни капельки! На Наташку билетик смотрел приветливо, это главное.

Она своим Боренькой гордилась, как другие – породистой собакой ротвейлером. Ротвейлера ценят за преданность, а Владимир Зейсович Фридельман не просто предан, он Наташку любил.

И в Нью-Йорке любил, правда, не так сильно как в Москве – он тогда еще россиянином был, но богатеньким. Деловые вопросы решал в гостинице, где Натуся горничной работала; смешливая, задорная – вот этот задор и был ее козырной картой, мужчины комарами вились вокруг, невзирая на скромное Натусино положение – всего лишь в переднике кружевном да в наколке белоснежной, толкает коляску с тряпками и моющей химией от номера к номеру, туалеты скоблит и полотенца меняет, пол трет с усердием, неотразима.

Один из постояльцев-литераторов просветил ее, что на мужчин красивая ладная женщина, занятая уборкой их личного пространства (пусть даже временного… пусть даже не совсем личного), как-то по-особенному действует, желание вспыхивает как пожар, затушить который может только уход из семьи и новая женитьба, мол, у великого поэта Бориса Леонидовича Пастернака именно так любовь с Зинаидой Николаевной начиналась.

Та, правда не в отеле полы скоблила, а собственную дачу держала в чистоте, и не в горничных состояла, а обожаемая жена и соратница большого музыканта Нейгауза. Но полы предпочитала мыть при свидетелях. При гостях, а Борис Леонидович заезжал погостить, закадычный друг хозяина. Наблюдаемое им неоднократно мытье полов хозяйкой дома постепенно превратило обожание в любовь – руку и сердце предложил, много людей несчастными сделал, потому что жить без Зиночки не мог.

Восторг и страсть постепенно улеглись, Зиночка стала мужественной, застыла в отчаянии, Борис Леонидович потом от нее ушел.

У него только стихи писать хорошо получалось, остальное – вкривь и вкось. Нобелевский лауреат! – многозначительно завершил свой рассказ литератор, воздев указательный палец над ухом, будто лауреатство свалилось на поэта с неба, божий промысел. Как счастливый билет.

Имена упоминались Наташе неизвестные, да и нобелевское лауреатство никак не впечатлило, тем более, что речь шла не о литераторе-постояльце, а значит, чужая премия важна для самого рассказчика, не более. История показалась Наташе странной, но запомнилась.

Мытье полов она старалась в отсутствие гостей производить, так и по правилам положено, но некоторые специально в номер возвращались, вроде позабыли какой-то необходимый предмет, и никак не могут найти.

Владимир Зейсович, тот и не придумывал ничего, просил вначале постель поменять, а потом возлежал на свежезастеленных покрывалах, и внимательно следил за Наташенькиными перемещениями. Глазами навыкате вращал, туда-сюда. Он даже встречи деловые переносил пару раз, чтобы во время Наташиного священнодействия присутствовать, за ее движениями наблюдать. Как человек образованный – адвокат для особо важных случаев – в чем они заключались, Наташа поняла много позже, да и то не вполне, а вникать ей лень. Очень занятой человек, чужой, а поди ж ты – ее собственный муж, телефон в доме не умолкал. Когда Володя в доме находился, в месяц неделю, но все это потом, позже… пока что Наташа моет полы, чистит плитку в ванной комнате, а Владимир Зейсович бегемотом растянулся на постели, и держит газету перед собой, может, очень устал и ему никуда не хочется идти. А может, материал напечатали из зала суда, ему срочно необходим именно этот материал, как знать, как знать.

Наташа наклоняется рядом, тумбу прикроватную протереть – газета летит на пол, а Наташа уже в постели, подхваченная неуклюжим мощным объятием, и пикнуть не успела – губы в поцелуе слились. Бегемотовы губы – мягкие, вельветовые. Она ощутила себя бестелесной субстанцией, кашей-размазней, а бегемот нежный оказался, пухлый и бережный. Любовников у Наташи почти что и не было можно сказать, все больше отбиваться приходилось и отмахиваться. Не давала в обиду себя, берегла. Не знала, для чего и для кого, но берегла. А тут – как сознание выключилось, размякла.

Подчиняться бегемоту приятно, она это поняла.

Володя потом свидание назначил, посидеть и поговорить по душам, когда оба освободятся – чтоб по-человечески отношения развивались, не по-бегемотьему. Володя, впрочем, из человеческого репертуара умел, разве что, глазами в нее исподлобья упереться и долго смотреть не моргая, в упор. Наташа пока не привыкла, очень смущалась.

В роскошной гостинице ресторан, договорились, что Наташа войдет, и будет иностранку разыгрывать.

– А ты ко мне клеиться начнешь по-русски?

– Как пойдет, Наталья, после работы надо уметь расслабиться, ты будешь «моя Натали». – Замолчал, чемоданчик у кровати нащупал, раскрыл – а там полное обмундирование для «иностранки», Наташка ахнула. И тут же спросила деловито:

– Ты ничего не забыл? У меня по колготкам стрелка пошла на самом видном месте. Стыд какой И каблуки на туфлях стоптанные. Какая из меня англичанка Натали, ты смеешься.

Владимир Зейсович глубоко вздохнул и направился было к двери, но вернулся, навалился на нее грузным телом, оба в постели, снова. – Володя, ты мне чулок зацепил, ну куда это…

В чемоданчике заветном есть и ситцы и парча, Наташка ахнула от восторга. За Володей дверь пятнадцать минут как затворилась, а Наташа так и лежала, не в состоянии двинуться. Ей давно не было так хорошо. Безмятежно.

Мама Анастасия – только она одна умела дочку ласкать и нежить, игры вот так же придумывали. Певунья и плясунья Анастасия, дочка Наташа вечно смотрела на нее, задрав голову вверх, и обожала немо.

Успехов Анастасия не добилась, мужа-пьяницу прогнала, он еще и скандалами славился на всю округу, они на Щелковской жили, дома высотные, а все друг с другом знакомы. Такое время. Но характер у нее – на десять миллионов, с ней беда не беда, да и бед не было.

Филологиня, а работать устроилась техничкой в элитарную школу, полы и туалеты мыть. Но школа непростая, с английским уклоном, лучшая в Москве. Так Наташа, дочка технички Анастасии, в той самой школе оказалась, откуда прямая дорога в МГИМО. Но этот пункт она решила пропустить, нереально, да и не к чему, даже если прорвешься. Стала уборщицей со знанием английского, в гостиницах, оборудованных для придирчивых иностранных гостей, первое требование к персоналу – speaking English. Мамы Анастасии к тому времени не было, давно померла.

Ни тоски ни жалоб, ни-ни, а изнутри болезнь грызла. Рак обнаружили поздно, когда уже сделать ничего нельзя, долго она не мучилась.

В чемоданчике том все необходимое нашлось – Владимир Зейсович человек основательный. И чулки не позабыл, и колье с сережками, изумруды, у Наташи отродясь таких не было. А платье – сказка! Черное, строгое, с зеленоватыми переливами по подолу и на плечах. И пальто, и туфельки, точь-в точь Наташин размер, как он угадал?

Игра тем вечером удалась, он учил ее русскому языку, она смешно повторяла, изображая сильнейшие трудности в произношении, постоянно переспрашивая. Пили вино и хохотали, оба. Давно Наташа не веселилась от души. И на такси ее домой привез, и откланялся учтиво. Джентльмен.

– А у вас прекрасный английский, мадам.

– Спасибо. Школу хорошую закончила.

– Ну вот и пригодилась школа твоя. До новых встреч! Завтра в том же номере, жду!

Через неделю Наташа уже работала в семейных апартаментах Владимира Зейсовича. Жена и две дочки молчаливо отреагировали на появление в доме новой гувернантки. Понятно без слов, что решения главы семейства не обсуждались. Да и внимания особого ласковый её бегемот ни на Раису Семеновну, ни на Марину с Фаиночкой, младшенькой, не обращал. Возвращался поздно, квартира к тому времени убрана, домашние спят.

Зато в Наташкиной комнате игры чуть не до утра продолжаются. Неудобно целый день взгляды на себе ловить, но что поделаешь, убирала Наташа старательно, вопросов не задавала. Два месяца.

А в один прекрасный день… ну не прекрасный, обычный, но два месяца ведь терпела. И беременность первая.

– Наташа, я нам квартиру купил. Завтра переезжаем. Развод оформляется. Замуж за меня пойдешь?

Это Владимир как само собой разумеющееся сообщил. Только много позже вспоминала с обидой – хорошо, хоть не сказал: «Радуйся, я решил на тебе жениться». На вопрос она ответила утвердительно. Глаза сияли от счастья и уверенности, что ей задумываться ни к чему.

Все за нее решится. Бегемотик у нее умный. И ласковый.

Он обнял ее и долго-долго не отпускал. Дышал шумно, прерывисто. Она и не думала высвобождаться, так бы и стояла. Лучший день в ее жизни.

II

Ирочка родилась пухленькая, глазки ясные, светлые. Для Наташи обустройство новой квартиры – привычное дело. И ребенок тихий, как всю жизнь Ирочка с ней была. Ни минуты свободной. Светлые покои, только-только в порядок привела – а уже новая беременность, новая перспектива: Наташа, собирайся, мы теперь в Нью-Йорке будем жить. Безопасней.

Остолбенела, так с ложечкой Ирочкиной в руке (дочка любила пюре, и супчики, компотики свежесваренные, Наташа готовила по специальным рецептам, с детства помнила, как и что лучше смешивать, чтоб ребенок ждал обеда, как праздника) и застыла. Тут жизнь ее, тут родное и понятное, куда ехать, зачем? И могила мамы Анастасии без присмотра останется, это Наташу расстроило окончательно.

Стирка, готовка, уборка, секс – Володя с ней до сих пор общался «с любовью», равнодушно и посмотреть не мог, когда оставались наедине. Тут же с нежностями, она привыкла.

Весь день как заводная, задуматься некогда, да и хорошие друзья в гостях, поболтать с женами Вовкиных партнеров по бизнесу – радость! Мужчины вдруг слетались как вороны в черных костюмах, все при галстуках. В кабинете Владимира Зейсовича уединяются, говорят о чем-то Наталье неинтересном, но приходили с разнаряженными подругами, может и жены. Чирикают в отдельном уголке, жены-подруги как дрессированные, с полужеста понимают, место свое знают. Наташе их секреты скучны, ей даже тайны Вовкиных занятий не очень-то нужны, ну и что – деньги отмывает, как Вероника говорит, великое дело. Еще она говорит, что Владимир Зейсович – незаменимый человек, без него ни один серьезный вопрос в Москве не решается. Ей, Наташе, дом и ребенок важней. И с новыми подругами она молчала в основном, больше слушала. Если честно, она ждала, когда уйдут гости, и можно снова квартирой, Ирочкой и Вовочкой заняться. В Москве она видела мужа каждый день. Скучать некогда.

Но с Володей разве поспоришь? Как никогда ранее – он ее убеждал! Казалось, он больше самому себе доказательства приводит, но Наташу, всегда покорную – он уговаривал!

– Я, Наташенька, не тебе, я себе усложняю жизнь. Ради тебя, кстати. Пусть Марк наш уже американским гражданином родится. Здесь неспокойно, иногда хочу работу на дом перенести, о тебе с Ирочкой волнуюсь. Такие терки!

А там мы купим дом, сама выберешь, ты какой дом хочешь?

– Вова, дом… – тут Наташа задумалась. Понятия не имела, какой она хочет дом в заокеанской стране, где никогда не была. Но дом – это покой и счастье. Все по-старому. Ирочка, Марк – она уже видела сына бегающим по воображаемым лестницам, у него отдельная комната, не вместе с Ирочкой чтоб, у него солдатики игрушечные, машинки, она купит самые яркие, и чтобы гремели, и с мотором, как настоящие. И картинка возникла: они с Ирочкой в бассейне, Ирочка учит братика плавать. Или тренера наймем. Вода в бассейне должна быть нормальной температуры, регулируемой. Да, это важно, плавание для детей – главное. Здоровье и гибкость. Мама Анастасия шутила часто – вот будет у нас, Наташа, дом с бассейном – поплаваем, это легкие развивает, вода массирует кожу, всю жизнь мечтала о доме с бассейном!

Да и не шутила, она всерьез мечтала, бассейн пусть внутри дома, а не как в фильмах показывают – под открытым небом, нет, ей такого для детей не нужно. Загорать – шезлонги во дворике поставим… а вода под крышей пусть. И волнений меньше.

– Володь, я дом с бассейном хочу! Безопасный бассейн, детям полезно, нам с тобой тоже есть, где резвиться. Если что. – Бегемот удивился сперва, но пухлый рот непроизвольно растянулся довольной улыбкой. Не ошибся в Наташе, он у нее по-прежнему, первым пунктом идет, она врать не умеет, говорит, что думает. За это и полюбил. Потерся животом о женин фартук, что означало, сейчас подхватит ее и в спальню понесет, если донесет, конечно. Нет, вес Наташин для бегемота – соломинка, но чаще всего ласки начинались уже на полу, до кровати доставить не успевал, да и зачем эти приличия, Ирочка десятый сон видит. – И чтобы спальни у детей отдельные, у каждого своя. – Пробормотала Наташа, высвободившись из затяжного поцелуя, дыхание перехватило. Вздохнула глубоко, мысль закончила: – И паркет практичный, полы легче мыть.

Не Нью-Йорк на самом деле, Бруклин. Район для состоятельных русских, Манхэттен-Бич, после аэропорта английский почти не нужен. Это Наташа поняла, когда, наконец, нашли дом – «такой, как мечталось» – к тому моменту она привыкла переезжать. Две квартиры сменили, нервотрепка неописуемая, Наташа на сносях, они с бегемотиком ругаются гораздо чаще. Московское их житье-бытье, даже ту его часть, где она в «персональных служанках» активно разрушала пусть не крепкую, но семью, Наташа теперь вспоминала, как сказочный сон.

Не приживалась она тут. Сама от себя не ждала. Оказывается, ей не все равно, где налаживать быт и обустраиваться. Раздражало все, а главное – община русскоговорящих, не из политкорректности так, лица совсем другие, Наташа не знала, как с ними разговаривать, хоть и по-русски.

До Брайтон-Бич рукой подать, там пестрота, как на той ярмарке из детства. Но ярмарка запомнилась праздничным калейдоскопом, а здесь – и не Москва, и не Россия, и не Америка. Место, где остановилось время. Вокруг грубо размалеванные женские лица, ярко-синие веки, разудалого цвета щеки, румяна покрывают морщины, делая их заметными вдвойне. Огромные серьги в ушах, золотые украшения хвастливо выпячены, но кажутся бижутерией, не отличишь. По тому, кто и во что одет – легко определить время прощания с родными пенатами, стиль сохранялся в точности, – одежда, прическа и маникюр, Наташа вначале удивлялась, но скоро привыкла.

Магазины смешные, на вывеске «Парижский стиль», а внутри обычный ассортимент комиссионки 90-х. Реклама на русском и английском, концерты звезд эстрады в ресторанчиках, а ресторанчики – эпоха начала перестройки, ни дать, ни взять. Шумно вокруг, говорливо. Гортанно. А ювелирные магазины! Самоварное золото, искрящиеся витрины, она никогда не думала, что можно столько немыслимого настрогать из отборных сортов драгметалла, выглядящего крашеной медью. Но покупателям нравилось! Именно этого они и хотят, блеска – много, и напоказ! Как дети малые. Магазины удовлетворяют спрос, только и всего.

Ей объяснили, что Брайтон – это законсервированная Одесса семидесятых. Или восьмидесятых. Кому что ближе. Почему Одесса, ей встречались люди из Махачкалы и Рязани, но выглядели все примерно одинаково. Может, когда этническая группа, сдунутая ветром перемен, слетается в определенной точке, то нет индивидуальностей, а есть группа кочевников, наподобие цыган? И начинается неизбежное «бренчание монистом» как эхо родного дома? Даже если дома никакого монисто не было.

Переезд – не смена декораций, когда-то налаженная жизнь закончилась, но продолжают обрываться календарные листки, жизнь-бред в разгаре. Странно, раньше она не придавала большого значения внешнему виду людей, но сейчас ей смешно. Рестораны, кафе, вывески, одежда – сиротское ретро. Район воспоминаний о том, чего уже не вернуть.

Наташа не хотела вспоминать, хотела жить долго и быть счастливой разнообразно, не как вчера и позавчера, она мечтала о новом американском опыте!

Отправлялась на расчерченные бесконечные улицы Манхэттена, где ширь и гул, особый нью-йоркский гул – но на нее смотрели с отчуждением, ей вежливо улыбались, скользили невидящим взглядом, не более того. Людей она и не успевала рассмотреть. Голову запрокидывала, всматриваясь в стеклобетонные этажи, в неистовые рекламные нагромождения, в музыку гудящей сутолоки, клаксофонию огромного города. Чужого, она здесь никто.

Когда ты никто, тебя будто и нет.

В ресторане на 57-й улице людно, как всегда. Наташа входила, озираясь, скованно улыбалась официантам. Хостесс подхватывала ее за локоток:

– Хай, велкам! но подождите немного у барной стойки, вы записаны, и когда столик освободится… Наташа подсаживалась к барной стойке, ожидая, но тут начинались бульварные шоу, а не «новый американский опыт». Чаще всего, ее принимали за искательницу приключений, чьи услуги нужно оплачивать, а вовсе не за гостью из Англии, как они играли когда-то с Володей (когда это было? Да и было ли? Ни Ирочки, ни Марка и в помине, первое рандеву… и как он все продумывает заранее! Коробейник, ярмарочный чародей, – и полным-полна коробушка – заводной, влюбленный, широким аршином мерил, теперь как обрушилось после переезда, все изменилось – планы строит молча, по-прежнему. И вообще замолчал, слова из него не вытянешь, если не в духе. Деловые заморочки, клиенты загривок истрепали, подожди, Наташа, не до тебя – это она слышит часто, это все чаще и чаще).

Однажды парень, похожий на мексиканца, с изжеванной спичкой в зубах, подсел рядом и без обиняков, напрямую:

– Ты работаешь? Почему здесь? Договоримся?

Наташе кровь в лицо ударила, вскочила, как ошпаренная. Я мать двоих детей и жена миллионера! – хотела она крикнуть мерзавцу, но осеклась. Выбежала из ресторана, бросив на стойку смятый пятидолларовик за кофе, на ходу натягивая перчатки. На улице поймала такси и вернулась к себе на Манхэттен-Бич, район для богатых, никогда за заговаривающих друг с другом, кстати.

Пустые замершие улицы, состоятельные люди добрососедских отношений не любят. Скрыто, тайно, тихо, себе на уме. Без шума. И дом с бассейном внутри, Володя условие выполнил. Дом искали долго – две квартиры переменили, Марк родился в одной из них. Нервотрепка, хлопоты. Но пока счет на минуты шел – продолжалась та, прежняя жизнь, сноровистая Наташа и ее бегемотик, муж, дома пребывал часто. Обустраивались яростно. Сообща. Документы, клиники, страховки, Наташа в этом не понимала ничего, Володины заботы – он даже похудел от навалившихся перемен, ему идет. Наташа не упускала ни минуты, чтобы приласкать его. Марк – вылитый бегемотик, но глаза – Наташины, и волосики кудрявятся. Послушный, умненький, никаких с ним хлопот. Ирочка и Марк – подарок судьбы, в дополнение к Володиным подаркам, о них особый сказ.

Наташа как белка в колесе крутилась, но не выкручивалось у нее, до бассейна в доме и дойти не успевала.

Чуть подросли Марк и Ирочка – гувернанток детям наняли, повара, целый штат теперь у Наташи на Манхэттен-Бич, в трехэтажном доме с летней террасой и садиком.

Свободна, когда заблагорассудится, нанятые человечки любые проблемы решают. И местом дорожат, Наташа не скупится. И как она умудрялась без посторонней помощи обходиться? И главное – все успевала играючи!

В Москве привычно, там проще и понятней. Как заводная трудилась, но в охотку, будто пела. Здесь – и Володя чаще срывается, если не в отъезде. И по физиономии пару раз съездил: мы в ресторан идем, а ты все с тряпкой ползаешь, полчаса на сборы даю, и колье вот это с серьгами надень! Чтобы королева!

Ну и что? Если в далеком задымленном Манхэттене, где днем и ночью не смолкает гул и не утихает суета, на нее как-то странно реагируют. Она для американцев чужая, отсутствие акцента не спасает. Может, челка над открытым лбом чересчур золотится. А может, все русские женщины для того сброда «с миру по нитке», что заполонил центр Большого Яблока, – проститутки по определению.

Супруга миллионера Фридельмана обязана выглядеть сказочно, на людях легенда о необычайно счастливом союзе поддерживалась старательно.

Совсем недавно Наташа и вправду обожала мужа.

А теперь у нее мужа нет. Появляется Владимир Зейсович на неделю в месяц, а то и в два. Остальное время – в Москве, в Новой Зеландии, на Тайвани, в Лос-Анжелесе, в Мексике – мотается по миру как заведенный, с одного авиарейса на другой, еле поспевает. Бизнес, Наташенька, куколка моя. Страховая компания интернэшенл, мать твою так, и…

Про «и» Наташа и сама догадалась. В Нью-Йорке их окружали другие люди, люди с Брайтон Бич, как она их окрестила – жены в нарядах от местных портных «с шиком», в огромных золотых украшениях, непременно избыточных. Новый круг, исчезли шепчущиеся на кухне жены-подруги, они теперь общались весело – и если Володя бросал коротко – сегодня ужинаем в ресторане – это значило, что Наташе предстоит нарядиться, чтобы украсить собой компанию серьезных людей. Клиентов или инвесторов. Бандитов, короче.

Бегемотик ее и разглядеть не успевал, одной усталостью мужа и постоянной озабоченностью сыта не будешь, Наташа загрустила. Как он теперь небрежен, да и видит ли он ее, в самом деле? Свою на все сто процентов «счастливую жену»?

Подарки не доставляли радости, Володя привозил что-то или покупал и преподносил ей поделки, что так популярны среди эмигрантов, иного Владимир Зейсович теперь не понимал. Нужно соответствовать, выделяться нельзя. Партнеры не поймут, начнут подозревать, а добропорядочность и преданность Владимира Зейсовича никем под сомнение пока не ставилась. Но только дай повод, на куски порвут. Эту фразу он часто повторял. Наташа привыкла представлять себе их обоих, разорванных на куски. Наверное, эти куски потом – по законам мафии – едят бешеные собаки. Страшно.

Быть такой же, как женщины его партнеров – раскрашенной во все цвета радуги, говорливой и надменной, разодетой в крикливое и несочетаемое. Наташа исполнительная, понимает. Хорошая фигура и девчачья задорная стрижка помогали скрасить общую картину, Владимир не понимал в чем дело, но его жена теперь казалась ему благородной, изысканной! Модель с плаката об американской мечте. «Как ей на пользу переезд, однако!» – он недоумевал. И тут же в очередной раз приходил к выводу, что полностью прав, остановив свой выбор (законная жена к тому моменту вызывала у него раздражение напополам с ненавистью) на этой простушке-горничной. Вон, как его простушка развилась! И вовсе не такая дура, как иногда кажется.

– Это твое влияние, ты меня создал заново, любимый! – Наташа вытягивала губы для поцелуя, они прилюдно замирали в трепетном объятьи, окружающие аплодировали и завидовали. Некоторые принимались обнимать собственных жен, за столом воцарялась идиллия, телячьи нежности супружеских пар были апофеозом таких собраний. Оркестр не терял компанию из виду, вкрадчивые гитарные переборы поддерживали настроение. Звучание постепенно переходило в нечто гимническое, затем танцевальный разгул, танцуют все! Наташу приглашали с удовольствием, она душа компании! – Владимир ею доволен. Да и собой.

Она пила вино и хохотала, часть обязательной программы. Приглашала мужа на танец, улыбалась, обнажая идеальные зубы, всем, кому Владимир Зейсович велел. Часами выслушивала исповеди подвыпивших жен разных возрастов, с которыми теперь связана одной цепью, золотой и яркой.

И никак не могла взять в толк – отчего же ей так невесело с ними? Или остальные притворялись так же умело, и сценарий встречи отбивали, как чечетку? И женщины, и мужчины?

Наташа уже поняла, что ее миллионщик, ее мешок с деньгами, «самый востребованный адвокат в мире» – связан с криминальным миром путами неразрывными. От людей, что помогли ему встать на ноги когда-то, сколотить изрядный капитал, ему не избавиться. Радует его это или огорчает – она с ним не обсуждала.

Наташа чувствовала себя рыбкой, выброшенной на берег, она задыхается, бьет раздвоенным хвостиком по песку – все реже и реже. Ей нечем дышать – здесь, в доме с бассейном, в покрытых пылью прошлого ресторанах с оркестрами и бесконечными «гоп-ца-ца», принимая гостей – не друзей, а нужных и серьезных людей, они шутить не любят. Своеобразный протокол нарушить никому не позволено. Это ее новая жизнь. Ее поистершийся от времени счастливый билет.

В этой новой жизни она совершенно и безысходно одна. Переезд переиначил, а если быть точной – сломал ее счастье, оборвал, да так резко!

Одинокая женщина – замужем, с двумя детьми и мужем миллионером (надо отдать ему должное, он не скуп и счетов не проверяет, у Наташи четыре банковских карточки для ежедневных, мелких и крупных трат и значительных приобретений) – будет рада тому, кто согласится стать ее другом. Ей не с кем разговаривать, совсем. Единственная радость – недавно она купила, наконец, вполне приличный «Мерседес» в фирменном салоне. Новенький, кремово-бежевый, сказка!

Среди людей она чувствовала себя чужой, как в той элитарной гимназии, «дочь технички», о чем с ней разговаривать? Одноклассницы с презрительной гримаской вздергивали плечиком, мальчишки над ней смеялись – Наташенька, тут на полу под батареей пятно, тщательней мыть надо, маме скажи. На превосходном английском с ней говорили, практиковались.

III

Иешуа Бенджамин Харон темные очки носил постоянно. Черное дитя Бронкса, обладатель мутной биографии и крепкого мускулистого тела, вызывавшего восторг у женщин любого возраста, знал Нью-Йорк, как свои пять пальцев, выжить умел в любой части огромного города, но предпочитал Бруклин. К тридцати годам он приобрел особый шарм, сочетал развязность с вежливостью. Если нужно – был обходителен. Ориентировался в ситуации превосходно, менял образы, как перчатки. Перчатки, правда использовал в особых случаях – когда нужно уйти незамеченным от часовщика с изделием, для Иешуа не предназначенным, или из ювелирного магазина – с браслетом-колье-цепочкой из драгоценного металла. Сбывать «сувениры» – плевое дело, лавочки скупщиков повсюду, его принимали, как своего. Имени не спрашивали, он тоже не задавал лишних вопросов.

Не задавать вопросов он приучился за недолгий период работы стриптизером – было и такое в его разнообразной жизни, наполненной событиями, о которых предпочитал не вспоминать. В ночном клубе на Брайтон Бич Иешуа пользовался шумным успехом, только успевай отбиваться от любительниц острых ощущений. Он не отбивался. Его время – их деньги, но работа движущегося манекена надоела ему быстро. Он растворился, не увольняясь. Стиль Иешуа – исчезать, не оставляя следов. Он не брезговал ничем, но предпочитал долго не задерживаться на одном месте. Иешуа полон нерастраченных чувств, сейчас он охотник или жертва, но придет время – и его истинное лицо откроется. Нежное и прекрасное, он умеет быть преданным, умеет любить. Он не охотник, он вольная птица. Куда хочу – туда лечу, неуловим.

Двадцать восемь профессий сменил, привык выпутываться из стычек с «чужими» целым и невредимым; острый глаз натренирован – мгновенно оценивал, как войти и как выйти. Сам себе хозяин, постоянно начеку. Настороже. Работал и грузчиком, и налетчиком, и моделью у известного фотографа – совсем недолго, с фотографом Матиасом, популярным среди своих – расставался громко. Иешуа не улыбалась перспектива торговли лицом, зачем его должны видеть чужие люди? Запоминать?

Никуда не годится.

Вдобавок, Матиас проявлял признаки влюбленности, надо что-то объяснять? Приватные танцы для клиенток – одно, а сладострастные жесты, назойливое поглаживание его собственной задницы, даже ущипнул пару раз! – Иешуа совсем не нравилось. Матиаса он обчистил немного для порядка, и исчез. Иешуа – вольная птица, пропитание себе найдет, в клетке сидеть не намерен.

Но эта женщина – она не вольная птица, она в клетке сидит, пусть и золотой, но прутья у клетки прочные – сегодня подарила ему котлы Breitling, настоящие. Девять штук баксов, не глядя. Чек выписала в магазине, надела Иешуа на руку, и смеялась от радости, что ему понравились часы. Легкость такая! Все у нее легко: я тебя люблю, это сюрприз, ничего особенного, Иешуа чуть не заплакал. Наташу не нужно уговаривать или красть ее карточку и быстро уносить ноги. Она угадывает его желания, даже не так, она целыми днями думает – какое бы еще желание Иешуа угадать в точности. Такого в его жизни не было. Он задержался.

Растворяться, исчезать – зачем? Куда?

Какая разница, что Наташа на семь лет старше, таких великолепных женщин у него отродясь не было. Уличный мальчишка, брошенный родителями в двенадцать лет. И хорошо, что брошенный, с родителями он на панели стоял и деньги у него забирали. Мамаша с папашей пили, курили и кололись безостановочно. Остекленевшие глаза, сморщенная кожа, в доме смрад и грязь. Иешуа Бенджамин Харон, 11 лет от роду, выучил главный урок: спортивная форма, трезвость и чистота – первые правила выживания. Даже сидя в помойной яме – сохраняй опрятность, никого не волнует – как. Кто на что учился. У жизни законы волчьи.

В тот день Наташа выехала на новеньком «Мерседесе», маршрут ее не интересовал. Машина была ее увлечением, она каталась по разноэтажному городу с упоением, получасовые пробки в центре ее не смущали. Есть районы идиллические, дома из серого камня, для спокойных и благоустроенных людей. Есть районы показушные, устремленные к звездам махины давят, распластывают.

Прохожие смотрят прямо перед собой, ничего не замечая, меряя километры ускоренно, ни на миг не отвлекаясь от единственной мысли – успеть вовремя! Добежать, не опоздать. Соревнования по спортивной ходьбе, часто на шпильках – нью-йоркские дамы предпочитают высокие каблуки, любительницы комфорта в кроссовках встречаются, но не так часто, как рассказывают.

Районы типовых домов Манхэттена, крыльцо непременное, широкие ступеньки с железными перилами. И как они тут живут? квартиры дорогие, а все на виду, ни войти не выйти. Лондонский типовой проект. Увеличиваются номера улиц, – и в какой-то момент начинаются почти трущобы, по виду небезопасные. Наташа предпочитала хай-вэй, скопление железа, машины мчатся или стоят – неважно, внутри каждой из них – своя особая жизнь. Семьи с убаюканными дорогой детьми, женщины с подчеркнуто деловым взглядом, сосредоточенные на дороге суровые лица мужчин. Но на светофорах мужчины тут же озираются по сторонам, автоматически. Красный свет, линия машин впереди – водитель откинулся на сиденье и пялится сквозь стекла, видит он что-то или нет? Заученная смена позы, они так расслабляются. Водители соседних автомобилей ей улыбались, иногда подмигивали. Но Наташа глядела на них равнодушно, недосягаемо прекрасная в своем роскошном авто. Знай наших, локти искусаешь, а не дотронешься!

И не догонишь.

Иногда она бросала машину на парковке огромного молла, и часами гуляла по этажам, рассматривая безделушки, шарфики, платья – без разбору примеряла, что в глаза бросается.

Светлый строгий костюм – узкая юбка с коротеньким пиджаком – ее развеселил. Не для походов в рестораны с компанией, конечно. Она рассматривала себя в огромном зеркале торгового зала, в примерочной узко и тесно, толком не разглядишь. Идеально сидит! Но спросить бы у кого-то, раньше она с мамой советовалась, у Анастасии вкус отменный, и Наташку приучала – не ищи в обтяжку, затянутые в ткань женщины выглядят смешно. Оставляй немного воздуха, чтобы ни у кого не оставалось сомнений, что тебе удобно, и это для тебя главное. Некоторая небрежность женщине к лицу.

Наташе не нравилось выбирать одежду. Володе теперь все равно, как она выглядит, оценить ее шик некому, она отправилась в примерочную, чтобы снять обновку, как несостоявшуюся. Зачем? Шкаф и так ломится от бессмысленных вещей, их и надевать стыдно. Джинсы и свитер – ее униформа в течение дня, свитера она предпочитала светлые.

– А костюмчик как для вас и сшит, умеете выбрать вещь! Элегантно!

Бархатный голос, вкрадчивый и одновременно властный, раздался прямо за ее спиной, над правым ухом. Наташа резко оглянулась. Высоченный негр смотрел на нее с нагловатым одобрением, глаза скрыты за стеклами темных очков, атлет – струны мышц, упругость мускулов, сложен фантастически! Черные джинсы и майка обрисовывали его подтянутость как нельзя лучше. Наташа оторопела, невольно залюбовавшись, таких стиляг она видела на обложках мужских глянцевых журналов, наверное, он знаменитость – пронеслось неожиданно, но почему знаменитость?.. стильная кепочка, сдвинутая к затылку, замысловатый кожаный браслет на правой руке, невесомый черно-белый шарф, облегающий мощную шею с массивным серебряным крестом на длинной цепочке, но это детали. Она увидела инопланетянина, стопроцентного американца, победителя жизни, черного Аполлона. Он на минуту показался ей видением, галлюцинацией жаркого дня, хотя в торговом центре работали кондиционеры, но душно, душно.

Видение прикоснулось к ее локтю, смахнуло прядь со лба – с Наташиного лба, небрежным жестом, будто ему позволено. «У американцев так принято, наверное», – придумала она извинение для незнакомца.

– Я до сих пор не представился, моя профессия – байер, приобретаю коллекции для продажи на fashion show, а в перерыве – шоппер-дизайнер, даю бесценные советы женщинам, желающим сочетать последний шик в моде со своей неповторимой индивидуальностью. Иешуа Бенджамин Харон, – произнес атлет в кепке, протягивая визитную карточку. Да, на одной из визиток Иешуа Б. Харона именно так и написано: стилист, байер, дизайнер. Шоппера он придумал на ходу. – А ваше имя, прекрасная? Донна Белла?

– Меня зовут Наташа. Просто Наташа. Очень приятно познакомиться, – она протянула руку для пожатия, в Америке так принято, она знает. Но Иешуа, склонившись, ее руку нежно поцеловал. Нежно и коротко, одно прикосновение губ, доля секунды, никаких поползновений длить поцелуй, как бы случайно увлажнить ее кисть слюнявым облизыванием, нет. Одно мгновение. И по телу Наташи разгулялась дрожь, как к оголенному электрическому проводу прикоснулась. Новый знакомый смотрел ей прямо в глаза, она смущена и растеряна.

Костюм они купили, решение принято быстро. И два пестрых веселых платья впридачу, он выбирал, она примеряла – Иешуа одобрил, смерив ее оценивающим взглядом знатока. Да, он знает пару маленьких и очень эксклюзивных (он изменил тон, подчеркивая, что магазины для избранных, голос зазвучал интимно – Наташу будто волной обдало, затрепетала с ног до головы) магазинчиков, может составить компанию – в этом огромном сарае блузку выбрать вряд ли удастся, а как дополнить костюм он уже видит. Пакеты с покупками он подхватил, другую руку предложил ей, слегка согнув в локте – опирайтесь, красавица!

По бутикам они слонялись до вечера. И туфли, и не две, а три блузки, и подходящие сережки с браслетом нашли, домой она вернулась возбужденная, с горящими глазами. Забыла, что взгляд может так засиять от пополнения гардероба. Ей казалось, к вещам она давно уже равнодушна. Крутилась перед зеркалом, подбирая сочетания, и выяснилось, что она может быть чудо, как хороша!

Даже Володя, приехавший в конце недели, отметил, что Наташа несказанно похорошела. Он вспомнил ту, прежнюю девочку, с лица которой никогда не сходила улыбка блаженства безо всякой на то причины.

– Что-то случилось?

– Не знаю. Наверное, рада тебя видеть. Разве это странно?

Нет, ничего странного в этом нет. Два дня Владимир посвятил семье, поклялся не вспоминать о делах, и слово сдержал. Они наградили прислугу внеплановыми выходными, и снова играли – Наташа с Володей, Марком и Ирочкой – в саду, в бассейне, на террасе. Обедали вместе, гуляли вчетвером – погода выдалась чудесная, со стороны океана дул легкий ветерок, наполняя пригоршнями воздуха подол нового пестрого платья. Володе понравились платья, и блузки, и костюм.

– Что-то в тебе такое появилось… Моя Наташа – дорогая женщина! Да, моя дорогая Наташа, для тебя все усилия, у меня есть главное – ты и дети. Не думай, что я о тебе забываю, нет, ни на минуту! Но ведь ты не одна, с тобой Марк и Ирочка, дом – видишь, в нем можно спрятаться от людей, наш дом – укрытие и мой главный секрет, тайна. – Володя с трудом находил слова, явно подзабыл, как общаться с женой дружески.

Но явно старался говорить ей приятное, подбадривал. Многие месяцы, ненадолго приезжая, он говорил с ней «дружески» только во время ресторанных сходок, с глазу на глаз внимания на нее не обращал, да и в поездках, если и вспоминал, то мельком – что нее взять, обо всем уже поговорили, голова совсем другим занята. Купли, продажи, банковские переводы, лавина расчетов, процентовка, перекидывание активов из страны в страну, вынужден метаться по миру, сидя на одном месте капитал не увеличишь.

В его конкретном случае, по крайней мере. Да и что нервничать? Преданная жена, налаживает быт, растит отпрысков – живет же она как-то, управляется? А у него есть тыл, надежный тыл, где тиски ежедневного напряжения можно слегка расслабить.

Дом полнился смехом и лаской, идеальная семья, что еще нужно для счастья?

Только одно – его причина. Третий лишний, как отвечала мама Анастасия на дочкины вопросы: а почему у нас нету папы? – Нам разве нужен третий? Он и появится, так все испортит. Разве нам плохо вдвоем, Наташенька? Третий – лишний, поверь.

Наташа верила. Но почему, когда появляется еще один человек – и смотрит на тебя с восторгом (Наташа была уверена, с восторгом, как же иначе?) – муж, норовивший сбежать из семейного гнезда при первом удобном случае, снова становится тем самым ласковым и неуклюжим бегемотиком, с которым она когда-то, почти теряя сознания от блаженства, сочеталась браком. Наверное, это хорошо, когда семья разрастается. Ну всем ведь хорошо, не так ли? Наташа зеленела от навязчивой тоски, а теперь ожила! Она приносит радость обоим – и Владимир Зейсович доволен, и ее тайный обожатель настойчив, только муж за порог – раздался звонок, специальный телефон «для Яши» она хранила в секретном ящике шкафа, плотно обернув бельем.

Он ведь и на следующий день после их первого шопинга позвонил – спрашивал, как новые платья поживают, не разлюблен ли костюм с блузками. Через час они встретились, на ней снова джинсы и линялая майка, но витой шанелевский браслет, вчера купленный украшал запястье той самой руки, что днем раньше была протянута для пожатия. Первым делом она купила два телефона – для себя и для Яши, имя Иешуа ее пугало.

– Так нам будет удобней. – Она записала новые номера в контакты новеньких «BlackBerry». И поняла, что ей нравится дарить ему подарки. Она ощутила себя хозяйкой. Теперь ее время дарить и миловать, приказывать и благодетельствовать. У Яши трудная жизнь, он вырос на улице, его никто никогда не жалел, об этом он рассказывал ей, пока они бродили по тихим улочкам Бруклина – подальше от назойливого внимания знакомых.

У обоих сиротское детство, они оба привыкли бороться за выживание, удивительно, так много общего! Правда, Яша несколько младше ее, но так даже лучше. Наташа, как старший друг, будет его жалеть. Кто говорит об измене мужу? Они друзья, им приятно часами шататься по городу, заезжать в отдаленные уголки, находить уединенные кафе и маленькие ресторанчики – и говорить, говорить, говорить. Наташа рассказывала все, о чем думала за время, прошедшее со дня переезда. Как хорошо в Москве, там я и не знала, что может нахлынуть такая жуткая тоска, без причины ведь!

С какого-то момента говорила она одна, Иешуа слушал. Инстинкт, отшлифованный уличным опытом, его не подвел. Наташа – его удача! Ведь он никогда не вторгался в одиночество хорошеньких состоятельных женщин, проще освободить их от бумажника или драгоценностей, проходя мимо, невзначай. А тут – безграничная искренность, Наташе как будто все равно, обманет он ее или нет, она об этом не задумывается!

Вскоре появился на его руке великолепный экземпляр «Breitling» – не украденный, не в залог или «возьми, поноси пока» – купила, не задумываясь, а как радовалась, что ему часы понравились! Он и правда оторопел. И вроде равнодушен к дорогим вещам, вполне довольствовался подделками, ценные вещи тут же сбывал. А тут…

Друг Джордан через пару недель его не узнал. Столкнулись нос к носу в мрачном квартале Бронкса, где жил Иешуа, они почти соседи. Тот чуть мимо не прошел, пришлось окликнуть. У толстяка Джордана, подельника и свидетеля всех его метаморфоз, челюсть отвисла.

В пивном баре беседовали, и челюсть Джордана отвисала все явственней. Циничный и равнодушный друг рассказывал ему о женщине по имени Наташа, и он влюблен!

– Я вначале подумал, прикид краденый у тебя. Сейчас понял, что ты влип, парень. Миллионерша на «Мерседесе», говоришь? Ну-ну. А дома ты у нее бываешь? Там же…

– Я не спешу, Джордан. Мы с ней и не спали еще. Тут другое, совсем другое. Мне с ней хорошо. Просто видеть, по улицам ходить. Мы же тобой, бро, жизни не видели. Тебя любила когда – нибудь белая богатая женщина? Не старуха, что жизнь себе хочет продлить

– … или укоротить, – ухмыльнулся Джордан.

– Ничего ты не понимаешь, бро. Наташа – особенная. – Иешуа хотел продолжить рассказ, объяснить, но почувствовал, что заплачет. Его ведь никто и никогда не любил. Он привык к готовности загрызть каждого, кто встанет на его пути.

IV

Наташа так трепетно охраняла территорию огромного дома от посторонних, что любовь случилась, наконец, в ее новеньком «Мерседесе». Как хорошо, что он почти месяц не прикасался к ней, у них была романтическая история, вполне. От переизбытка впечатлений, еще не выровняв дыхание после крутого секса, она в тот же день вынула из бардачка запасные ключи от главных ворот и черного крыльца. Перед тем, как проститься с ним и скрыться за высокой калиткой. Расстаться с Иешуа она была не в состоянии, ей необходима эта ночь. И проснуться рядом, непременно. От его поцелуев Наташа то теряла сознание, то обретала вновь, но уже другое, измененное.

На время Иешуа снова превратился в дизайнера, но шопинг прост – они вошли в отдельную комнату, мечту каждой американки – «walk-in-closet» – Иешуа выхватывал с полок какие-то тряпки, ему доставляло удовольствие надевать и срывать их с нее, черт его знает, что творилось в этой комнате-шкафу, пока, наконец, они не уединились в супружеской спальне миллионера Владимира Зейсовича. Кровать пригодилась только затем, чтобы уснуть, крепко обнявшись под утро.

Наташа вскочила первой, хотя никто их не тревожил, в доме тихо. Прошла по этажам – в кухне нашелся живой человек, повар – отрапортовал, что дети на прогулке, с шофером и няней, обед готов, стал оглашать меню.

Натренированным тоном Наташа остановила его и отпустила восвояси. До завтра.

Красавец-атлет спал беспробудным сном, она прилегла рядом, вслушиваясь в ровное дыхание первого мужчины в ее жизни, заставившего позабыть обо всем.

Они проснулись, Наташа приказала Иешуа одеться, он так бы и нежничал в постели до следующего утра, – любовники спустились вниз.

– Я давным-давно не чувствовала голод, сейчас готова съесть быка! Что тут у нас? – ринулась открывать крышки кастрюль и сковородок.

– С меня достаточно кофе, крепкий кофе по утрам, ничего больше.

– Это утро, по-твоему? Четыре часа дня! Ты прав, поднимайся, я принесу завтрак наверх. Дети с няней вернутся в любую минуту. Поднимайся и сиди там тихо, не выходи, тебе и незачем – в ванной есть все необходимое. Жди меня, милый. Я скоро.

Она проводила его глазами, так и застыла, глядя нежно и растерянно. Вослед. Волна воспоминаний отхлынула, и она безо всякой причины захохотала, когда закрылась дверь спальни и шаги оборвались.

V

Иешуа незаменим. Обнимает – и чувствуешь себя щепочкой на груди великана, Наташа тянется к нему всем своим естеством душой и телом, они неразделимы! Они – единое целое.

Детей учит плаванию как заправский тренер, занимаются два раза в день. Наташа избавлялась от челяди по-максимуму. Кого-то отправила в отпуск, других рассчитала, с кухней и уборкой она справится. Няням объяснила, что будет звонить по необходимости, благо две работают, одна занята – другая свободна. – Так, Яшенька? Я правильно делаю? —

– Тебе видней.

– Сейчас? Сейчас у меня в тумане все – и ты, и что будет дальше. Туман не рассеивается, а мне нипочем.

– Туман. А я думал, у тебя легкость в голове.

– Ну да. Я будто пьяна. С утра до вечера – представляю, как мы с тобой одни останемся. И ты будешь со мной. Постоянно боюсь, что пойдут разговоры, а разогнать не могу, привыкла. Как мне от всех избавиться?

– А зачем? Пусть идет, как идет. Поверь, тут столько народу в доме крутится, друг друга в лицо не узнают, помнят обязанности и молчат. Просто. Им и дела нет.

По утрам Наташа поднимала Ирочку и Марка, короткая гимнастическая разминка с Иешуа, десять минут в бассейне – и дети докрасна растирались жесткой махрой полотенец, одевались и бежали наперегонки завтракать.

Хорошо, Иешуа – тренер, который часто бывает в доме. За две недели быт практически устоялся. Когда репетиторы делали уроки с детьми – Наташа с тренером тут же исчезали, оба. Куда – а чья печаль? Могли и дома оставаться

Иешуа она называла Яшей, ей понятней – а в теле бурлило и клекотало, вулкан страстей. Нет, сгусток энергии. То ли светлые чувства нерастраченные, то ли дурная кровь.

Вызывала няню, если они с Иешуа отлучались надолго, и, как ей казалось, организовала быт наилучшим образом. Готовила самостоятельно – ну, разве что шофера отправляла за покупками, в дом он и не входил. Ждал в машине, детей возил в школу и обратно. Нет, отказаться от лишних людей в доме не светит. Наташа напряженно соображала, как быть – ведь Володя приедет, пойдут слухи! И нашепчет каждый свое.

– Решай сама. Я могу здесь не появляться, могу приходить тайно, но мы будем видеться. Если хочешь – так же часто, как раньше. Встречаться, по улицам гулять, кататься на твоем Мерседесе.

– Ой, а я такую машину видела! Спортивный Bugatti-Veyron, последний писк! Битый час рассматривала, она как кузнечик экзотический, навороченная. Черная с красными крыльями.

– Ну и что? – он только хмыкнул.

– Хочу тебе подари-ить.– Кокетливо протянула она.

– Такое ощущение, будто ты испугана, что я без подарков сбегу. Переодела меня, переобула, рубашки как у миллионера. А ты знаешь, к хорошей жизни привыкают быстро.

– Да ты и без пятитысячных костюмов хорош. Это я не тебя, я себя радую. Ты не представляешь, как я счастлива! А потом ты такой… сексуальный в этих смешных костюмах. На тебе черные туфли «Армани» – у меня кровь к вискам приливает. Но при чем тут туфли. Ты нагишом красив! Яша, ты и не знаешь, как ты красив! Бог от земли. Черный бог черной земли. – Она посмотрела растерянно, что-то вспоминала. – И вот еще что. Машину я беру на себя, но все равно. Возьми эту карточку, – она вытянула первую попавшуюся из колоды кредитных в комоде… ну, не первую попавшуюся, а ту, что реже всего трогала, держала для «особенных покупок». Володя ей никаких инструкций по карточкам, надо сказать, не сообщал. Тратила она до сей поры умеренно, а центы пересчитывать Владимир Зейсович считал последним делом. Это к разорению ведет. По его мнению.

Иешуа молча взял карточку и поцеловал Наташину руку. Что-то в нем на миг мелькнуло рабское, затравленное. Но руку целовал так же, как и в первый раз. Коротко – и с достоинством.

– Наташа, спасибо. – Он помолчал и добавил, неожиданное, – ты меня так любишь, ты так добра! Я никогда не видел женщин, подобных тебе хоть в чем-то. Спасибо. – Слезы мерцали в глубине его удлиненных глаз, слегка восточный разрез, откуда? Необычно, Наташа любовалась. Она каждой черточкой его любовалась, подолгу молча рассматривала. Инопланетянин. Мой американский опыт. Моя жизнь, мой настоящий мужчина, мой единственный.

Сейчас ее американский опыт стремительно направился к черной лестнице, пробормотав по пути, что спешит, ему срочно нужно уйти.

Вернулся он только к ночи следующего дня. Появился неслышно, дети уже давно спят. Тишина. Когда он возник в дверном проеме спальни, Наташа вздрогнула.

Она бросилась к нему, обняла – но он мягким жестом ее отстранил. Из сумки, висевшей на спине, вытащил небольшой бумажный пакет, положил на столик у кровати.

– Наташа, это подарок тебе. Разверни сама.

Она почему-то сразу поняла, со странным предчувствием беды осторожно высвободила черный, зловеще блеснувший под лампой пистолет. И отбросила его на пол, как будто коснулась змеи, готовой ужалить. Миг – и реальность вернулась. Кто он, ее возлюбленный?

Муж, пропитанный криминальными связями, сколько времени мучилась – и любовника нашла, способного на все. Ей мгновенно захотелось вернуться в привычный быт, наполненный тоской и скукой, безопасный и уютный мир. Впервые ей стало стыдно, стыдно и больно – выгнала бы всех, начиная с милого друга Яши, и носилась бы по своему дому припеваючи. Плавала бы с детьми, кормила их супчиками и рыбой по особому рецепту, сама возила бы в школу, уроки бы проверяла, ведь мама Анастасия ей помогала! И мужчин, при ее-то красоте! – в доме отродясь не было. А я… – Впервые она подумала о себе с отвращением. Это я – змея подколодная, я – шлюха, и не достойна жизни. Грешна, прости меня Господь, да ведь не простишь.

– Зачем? Зачем ты это принес сюда? – голос Наташи дрожал, впервые она смотрела на Иешуа с ужасом.

Он сел с ней рядом, обнял.

– Я и дня не могу без тебя прожить, Наташа, – повторял, целуя ее шею, плечи, – и она постепенно размякла, тело ее наполнила знакомая нега, от бедер по всему телу разливалось тепло, колкая дрожь в ступнях. Они снова вместе, это главное.

Через два часа беспрерывных ласк, клятв в вечной любви и взаимных восторгов она снова увидела пистолет, казавшийся ей таким зловещим – и небрежно произнесла:

– Яшенька, милый, а ты знаешь, на что тут нажимать? И патроны есть?

– Конечно, есть. Ты меня удивила вначале. Я старался, выбирал такой, чтобы понравился – это английский пистолет последней модели, легок и удобен в обращении. У женщины должно быть оружие. В Америке у всех есть оружие, это нормально.

– Но это же нелегально! Должно быть право на хранение оружия в доме, я читала правила.

– Правило одно: чужой человек вломился – убей злоумышленника! Дурочка ты моя. В дом могут ворваться воры, грабители, на тебя могут напасть, я не хочу постоянно волноваться. Поверь, в этой стране у всех есть оружие. Одевайся. Поедем куда-нибудь в уединенное место, найдем заброшенный пустырь. Ты умеешь стрелять? Ничего, я тебя научу.

Они стреляли всю ночь напролет. В нескольких километрах от Бронкса, нашли тупичок, с Яшей и там не страшно. И в два тира заехали. Иешуа везде принимали, как своего. Под утро Наташа смеялась без передышки. Затейник у нее Яша! С ним не соскучишься.

Спрятали пистолет в гардеробной – запихали в сумку, пристроили между Наташиными нарядами. Место запомнила? Хорошо, и лучше не перекладывай, ты одна должна знать, где он лежит. И я. В случае чего – ты под моей защитой, усвоила?

Наташа усвоила. И стрелять научилась, и прислугу за нос водить, и с детьми видеться, и – ах да, Иешуа, тренер по плаванию, иногда занят, а когда свободен, то постоянно в бассейне, учит Марка замысловатым прыжкам, помогает Ирочке правильно распределить силы при плавании брассом – ничего сложного, девочка. Правильное дыхание, и смелее вперед!

На Ирочке специальные очки, шапочка, заглядение. Дочь успела привязаться к Иешуа, постоянно спрашивала совета, за завтраком тоже. А Марк, как он восторженно смотрит на огромного учителя-атлета! Советы – как лучше питаться, чтобы в школе жирным не дразнили, ему очень важны.

– Ты живот подтягивай, а спину ровно держи. Смотри на приятелей как победитель, понял? Серьезно смотри. Серьезным мужчинам верят.

Худо-бедно время шло – но беззаботная радость Наташу не покидала. Дети уже на каникулах, Наташа отправила их в Коннектикут, там в детском летнем лагере оздоравливаются вместе с нянями, полтора месяца. Лагерь с хорошими рекомендациями они с Иешуа нашли, Володя не возражал. Наташа убедила его, что если выдастся свободное время, они смогут куда-то уехать вместе, лето ведь. А она так редко видит мужа!

И нельзя сказать, что разлюбила вовсе. Она была не одна, муж – опора и благополучие, это ведь совсем другая любовь – к человеку, с которым привычно и спокойно. Так она теперь думала. Ее перестала раздражать его неуклюжесть, стремление уйти от разговора с ней в разговоры с партнерами. Да и о чем им разговаривать? Наташа полна мыслями об Иешуа. Когда-то страдала, что муж ее оставил одну. Теперь ей все равно. И модные женщины из его компании безразличны. Как и компания в целом. В рестораны они по-прежнему ходили, но теперь смотрели на Наташу иначе. На нее «посматривали». Она часто замечала заинтересованные взгляды, а одна из жен ей подмигнула.

Владимир Фридельман приезжал в Нью-Йорк все реже. Плотно обосновался в Москве, чем он занят – Наташе и дела нет. Она не волновалась. У нее вдохновение, она творит свою жизнь. Вначале металась – а вдруг Володя узнает? И как может она двух мужчин совмещать, да еще в одном доме, несусветная глупость.

А кто решил, что глупость? Зачем по закоулкам бродить, грязные гостиничные матрацы испытывать? Ее оставили одну. Бросили. А она не одна. Сама все устроила, и греха на ней нет. Не может живая женщина в расцвете лет постоянно в окно смотреть или по магазинам шляться.

У нее целых два мужа. Один содержит ее, другого – она. По справедливости. Иешуа ей нужен, она волнуется, когда его подолгу нет. А вдруг уведет кто? Атлет, красавец. Взглядом мрачен порой, но Наташа раньше с чернокожими не общалась, возможно, это нормально.

VI

Взгляд Иешуа действительно темен в последнее время. Владимир Зейсович вернулся, хозяин. Ему, Иешуа, туда и ходу нет. Наташа не задумывается, чтó он делает, чем занят. Она вообще не задумывается. Устроила наилучшим образом, как-то поговорить пытался – отмахнулась: пусть идет как идет. Занята, о будущем подумать некогда. Подожди, любимый, – только и сказала, по ее мнению, его по свистку можно пускать и прогонять, у Наташи все просто – мы ведь так любим друг друга!

А он первый из трех, уверенно себя чувствующих в одном доме людей, потерял покой. Толстяк Джордан с насмешкой на него глядит – так сильна любовь, что мальчиком вокруг русской красавицы бегаешь? А узнает она про все твои делишки, что тогда запоет? Джордану серьезное дело предложили, пора за работу, бро. Партия товара перевозки ждет, беру тебя в долю. Деньги пополам, ах да, тебя теперь деньги не интересуют, понятно. Но ты подумай, если что – знаешь, как меня найти. Возьми вот на пробу, чистый продукт. И никакого риска.

Насчет риска Иешуа Б. Харон в курсе, попадешься – не отвертишься. Опять на дно, паспорта и маски менять, скрываться. Сегодня здесь, завтра там. Снова за старое. Иешуа, может, впервые себя человеком почувствовал. Они с Наташей – нормальная семья, третий лишний. Третий – Владимир Зейсович, птица залетная, а не муж. Справки он о нем навел, человек серьезный. Тем более, тратить его деньги приятно.

За это время Иешуа в хороший дом переехал, район тихий, безлюдно вокруг. Платил наличными, кредитная история у него такая, что с официальными компаниями лучше не связываться. Друзья помогли. И меблишку прикупил кое-какую, обустроился. На черный день. Никогда не надо забывать, что все может перемениться.

Быть частью чужой семьи порядком поднадоело. Деньги для Иешуа – вода, сколько ни пьешь, а снова захочется пить. Новую машину Наташа ему присмотрела, договаривается. Иешуа невозмутим, его дело – принимать подарки с достоинством.

Но достоинство он напоказ демонстрирует, неспокойно ему. Свою дозу покоя Иешуа принял, нет, не из Джордановского пакетика, пакетик спрятал, пригодится когда – нибудь. Наташина преданность на какое-то время сделала его другим – податливым и мягким, расслабился. Никогда раньше такого с ним не было. Впрочем, об этом он часто думал. С нарастающим беспокойством.

А Наташа спала спокойно. И с Володей, и с Иешуа ей очень хорошо. Третий не лишний. Ей снова повезло. Она выходила на ежедневную прогулку по утрам, шла через деревянный выкрашенный голубой краской мостик, смешной тут залив Шипсэндбейд – или это канал? Никогда не задумывалась, что отделяет дома солидных людей от бруклинской суеты. Манхэттен-Бич – заповедник, здесь ценят покой и размеренность. В одну сторону пойдешь – узенькая речка, в другую – бескрайний океан. Владимир Зейсович спит еще, его любимые оладьи она приготовила, кофе на подогреве. Проснется – а в доме тишина и благолепие, он это ценит. Сегодня, он заранее предупредил, они идут в ресторан «Татьяна», это на самом берегу океана, по дощатому настилу идешь, и яркая электрическая надпись на красном фоне, столики и снаружи и внутри, сердцевина Брайтон-Бич, там большая встреча. Гудеть будут долго, но их женщины ее больше не раздражают.

Встречи с друзьями мужа теперь представлялись Наташе весьма приятными. Ее улыбка сражает наповал, оденется она, как положено. Чтобы не выделяться. И пусть Володя будет ею доволен, в конце концов – благодаря ему она так беззаботна, отказа нет ни в чем. Наташа выпьет шампанское, немного совсем, и будет мечтать о том сладком моменте, когда Володя уедет, и в доме воцарится Иешуа, ее бог и царь. Глаза сияли от блаженства, она улыбалась неназойливо приветливому солнцу, не пряча лица, загар украшает.

Владимир Зейсович изучал русскую газету, когда она вернулась. Биржевые волны его встревожили, акции важных для него компаний скачут вверх и вниз, непредсказуемо. Он оглядывался, в поисках мобильника, нужно отдать приказание «срочно продавать!». Хлопнула входная дверь, Володя рассеянно взглянул на жену – завтрак превосходный, спасибо! Ты готовишь лучше повара, кстати, почему его нет?

– Взял расчет, у него что-то переменилось. Но я ведь прекрасно справляюсь?

Телефон ощутился в кармане халата, но перед тем, как нажать нужную кнопку, Владимир вгляделся в лицо жены, впервые внимательно вгляделся за долгое время.

– Тут многое переменилось. Не понимаю пока. И ты другая, женственная необыкновенно! Ты всегда женственна, но происходит что-то еще, я пока не могу понять. Не могу понять. Странно. – Он машинально отдавал приказания по мобильнику, а вторым планом в сознании шло: в моем доме большие перемены. Очень большие. Соображал он быстро, заниматься несколькими вещами одновременно – дело привычное. Что—то не так, и в постели Наташа совсем не та; услужлива и безотказна по-прежнему, но будто не с ним, отстранена. Впрочем, черт разберет этих женщин, они теперь действительно редко видятся. Ему стало не по себе. Он совсем не знает, как она живет, что делает. Подруг у нее нет, детей отослала куда подальше. И занятия никакого нет, равнодушна к любому предложению.

Домашняя курица, что с неё взять? Владимир бы ума лишился от такого однообразия. А может, она и правда, давно не в себе? Надо бы отпуск взять, Наташа права. Нет у него таланта семью радовать, только и может, что обеспечить. На миг Владимиру, уверенному и успешному, решающему деловые задачки без труда, стало стыдно. Стало не по себе.

– Наташенька, у меня под левой лопаткой заныло, мне бы лечь.

Она засуетилась, захлопотала – Володенька, врача? Да нет, я полежу немного. Пойдем, я в спальню тебе подняться помогу, массаж сделаю, у меня масло специальное, потом уснешь на полчаса, будешь как огурчик! Устал ты, любимый.

Через полчаса Володя очнулся, успокоила его Наташа, как заправский специалист. И где она таким движениям научилась? Действительно, свеж и бодр. И в голове полнейшая ясность.

– Наташенька, а где зеленая карточка, она среди банковских лежала, я что-то не видел ее давно. Забыл тебя предупредить. Ее трогать нельзя, ты с нее ничего не снимала?

– Да я и не помню. Я внимания не придаю, мне что зеленая, что синяя… ты ничего не говорил. Это ведь наши деньги?

– Не совсем наши. И не совсем мои. Наш общий с друзьями счет, я как главный хранитель, на мне все средства. Эта карточка – особая.

– Ну что ты волнуешься понапрасну, лежит, как всегда, где положено. Я посмотрю, не вставай. У меня карточки сложены, но я тремя пользуюсь, этой в сумке нет, точно помню.

Она точно помнила, что именно эту, зеленую, она вручила Иешуа. На траты. Чтоб ему не обидно было, чтобы не чувствовал себя неполноценным и зависимым. Откуда ей знать, что общак?

VII

В знаменитом ресторане «Татьяна» на Брайтон Бич – шум и зычные голоса, хозяева жизни гуляют, официанты сбиваются с ног, снуют с огромными подносами туда-сюда, возникают из ниоткуда, стоит только взглядом повести – услужливы, любой каприз! «Фуагра у нас сегодня отменная, добавить? Там посредине стола – приметили уже? – фирменные перепелочки с чечевицей, сейчас подложу вам, отведайте, приборчики заменить? А вино какое предпочитаете, бокальчик пора освежить, а-а, вам водочки? У нас восемь наименований, the best in town, какую предпочитаете?»

Гостя из виду не теряют, внимательны – и черно-белая спецодежда блестит, и салфетка через согнутый локоть перекинута, и спина изогнута особым образом – по направлению к гостю, от бедра. Царский приём, денег потраченных никому не жаль. Сервис по высшему разряду! Почтение и почитание, популярное место. И тосты за здоровье каждого из присутствующих, никто не забыт.

«За успех нашего общего дела! Ура!» – заорал, что есть мочи упитанный блондин, рубашка в разводах, сияющие ультрафиалетом павлины по белому полю, и супруга рядом, глаза синим подведены, обширные телеса красной с переливами тканью обтянуты, губы алым полыхают (помада подобрана к платью, строго под цвет), добавим смоль волос, разбросанных по плечам, Кармен! Как верная подруга, она тут же подхватила, мужу в тон: «Ура!» И все разом грянули, громыхнуло, будто война. И присутствующие вот-вот в атаку ринутся, только подкрепятся немного – и в бой.

А за стеклянной стеной, для удобства посетителей, обзор широк – неспешные ласковые волны Атлантики, мир за окном и покой. Семейные стайки гуляющих, воркующие парочки ищут уединения, лица Наташа не различала.

На эстраде – маленький оркестрик (скрипка, ударные, контрабас, электропианино – стандартный набор для хорошо посещаемого русского ресторана), надрывается кудрявый брюнет с артистической фамилией Альпийский, пиджак искрится люрексом, впечатление, что микрофон ему только мешает, хотя он ухватился за кронштейн, как за спасательное приспособление – для устойчивости, наверное.

А где ещё, как детям, можно веселиться —

Как не на Брайтоне, столице кабаков?

Сюда под утро даже можно завалиться

И танцевать аж до потери каблуков!

Наташа обворожительна, она счастлива и спокойна, как давно они никуда не ходили вместе! Так бы и жили нормальной семьей, никакой Иешуа бы не встретился. У нее бегемотик ласковый, вот как сегодня – и целует ее, и танцуют они безостановочно. Весь вечер.

Но взгляды Наташа ловила странные. И показалось, что партнеры с женами перешептываются, не отрывая глаз от раззадоренной пары. Выпила она больше, чем обычно, хотела отстраниться от любопытных, но нехорошие предчувствия одолевали, неведомо с чего.

Пока она прихорашивалась в туалете, ей стало нехорошо. «Вы сладкий яд, вы горький мед, вы божество, вы сущий дьявол, я вас ищу, от вас бегу, я не люблю вас и люблю…» – неслось сверху, из банкетного зала. Она ощутила тошноту, рвота подступила к горлу, еле успела склониться над унитазом. Прихорашиваться пришлось заново.

Когда вернулась, слегка пошатываясь – взгляды резкие и насмешливые, кусучие, как москиты в летнее время. Да, время летнее. Что ж ее так крутит, и спазмы рвотные подступают снова, усилием воли остановила. «У вас небесные черты, о нет, уродливая маска, вы черно-белы, нет, цветны, вы так грубы, в вас столько ласки!..» – не унимался певец, наяривала ошалелая скрипка, и поддакивал на контрабасе тощий долговязый парень, отрешенно, с ленцой перебирающий струны.

– Володя, нам пора. Я отравилась, по-моему. Пойдем – потащила она его к выходу, он и не попрощался толком, пока ее не было беседовали оживленно. О ней? Да что ж ей так муторно? И мутно так, что каждый чужой взгляд воспринимается как оскорбление или насмешка.

В машине Володя мрачнее туч, Наташа держалась рукой за живот и просила прощения за сорванный вечер. Володя молчал. Дорога домой недлинная, но показалась бесконечной, он так и не проронил ни слова.

А подъехали – мотор заглушил, обошел машину спереди, но не руку ей подал, а выволок из машины, как нашкодившего щенка.

– Ну я же не виновата, не виновата, что отравилась. – Спазмы душили ее, ей в туалет нужно, срочно. Володя, пусти-и!

Но он тащил ее за собой, втолкнул в дом и ударил наотмашь, не медля.

– Захлебнись блевотиной своей! Проститутка! я тебя из грязи взял, в грязи ты только и жить можешь. Любовничек твой сладкий, свечку тебе в рот поганую – уголовник и тюрьма по нему плачет. Смрадного негра-стриптизера в дом привела, гадина! мало того, что рога мне наставлял с комфортом, мне все-е рассказали! – так еще и половину общака нашего на ветер! Меня же теперь убьют, попросту за ноги к столбу подвесят!

Рыдающую Наташу душили рвотные приступы, она захлебывалась слезами и кровью – бегемотик Володенька разбил ей губу, пинал ногами в живот, она лежала на полу без движения, разве что ухватить его за брючные штанины пыталась, но Владимир Зейсович отпихивал ее руки, он разъярен.

– Володя, я тебе все объясню, тебя никогда дома нет, я…

– А теперь у тебя и дома не будет, тварь, крыса, предательница! За все хорошее, что я для тебя сделал!

– Я любила тебя честно и преданно!

– И его любила честно и преданно. Чикен мой, да ты ж на передок слаба! Курица! Я знал это, всегда знал, но такое!.. Мать двоих детей! C ублюдком в моей постели! С мелким воришкой уличным, да ты хоть знаешь что-то о нем?

– У него – Наташа заикалась, повернуть голову уже не могла, в горле хлюпало, – детство тяжелое, он без родителей рос, как и я…

– Мамочку нашел, в моем доме! На мои деньги! На средства моих товарищей, тварь ты подзаборная. Развод с тобой мне ничего не будет стоить, ты же дурочка. И денег тебе не дам, и детей заберу. Верну туда, где нашел, поняла? Я ведь тебя любил! Я счастлив был! Я тобой, паскудой, гордился, фотографию всем показывал, жена Наташа и детки, Марк и Ирочка! Забудь! Даже как звали их забудь, какая ты мать, ты кукушка!

– Ты определись, кукушка я или курица. – Ей хотелось кричать, но голоса не было, лишь сдавленный сип, а Владимир Зейсович продолжал бушевать, втаптывая супругу в пол, как виноград месил в бочке. Мял.

– Птица без адреса и фамилии. Пригрел на груди змею! Двух пригрел, два приемыша у меня. Наташа и – как его звать-то, хахаля твоего черномазого?

– Иешуа Бенджамин Харон, – голос за спиной Владимира Зейсовича раздался одновременно с выстрелом. В затылок, вполне профессионально. Черный пистолет, хорошо знакомый Наташе, блеснул между Яшиных пальцев, это последнее, что она запомнила. И кровавую слизь мужниных мозгов на ступеньках – Наташа ведь заползла таки на лестницу под градом сыплющихся на нее ударов и отборного мата. В недрах Владимира Зейсовича забулькало, голос оборвался. В тот же миг она упала, потеряв сознание от ужаса и не прекращающихся спазмов в желудке.

Первым делом Иешуа поднял ее, отнес в ванную, осторожно раздел, окатил ледяным душем, она от холода пришла в себя. Зуб на зуб не попадал. И как пробку вышибли, вырвался наружу рвотный фонтан, но мутить ее перестало. Зато завыла отчаянно, истошно: Уби-и-или, уби-и-или! Ох горе какое, уби-иии!..

Сидела голая в холодной ванне, раскачивалась из стороны в сторону и вопила от тоски. И оттого, что ничего уже нельзя исправить. Никогда. Теперь ни жизни тебе не будет, не смерти – будто чей-то голос ей говорит. Чтобы заново не грохнуться в обморок, она завела шарманку громче прежнего:

– Да что ж ты наделал, ирод окаянный, и откуда ты взялся на мою голову!

Иешуа не слушал. Он поставил Наташу на пол, в полотенце завернул, нежно приблизил ее к себе и застыл. Не шевелясь. Целовал мокрые волосы, нос, плечи, царапины и кровоподтеки, слизывал свежую кровь. Целовал долго и сосредоточенно, ощущая, как она успокаивается в его объятиях, утихает. И потом на полу не близость телесная, а священнодействие, как только он один умеет. Волны блаженства вновь катились по Наташиному телу, она и всхлипывать перестала, не то что выть.

– Наташа, я тебе укол сделаю, дай мне руку, поработай кулачком, и ни о чем не думай. Случилось то, что должно было случиться. Я разберусь со всем этим… Я ведь правильно сделал, ты согласна со мной? Обещал тебя защищать, помнишь? Этот мешок жира и дерьма над тобой издевался. Он тебя убивал. Он собирался помешать нашей любви. – Иешуа говорил с ней и ловко вводил в вену тот самый состав – чистый продукт! – что Джордан всучил ему на пробу. На несколько дней хватит. Он понес ее в спальню, уложил на кровати, поцеловал на прощание, но любимая равнодушно смотрела перед собой. Взгляд понемногу соловел, бледность не исчезала.

– Сейчас ты уснешь, Натали, уснешь спокойно. Тебе не о чем волноваться, я позабочусь о каждой мелочи. Устрою наилучшим образом. Спи, любимая. Завтра я тебя разбужу, будет новый день.

VIII

Не так редко он проникал сюда, когда хозяин был в доме. Подсматривал. Мягко ступая, подслушивал под дверью, за которой его любимая спала с законным. Ничего, кроме ровного сопения спящего мужа, Наташа спала тихо. Никаких звуков, наводящих на мысли о супружеском рае, ни разу. В этот день он почувствовал беспокойство, тревога росла. Не ревность и обида, а именно тревога. Ему показалось, что-то страшное может произойти. Он пришел на защиту. Защиту самого себя, прежде всего.

Черный ход в доме известен, и он давно научился быть невидимым.

Но в этот раз шум и крики, Иешуа прислушался. И понял: настал его звездный час. Метнулся за пистолетом, на второй этаж пришлось лезть по карнизу, иначе сладкую парочку внизу не миновать, они у самой лестницы. Глухие удары, и Наташины стоны заставили Иешуа двигаться молниеносно. Звериная ловкость движений ему всегда помогала, он выпрыгнул в окно уже с пистолетом в руках. Дальше – пустяк. Он просочился в дом с парадного входа и в нужный момент возник за спиной ненавистного хозяина дома. Один выстрел, всего один выстрел. И с ненавистным супругом покончено.

Через какое-то время они поженятся, Иешуа станет управлять огромным деньгами. Можно будет забыть о рейсах с «товаром», о метаморфозах и перевоплощениях. О масках и новых адресах. Он станет обычным бюргером, скучным и всем довольным. Будет читать газету по утрам, помешивая серебряной ложечкой сахар в наперсточной чашке. Наверху спит женщина, с ее и Божьей помощью он больше ни в чем не будет нуждаться. Никогда. Иешуа даже перекрестился.

Он спустился вниз, пятно на лестнице, на полу, стало темно-бурым. Хозяин дома грохнулся на ступеньки плашмя, лицом вниз, Иешуа попробовал его сдвинуть – понял, что нужна помощь. Джордан ответил по телефону так, словно ждал звонка именно сейчас, звонка от Иешуа, приглашавшего на милый пикничок по очистке территории от малейших признаков присутствия хозяина дома. Вернее, от его тела.

В ожидании помощи, принялся счищать кусками бумажных полотенец засыхающие пятна. Намочил полотенце, всерьез выдраил пол. Ничего, он из всех передряг выпутывался, и тут решение найдет. Другого выхода не было. Он поступил правильно.

Толстый Джордан беспечен на вид, появился с коронной усмешкой полного безразличия, но от увиденного остолбенел.

– Бро, мы так не договаривались, тут мокрое дело, я…

– Успокойся. Все объясню, вознагражу и не обижу. Впервые, что ли?

– С русской мафией мы пока не связывались. Ты вообще, в курсе, кто этот тип? – Джордан метался по холлу, жестикулируя. – Важная птица, за ним серьезные люди. Из-под земли достанут.

– А из-под воды не вытащат. Действуем быстро и четко, не дергайся.

Он нашел огромную белую скатерть в кухонном шкафу, расстелил на полу.

– Вот, будет ему саван. И тащить удобней, ты упаковывай пока, машина стоит перед воротами, в гараж не поставили. Оберни, оберни плотней, я пока в гараж сбегаю, тут веревки нужны и мешок, потом объясню. Действуй.

В кармане усопшего он нашел ключи от черного лимузина, порядок. – Я мигом, жди. Ну что ты рот раззявил, действуй!

Тело они обвязывали веревкой, переругиваясь, вдруг Иешуа стукнул себя по лбу – забыл, сбегал в гараж, притащил еще один мешок, топор, клещи, запасную веревку уложили груз в багажник, туда же загрузили увесистые камни из сада – я тебе позже объясню, зачем, но Джордан понял, не маленький. Главное – поскорей отправиться в путь, пока любопытные не проснулись от шума, да тут никому и дела нет. За плотно запертыми дверями живут. Нос друг от друга воротят. Русские. И этот обрубок еще обзывал его черномазым! Язык Иешуа понимал, ярость, охватившая его, пока он слушал и наблюдал, не оставила ему выбора. Да и сейчас держала на ногах, такая работа никому не нравится. Потом все это кончится, кончится. И будто и не случилось ничего. А что случилось? Ничего не случилось. В нем снова ощеривал зубы загнанный волк, коротко брошенный взгляд перепугал даже Джордана.

Он вел машину через мост Вераззано, к Статен Айлэнд, стремясь уехать как можно дальше от Манхэттен-Бич. Место, где можно избавиться от тела, от машины и пистолета. Диковатое местечко на Миддленд Бич он давно наметил. Комар носа не подточит. Остальное – потом. Разберемся. Но местечко Джордану не понравилось, по его мнению Ред Хук гораздо надежнее.

Три часа метаний и тяжелого физического труда – суматоха, они с Джорданом постоянно цапались – у меня совсем другие планы на эту ночь, мы о таком не договаривались, твоя жизнь – твои проблемы, что теперь будет? Дружок ныл, как девица с театральных курсов. Ничего удивительного, нервы. Но приказы Иешуа он исполнял в точности, старался.

Тело они с Джорданом предали воде. Мешок с камнями плотно примотан к ногам, океан проглотил новую жертву, коротко поперхнувшись, но круги разошлись быстро, водная гладь спокойна и безмятежна на вид. Огни огромного города вдали, тут везде огни огромного города.

Все наспех – и машину жгли, номера предварительно открутив, Иешуа разрубил их в мелкие ошметки, и от пистолета избавились, бульк! – и круги разошлись, гладкая поверхность.

Тяжелая выдалась ночь. Во время суматошных действий по зачистке следов преступления – мощный адреналиновый всплеск, у обоих. Очень хотелось безнаказанности. Не забыть ничего, не ошибиться. Километров пять молча шли по ночной дороге, потом разъехались по разным адресам.

Отсыпаться.

– И не звони мне, бро, забудь эти три часа. Навсегда забудь. Тебе приснилось.

Джордан угрюмо кивнул на прощание. Он устал.

Через пять часов Иешуа очнулся в собственной постели, голова тяжелая, будто били. В первый момент он удивился. Что-то случилось? Произошедшее в Наташином доме память упорно выпихивала, но то, как он крадучись вполз в жилище супругов – вспомнил. Как чуть позже они вернулись, как вспыхнул скандал. Отвратительный скандал. И гулкая точка выстрела.

Выстрел прозвучал отчетливо, и разбудил его окончательно. Темная ночь, тихие волны, горящая машина.

Наташа.

Вчера поехать к ней не было сил. Он стал бояться ее большого дома и неожиданно ощутил, что Наташу он тоже боится. Это удивило до крайности. Да, по-старому не будет, муки непереносимые. Иешуа дал себе клятву изменить ситуацию, и клятву выполнил. О жизни «потом» он не задумывался. Ему казалось, они будут счастливы. Наверное, у него шок. Он где-то об этом читал.

Его звериный инстинкт кричал неожиданное. Иешуа обязан позвонить в полицию. Пока не поздно. Иешуа не хочет сидеть в тюрьме, а тут можно и пожизненное схлопотать. Чушь. Он позвонил Наташе, но телефон молчал. Oh, my! он сделал ей укол, она жива еще? Где-то там избитая, обдолбанная женщина, как бы ему хотелось никогда ее больше видеть! Такие мысли его самого удивили, вчера, до этого выстрела, ему хотелось только одного – прийти в дом хозяином. Но там ведь все чужое. Не его.

Он снова проник в дом на Манхэттен Бич с черного хода, простая предосторожность. Лучше, чтобы его не видели здесь. – Наташа, Наташа! – но тишина и безмолвие в ответ. Он еще раз отметил, что следы крови отмыты превосходно. Никакого намека на происшедшее вчера, порядок и покой. И шум воды в ванной. Он поднялся наверх.

Она встретила его с улыбкой блаженства, впрочем, именно так она на него смотрела, когда им никто не мешал.

– Я проснулась с легкой головой, ты знаешь! Ничего не помнила, ни—че—го! А взглянула в зеркало – боже, какой ужас! Держала лед, меняла мази, у меня есть специальные, да чего у меня только нет, за лицом и телом я ухаживать умею. Примочки из бодяги почти все утро делала. Но какой результат, посмотри, я как новенькая! Правда, Яша? Теперь наносим макияж – и – сюрприз, сюрприз – мы вместе идем, куда?

Потом скажу. По-отом! Ты будешь мной доволен! Жди внизу. Кофе в машине сделан, я тебя так ждала! Уверена, ты еще не завтракал.

Иешуа не завтракал. Иешуа обдумывал, как ее бросить. Всего полчаса назад. А теперь…

Она совершила чудо. В кухню вошла женщина, тщательно причесанная и накрашенная, следы побоев то ли исчезли, то ли замаскированы, но не видны! Как это может быть? Такого не бывает. Но рядом с ней Иешуа неожиданно успокоился. Он поверил, что ничего особенного не произошло. Ведь он именно этого и хотел! Жить здесь, быть с ней вдвоем, хозяином в доме. Да-да-да.

Наташа спустилась в гараж, вывела бежевый «Мерседес», как породистого коня из стойла.

– Ау! Садись скорей, мы опаздываем!

Она чуть не забыла, тараторила Наташа по дороге, ведь сегодня – срок доставки заказа, минуту терпения, ты все поймешь!

Огромный автосалон, Наташин бежевый «Мерседес» тут же пропускают, служители расступаются, менеджер выбегает навстречу на полусогнутых.

– Как мы рады видеть вас! Машина доставлена, можете забирать!

И подвел необычную пару к спортивному Bugatti-Veyron, пурпурному с черными языками пламени по бокам.

– Это тот самый, помнишь, я говорила! Было нелегко его выписать, но я смогла. Ты доволен, дорогой?

Иешуа остолбенел. Машина, которой он мог любоваться, перелистывая журналы – теперь его собственность! Он потянулся к своей прекрасной возлюбленной – да, она прекрасна! они снова вместе, это не мираж. Потянулся губами к щеке, Наташа его остановила: осторожней, я неприкосновенна, каждый миллиметр лица и тела обработан! – и расхохоталась счастливо и звонко.

– Машина великолепна, она так же великолепна, как и ты, любимая. Я потрясен!

Десять минут формальностей, Наташа выписала чек – и они покинули салон, каждый в отдельном экипаже.

Зазвонил мобильник, Иешуа поставил его на громкую связь, он пока не привык к управлению этим крокодилом, как он прозвал Наташин подарок, да и позабыл о давнем разговоре! А она помнила! Сделала это! И он, Иешуа, владелец крутейшего аппарата, настоящая гоночная машина!

– Потому, что она тебе очень идет. Это не машина, а твой портрет, любимый! Только не гони, я отстаю!!

– Ты хочешь сказать, что крокодил – это я? Хорошее сравнение.

– Не крокодил, а огненный дракон! И языки пламени сожрут любого, кто встанет на его пути.

«По—моему, она сошла с ума», – мрачно подумал Иешуа. – «Или это действие наркотика?»

Между тем, реакция Наташи вполне предсказуема. Молодая женщина перенесла сильнейший шок, как реагировать на происшедшее не знает, она этого не ожидала! Сознание вытесняет то, что не в состоянии переварить, мозг буксует и переключается на более приятные вещи.

Макияж – конкретное действие. Покупка машины – тоже, действие, запланированное заранее! Жизнь идет своим чередом. Думать о муже, убитом алчным любовником – а дело обстоит именно так – Наташа попросту не готова. Нет у нее резервов для того, чтобы пережить ужас случившегося. Она даже понять не в состоянии, что именно случилось.

Чего теперь ждать от друзей Владимира, какой поступок Иешуа будет следующим. Углубишься – липкая и топкая, мгновенно всасывающая жертву грязь. Гораздо проще согласиться с тем, что Иешуа – жертва стечения обстоятельств, он был вынужден убить Владимира, желая ее защитить. Иешуа Б. Харон ее преданно любит, он готов на все, ради нее. Они не расстанутся, никогда. Он ласковый и нежный зверь с тяжелой челюстью человека, склонного к насилию. Но этого Наташа не знает, ей нравится его челюсть. Она считает, что нижняя часть лица возлюбленного сообщает ему мужественность и благородство.

– Яшенька, покупку новой машины нужно отпраздновать. Обед в ресторане мы с тобой заслужили, поедем сейчас на 57-ю улицу, ну, соглашайся! Наше время пришло.

Нет тяжести на душе, я свободна! Там чудное место, тебе понравится.

Ему сейчас ничего не понравится, беспокойство рвет душу в куски. Снял темные очки, всмотрелся в зеркало заднего вида, в себя всматривался, крокодил ему помогал, в салоне любая деталь – высший класс!

Но не радует.

Вернее, радует, но пусть бы как-то иначе сложилось. Вчера мешки с камнями, сегодня спортивный крокодил. Она о муже и не спросила. Подозрительно.

Да, она и не думает о муже. Ей страшно этой темы коснуться. В душе иногда нету места для страданий. Для радости есть, а для боли – не осталось ни миллиметра, ни милиграмма. Один вопрос – и они оба вне закона. Еще немного пусть счастье продлится. Как в детстве играли с мамой Анастасией.

– Моя Наташа вырастет и станет принцессой, у нее будет свой дворец. Настоящий, с дверями и окнами. И принц, тоже настоящий. И все вокруг обзавидуются. Никого вокруг нет, но принц есть.

=Трое негритят в зверинце оказались,

Одного схватил медведь, и вдвоём остались.=

– Да, любимая, это хорошая идея. Поехали! – Отозвался он и отключился.

Наташа заказала лобстер, фирменное блюдо заведения, на двоих. Креветки, крабы – он их обожает, она в курсе. Обслуживали их с усердием. Она вспоминала, как ее приняли здесь за проститутку когда-то.

В хорошем ресторане с настоящим американцем атлетического сложения она теперь чувствовала себя превосходно. Победила Америку. Свободна, любима и молода. А Яшенька и того моложе. Красавчик. Она умиленно его разглядывала, не надоедало.

Иешуа снова поддался ее обожанию, почувствал себя гораздо лучше. Ему хорошо только рядом с ней, вот какая история выходит.

– Наташа, ты не волнуйся, никаких следов. – Лобстера он смаковал. С набитым ртом старался не говорить, но ел с аппетитом. Вспомнил, что крокодил припаркован, и он – владелец дома, роскошного спортивного аппарата, и наличные деньги в изрядном количестве. Пусть закрывают карточку, если что. Русская мафия. Да посмотрим, кто кого. Американцы не такие простые ребята, как вам в кино показывают. – И машины нет, и… ничего нет, подарка моего тоже нет, и не найдут никогда.

– А что мне волноваться? Володя вчера поздно вечером уехал, его вызвали по работе. Так часто бывало. Уехал и работает, он передо мной отродясь не отчитывался. Даже когда любил.

– Точно, Наташа. Ты умница. – А про себя подумал: меньше помнишь – крепче спишь, она права.

Они подъехали к дому, загнали обе машины в гараж. Иешуа чувствовал себя спокойно и расслабленно. Уверенно. В дом он вошел, как хозяин.

Им есть, что обсудить, а муж в отъезде. Просто в отъезде. Он бросил Наташу на произвол судьбы, и уехал навсегда. В черном лимузине.

Иешуа снова сделал ей укол, на всякий случай. Наркоманкой не станет за пару раз, а действует состав на нее отлично. Он боялся, что без допинга она погрузится в депрессию, тогда чего ждать? Игру с успокоением он начал первым, объяснились в ресторане нормально, по пунктам договорились, что живут в радости, а если вопросы – знают, что отвечать. Средствами мужа Наташа и раньше пользовалась без ограничений. Никаких проблем. Она вроде вполне вменяемая, в курсе происшедшего. Но поддерживать нужно.

Еще вчера не женщина, а растекшееся месиво крови и слез. И как они так преображаются, как кожу меняют! – и всего за одну ночь.

Иешуа Бенджамин Харон остался с ней до утра. Спали оба спокойно, ну она-то понятно, для того и продукт введен в вену по всем правилам, которые он изучил досконально, была возможность. И не единожды. Товар, и правда, хорош, Джордан не врал.

Утром оставил ее, спящую безмятежно, рассмотрел изучающе, по всему телу любимой прошелся ощупью – ушибов не ощутил. Невероятно. С трудом подавил желание приласкать ее. Растормошить, разбудить – и любить ее, как только он один умеет, она не уставала это повторять. Но сдержался. Сделал кофе наскоро, выпил залпом. И спустился в гараж заводить крокодила. Ну хорошо, пусть будет огненный дракон. Иешуа усмехнулся, с мрачным удовлетворением осматривая великолепный салон.

Дал газу, мотор взревел, послушный руке хозяина.

Выехал на хайвэй, постоял в пробке с полчаса. По радио передавали, что два часа назад в районе Ред Хук, Бруклин, пассажиры прогулочной яхты активно фотографировали зацепившееся за камни тело неизвестного, спасательная служба прибыла на место обнаружения трупа. Подробности не сообщали. Просто – найдено тело мужчины, определение личности утопленника затруднено, черты обезображены до неузнаваемости. Возраст – от сорока до сорока пяти, телосложение плотное. Просят помочь следствию.

На ближайшей заправке Иешуа позвонил в полицию. Назвал свое имя, просили по буквам, повторить. Повторил. И сообщил, что позавчера вечером его сожительница, Наталья Фридельман застрелила мужа из пистолета во время семейной ссоры.

«Я помогал скрыть тело убитого по ее просьбе. Не смог позвонить в полицию сразу, растерялся. Это чистосердечное признание, к убийству я никакого отношения не имею, готов помогать следствию. Имя убитого Владимир Зейсович Фридельман. Готов явиться сегодня же и дать показания.»

Адрес для явки с повинной ему продиктовали.

Иешуа забрал из своего нового дома наличные деньги, сунул в багажник огненного крокодила и поставил машину в заброшенном гараже, сюда никто не сунется, место останется в тайне.

Он снова стал самим собой. Волком, которого настигает разъяренная стая, но из любой ситуации он всегда выходит победителем. То есть, уходит от стаи в неизвестном направлении. Остальное – вымысел, мираж. Иешуа выдохнул с облегчением. Все встало на свои места, он не хозяин дома, живущий открыто и честно. Иешуа осторожен, но не боится идти навстречу опасности. Опасность – его стихия, его жизнь.

Поезд сабвэя мчал его к месту, названному диспетчером полицейского участка. Двери закрывались и открывались. Рядом с одной из дверей сидел невозмутимый мужчина, атлетического сложения афроамериканец в темных очках. Окружающие посматривали на него с восхищением, о сходстве с любимцем публики, игроком известной бейсбольной команды Терри Флоксом, ему говорили многие.

Наташа успела проснуться и принять душ, выпить кофе – еще горячий, спасибо любимый, и как жаль, что ты не рядом. Но он, конечно же, вот-вот вернется! Прекрасное утро, они поедут на пляж, выберут самый отдаленный, вдали от любопытных глаз будут купаться в океане нагишом, что может быть лучше! И будут любить друг друга, теперь им ничто не мешает.

Она вернулась в ванную, разложила на туалетном столике свои волшебные мази, принялась рисовать лицо. Нужно успеть до его возвращения, Иешуа не должен видеть ее без макияжа! Одутловатость еще держалась, отвратительно! Она водила специальной кисточкой по скулам, растушевывая румяна и пудру ровно, без шероховатостей. Теперь глаза и губы, отлично. Наташа придирчиво оглядела отражение в зеркале. Хороша, не придерешься. Она в прекрасной форме, осталось надеть пестрое платье, которое Иешуа так любит, ведь это память о первой встрече!

Пестрое найдено в гардеробной, она успела расправить складки к тому моменту, когда раздался настойчивый звонок в дверь. Почему? Ведь у Яшеньки есть ключи, наверное, забыл. Или хочет, чтобы она ему открыла, купил продукты и руки заняты, она знает, как долго приходится возиться с замком, а если руки заняты… Звонок беспрерывен, теперь еще и властный стук добавился… раньше двери служитель отпирал, теперь всех разогнала, красота!

Вошли двое молодцев в полицейской форме и невзрачный человечек в штатском.

Первый вопрос, сходу – где Владимир Фридельман, ее муж.

Она отвечала, что в отъезде, как обычно. Он часто уезжает.

Человечек продолжал задавать вопросы, она никак не могла сосредоточиться, путалась в ответах, пожаловалась на пульсацию в висках, хотя головной боли не чувствовала, но виски сжало тисками, наверное, давление поднялось, она ничего не понимала.

Человечек объяснил, что ордер на обыск имеется.

Знает ли она человека по имени Иешуа Бенджамин Харон? Конечно знает, это ее инструктор по плаванию, а что с ним? С ним что-то случилось, скажите? Наташа не могла скрыть волнение, да и зачем скрывать, она ни в чем не виновата!

– Мистер Харон собщил полиции об убийстве мистера Фридельмана, совершенном вами из пистолета в прошедшее воскресенье вечером.

– То есть как сообщил? Он ранен? Он в госпитале? С ним что-то страшное произошло?

Щуплый востроносый детектив понял, что действовать нужно быстро и решительно, женщина явно «не в себе». Надавить, и она признается прямо сейчас.

– Иешуа позвонил в полицейский участок и сделал чистосердечное признание. Вы обратились к нему с просьбой скрыть следы убийства и вывезти тело. Он поддался на ваши уговоры, но теперь раскаивается в содеянном. Сейчас он в полиции, дает показания.

– Он сам вам позвонил, чтобы меня оклеветать? Вы мне врете! Это ложь! Я не верю, что вы из полиции. Я не буду отвечать на ваши вопросы без моего адвоката. – Наташа задыхалась от ярости, ведь он не мог так поступить, в дом ворвались чужаки, а Яшеньки нет, чтобы ее защитить. Или…

Или…

Или…

Или она услышала правду?

Наташа еще что-то говорила, но текст произносился автоматически. В мозгу ее стучало, не пульсация на нервной почве и не тиски шока, а лютое отчаяние обманутой женщины: Он меня предал! Он меня предал! Он никогда меня не любил! Иешуа, мой американский герой, мой бронзовокожий атлет, я молиться на него была готова, да я и молилась, и молюсь – как на бога, ежесекундно. Все ему простила, он увез тело, я упокоила тайну, навеки.

Растоптал и опозорил, это не Володя мой с криминалом связан, я сама пустила убийцу в дом. Своими руками двери открывала. А он… Мой возлюбленный мальчик. Мой Яшенька меня предал, зачем? Он убил Владимира, он меня убил.

С этой точки она не сдвинулась. На «мой Яшенька меня предал, зачем?» она и остановилась. И ничто ее не трогало больше. Только это. Недоумение и немой вопрос в глазах: «Зачем?»

И в суд являлась исключительно в том самом светлом костюме, что они вместе выбирали, в тот первый день. Темные очки, скромные сережки, нитка жемчуга – ни дать ни взять видный политический деятель. Элегантная дама, мать двоих детей, оскорбленная и оболганная. Чертовски красива.

«Я невиновна, вину не признаю, показания против меня ложные. Убийство совершал Иешуа Бенджамин Харон, представившийся мне когда-то дизайнером модной одежды. Владимира Фридельмана я любила. И сейчас люблю. Все остальное – злодейские действия афериста, обманом втершегося ко мне в доверие».

Это она говорила в суде, повторяла на допросах, остальное – речи адвокатов, Наташа не вслушивалась.

Ей было все равно. Показания записаны, Володя мертв, Яшенька ее предал.

Тебе ничего не угрожает, никаких следов… Тебе не о чем волноваться, я позабочусь о каждой мелочи… Тело, сброшенное в воду, зацепилось за камни, веревка некрепкая, узел, скрученный кое-как развязался быстро, мешок с грузом из камней отправился на дно самостоятельно. Труп невинно убиенного путешествовал по океану недолго.

Даже спрятать не сумел, а говорил – я твой защитник, уберегу от любой беды. Сумел выстрелить в затылок сопернику, больше ни на что не годен.

И машину спрятал где-то, подонок. Я его одевала и обувала, кормила и поила, огненного дракона ему купила на радостях! Уличная проститутка Иешуа, как теперь выясняется. Наташа была не первой жертвой.

Что ж ей так на преступников-то везет! Бедный Володя… если б не Иешуа, убил бы ее, и поделом. Но если б не Иешуа – и скандал бы не возник. Чем больше она думала, тем больше запутывалась.

Она была счастлива с ними. И с мамой Анастасией, и с мужем Владимиром, и с Иешуа, хотя теперь непонятно, как его назвать. Она была счастлива с ними, все ушли и никто не вернулся.

Наташе теперь все равно. Посадят, так посадят. На воле она жить не умеет. Одна и дня не проживет, а мужчины – отпетые мерзавцы.

Детей жалко. И Марка жалко, и Ирочку. Из отупения ее выводили только имена детей.

Но ничего, Володины друзья позаботятся. У них так принято, она это знает.

Адвокаты Иешуа работали суперски. Давили Наташиных, самодовольных и опытных. Свидетельства очевидцев исчезали вместе с очевидцами, записи телефонных разговоров пропадали бесследно.

Виновна.

Приговор для Наташи – пожизненное (двадцать два года без права обжалования), одиночная камера.

Иешуа отпустили: свободен, иди на все четыре стороны за добровольную помощь, оказанную следствию. И продолжился волчий гон.

Через несколько месяцев он получил два года тюрьмы за подделку паспортов и водительских прав, у него их семь штук, как выяснилось. Иешуа Бенджамин Харон – единственное настоящее имя. Остальное – обман и иллюзия.

Но Наташа до сих пор воет, монотонно раскачиваясь на тюремной койке, интересует ее одно – он меня предал, зачем?!!

А все просто. Если бы Наташу не осудили, то деньги семьи Фридельман уплыли бы к ней, безвозвратно. А партнеры? А исчезнувший «общак»? Наташа платила по счетам подельникам мужа.

Не заутренние звоны, а венчальный переклик,

Скачет свадьба на телегах, верховые прячут лик.

Не кукушки загрустили – плачет Танина родня,

На виске у Тани рана от лихого кистеня.

Алым венчиком кровинки запеклися на челе,

Хороша была Танюша, краше не было в селе.

Есенин будто о Наташе писал. Женщина, не умеющая жить нелюбимой ни одного дня, ни одной минуты. Доверяющая себя проходимцам в уверенности, что она счастливица и нашла того самого – единственного, достойного любви

О Марке и Ирочке – почти ничего, молчок.

***

Единственный и достойный любви – только твой собственный ребенок. И нет на свете историй, более печальных и светлых, грустных и радостных, чем те, что о материнской любви.

Я сделала все для ее счастья, я сделала все, чтобы мы стали чужими. Ночей не спала, волновалась о ее будущем, в конце концов отпустила в чужую страну. Я осталась наедине с телевидением, понимая, что нет никакой уверенности в завтрашнем дне, а ведь ее нигде нет, этой самой уверености, сплошная непредсказуемость. Да, хотела «как лучше».

А теперь она меня ненавидит. Даже не так, ей все равно. Красавица, в модном бизнесе, у нее договора с крупнейшими торговыми центрами – Соня отбирает на показах коллекции для продажи, ей доверяют. Птица моя певчая – летает по миру, всегда собранна и целеустремлена.

Смешно, подонок Иешуа именно таким образом наивную Наташу соблазнил, подошел к ней в магазине, как специалист по отбору одежды (а может, и не так она наивна? Экзотический и прекрасный, черный, как смоль – скакун редкой породы, и какая разница, чем он занят?).

Впрочем, Арину больше занимала Сонечка, мысли о ней тревожны и постоянны. А может, и Наташа так? Запуталась с любовями, а на самом деле страдала, что дети брошены, не умея разобраться в том, что же ее мучает на самом деле.

Я ведь сломя голову ринулась в Нью-Йорк, мужа оставила – в который раз и которого по счету – и только из-за Сони. Нет, Тэд меня ждет, я убедила его, что это ненадолго, я скоро вернусь. Думала, мы с дочкой вместе – наконец-то! – и мне не нужен никто другой, буду с нею часто видеться, говорить!

Соня даже звонила редко. Ланч иногда вместе, мы встречались неподалеку от Рокфеллер-центра, она больше сообщения в айфоне рассматривала, чем слушала. Я ей вовсе неинтресна. И никакого «голоса крови», пустое.

Вообще-то она меня не любит. По моему, прямо с того дня, как я ее родила на свет и решила, что теперь буду жить ради нее. Она презрительно отворачивалась от моей груди во время кормлений, мне приходилось постоянно сцеживать молоко в бутылочку. Восемь месяцев я служила дойной коровой для собственной дочери.

Я приговорила ее к жизни, она приговорила меня.

Мы повязаны тайной зачатия, тайной генного кода, хотя он меня интересовал в последнюю очередь. Как мне хотелось родить красавицу, научить ее премудростям, которые усвоила сама, а потом – любыми путями – с ней подружиться!

Научить, и объяснить, предупредить об опасности, потому что, по замыслу Божьему, я неминуемо уйду раньше.

Чтобы осечки не случилось, я контролировала каждый ее шаг – но тайно, исподтишка, чтобы не ощущалось. Я решила быть ей этим, как его, оберегом. Пифией, оракулом, проводником – и заветной пристанью. (Столько пафоса! Я как-то странно и в корне неправильно понимала суть отношений «мать и дочь». )

Для начала развелась с ее отцом. Решительно и не сомневаясь, ни на минуту. Потом позволила ему увезти Соню в Америку – почему? Мне постоянно казалось, что я не могу гарантировать Сонечке уверенности в завтрашнем дне. Америка – страна победителей. Там Соня освоится, и будет в безопасности.

Нужно было жертвовать, я ведь желаю дочери добра. Я пожертвовала самым важным – возможностью наблюдать преображение гадкого утенка, в 14 лет она была настолько нелепой!

Инопланетянка на тонких ножках, в школе ее дразнили «шкилет». Я иногда отрывалась от телевизионных проблем и шла в школу – утихомиривать ее одноклассников. Обращалась с ними властно и бесцеремонно, Соня мои появления не выносила. Но вторжения помогали, чего уж там.

Словом, я не давала ей сбиться с пути и ослабеть. Путь мы намечали по ходу, разве можно что-то предсказывать заранее?

Наши бесконечные беседы по телефону, редкие встречи – ей было всего пятнадцать, и они жили почему-то в Денвере. Как я могла позволить ей уехать с отцом?

Он вечно принимал неправильные решения. В пятнадцать лет он вовсе не давал ей денег, считая, что таким образом можно вылепить сильный характер. В итоге воспитал боязливость и ощущение отверженности.

В городе далекого штата Колорадо-Спрингс Соня работала в пиццерии, Арина смотрела на нее с улицы, через окно – и рыдала вголос.

Тэд оплачивал Сонино перемещение в Нью-Йорк, помогал в первые недели обустройства. Как-никак, моя карьера летела коту под хвост, я переезжала в Амстердам, мне предстояло все начинать заново.

Объяснила, что ставить Сонечку на ноги – твоя задача, Тэд. Он, собственно не возражал.

А теперь она сидит напротив Арины, как раз такая, какой та хотела ее видеть, и отчаянно стесняется матери. Она считает, что Арина и выглядит странно, и действует нелепо. Специалистка по модной одежде уверена, что Арина одета неправильно. И встречи каждый раз все короче и короче.

«How are you?» – «Fine!» (смысловое наполнение беседы практически исчерпано).

Мать и телевидение; мать, постоянно озабоченная проблемами съемок – озвучки – монтажа; любимая фраза Арины «от станка отойти нельзя, станок могут унести» – это Сонины детские воспоминания.

Детство кончилось, проехали. Сейчас Соня занята работой точно так же, как когда-то ее мать, но разве можно сравнить модный бизнес и какие-то телевизионные программы, о которых Арина рассказывает!

О чем тут говорить? Одних тв-каналов не счесть, кто их смотрит? Домохозяйки и пенсионеры, им заняться нечем. Соня за день выматывается, телевидение для нее – сериалы на сон грядущий, разве что.

Неважно. Соня такая, какой Арина хотела ее видеть. Может, жесткости в ней перебор, но такую и растила. Никто не сможет ею помыкать, это вам не Наташа из первого лога. Не дождутся пчелки-бабочки, чтобы Соня стала для них исходником. Преодолеет трудности и выход найдет – из любой ситуации.

Мысли о дочери неожиданно прочистили сознание. Так всегда было. Мы порознь, у нас не судьбы, а карьеры, но возможно, мы держим друг друга в форме. Подсознательно соревнуясь и что-то друг другу доказывая.

***

Амстердам – это уют и стиль. Кафе, в которых можно жить. Голландцы именно в них и живут, кстати. В каждом маленьком кафе «brown» – завсегдатаи, чужие здесь не ходят. Интерьеры разнообразием не балуют – коричневые стулья, стойка, стандартный набор бутылок – улыбчивый бармен работает не торопясь, на стенах яркие картинки периода пятидесятых прошлого столетия, но каждая кафешка – свой мир.

Единственное место, где европейские граждане ощущают полную свободу. Толпятся у входа – «Prost, prost!», то и дело доносится, это значит, что еще одна порция пива подана, бокалы звенят, соприкасаясь. Двери кафе и пабов, существующих с 1640 года, открыты нараспашку.

Заповедная зона посреди Европы, второй такой страны нет. Дома четырехсотлетней давности с треугольными крышами. Каналы, стиснувшие проезжую часть улиц до такой степени, что она становилась неактуальна. Велосипедисты как хозяева жизни. Красиво, когда юные леди и джентльмены с развевающимися по ветру волосами носятся по городу, подчеркивая внутреннюю незакомплексованность. Но уставшие от жизни бабушки и дедушки тоже крутят педали, что не выглядит спортивными упражнениями на свежем воздухе. Однажды женщина с тремя детьми ехала на велосипеде. Арина точно помнила, что детей было трое, но как они там размещались, не представляла.

Зима в Амстердаме сумрачная и дождливая, темнеет рано и бесконечная вереница велосипедистов в черных капюшонах напоминает неумолимое движение членов тайной масонской ложи к месту сходки-шабаша.

Сидение проституток в окнах специальных кварталов, о чем вспоминают в первую очередь, рассказывая об Амстердаме, было как раз, на Аринин взгляд, цивилизованным решением проблемы. Это лучше, чем стояние на улицах, где могут обидеть, ударить и оскорбить. Женщины за стеклом от этого защищены. Правда, профессиональный подход, по рассказам, тоже доведен до крайности. Для клиента, оплатившего прием, тут же демонстративно переворачивались и с крепким стуком устанавливались на тумбочке песочные часы. Мол, время пошло. Многих наших изнеженных соотечественников, привыкших унижать женщин древнейшей профессии самостоятельно, такое циничное отношение к любовной игре настолько шокировало и оскорбляло, что они теряли эрекцию.

Да и ситуация с наркотиками тоже выглядела пристойно. Сидят себе люди в специальных кафе и покуривают марихуану. При этом не безобразничают. По улицам с выпученными глазами не бегают и к прохожим не пристают.

Целующихся лесбиянок она тоже видела. Суть не в том, что целующихся – это не удивительно. Ситуация была интересной. Две девушки сидели на скамейке в парке. Одна на коленях у другой. И все, что они делали, – очень похоже на нормальное поведение юных любовников, сбежавших с уроков. Только обе – девчонки с длинными светлыми волосами. Как именно выглядит типичный голландец, Арина так и не поняла, но тип упитанной и крупной Лорелеи с поросячьими чертами лица встречался постоянно.

А какую учебную телепрограмму предлагают розовым Лорелеям для самообразования! Телеведущая с красной в бантиках плюшевой моделью вагины в руках, объясняла зрительницам, куда именно нужно нажимать.

В «Рейксмузиум», фундаментальном собрании картин того периода, когда нация была великой, творения Рембрандта разбросали по всем залам. Попробуй, отыщи.

– А почему это так? – спросила экскурсантка.

Ей объяснили, что если картины сосредоточены кучно, это приводит к тому, что посетители ограничиваются просмотром одного зала. Теперь они обозревают экспозицию в полном объеме, что радует музейных работников.

Музей современного искусства оказался моделью сумасшедшего дома. Много маленьких залов, в которых даже не происходило, а бесконечно повторялось одно и то же. Каждому залу – свой сюжет. Здесь – закольцованное видео «Езда по улице города на велосипеде», там – извивающийся человек, обмотанный тряпьем с ног до головы. Типичное искусство открытого общества. Мечта миллиардера Сороса, который долгое время выбрасывал деньги исключительно на то, чтобы претенциозная художественная самодеятельность получила возможность именоваться искусством. Мечта его – в чистом виде – воплотилась здесь, в Королевстве Нидерланды – на деньги местного правительства. Различного рода видеоинсталляции, аппликации и перформансы в огромном количестве и никакого, в общем-то, намека на искусство в принципе. Хотя, с другой стороны, ясная картина, что происходит в артистических головах андерграунда, и на что они способны, если никак не сдерживать.

Восторг! Простое уличное представление – пример профессиональной работы с аудиторией. На небольшой площади человек, голова которого наполовину стрижена, а наполовину брита, собрал толпу зевак. При этом ничего особенного не делал. Хорошо поставленным голосом объяснял длительные приготовления к чему-то особенному. Он раскладывал предметы там и сям, предлагал девушкам помочь ему что-нибудь подержать или одолжить куртку на время. И они почему-то соглашались. Заметив в толпе детей, он предложил им несколько раз сесть-встать, а потом радостно воскликнул:

– Я люблю детей! Они такие глупые!

Потом сделал одну и вовсе замечательную вещь – очертил мелом некое пространство, попросив присутствующих ближе не подходить. Народ плотно выстроился по линии, окончательно поверив, что начнется нечто, чего нельзя пропустить.

Минут сорок ничего, кроме надувания воздушного шара в форме мужского члена, не происходило. Народ, между тем, терпеливо ждал и безмолвствовал. Уличный артист битый час сосредоточенно менял рубашку на жилет, снова и снова перемещал железки, разложенные на земле, но никто не расходился! Напоследок он две-три минуты нехотя пожонглировал факелами, а иногда тушил пламя ртом.

Арина этого толком не видела, так как давно уже сидела в кафе напротив, толпа мешала разглядеть. Представление закончилось. Артист с подружкой собрав деньги и вещи, направились в ближайший бар.

Следующий перформансер, пытавшийся выступать после жонглера – разговорника, как ни старался, заинтересовать никого не смог. Может быть, он даже собирался поразить публику и представить что-то умопомрачительное. Но он не обладал даром нагнетать саспенс – когда ничего не происходит, но публика ждет потрясения.

Если есть королевство, то есть и королевская семья. А в семье бывают проблемы. Короли не всегда правильно воспитывают детей. Газеты пестрели сообщениями из частной жизни принцессы Маргариты, которая умудрилась во Франции тайно выйти замуж за безмозглого красавца и бизнесмена. Теперь красавец, видимо, правильно понимающий цель мужского подвига, пытался отсудить у королевской семьи пятьдесят миллионов евро, потому что о его частной жизни писала пресса. Это привело к потере клиентов, которых у него, по правде говоря, и не было. Принцесса Маргарита, никогда прежде в центре скандала не находившаяся, теперь делала публичные заявления, давала пространные телеинтервью. На экране она выглядела счастливой.

Вскоре началась давно обещанная американским президентом война с Ираком и о бедной принцессе забыли. Теперь уже, видимо, навсегда.

Любимое Аринино кафе «Люксембург» – «роскошный brown»: старинный стол для чтения газет, привычные коричневые стулья, классика. Огромное помещение, где всегда людно и можно затеряться без труда. Здесь нет «тусовки», это самый центр города. Туристы и местные в смешанном составе рассматривают площадь, знаменитый «My little darling» – бронзовая скульптура, памятник шебутному мальчишке, веселому похуисту с золотым сердцем, он подбоченился на узком постаменте, вытянутом ввысь – небольшой, вызывающий неизменную улыбку, кепка лихо сдвинута на затылок, беззаботен и слегка издевается, будто «делает нос», акцент – на внутренней свободе паренька. Крошечный столик на террасе занять трудно, Арина радовалась, когда это удавалось. И становилась просто одной из посетительниц, сидящей лицом к площади Spui, в летнее время, естественно, столики выставляли перед входом в кафе, и претендующий на престижность и добротность «Люксембург» становился одной из типичных европейских точек внимательного осмотра прохожих. К конце лета стулья и столики размножались, и поглотители напитков уже почти упирались носами в вертящих педали велосипедистов. Кафе «Люксембург» – популярно каждый сезон.

Однажды Арина чуть не передралась за свободный столик с надменной барышней средних лет, перепутавшей свою очередь. Да, там иногда перед террасой хвост ожидания. Но можно читать газеты, коротая время до первого освободившегося столика, малюсенького, в половину велосипедного колеса.

***

Арина привыкала к новой стране мучительно, спасалась галереями (их множество!). Новые композиционные и цветовые решения на каждом шагу. Ярко, сочно, вызывающе и неповторимо. Чувственно, что неожиданно в стране сероватого климата. Голландцы раскрашивали свою жизнь, как могли. Знакомый художник сказал ей так: кто такой Ван-Гог? Так и мой сосед может нарисовать, здесь живопись в генах у каждого! Мы – наследники Рембрандта! (это единственное имя, значительность которого никто не пытался опровергать)

Еще одним ее увлечением стали ювелирные и антикварные лавочки на Ньюе Шпихелстраат (Nieuwe Spiegelstraat). Так хитро расположены! Гости города попадали туда неминуемо, выйдя из главного музея страны, направо. Две дороги перейти – и склад достопримечательностей, целая улица. Маленькие магазинчики по обе стороны улицы, вперемежку с галереями и крошечными браун-кафе. Целый день можно провести, рассматривая и выбирая. Но в последний момент «вспоминая» – ах, я так спешу, в другой раз!

Арина покупала редко, но обожала эксклюзивные вещицы с историей. Вазы с часами на подставках, горы бирюзы, сердоликов и топазов с кораллами, толстопузые амурчики и фарфоровые чудеса ее не интересовали. Однако, в дни таких вылазок – тем более, за дверями и окнами дождь, по обыкновению – она не уставала примерять бриллиантовые кольца и серьги, обсуждая с хозяйками салонов детали чистки изделия и прозрачность камней. Владелицы магазинчиков в Амстердаме любезны. Вход по звонку, из недр лавчонки появляется экзотическая женщина, впрочем, ни одна из них не была настолько запоминающийся и яркой, как Мария Каах, вышедшая Арине навстречу с бультерьером без поводка. Она будто и не задумывалась, что собака поначалу шокирует, вызывает ужас, нет, конечно знала наверняка, потому что тут же пустилась в объяснения родословной «своей девочки», никого нет на свете дружелюбней и милее Велточки, они постоянно обедают вместе, Велта ест рыбу и стейк, она обожает овощи, поэтому – ну что вы, никакого запаха! Когда Мария лечилась от… вы знаете, я перенесла четыре химиотерапии! мне удалили правую грудь, но я здорова, представляете? Велта так измучилась в мое отсутствие, мою сестру Патрицию она совершенно не воспринимает, терпеть ее не может! Они обе замучились, пока я болела. – Все это Мария рассказывала быстро и весело, поминутно скрываясь в подсобке и выиски вая там что-то «специально для меня». «She is so sweet!» – умиленно о собаке, «Look at this!» – с восторгом о маленьком и невесомом украшении, сразившем меня, как пуля из чистого белого золота, наповал.

На тонкой платиновой цепочке – кулон с бриллиантами и сапфиром посредине, по форме напоминающий крест, но как-то странно напоминающем. Я еще не разглядела толком, но поняла, что вещица – моя, и никому больше не должна принадлежать. Мария причитала, почти всхлипывая: это амулет, знак удачи, редчайшая вещь – стиль артдеко, в единственном экземпляре.

– Автора лично знаете?

– Нет, этой работе уже больше ста лет. Особая вещь. Европейское исполнение, но форма – египетский анкх. Магический знак везения и счастья, история анкха – уходит вглубь столетий, вы обладаете амулетом. Когда вам скажут «Good luck!» – вы можете отшутиться: моя удача всегда со мной! Но лучше не говорите, храните в тайне. Мне иногда привозят такие вещицы со всего света, я отбираю. Хотела оставить себе, но…

Шею Марии окантовывало ожерелье из крупных бриллиантов, зачем ей мелкие? И затейливое подчеркнуто простое одеяние цвета утреннего тумана, и короткие завитки седеющих волос. Стройна, держится прямо. Мне неудобно стало что-то покупать у леди из высшего общества, а передо мной стояла изысканная дама из Амстердама, сомнений нет.

Но торговалась я отчаянно. Я поняла, что куплю, Мария знала, что продаст. Нам оставалось только сойтись в цене. У кого сильней воля. У меня сильней, я снизила цену на 500 евро, Тэд потом не верил, что такое бывает.

Закончив с деловой частью встречи, мы пили зеленый чай (из особенной фарфоровой посуды, разумеется… чайника, к моему облегчению, не было, но и в пакетиках он у Марии достаточно ароматный: настоящий, я покупаю в Китай-городе, у меня специальный поставщик!) в лавке чудес, у Марии поразительная способность быть естественной, рассказывая о смерти мужа, занимавшегося транспортировкой грузов; сердечный приступ настиг его в Средиземном море, очень сложный и выматывающий рейс: и Велта – это память о безвременно покинувшей этот мир бультерьерше Клэр, у нее нашли тяжелое заболевание почек, лечению не поддавалось. О многом рассказывала Мария, и я поняла, почему все, что она говорила, казалось милым и приятным – тембр голоса у нее не менялся, о трагичном, о радостном, или о вовсе несущественном – она говорила ровным голосом. Ворковала, глядя добрыми мудрыми глазами прямо перед собой. Так иногда эстрадная певица поет о превратностях любви, ни на миг не переставая улыбаться.

Мария на прощание заверила, что крест с овальной загогулиной приносит удачу, но толкователи (текстов об анкхе – море разливанное, и все о безделушке, при взгляде на которую Арина приходила в неописуемый восторг, настроение поднималось тут же, как мне повезло!) в один голос утверждали, что основная его функция – защищать.

Толкования расплывчаты и спорны, однако большинство записей утверждает, что он символизирует жизнь, бессмертие и вечность, является защитным знаком.

«Анкх активно использовался древними египтянами – наносился на стены храмов, на всевозможные предметы, использовался в амулетах, египетские боги изображались с анкхом в руке. Египтяне считали, что изображение анкха продлевает жизнь на земле. Крест как символ жизни, и круг как символ вечности. Их сочетание обозначает бессмертие. Именно такую форму, по представлениям древних, имеет ключ, которым можно открыть ворота смерти. С этим амулетом хоронили, чтобы быть уверенными в том, что усопших ждет жизнь в другом мире.»

«Анкх, коптский крест – символ, ведущий своё происхождение из древнего Египта. Известен как египетский иероглиф, а также как один из наиболее значимых символов древних египтян. Из-за своей схожести с христианским крестом вошел в коптскую символику как символ вечной жизни. Анкх клали в гробницу фараонам, чтобы после смерти их души смогли продолжать жизнь в другом мире.»

Нет, Аринино приобретение во сто крат красивей, но форма такая, точь в точь:

Арина, вернувшись домой, целых три дня читала тексты о мистическом символе, ритуальном знаке, которым она завладела и собиралась носить в особых случаях. Знак жизненной силы – это прекрасно! Насчет гробницы с фараонами неожиданный поворот, но поди ж ты, сколько о безделице понаписано! Один взгляд на сверкающее великолепие делал Арину счастливой, и без погружения в глубь веков. Маленький анкх, но уж больно навороченный, внимание привлекает мгновенно. Хранить свой амулет – в особой изумрудного цвета коробочке, с лепестками сияющего шелка внутри, фирменная упаковочная тара, и замысловатая печатка Марии Каах на крышке – она будет всегда. Анкх приносит удачу, сказала Мария – «Good luck!». И в коробочке амстердамской хозяйки салона, обожающей бультерьера Велту – ее, Аринина удача, верь не верь древним записям, пусть будет так.

Видения вначале затуманились, потом исчезли, передо мною снова – только нежно молочная окружность шара. Я не чувствую веса своего тела, проваливаясь в небытие. В ладонь правой руки бархатно чмокнулся позабытый мной пульт ремоут-контроля, я машинально нажала кнопку, или крохотное меню само засигналило: «загрузка исходника», не определить. Шар будто расширился от ворвавшихся звуков, исподволь нарастающая дробь ударных, громче и громче. Прямо передо мной возникло лицо темноволосой женщины с отчаянным взглядом, в глазах – тревога и одиночество. Я почему-то знаю, что её одиночество беспредельно.

Откуда-то послышался знакомый уверенный голос с командными интонациями, хотя самой Таечки, мне показалось, нигде не было:

– Очнись, Арина, сосредоточься! Просмотр второго исходника начат в автоматическом режиме. Внимание!

Я так обрадовалась, что меня не бросили без внимания, что почти прокричала в пустоту:

– Да! Я воспринимаю, я готова!

Лог #2. Линда

I

Шуршащее пиццикато струнных переросло в мелодию, которая завораживала напевностью. Поначалу. Потом становилось понятно, что мелодия была ломаной и капризной. Дэвид вдруг будто впервые услышал ее по-настоящему.

В огромном зале лондонского «Альберт-холла» музыка звучала иначе, чем ему представлялось. Он слегка взмахнул палочкой, показывая оркестровую паузу, оставив только арфу – переливы волнами гнали напряжение, томительное ожидание доведено до верхней точки.

Это момент вступления Линды.

Все ее инструменты будут сейчас приведены в движение, заработает безотказная машина фантастических ритмов – и она станет центром музыкального пространства. Так всегда было. Сейчас она снова сотворит чудо, и Дэвид испытает потрясение от того, как она выплескивается в прикосновения палочек-малет к деревянным пластинам маримбы, к многочисленным тимпани, там-тамам, сама наполняясь звонами тамбуринов, сверкающих треугольников и цимбал, просторным эхом стонущих деревянных пластин разного цвета и величины. Брет просто везунчик – получить согласие Линды на первое исполнение. Кто бы сделал это так, как она!

Но композиторы сейчас идут на все, чтобы она согласилась. Нильсен сделал хитрый ход – посвятил ей «Письма любви» и женское тщеславие включилось. Отказаться не смогла, поэма для оркестра стала с нетерпением ожидаемой премьерой года, вошедшей в программу фестиваля «Промс». Прекрасный оркестр, все билеты проданы заранее. Но музыка тоже, конечно, совсем не проходная. Хотя, если бы не Линда…

Босые ноги Линды плоско перемещаются по сцене, крепкие маленькие ступни никогда не теряют контакта с деревянным полом. Она слышит ногами. Шеей, щеками, бог его знает, чем еще слышат глухие музыканты. Но она всегда точна. И начинается совсем другая музыка – таинственная, непостижимая, как она сама. В эти моменты они оба сливались воедино, творили вместе. В эти моменты он любил ее. Взмахи его рук, ее метания по сцене – и всегда точные движения.

Реверберирующее пространство, наполненное звонами и дрожащим воздухом. Каждый раз это непостижимо, и каждый раз он готов был пожертвовать всем, чтобы оказаться с ней наедине. Он забывал о ее глухоте и нелепости. Он забывал о Полине и Мэрил. В эти моменты.

Перкуссионистка Линда Макдорманд была феноменальна.

Зависшее высокое «ля» ксилофона. Верхняя точка кульминации перкуссии. Линда застыла с поднятыми вверх руками, всем телом провожая воспаряющий звук.

Вступление рояля просто поддерживает ее игру, придает новые краски. Игра Яна была скрупулезно ритмичной. Собственно, больше от него ничего и не требовалось. Он понимал, что его партия – лишь сопровождение ударных. Функция ударных, на самом деле. Брет гениально это придумал, и учел даже, как хорошо они с Линдой знают друг друга. Да, композитор лично просил его об участии в премьере, это лестно, конечно. Но только это. Партия рояля, как поддержка перкуссии. Прекрасный лондонский зал. И премьера чужой музыки на этом престижном громоздком консилиуме. Композитор Ян Петерсен, как группа поддержки для собственной жены, на которой он женился из сострадания. Нет, не из сострадания. Не так просто. Чтобы быть рядом с ней, помогать ей. И чтобы она играла его музыку.

Теперь они вместе готовятся к премьере в «Промс» – и звучит чужая музыка. А его неполноценная жена оказала честь ежегодному традиционному фестивалю Би-Би-Си, согласившись приехать. Как мужа, это должно его радовать. Маленькая, вечно дрожащая от обиды, девочка добилась такого оглушительного успеха. Во многом, благодаря ему, кстати. Впрочем, теперь даже странно об этом говорить.

Образ дрожащей девочки никому неизвестен. Только ему, семнадцать лет назад. Теперь все знают ее как уникальное явление мировой культуры, выдающегося музыканта, так много сделавшего для развития современного музыкального языка. Как уверенную в себе женщину с личной концепцией мироздания. Знали бы они ее на самом деле… Истеричность и фанатизм – ничего более. Эти устремленные на него глаза, раньше беспомощные, а теперь полные непоколебимой веры во все, что она делает, говорит, думает. И талант, конечно.

Во время паузы он перехватил взгляд Хелен. Простота и незамысловатость. Виолончель и очарование. Очарование виолончельного тела. Гладкие светлые волосы, схваченные лентой на затылке. Женщина – и ничего более. При этом никогда ни одного фальшивого звука не исходит ни от нее, ни, кстати, от ее виолончели, на которую она так похожа. Пухлая фигура, роскошная грудь, толстоватые щиколотки, да, но это Хелен не портит. Сейчас она просто смотрит на него – она всегда смотрит на него именно так. В целом совершенно невинно. Со стороны и не понять, что у него с ней роман. Что и прекрасно.

Ян заставил себя сосредоточиться на музыке – всего три такта до его нового вступления. Резкие взмахи дирижерской палочки, вдохновенное лицо Дэвида – он явно в ударе. Тутти. В общем звуковом потоке сливаются оркестр, рояль, перкуссия, нет, не перкуссия – Линда, как она есть. Кульминация.

Перкуссионистка Линда Макдорманд была феноменальна.

Линда никогда не понимала, чем репетиция отличается от собственно концерта. Она выкладывалась полностью. Не потому, что хотела кого-то впечатлить. Она даже не понимала, что это значит – производить впечатление. Когда начинала вибрировать сцена, воздух, и все ее тело откликалось на зов – Линда начинала слышать. Она чувствовала себя полноценной – это минуты и часы триумфа. Линда никогда не могла объяснить, как она слышит. Может быть, это просто даровано ей за все мучения обычной жизни. Каждодневные хлопоты, действия, совершаемые ею и не ею – не главное. Вынужденная необходимость. Паузы. Она их заполняла, как и чем – неважно. Чаще всего – новыми, еще только воображаемыми ритмами, которые более реальны, чем вся так называемая реальность.

Сейчас она творила «Письма о любви». Снова мгновения пронизывающей высоковольтности. Линда воспринимала ток, проходящий сквозь нее, как наивысшее блаженство. Это ее настоящая жизнь. Во время игры она сама становилась музыкой. Оттого столько шума вокруг, столько рецензий и восторгов. А все просто. Вибрирующий воздух руководил движениями ее рук. Линда только двигалась, прикасалась к инструментам, реагировала на импульсы, будто ее тело напичкано датчиками специально для того, чтобы дать ей возможность играть. Сейчас одной из точек, которые она видела и – да, слышала! – стали глаза Дэвида. Они звучали для нее и это так радостно – ему отвечать. Как новый опыт, которому она не знала названия. И этот опыт трансформировался в звуки.

Так странно. Австралиец Нильсен написал «Письма любви», посвятил симфоническую поэму ей именно сейчас! Когда она сама полна теми словами, которые Дэвид пишет ей, которые она читает на экране своего маленького лэптопа. Она счастлива, а ей это так незнакомо. Она не знает, что это значит – быть женщиной. Что означают эти слова. Но их можно сыграть. Его письма. И ее ответы. Она рассказывала ему о себе и, конечно, все понимают, что именно она хочет сказать. Но это не казалось неприличным. Играя, она просто вообще никогда не думала о чем-то другом, кроме музыки. И даже о музыке не было мыслей, в которых есть слова. Она играла ощущениями, ее движения посвящены ему, и только ему. Если это и есть любовь, то такая любовь ей нужна. Она даст ей то, о чем она всегда мечтала. Состояние полноценности. Вдохновение. Новый творческий импульс, в конце концов. Все, что она делала сейчас на сцене, было для нее любовью. Это любовь звучала и диктовала ей движения, становилась ритмом.

Финал. Разбившее воздух глиссандо маримбы и виброфона повисло над нею, как не решающиеся упасть капли града и дождя. Пуховыми наконечниками деревянных палочек она добавила звук, но почти одновременно пальцами успокоила диски, стушевывая металлическое эхо цимбал. Линда посмотрела на арфистку – последнее арпеджио обрывалось кратким щелканьем треугольника. Случилось.

– Феноменально!

Этот возглас Линда Макдорманд уже давно различала, как привычный энергетический импульс. Видеть говорящего было необязательно.

II

Дэвид Луччи был нетипичным баловнем судьбы. Он явно родился под счастливой звездой, но, в отличие от обычных счастливчиков, осознавал, что должен быть этой звезде благодарен.

Дэвид гармоничен – а это дар, который дается немногим. Невысокого роста, на редкость пропорционально сложен, смуглая кожа, черная, зачесанная назад грива волос, и глаза, излучающие энергию, делали его неотразимым. Он никогда не добивался чьего-то расположения, он просто жил, окруженный любовью. Его хотели видеть на приемах и презентациях, двери в высшее общество Нью Йорка открылись для него сами собой после первого же публичного концерта.

Споры о том, какая школа дирижирования имеет право на существование – манера впечатляющих жестов или точная сдержанность стиля, его нисколько не касались. Он не относился ни к одной из них. Классическая строгость и даже педантичность трактовок органично сочеталась с эмоциональностью и внешними эффектами в подаче музыки. Как он это делал – одному богу известно. Музыку Дэвид любил самозабвенно, это мир, понятный ему с детства. При этом он никогда не пытался сочинять, и даже не ставил таких задач. Дэвид прекрасно читал партитуры и сразу же слышал оркестровое звучание, акценты и вступления, синкопы и паузы, accelerando и rubato, собственная интерпретация. Большое будущее ему прочили с первых шагов, поэтому он не очень и заботился о том, чтобы добиваться чего-то специально. Он всегда знал, куда идти, как поступать и что делать

Его отец, итальянец по происхождению, был популярнейшим в Бостоне парикмахером, владельцем респектабельного салона, названного именем любимой жены. «Ангелика», оборудованная по последнему слову цирюльных достижений и оформленная, как художественная галерея, никогда не испытывала недостатка в дамах, желающих приводить себя в порядок. Дэвид вообще не помнил отца в плохом настроении. Карл Луччи, кудрявый весельчак и балагур, пользовался бешеным успехом у клиентов, что позволяло ему взвинчивать цены по собственному разумению. Сама Ангелика – полька из аристократической семьи, мать Дэвида, была тиха, загадочна и любила Шопена. Она играла мазурки, вальсы и ноктюрны на стареньком, но добротном рояле, стоявшем у окна в ее комнате, увешанной портретами божественного Фредерика. Она настояла, чтобы Дэвид учился игре на скрипке, потом он сам освоил рояль. Вскоре стало понятно, что молодой Луччи наделен незаурядным дирижерским дарованием. Он мгновенно запоминал единожды услышанную мелодию, после симфонического концерта Дэвид мог повторить партию любого инструмента и показать, как бы он это сыграл. А главное, он понимал, как и из чего музыка сделана.

Отправившись в 18-ти летнем возрасте в Нью Йорк, он тут же поступил в Джульярдскую школу. К этому моменту он уже дирижировал репетициями Бостонского Филармонического оркестра. Доказал, что владеет материалом блистательно. Осталось получить серьезное образование – просто как официальное доказательство его права дирижировать оркестром.

Дэвид умудрился провести это время с пользой для себя, изучая ту музыкальную литературу, которая ему казалась наиболее интересной. Находил параллели, сопоставлял стили, сравнивал манеру и технику композиции разных эпох, играл, а самое главное – слушал. Он неизменно посещал концерты и мастер-классы маститых дирижеров, не упускал возможности знакомиться и говорить с ними, а так как в музыке он разбирался блестяще, общение с именитыми давалось ему без труда. Находились дирижеры, которые видели в Дэвиде преемника, посвящали в свои тайны, любой из них был уверен, что молодой человек станет преданным учеником, последователем. Но Дэвид хотел только одного – идти собственным путем, играть ту музыку, которая будет его и только его, Дэвида Луччи, открытием.

Дэвида влекла современная музыка, к моменту завершения учебы его вкусы определились окончательно. Пристрастием стало непременное исполнение в симфонических концертах музыки авангардной. После того, как дебютные вечера в Карнеги-холле с обычным традиционным набором симфоний Брамса и Малера получили блестящую прессу, пути были открыты. Все. Ему осталось только выбирать. Дэвид Луччи стал сочетать в одном вечере добротную проверенную временем классику с премьерными исполнениями новой музыки, отбирал он, конечно, самостоятельно. Казалось, рисковал – но продуманно. Он выиграл. Приглашения дирижировать большими симфоническими оркестрами в известнейших залах мира посыпались, как из рога изобилия.

И, конечно, женщины. Везде и всегда, страдающие и нервные, милые и неотразимые, загадочные, многозначительные, ветреные и неверные. И каждая так желанна. Но никогда надолго.

Природа одарила Дэвида щедро. И одно из дарований – способность влюбляться мгновенно, очертя голову подчинять новую возлюбленную, и очень вскоре выходить совершенно сухим из круговорота нахлынувших страстей. Истории любви сопровождали его постоянно, но настоящей привязанностью была только музыка, а музой – девушка с волосами цвета льна, немного изможденная в своей утонченности жена Полина, так похожая на его мать. Правда, Полина не любила Шопена, или, скажем так, была к нему равнодушна. Зато она была неравнодушна к Дэвиду, его мелкие приключения ее не интересовали. Возможно, она и вправду ничего не знала. В конце концов, официальных заявлений никто по этому поводу не делал. Муж вызывает обожание? Но это само собой разумеется! В ее верности и преданности он был уверен. Полина сопровождала Дэвида повсюду, когда ей самой этого хотелось. Правда, с того времени, как родилась Мэрил – несколько реже, чем прежде. Впрочем, она достаточно непредсказуема во всем, что не касалось их отношений. Ее женская природа была совершенна в своем изяществе.

Но сейчас он удивился неожиданному появлению жены. Перед ним стояла безукоризненно элегантная дама с вместительной на вид сумкой и чемоданом на колесиках, тут же вкатившимся в комнату. Из-за длиннополого бежевого пальто показалась взвинченная кудряшками прелестная головка Мэрил. Дэвид замер на мгновение, глядя на эту картинку. Он ощутил себя бесконечно счастливым – впервые за время изматывающих репетиций.

– Дэвид, милый, извини, если мы мешаем, но мне стало так грустно! Ты же знаешь, самолет для меня – испытание, но и лучшее лекарство от тоски. Нет, лучшее – ты. Правда, с Мэрил рискованно летать, но она молодец.

– Папа, дорога такая красивая! И самолет красивый, и гостиница красивая, и лестница красивая! Я так люблю это слово, я тоже красивая, да?

– Ты самая красивая. После мамы, конечно.

Дэвид подхватил чемодан и сумку Полины, прошел вглубь номера. Привычное спокойствие вдруг овладело им, состояние внутренней гармонии вернулось. Все стало на свои места. Есть Полина, есть Мэрил. И есть Линда, которая замечательно владеет перкуссией. Ничего более. И не может быть ничего более. Несмотря на все игры – ее с ним, его с ней. Она может быть опасна. Впервые Дэвид ощутил, что женщина может быть опасна. Пожалуй, это первая опасная женщина в его жизни. Не следовало все это начинать. Она слишком неординарна. Интересно, да. Но совершенно непредсказуемо. Не так непредсказуемо, как Полина. Гораздо безысходнее. Гораздо.

Он подошел к жене, обнял ее. Она замечательно пахла, и духи, как всегда, казались просто запахом тела.

– Полина, я счастлив, что ты приехала. Но у вас всего один час – принять душ и переодеться. Концерт начинается в восемь.

– Дэвид, извини бога ради, но нам нужен отдых. Мы соскучились и безумно устали. Мы подождем здесь. Мэрил уснет, я тоже. Потом ты придешь, мы проснемся, и поедем куда-нибудь. Или не поедем – неважно. Я так рада тебя видеть! Уверена, что там и без нас все пройдет замечательно. Ты же гений!

В гримерке «Альберт-холла» Дэвид появился в превосходном настроении.

III

С каким трудом Ян Петерсен довел этот концерт до конца! Он чувствовал, что окончательно простужен, и даже овации в конце вечера не отвлекли его от невыносимой головной боли. Овации, так или иначе, предназначались Дэвиду и Линде, Брету Нильсену – кому угодно, но не ему. Сегодня он, как один из музыкантов симфонического оркестра, выполнил все, что от него требовалось, и теперь может спокойно ехать домой с чувством исполненного долга и ощущением потерянного времени.

В конце концов, в Амстердаме его ждут. Собственная музыка и собственный квартет.

В артистической уборной Ян переоделся одним из первых, поменяв ненавистный фрак на голубой свитер и потертые джинсы. Пряча лицо в огромный синий шерстяной шарф и надеясь, что никем не замечен, он выскользнул на улицу. Сейчас он никого не хотел видеть, боже упаси – столкнуться с Линдой, которая, естественно, начнет много говорить, быстро и нервно жестикулируя. Не может слышать, что говорят ей, это ее и не интересует. Поэтому постоянно говорит сама. Какая удачная в результате неполноценность!

То, что ей нужно – она слышит, а то, что ей не нужно – никогда. И не придерешься – действительно, 90-процентная глухота. Потрясающая женщина! Как он сразу не понял, что она вовсе не обделена возможностью слышать, а наделена отсутствием этой возможности!

Промозглая лондонская погода мало отличалась от той, к которой он привык в это время года, но само настроение города чуждо, ничто не располагало задерживаться здесь. Сегодня же он летит в Амстердам, где можно закрыться от всех, и носа на улицу не высовывать. К тому же, он будет один, Линда остается еще на пару дней. А если повезет – она вернется нескоро, гастроли в Нью Йорке не за горами. Да пусть она делает, что хочет.

Ян нашел бар поблизости, заказал пиво и удалился в самый темный угол, усевшись спиной ко всем, кто мог его увидеть.

Как все замечательно начиналось! Семнадцать лет назад, когда он заметил ее в коридоре консерватории, испытал чувство пронзительного сострадания к Линде, отчужденной ото всех, и похожей на странную обиженную птицу.

Отец Яна тоже похож на птицу. Не такую, конечно, как Линда, нет. Маленький и щуплый, и профиль у него треугольником к носу. Ричард Петерсен – птица смешная и очень упрямая. Он все делал по-своему, и гордился, что он особенный. Он даже на круглолицей, ширококостной Маруле, с которой живет всю жизнь, так и не соизволил жениться. Ричард, владелец небольшого магазина канцелярских товаров, называл безропотную женщину своей герлфренд, повторяя, что никогда не пойдет на подписание брачного контракта, это очень рискованно. У них было уже трое взрослых детей, а папаша все еще продолжал историю про герлфренд. Бойфренд и герлфренд с детьми жили в Эйндховене, небольшом городке на юге Голландии. Ян до сих пор объезжал это место десятой дорогой.

Хотя и жаловаться не на что. Смысла нет. Ричард относился к Яну, как отец семейства к семейной гордости. Он так хотел, чтобы сын стал знаменит, не жалел денег на обучение. По его разумению, стать музыкантом и стать знаменитым – одно и то же. «Мой сын будет знаменитым!» – повторял он так же часто, как и рассказ о брачном контракте. Ян рос и учился игре на рояле, твердо усвоив, что когда он вырастет, его имя станет известно всем и каждому в Голландии, да что там – в целом мире! Мать только вздыхала, глядя на него. Она была не особенно разговорчивой. Вечно занята кухней и домом, ее тайные мысли неведомы. Может, она и вовсе не думала, всегда соглашаясь с Ричардом без колебаний и споров.

После музыкального колледжа в Гааге, Ян поступил в Амстердамскую консерваторию на композиторский факультет. Ричарду сочинение музыки казалось более надежным путем к славе, Ян много занимался. Подавал ли он надежды – неизвестно. К нему были внимательны. Его ценили, но в основном за вежливость и отзывчивость. Растрепанные рыжие волосы, короткий вздернутый нос, светло-голубые глаза с бесцветными ресницами. Долговязый и очень худой юноша с горлом, всегда перевязанным длинным шарфом. Ян был подвержен простудам и вызывал сочувствие. Особого честолюбия в нем никто не подозревал. Славный парень. Переведет старушку через дорогу, поможет девушке нести тяжелую сумку.

За такую славу не награждают, но и помех она не создает.

Когда Ян встретил Линду, он тут же понял – это его шанс. Ян занимался сочинительством, но старательная музыка восторга не вызывала, его уважали, не более того.

Странную перкуссионистку в консерватории знал каждый, и каждый знал, что она совершенно сумасшедшая. Она одинока, как и он сам. Ян и Линда будут работать вместе! Перкуссия делает звучание и значение музыки особенным. Он будет писать для нее! не так много композиторов пишут специально для ударных. Они подружились. Постепенно стали неразлучны, а это уже нечто большее, чем просто совместное музицирование.

Линда не вызывала у людей особого желания приближаться, но приблизившись – от нее невозможно было отстраниться.

Яна затянула бездонная глубина глаз, молчаливая трепетность очаровывала. Линде надо было видеть источник звука. Видеть говорящего, чтобы его понять. Она прекрасно читала по губам. Если что-то шумело или звенело – в общем, звучало, Линда тут же поворачивала голову, она ощущала необъяснимые импульсы и реагировала мгновенно. Впечатление, что она вот-вот взлетит, если не спугнуть.

Ян Петерсен и Линда Макдорманд поженились.

Вскоре Ян собрал небольшой оркестр камерной музыки, стали репетировать. Играли композиции в небольших залах, записывали диски. Стали известны среди музыкантов, которые делали то же самое. Сочинениям Яна не доставало широты и размаха, аудитория тоже собиралась узкая.

Немассовая.

Но Линду заметили. Она так явно выделялась на фоне группы музыкантов, творила совершенно несусветные вещи, воплощение неведомого Яну абсолютно чистого творческого состояния.

Ее приглашали на гастроли с другими оркестрами, для нее писали все более и более известные композиторы, а семь лет назад у Линды появился собственный импресарио, начались фантастические сольные выступления. На грани безумия. Всегда на грани. И овации – в ответ.

Сейчас внушительные количеством и весом наборы инструментов перкуссионистки Линды Макдорманд, «киты» – стоят наготове в семи странах мира, методично распределенные по всему земному шару. Для перемещения артистки в нужную точку света в кратчайший срок. Линда не только состоялась творчески, она стала очень состоятельной дамой. Они жили в огромной квартире, купленной на ее деньги, Ян ездил в машине, купленной на ее деньги. И когда для его оркестра (теперь уже просто струнного квартета) понадобились новые инструменты – он должен был просить Линду о помощи. Он стал просто ее мужем. И законченным неврастеником.

Муж знаменитой Линды Макдорманд. Ирония судьбы.

Перепуганная девочка, которую Ян встретил когда-то в консерваторском коридоре, превратилась в celebrity. И он сам ей в этом помог. Собеседник и слушатель, когда ее еще никто не хотел слушать. Успокаивал встревоженного воробушка Линду, когда к ней относились иронически, считая ее одаренной, но смешной. В конце концов, он стал для нее писать!

Кто и когда бы ее услышал, если бы не он? Профессора, певшие дифирамбы ее таланту, палец о палец не ударили!

В глубине сознания он понимал, что если ты гений, то признание рано или поздно приходит. И неважно, кто тебе помог. Легче от этого не становилось.

Пора. Ян расплатился, поднял воротник плаща и стремительно покинул временное убежище. Ветер ударил в лицо, он на какое-то время зажмурился. Резким движением остановил такси, и поехал в «Ритц». Спешил, надеясь смыться оттуда до возвращения Линды. Выйдя на Пикадилли, он прыгнул в распахнутую швейцаром дверь, мгновенно преодолел просторы холлов и – о, удача! – пустой лифт ждал его. Оказавшись в гостиничных апартаментах, Ян прошмыгнул в ванную комнату, бросил в дорожную сумку бритву и тюбик с пеной, нашел пару туфель и рубашек в огромной спальне, нащупал в стенном шкафу пальто, и надел его, едва не запутавшись в рукавах.

Уже в дверях – остановился, на листке гостиничного блокнотика нацарапал несколько слов, метнулся в спальню и оставил записку под лампой, чтобы уж точно увидела.

На ходу обматывая шарф вокруг шеи, Ян подхватил сумку и выбежал из номера.

IV

Линда, Дэвид и Брет Нильсен, автор музыки, которая произвела фурор на фестивале, еще долго оставались на сцене. Весь ритуал успешной премьеры торжественно соблюден – оркестр приветственно встал, принимая аплодисменты огромного зала, бесконечные корзины, охапки цветов от организаторов, зрителей, друзей. Поклонники таланта. Смущенная девушка с огромным букетом, от неловких движений упала высоченная микрофонная стойка, что вызвало новые овации и слезы умиления.

Рукопожатия и поцелуи длились бесконечно.

На фуршете, устроенном по случаю успеха, Линду тут же атаковал энергичный представитель «Дэйли Телеграф», совсем еще мальчишка, кстати сказать. Он коротко заметил, что ее игра – главное событие фестиваля и тут же спросил, как именно она слышит оркестр, ведь столько пишут о ее полной глухоте.

Ну, вот, началось. Она почувствовала внезапный приступ ярости:

– А почему вы не спрашиваете, как именно я слышу вас, если столько пишут о моей глухоте? – резко оборвала его Линда и, как всегда в таких случаях, перешла в наступление, отрывисто и нервно жестикулируя. – А почему вы вообще говорите на эту тему? Если вы что-то обо мне читали, то прекрасно знаете: на такие вопросы я не отвечаю. На месте вашего редактора я объяснила бы персоналу, что после концерта неплохо поговорить о музыке, которую вы слышали. Если слышали, конечно. Во всяком случае, о вашей глухоте я нигде не читала.

Линда с негодованием отошла от опешившего журналиста, ища глазами Дэвида в разношерстной толпе собравшихся в баре. Картина на удивление пестра. Музыканты, продюсеры, герои светской хроники, манерные редактрисы глянцевых журналов, люди из публики, труженики из прессы. Ну, конечно. Общественное мнение в лицах, которые мелькали перед ней, сливаясь в единое целое.

Настроение непоправимо испортилось. Всегда одно и то же. Она может быть гениальной, сколько ей угодно. Творить чудеса, импровизировать, вести за собой оркестр, придумывать новые инструменты, звуки. А они снова будут задавать вопросы о глухоте, будто это ее единственная особенность. Они снова напишут о том, как именно она преодолевает проблемы со слухом. Еще она найдет снисходительные замечания о своей манере одеваться – ну, как же без этого! Бархатные юбки, блузки со складками, вычурные драпировки платьев, изобретенные самостоятельно.

Линда – худенькая грациозная брюнетка с огромными смоляными глазами. Всегда широко распахнутыми. Но взгляд их направлен внутрь, как на портретах Модильяни. Избранный стиль одежды, по ее глубокому убеждению, подчеркивает неповторимость личности.

Писали, что она выглядит так, будто каждый раз закутывается в новую занавеску. С исключительностью дарования соглашались. Но никогда не признавали в ней женщину, заслуживающую чьего-то внимания. Это непреодолимо.

Линда так и не нашла Дэвида. Он исчез. Возможно, она его пропустила, не видит. От дурацкого вопроса ли, от усталости или перенапряжения, Линда ощутила себя раздавленной.

Праздничное ожидание встречи после концерта начисто испарилось. Знакомое ощущение загнанности в угол, про которое она никому не рассказывала. Только Ян знал, что с ней происходит, когда вот так опрокидывается ее взгляд. Только он. Остальные верили, что это нормальное для Линды творческое состояние.

Сегодня Ян жаловался на простуду, странно выглядел. Жаль, не представилось времени поговорить. Наверное, Ян уже в номере, пьет чай, переключает телевизионные каналы. Ждет ее. Неважно, что их отношения в последнее время изменились, Ян понимает ее без слов, он ни о чем не будет спрашивать.

– Грандиозная вечеринка – не находишь? – толстяк Жакоб, импресарио, подошел к ней с шампанским, черные усы топорщились от возбуждения. – Завтра у меня важная встреча, норвежцы предлагают концертное турне по северным странам в следующем году. Нам это интересно?

– Жакоб, ты все знаешь. На твое усмотрение. Потом. Сейчас я не хочу об этом говорить. И будь добр, сделай так, чтобы через десять минут я уехала в отель. Завтра не тревожь меня, пожалуйста. Я устала.

Линда поднялась по мраморной лестнице в комнату с ее именем на двери, сняла концертный наряд и переоделась в привычное серое платье с широкой длинной юбкой. Села в кресло перед зеркалом, задумчиво провела щеткой по темным волосам, одна мечта – расслабиться! Но пульсирует в висках напряжение, ставшее привычным. Ей не хотелось никого видеть.

V

Дэвид показался на фуршете только на одно мгновение. Его успел запечатлеть фотограф в обнимку с Бретом Нильсеном, пожаты руки двух-трех знакомых, легкий комплимент умильной референтше женского журнала, автограф на концертной программке для чьей-то мамы и – бегом в гостиницу. Полину будить.

Черный лакированный лимузин, присланный за ним, пробуждал сравнения с катафалком. Но Мэрил понравится, без сомнения. Внушительное авто, ничего не скажешь.

Швейцар распахнул перед ним дверь и Дэвид быстрым шагом направился к лифту.

А Полина не спала. Она разбирала вещи, привезенные на это короткое время и казалось, она собирается жить в Лондоне долго-долго: набор одежды на любую погоду, невероятное количество косметики – готовность к неожиданностям номер один.

Она обернулась на лязг открываемой двери, улыбнулась Дэвиду и приложила палец к губам. Мэрил тихо спала на диване в обнимку с любимой игрушкой, плюшевым белым медвежонком. Она с ним не расставалась. Медведь держит в лапах красное кашемировое сердце с надписью «Я люблю тебя!» – Мэрил свято верила, что слова адресованы ей.

Полина неотразима. Дэвид не входит в число тех, кому дозволено видеть ее «не в форме». Он совершенно очарован, его жена не раскисает никогда. Светлые волосы уложены в тщательный пучок на затылке. Темно-вишневое платье на узких бретельках. Открытая спина, обтянутые блестящей тканью бедра, потрясающие ноги в замшевых туфлях на тоненьких высоких каблуках.

– Тс-с! Дэвид, не снимай пальто, Мэрил вряд ли проснется, мы удираем прямо сейчас.

Оставлю лампу включенной, но я уверена, что она проспит до утра. Завтра с ней нагуляемся, а сейчас – как здорово я придумала! – поужинаем в ресторане на Лестер-Сквер, помнишь? Там превосходный салат с креветками, его делали специально для меня, а ты был в восторге от рагу из лобстера. Как концерт, кстати? – спросила она небрежно, вытаскивая из чемодана легкий шарф с кистями. – Нашла, наконец!

– Концерт прошел замечательно – и только благодаря тебе. Появилось ощущение легкости, которого так не хватало на репетициях. Ты мой главный дар, дорогая!

– Я рада, что мы оба это знаем, – тихо засмеялась она, накидывая бежевое пальто, которое он так любил. – Пойдем, пойдем. Здесь невозможно поговорить, а у нас не так много времени.

Они вышли, осторожно закрыв за собой дверь. Полина увлекла Дэвида по коридору, они почти бежали по мягкому ковру, скрадывающему звуки шагов.

Дэвид держал ее за руку, возбуждаясь от прикосновений к тоненьким пальчикам. Он вмиг освободился от тревожных мыслей. И в который раз подумал, как полезно видеться редко, периодически, такая легкость!

Его семейная жизнь идеальна. Постоянные разъезды помогали сохранять независимость от какого бы то ни было театра или оркестра, а романы Дэвида оставались незамеченными Полиной. Интрижки необходимы, чтобы чувствовать себя в форме. А главное – жена не успевала ему наскучить.

– Ты знаешь, – продолжила Полина, они уже в лифте, – Мэрил дома так раскапризничалась! Она хотела к тебе, и просто вынудила меня лететь. Ей приснился странный сон. Вы вместе с нею в Африке, сафари… и она оседлала слона в джунглях. Она мне постоянно об этом рассказывала, фантастические приключения в Африке! Я поняла – мы должны приехать к тебе, покататься с ней вместе, пусть на карусели, чтобы слон и Африка перестали ее занимать. Но я ей благодарна за этот сон, потому, что вижу тебя, а не дурацкий самолет с их видеопрограммой, мы так замучились! Все время что-то не так нажимали, Мэрил не могла запомнить правильную кнопку, я тоже, для меня это повод для раздражения, ты же знаешь. И really disgusting, как говорит Мэрил, действительно ужасный кофе!

– Концерт, кстати, произвел громадное впечатление на публику. Зрители воодушевились, журналисты рвались на сцену, сыпались вопросы… Надо было, конечно, с музыкантами поговорить, выразить благодарность. Но я вкратце поздравил, потом ушел с банкета практически первым, не могу же я объяснять, что моя очаровательная жена спит в номере гостиницы, и я обещал ее разбудить!

– А она вовсе и не спит, а ждет. И даже была готова, когда ты пришел!

Дэвид вдруг ощутил, что Полина в ее тридцать девять лет может затмить любую молоденькую красотку элегантным шармом и… она просто умеет быть женщиной. Нет, это она сама. Уметь невозможно, если ты не знаешь, что для этого нужно.

Ее губы приблизились к нему, и размышления о женственности грубо прерваны долгим поцелуем. Он, наверное, никогда не поймет – она ведет себя так, потому, что знает, что ему нужно, или это счастливое совпадение. С его, Дэвида, мужской натурой. Но так или иначе…

Остановка. Нижний этаж. Двери лифта бесшумно разъехались, Линда Макдорманд с глазами, полными изумления и ужаса, смотрела на супругов Луччи, застывших в долгом поцелуе.

Внезапное отчаяние захлестнуло Линду, ее природная бледность начала приобретать землистый оттенок.

– Линда, это моя жена Полина, пару часов назад она прилетела из Нью Йорка вместе с дочерью. Полина, это Линда Макдорманд, высочайшего класса музыкант и наш сегодняшний концерт…

Полина перебила его, протягивая Линде руку для традиционного пожатия:

– Да, я так много слышала о вас, Линда, так приятно, наконец, увидеть вас и поздравить с успехом! Дэвид говорил мне, такое невероятное количество публики, что… Что с вами, Линда, вам нужна помощь? Вы так бледны!

– Нет, нет… спасибо. Обычная усталость. И очень длинный день. Все в порядке.

– Приятного вечера, Дэвид, и спасибо за сотрудничество, – сухо сказала она, проходя в лифт.

– Но завтра у нас репетиция для Нью Йорка, ты помнишь?

Линда могла понимать его только читая по губам, только глядя на его губы, которые она бы сейчас с наслаждением искусала, исцарапала, изрезала. Но она попыталась улыбнуться.

– Конечно. Мы созвонимся. – Она нажала кнопку лифта и двери почти бесшумно сомкнулись.

Дэвид ощутил, что оказался в дурацком положении. Он чувствует себя неловко, потому, что целовался с собственной женой. Потрясающе. Как хорошо, что между ним и Линдой, по сути, ничего не было.

VI

Линда куталась в одеяло с головой, пытаясь спрятаться от света, проникающего сквозь шторы. Спрятаться от людей, от себя самой. Она проснулась рано, и – как ни пыталась – не могла заснуть снова. На тумбочке лежала записка: «Совсем расклеился, ночным рейсом улетаю в Амстердам. Поздравляю с успехом. Ян».

Прошлой ночью она чувствовала себя брошенной всеми. Сегодня она поняла, что пустой гостиничный люкс стал подарком. С самого начала виртуальных отношений с Дэвидом ее отношения с мужем стали далеки даже от той незамысловатой дружбы, к которой они пришли за пятнадцать лет брака. Ян пару раз наткнулся на письма Дэвида, и отметил, что они похожи на секс по интернету больше, чем на обмен музыкальными идеями. Вчерашний день закончился без попыток что-то объяснить, да она была бы и неспособна это сделать.

Странная история с этими обрывочными записками от Дэвида!

«Я хочу стать модемом в твоем лаптопе, который лежит у тебя на коленях…»

«Я чувствую ритм твоего тела в словах, которые ты пишешь. Ты даже пишешь в своем ритме. Твои слова пульсируют…»

«Когда я смотрю на пушистые наконечники твоих палочек, я думаю, что виброфон чувствует себя обласканным. Поэтому звук длится бесконечно долго, зависает в воздухе. Я бы хотел, чтобы ты играла на моем теле…».

Может быть, она ничего не понимает. Но что это, если не письма любви?

И она отвечала ему так же легко и просто, она отзывалась. Зовы она ощущала – и знала, что никогда не ошибалась.

В детстве ее домом было пространство. Огромный воздух, наполненный изменчивыми сиренами зовущих образов. Звук и плоть сливались одно целое, замыкаясь в камертонах прикосновений.

Родители купили ферму в Снэйке, деревушке на севере Голландии. Совсем рядом – большое озеро. Основательные строения, традиционно состыкованные для удобства людей и животных, которые жили практически вместе, разделенные только стеной. Собственное пастбище с огромными пятнистыми коровами. Коровы лениво передвигались, потом лежали на траве, величественные и важные. Это было самым ярким воспоминанием. Стоило ей закрыть глаза, как она видела этих коров. Спокойных, наверное можно сказать – задумчивых. И луга вокруг, над которыми так часто поднимался туман.

Джон Макдорманд – моряк из Ливерпуля, огромен и неуклюж. Жгучий брюнет с зелеными глазами под лохматостью бровей, лохматые усы и волосы, он напоминал большого покладистого пса. Покладистого для тех, кому он предан. В старой доброй Англии он любил пиво и пабы. Он пел и играл на гитаре, когда-то мечтал стать музыкантом. «The Beatles» – его кумиры, он знал их песни назубок, помнил аранжировки.

Его достаточно помотало по свету. В возрасте сорока двух лет, изрядно устав от скитаний, он встретил добрую голландскую женщину Нинке, годами тоже достаточно зрелую, но веселую и приветливую. Женился, решил осесть и заняться сельским хозяйством.

О ребенке они мечтали года два, и когда родилась Линда – счастье беспредельное. Дочке радовались как подарку судьбы, в которую Джон снова поверил.

Типичная голландка Нинке с простым широким лицом и узкими смеющимися глазами-щелочками, курносая, невысокая и ладная, с кудрявыми светло-русыми волосами, всегда деловито схваченными в узел, она целыми днями занималась Линдой, хозяйством, живностью – всем тем, что было жизнью солидной фермерши. Линду она кормила, все остальное делал Джон. Он не очень много говорил с ней на голландском, зная его поверхностно и скудно, невольно приучая ее к английскому языку – бесконечными историями, книжками вслух, и постоянно звучавшей в доме музыкой любимой группы. Пластинок, а потом и CD ливерпульской четверки в доме собралась огромная коллекция. С «Hello, my little girl» начинался ее день, с «You’d better run for your life if you can, little girl» – продолжался, и заканчивался пронзительной мелодией народных инструментов, мягкой и бережной, как настоящая колыбельная:

«Love, love me do,

You know I love you,

I’ll always be true.

So, please, love me do…»

Она привыкла, что звуки и ритм создают настроение. Чем разнообразнее звуки ритмических инструментов, тем выразительней музыка. С ней можно смеяться, плакать, с ней можно любить. О том, как стать любимой, она не думала – она была любима матерью, она была самой прекрасной в мире для своего отца.

Джон обожал ее. У маленькой худышки Линды был преданный рыцарь, посвящавший ей каждую свободную минуту. Учил петь, играть на гитаре и барабанах, приучал к музыке, как к главному в жизни. Они устраивали домашние шоу, изображая «The Beatles», по очереди играя роли музыкантов группы. Большая кухня превращалась в концертную площадку, кухонные принадлежности – в инструменты. Линда с восторгом шумела – стучала ложками, била по сковороде, по кастрюлям. Когда Нинке расправлялась с хлопотами по хозяйству – она становилась восторженным слушателем и громко-громко хлопала в ладоши.

Самые скучные часы для немного подросшей Линды – время, проведенное в школе, но отец объяснял, что ходить туда необходимо, чтобы научиться хоть немного понимать окружающих – в прямом и переносном смысле. Он чувствовал себя неловко, что она получает не совсем обычное воспитание, но ничего поделать не мог.

Джон и Линда часами катались по озеру в моторной лодке и удили рыбу. Иногда удили. В основном катались.

В одну из суббот, поздней осенью – становилось уже по-настоящему холодно – они снова отправились на озеро.

Джон усадил двенадцатилетнюю дочку и оттолкнул лодку от берега.

– Сегодня мы будем ловить рыбу, но совсем недолго, чтобы ты не замерзла. Потом у нас будет большой перерыв до весны. Так что тащи самую большую, не промахнись.

Линда очень старалась. Когда большая рыба и впрямь потянула удилище вниз, она встала, чтобы его удержать. Но рыба вдруг стремительно ушла вниз, удочка резко метнулась в воду и Линда, потеряв равновесие, упала вслед за ней. Она еще старалась держать удочку, когда ее голова скрылась под водой. Джон нырнул за дочерью, но нашел ее не сразу. Нет, Линда не захлебнулась, она умела держать дыхание. Но переохлаждение организма сильное.

Вечером температура поднялась, Линда никого не узнавала, бредила. Врача нашли только в понедельник. Он поставил диагноз – крупозное воспаление легких, посетовал, что время упущено.

В госпитале речь шла уже о спасении, ей стали колоть антибиотики, неправильно рассчитали дозу… Линда была маленькой для своих лет, очень худа, как отец говорил, хрупкая девочка – в таких случаях ошибиться легко.

Через неделю, когда ее состояние стало улучшаться, выяснилось, что малышка оглохла, и не слышит практически ничего. Передозировка медикаментов вызвала атрофию слухового нерва.

Дальше – совсем другая жизнь. Джон извелся от чувства вины, проклинал себя денно и нощно, реабилитация дочери стала его навязчивой идеей. Он учил ее читать по губам, заставлял говорить с ним, показывая, что это возможно. Так сохранилась ее речь, которая, правда, больше походила на монологи Линды. Ей казалось, что она слышит себя, когда говорит. Но как она хотела снова слышать музыку! Это стало навязчивой идеей.

Она проводила на кухне так много времени, включая знакомые записи, ударяя то одним, то другим кухонным предметом, стараясь попасть в такт. Попасть в такт музыке, которую не слышишь, невозможно. Но за время этих многочасовых упражнений, она в конце концов стала чувствовать звуки. Однажды отец вошел в ее мастерскую на кухне.

Он, по правде говоря, уже не верил, что ее занятия принесут результат, и только иногда присутствовал, показывая ритм.

Джон Макдорманд попросил ее обуться, она же простудится, ведь никакой разницы, зачем стоять босиком на холодном полу. Но понял, что произошло невероятное. В этот момент звучала хорошо знакомая «Hello, little girl…».

Но звучала иначе. Линда стучала ритмично, она попадала в такт. Босыми ступнями, лицом, всем телом – она улавливала звуковые колебания, слышала вибрацию пространства. Вернее, слышала она и раньше, не осознавая. Теперь научилась этим слышанием управлять.

Трудно сказать, как именно она это делала. Линда сама этого не понимала, никогда и ни разу. Она говорила, что обычный человек с нормальным слухом никогда не задумывается, как именно он слышит. Она тоже не задумывается. Просто слышит как-то иначе, чем раньше, и не умеет этого объяснить.

Линда ходила в ту же самую школу, даже делала успехи. Специальная школа для глухих находилась далеко, там нужно жить всю неделю. Поначалу Линда училась в ней. Потом заявила, что перейдет в обычную. Она не чувствовала себя инвалидом. Это на всю жизнь стало для нее главным – не поддаваться болезни. Выяснилось, что она может быть настойчивой и упрямой.

После полугода, проведенных дома с отцом, она бегло читала по губам, понимая и воспроизводя два языка. После травмы в школе к ней относились бережно, хотя науками она особо не интересовалась. Да, говорила слова, читала, умела письменно излагать прочитанное. Старалась. Но мечтала только об одном – довести до совершенства свой дар. Музыка спасала ее от мыслей о неполноценности. Когда Линда играла (набор барабанов, маримбу и виброфон ей давно купили), она чувствовала себя нормальной.

Через четыре года отец привез ее в Роттердам. Линда всерьез мечтала о музыке. Это единственное, что вызывало в ней оживление, делало ее заинтересованной. Джон Макдорманд согласен с любой бредовой идеей, лишь бы видеть любимую little girl счастливой.

Профессор консерватории Херет ван Бейк, признанный музыкант, обучающий специфике игры на актуальных ударных инструментах, сразу заинтересовался Линдой. После прослушивания, Линда впервые услышала это слово: «Феноменально». Адресованное ей.

Профессор внимательно выслушал ее историю. В том, как именно Линда управлялась с ударными, приводя ритм в соответствие с осознаваемыми ею импульсами, слышалось нечто такое, чего профессор никогда не встречал ранее. Одержимость юной Линды сообщала музыке новое качество, его невозможно было определить словами.

Да, она одержима – это очевидно. Но талантлива – тоже очевидно. Благородство облика седовласого Херета отшлифовала музыка, которой он занимался с детства. Он обладал острым умом, его глаза, где-то в глубине слегка ироничные, были глазами доброго человека. И в молодых музыкантах он ценил одно: талант. Профессор понял, что Линда заслуживает особого внимания, но в студенческой среде вряд ли приживется.

Ван Бейк предложил Линде поселиться в его доме. У них такая уютная комната для гостей! Профессор и его жена Нора создадут необходимые условия.

Джон согласился. Каждую субботу он приезжал навестить Линду, благо расстояние не очень велико.

Четыре года Линда жила в доме профессора, четыре года он обучал ее звуковым премудростям, понимая, что он проводит некий эксперимент. И что эксперимент этот уникален. Он обучал стилям в музыке совершенно глухую девушку. Предлагая послушать то одного композитора, то другого, прекрасно зная, что слышать эту музыку она будет впервые. Потом он сам забыл о ее глухоте, и помнил только об удивительном умении нестандартно реагировать, воспринимать, интерпретировать.

Херет ван Бейк увлекся ирреальностью ситуации, обучая Линду всему, что знал сам. Ограждая от потрясений, охраняя от внешних воздействий. Он прекрасно понимал, что глухота в сочетании с полуотшельническим детством усложняет ее жизнь до предела. И на этом пределе ей придется жить.

Неизвестно, сможет ли она это выдержать. Только это вызывало сомнения – в ее блестящем будущем он не сомневался.

Он приехал с Линдой в Амстердам на прослушивание, понимая, что она должна научиться жить в большом городе и стать самостоятельной. Он стареет, а ей нужны новые впечатления. Линде двадцать лет, пора.

Линда осваивала перкуссию во всех тонкостях этого развивающегося инструмента. Или инструментов. Хотя главное – творить ритмы самостоятельно, Линда это умела.

Родители оплачивали комнату, которую она снимала. Они теперь довольно состоятельные люди, даже перестроили дом, который постепенно превратился в трехэтажный. Когда Линда приезжала домой, она снова чувствовала себя ребенком, она была обожаемой little girl для Джона. Только постоянное чувство собственной вины мешало ему быть совсем счастливым – он помнил свою девочку беззаботной и радостной, как до их памятной рыбной ловли. А сейчас этот настороженно вслушивающийся взгляд. Она жила в постоянном напряжении, ставшим для нее нормой существования. Хотя, возможно, если бы не травма – она бы никогда не стала знаменитой. Парадокс, но глухота позволила ей полностью сконцентрироваться на музыке, требующей остроты слуха.

Линда играла с симфоническими оркестрами и камерными ансамблями, даже в ночных клубах играла, с рок-музыкантами. Она была счастлива, когда играла. Оставшись одна, она думала о том, что будет играть завтра, читала ноты, партитуры, неумолимо и безостановочно репетировала. Музыка спасала ее от мыслей и людей.

По консерваторским коридорам она проходила никого не видя, погруженная в себя. Отрешенная Линда, так ее называли. Однажды ее остановил Ян. Он стал ее первым мужчиной. У Линды появился сексуальный опыт, о чем она раньше не имела ни малейшего представления. Два года они встречались почти каждый день. Потом поженились, и Ян повел ее по жизни. Какое-то время она послушно шла.

VII

Линда поднялась, наконец, с широченной кровати и прошла в ванную. Сбросила длинный пеньюар с болтающимися по бокам рукавами в стиле раннего Ренессанса и внимательно посмотрела на себя. Ей скоро сорок лет – а мышцы упруги, как у юной девочки. Стройная фигура, нежная кожа… но почему это накатило вдруг? Она рождена улавливать ритм, а не изнывать от тоски по несбывшемуся!

Никто не видит в ней женщину, что за печаль? Ян… Когда-то… Но и он стал просто товарищем.

Под душем состояние потерянности усилилось. Вода текла по ее щекам, смешиваясь со слезами, которые она не могла остановить.

Как нелепо он тогда выглядел! Рыжий, всклокоченный, с ярким клетчатым шарфом и уверенностью в своем таланте. Он говорил так много слов! и она смотрела на него, чтобы слышать. Он – ее единственный кавалер, она – его единственная слушательница. Их и правда, сам Бог предназначил друг другу. С его желанием прославиться, с ее желанием быть любимой. Тогда она еще не знала, что это сложно. Она привыкла к отцовскому обожанию, ей казалось, что это просто нормально – ее обожать. Ведь она делает невозможные вещи!

Интимная жизнь с Яном постепенно превратилась в формальность, которую однажды они оба с облегчением отменили. Чувств особых он не вызывал, а ей стало некогда.

Но когда два с половиной года назад скоропостижно умерла Нинке, а шесть месяцев спустя не стало и Джона, она почувствовала себя покинутой. И совершенно несчастной.

Профессора Херета давно уже не было в живых. Линда провела несколько дней с осиротевшей Норой, вдовой профессора, но неприкаянность жрала ее яблочными червем, выедающим сердцевину. Она с головой ушла в работу, это всегда спасало.

Линда стряхнула воду, и снова подошла к зеркалу. Когда ее не видят, она могла позволить себе быть жалкой.

Растерянность в глазах и беспомощность. И страх. Нет, нельзя так раскисать даже без свидетелей, это никуда не годится. Get yourself together, преодолей слабость! Так было и так будет. Не расслабляться, Линда! – скомандовала она и улыбнулась, отражение в зеркале осмелело, стало куда благосклонней. Оптимистичнее.

Линда вернулась в спальню, чувствуя себя значительно лучше. Воспоминания разогнали всклокоченные мысли. Она снова легла, машинально разглядывая мудреные светильники.

Все не так плохо. Всерьез она своими женскими успехами не интересовалась. Раньше. Занятия музыкой она помнит. А потом концерты, гастроли, все более и более напряженные. Новые и новые инструменты. Линда играла сольные концерты на африканских вазах, на ложках и губных гармошках, даже на магнитофонной пленке.

Залы маленькие и большие, камерные ансамбли, знаменитые оркестры. И дирижеры. Своенравные и вдохновенные. Потрясающий Дэвид Луччи. Это было так смешно! Они играли симфонию для струнных и перкуссии в Карнеги-холле, долго репетировали. Он был настойчивым и строгим, требовал от нее полного подчинения, она подчинялась, но не ему – ритму. Он попытался за ней ухаживать после концерта, она сказала ему, что ее единственная любовь – это музыка. И ушла, не дожидаясь ответа, вернулась тогда в гостиницу совершенно счастливой, мыслей о нем не было – но завибрировавший мобильный напомнил о его существовании. Она отрезала: звонить не надо, пишите на электронную почту. Хотя она слышала определенные слова, они создавали звуковые волны, на которые Линда реагировала.

И он стал писать. Каждый день. Совсем коротко, просто как напоминание. Иногда – более распространенно и элегически.

Линда ничего не знала о стратегии напоминания о себе. Знала – но не в этой ситуации. В ситуации женщины, которой интересуется отпетый донжуан, она раньше не была.

Линда стала отвечать на письма. Тоже коротко. Потом она стала их ждать, чтобы ответить. Потом ее настроение стало зависеть от того, получила ли она письмо от Дэвида.

О лондонском концерте они договорились давно. И придумывали разные варианты свиданий. Писали, продолжая фантазии друг друга. Фантазии становились все интимнее и интимнее. Линда думала о Дэвиде ежедневно – просыпаясь и засыпая.

Единственная картинка, которую они не описывали друг другу – это

встреча в присутствии его жены. Хотя Линда знала о Полине, даже наводила справки. Но вчера…

Оказывается, все его письма – просто разрядка, виртуальная игра, не более. Он тоже не видел в ней женщину. Любопытство – да. Наверное. Как у того журналиста вчера на фуршете. Как некая диковинная аномалия, не более. Она никого не подпускала к себе именно поэтому. Не хотела праздного любопытства. Ей слишком трудно все давалось, чтобы служить потехой кому бы-то ни было. Но Дэвид казался таким искренним. И они так хорошо понимали друг друга!..

Линда внезапно поняла, что отомстит ему. Причем, так же изощренно, как он приучал ее к себе, заставляя себе поверить.

Она почувствовала, что хочет есть и позвонила, чтобы заказать завтрак в номер. Полдень – Линда просила подать как можно скорее.

Пора, давно пора прийти в себя. Она начала одеваться, раздумывая, как она должна выглядеть. Сегодня репетиция с Дэвидом.

Интересно – она добилась невозможного, работая без устали. И не может добиться такой малости, стать женщиной, о которой говорят как о желанной, победительной, загадочной, пишут восторженную чушь, которую она привыкла читать о тех, кто и внимания не стоит. Но за ними несутся толпы мужчин, о них слагаются легенды.

А наряды Линды принято считать мешковатыми и сделанными из занавесок. И газеты, коротко описывая, как она одета – тут же к месту или не к месту упоминают, что она выросла на ферме, в маленькой голландской деревушке.

Линда не любила дорогие украшения. Носила бижутерию, сделанная по собственным эскизам. Совмещение фермерских традиций Голландии с индийскими, африканскими мотивами. Полудрагоценные камни и кожа, дерево, иногда серебро – нечто такое, что запоминается. Фантастические колье и браслеты. Она была замечательным дизайнером. Она была интересной женщиной. Но, возможно, слишком специфической, чтобы привлекать.

Мужчины, так громко восторгаясь загадочностью, предпочитают находить это качество в женщинах, понятных им с первого взгляда.

Да, она пересилила глухоту, но эта победа сформировала в ней такую ни с чем несопоставимую внутреннюю силу, которая вряд ли ею осознавалась в полной мере, но окружающими всегда ощущалась. Как нечто пугающее и непонятное. К тому же, Линда очень сложна в общении – и не только из-за того, что не слышала. В любой момент могла сказать что-то очень колкое, в чем сама, кстати сказать, колкости не находила. Она легко могла обидеть, но еще легче обидеться. С ней лучше соблюдать дистанцию. То самое расстояние вытянутой руки, которое она предпочитала.

Стала хорошо известна ее фраза: «Я рада тебя видеть и буду рада видеть тебя уходящим». И это не сказано врагу, нет – это сказано дружелюбно. Так она выказывала расположение. Не всякий ее расположение соглашался принять. С ней с удовольствием играли музыканты, композиторы умоляли исполнить музыку впервые. Это гарантия успеха. Но ее боялись – боялись приближаться, и уж подавно боялись любить. Долгое время она об этом не задумывалась. Но теперь все больше и больше ощущала отсутствие настоящего женского опыта как главную проблему своей жизни.

И бриллианты ей подарил не любовник, не мужчина, упрашивающий о свидании. История ее уникального старинного колье с серьгами проста и невероятна.

После грандиозного успеха на моцартовском фестивале в Зальцбурге, к ней в уборную прошла величественного вида русская аристократка, не менее пятидесяти лет живущая в Париже. Голосом, не терпящим возражений, заявила, что мечтает подарить ей старинные российские драгоценности в знак восхищения ее необычайным и ярким талантом: «Вы настоящий бриллиант и сверкаете ярче, чем все драгоценности мира. Моя дочь умерла, никого у меня больше нет. Это брильянты моей матери. Я хочу оставить их вам, чтобы они нашли достойную обладательницу. Примите».

В артистическую уборную просочились журналисты и на следующее утро об этом писали газеты. Как выяснилось, бриллианты стоили астрономическую сумму. Единственный раз, пожалуй, ничего не сказано о ее глухоте. Фотографии Линды и старой леди с драгоценностями в руках.

«Вы брильянт, – сказала русская княгиня феноменальной перкуссионистке Линде Макдорманд, преподнеся ей в дар уникальное ожерелье и серьги времен Императрицы Екатерины…».

Только один раз она не почувствовала себя униженной людьми, которые не считают ее нормальной. Она добьется своего, заставит писать о себе как о женщине, которая сводит с ума. Она сделает это, чего бы это ни стоило.

Драгоценности русской княгини Линда повсюду возила с собой. Как талисман.

Резко завибрировал воздух. Она поняла, что звонит телефон. Пара стуков по микрофону. Три, четыре, опять два. Это их с Дэвидом условный сигнал.

– О, привет, дорогой! Еле проснулась сегодня, прихожу в себя. Если ничего не изменилось – в три часа я буду во второй репетиционной студии. Мои инструменты должны быть там. Постучи дважды, если все в порядке.

Линда приняла сообщение, что репетиция начнется вовремя, и положила трубку.

Она должна быть неотразимой, хотя Линда не знала толком, что именно для этого нужно. Она догадывалась, что быть женщиной, которую любят – искусство, такое же сложное, как музыка. Но никто ее этому не учил. А от природы она не обладала тем изощренным чутьем, которое зовется женской интуицией.

Но она преодолеет. Как преодолевала страх при езде на мотоцикле, которого она боялась, но гоняла в Амстердаме вовсю. Убеждала, что мотор озвучивает пространство вокруг и необходим ей как гимнастика для слуха.

Как училась бизнесу, ненавидя цифры и подсчеты. Просто из нежелания быть женщиной, которую обманывают – когда задумала «Экзотик», сеть уютных кафе в Голландии. Декорировала их инструментами перкуссии, деталями мотоциклов, африканскими символами войны, любви, ненависти – всем, что смогла привезти из дальних поездок. Там звучала ее музыка, соответствующим образом записанная. Звуки мягко проникали во все уголки помещений и Линда по праву считала, что в интерьерах она воспроизвела свои лабиринты сознания.

В результате удавалось все. Если она еще не знает, как вести себя, чтобы быть любимой, она этому научится. Она будет много об этом думать, и… И она отомстит Дэвиду. Тщательно, творчески, вдохновенно.

Линда надела коричневую юбку, зеленую блузку с широкими рукавами и желтые бусы из янтаря с тремя большими браслетами, плотно фиксирующимися на запястье. Темные с желтыми отворотами сапоги на невысоком каблуке. Оглядела себя в зеркало в сотый раз за этот день. Такой она себе нравилась. Черное клетчатое пальто с широким зеленым шарфом завершило общую композицию. Она готова к встрече с неотразимым Дэвидом Луччи.

VIII

Репетиционная студия в Альберт Холле – это огромная комната с инструментами, будто позабытыми здесь – контрабасы, арфы, рояль. Все то, что трудно перемещать. Инструменты Линды тоже были перенесены сюда, сразу после вчерашнего концерта, за этим она проследить успела. Преднамеренно опоздав на семь минут, она вбежала в студию.

Дэвид был уже там, он сидел за роялем. Партитура «Фейерверков для оркестра и перкуссии», автор – американская восходящая звезда Джо Ларсски, стояла на пюпитре. Линда застыла, опознавая. Звучала поэтичная средняя часть.

Линда села на стул, медленно стянула с себя сапоги, не обращая внимания на Дэвида. Он прервал игру, и подошел к ней.

– Я снимаю обувь, чтобы слышать. Ты же знаешь.

– Здравствуй, Линда.

– Привет, дорогой. Ты посмотрел, все переставили правильно?

– Кроме тебя никто не знает. Ты прекрасно выглядишь сегодня.

– Ах, вчера я так устала! Надеюсь, отоспалась. Рада тебя видеть.

– Начнем? – спросил он, усаживаясь у рояля.

– Не торопись, мне надо все проверить. – Она раскрыла ноты. – Тут во второй части виброфон, концертные колокольчики и деревянные пластины. Практически одновременно! И высота звука прописана. Я должна переместить страницы, минуту подожди. Вот так, – она установила ноты на пюпитр и посмотрела на него, улыбаясь.

Ее лицо прямо перед ним, в просвете между крышкой рояля и струнами.

– Я готова. Приступим.

Дэвид потрясен, не ожидал от Линды такого самообладания. Она совершенно естественна! Он боялся, что придется что-то объяснять. Вид абсолютно спокойной Линды его сбил с толку.

Он сыграл вступление струнных, поддерживаемое репликами духовых.

– Линда, если ты слышишь, – начал Дэвид, но она не дала ему договорить.

– Я слышу.

– Эту фразу я бы предпочел ритмически расширить, сделать только флейты акцентированными – и тогда твое вступление будет почти из тишины, но тембр важно подчеркнуть. Та же краска, тот же звук. Начиная с пятой цифры, – он заиграл кусок партитуры, подготавливая ее вступление. Девятый такт – малеты задвигались по поверхностям маримбы, полилась звуковая волна. Как точно она поняла его! Следующая фраза. Еще одна, еще. Перекличка струнных и духовых – и вот одновременно ожили виброфон и барабаны с там-тамами, бонгос и металлические цимбалы, в завершение. Глуховатый стон гонга – звук обессилел, угасая.

Воцарилась тишина. Совершенно другие люди в студии, переживание изменило обоих. Репетиция все больше напоминала акт безраздельного слияния.

Никогда и ни с кем Дэвид не чувствовал такого взаимопонимания в музыке. Так необъяснимо. Так прекрасно. Он вдохновился, пылающие глаза Линды помогали играть, вести за собой. Или это она вела за собой – трудно понять. Они чувствовали совместно.

– И в пятой части у меня были вопросы, седьмая цифра. Тремоло нарастает, духовые становятся настойчивее. Я себе это плохо представляю. Давай попробуем.

Он дал вступление, Линда заиграла – и Дэвид воспроизводил синкопированный ритм струнных, очень сложный в данном случае, у него не выходило, и он заново расстраивался.

– Снова седьмая цифра, пожалуйста.

Ее глаза отвечали каждому его жесту. Пушистые наконечники палочек, розовые и голубые мелькали над металлическими пластинами, как трудолюбивые бабочки. Нет, как беззаботные бабочки. Как восхитительные и беспечные бабочки. Она прижимала щепотью ладони края тарелок, и звук сникал. Она касалась коровьих колокольчиков – плоских, полых внутри раковин из дерева с отверстиями в форме губ – и получался инструмент, которого еще не знали оркестры мира. Движения казались колдовским наговором над предметами. Черная магия. Но она играла по нотам, это написано композитором! И Линда дьявольски точна.

Звуковая линия становилась яснее, но еще шесть раз они возвращались к началу этого эпизода.

– Спасибо, снова – и если все получится, попробуем пройти весь финал. Нагнетание зловещего ритма – фейерверк у Ларсски мрачный, эмоциональное развитие от позитива к негативу.

– А ты не думаешь, что это не надо подчеркивать? Сделаем беззаботно, игриво даже, настроение сарказма только усилится. Вот смотри, – она показала ему кусок своей партии. – Как ты думаешь?

– Пока не согласен, но давай попробуем. Десятая цифра, шестой такт.

Дэвид начал мелодию. Басами показал пунктиры контрабасов. Подключилась Линда. В том месте, где мелодия оркестра и перкуссии сливались воедино, ему показалось, что они играют на одном инструменте, он перестал слышать разницу. Они дышали и двигались вместе. «Как она это делает? – подумал он. Хотя – как я это делаю? Непостижимо. Главное – ее не потерять!» – подумал он, имея в виду общую линию развития музыки, но получалось, что он боится потерять Линду. Это наваждение, но он снова думает о ней, как о женщине.

Финальную каденцию она сделала блестяще. Считанные замечания, скорее дирижерские корректировки. Для игры с оркестром партитура размечается особым образом.

Они прошли четвертую и пятую часть «Фейерверков». Неожиданно Дэвид понял, как именно он будет делать эту музыку. Его переполняло чувство восторга. Линду он обожал.

– Пожалуй, все на сегодня, – сказал он. Ты не возражаешь, если я тебя провожу?

– Дэвид, я не возражаю. Это так трогательно с твоей стороны – ты забыл, что мы живем в одной гостинице.

– Нет, я не забыл. Попросту не хочу с тобой прощаться. Превосходная репетиция, спасибо!

Они вышли на улицу и он поднял руку, останавливая такси. Машина остановилась, он помог Линде сесть.

– Где тебя ждут твои дамы?

– Они сейчас в театре. На Пикадилли дают «Мэри Поппинс». Дочка обожает мюзиклы. А завтра мы улетаем, билеты уже заказаны.

Линда даже обрадовалась. Но все-таки спросила:

– То есть, завтра я репетирую одна? Без оркестра и без дирижера?

– Мэрил капризничает, говорит, что она хочет видеть меня на ее концерте, послезавтра она поет в детской опере. Зверушку какую-то. Забавно, я и не слышал ее поющей, а она полгода занималась в детском театре. Мы сегодня так много сделали! Я мог об этом только мечтать, спасибо тебе, Линда. Моя дорогая Линда.

Как бы радовалась Линда, если бы все это происходило днем раньше. Вчера! Ее бы не угнетала безысходность. Они направляются в номер – и никакой радости. В жизни вообще нет радости. Ни в чем, кроме музыки. Как хорошо, что она заставила себя ее слышать.

– Дэвид, проходи, я тебя не задержу, но кофе мы заслужили. Я сама тебе его сделаю, здесь прекрасный кофейный аппарат! Садись в это кресло, удобно?

Линда отправилась в ванную, наполнила кофейник, включила машину.

Внезапная идея потрясла, это красивое решение, ей вдруг стало весело – да-да, именно так! Пряча мстительные искорки в глазах, Линда прошла к шкафу и достала из саквояжа заветную коробочку.

– Дэвид, посмотри, я так давно никому не показывала. Это… это мой талисман, – добавила она, будто посвящая его в тайну своего успеха, и разложила сверкающие камни на столике, прямо перед ним.

– Я получила их в подарок после концерта, и не ношу. Иногда друзьям показываю, нравится? – Она примерила колье.

– Какая красота! Но ведь это миллионы, я уверен! – воскликнул Дэвид.

– Красота ценится высоко, не так ли? – Линда, повернулась к нему спиной. – Помоги!

Дэвид напряженно возится с застежкой. Получилось – и он, не удержавшись, поцеловал Линду. Сейчас она кажется ему божественно прекрасной. Он забыл обо всем.

Линда неповторима, это ожерелье – мистика! Он не владел собой, растворялся в обожании ее сути.

– Линда, милая Линда, я не могу без тебя! Прости меня, что я несвободен, но я… я всегда с тобой искренен! Всегда искренен, и когда говорил тебе о любви, поверь!

– Да, конечно, Дэвид, – ответила Линда, задумчиво проводя рукой по его волосам. – Но почему я должна тебе верить?

– У меня есть чудный дом в Джерси-сити. Я объясню как найти, дам тебе ключ. Когда прилетишь – сделай милость, приходи туда. Жди меня. Или я буду тебя ждать. Обещаю. Там никто нам не помешает, я…. В общем, я нарисую план, как найти. – На одном из листков, лежащих на столе он начертил схему с названиями улиц, обвел кружочком место, где расположен дом.

– Видишь, очень просто. Удобней всего от метро, идешь прямо, потом сворачиваешь налево и третий от угла – мой дом. Наш дом, любимая. До встречи.

Потрудился, но высвободил темный ключик со связки, передал ей. Глаза Линды сияли, Дэвид подумал, что от любви.

– И помоги мне снять брильянты, пожалуйста. – Медленно проговорила она. Будто нехотя. – Здесь такой сложный замок.

Дэвид расстегнул колье, осторожно вынул серьги из ее ушей. Она протянула ему коробочку, он сам положил туда драгоценности, щелкнул крышкой.

– Ты так аккуратен! – Линда не удержалась, отметила это вслух.

Чуть помедлив, Дэвид поднялся с кресла.

– Мне пора, но я буду тебя ждать. Мы превратим наш концерт в грандиозное событие. Ты великолепна!

Она стояла в дверях, провожая пристальным взглядом героя своего неудавшегося романа. Двери лифта сомкнулись.

«Он еще раз повторил, что мы замечательно сыграем вместе!» – подумала Линда устало.

Совсем позабыла о кофе! Как кстати, и чудесно – еще не остыл! Захлебываясь, быстрыми глотками опустошила чашку, потом вернулась к столу, схватила клочок бумаги, оставленный Дэвидом. Ровные старательные линии, как у отличника на экзамене по геометрии.

Странно. Мужчины всегда расчерчивают то, что женщины без труда объясняют словами.

IX

Бизнес-класс «Боинга» почти пуст. Тишина, нарушаемая только гулом мотора. Даже Мэрил угомонилась: они направляются в Нью Йорк, все в порядке. Мама и папа летят домой вместе.

Полина тихо уснула – суета со сборами ее всегда утомляла. Дэвид хорошо это знал, но за появление в Лондоне был ей несказанно благодарен. По сути дела, она спасла его от опрометчивых поступков. Хотя и не от всех. Зачем он дал Линде ключи от дома в Джерси-сити? Это невозможно объяснить. Линда притягивала каждый раз, когда он ее видел. Потом он вспоминал о ней лишь иногда – или не вспоминал вовсе. Письма – просто беспечность, озорная виртуальная шутка, энергетический заряд. Как и любая интрижка «в реале», Он вполне счастлив с Полиной, он дорожит дочерью, но ничего не может с собой поделать.

Женщины являлись непременным условием его существования. Эмоциональные штормы переплавлялись в творческие откровения. Глаза горели бесовским огнем, когда он увлекался – неважно, музыкой, которой дирижировал, или женщиной, вызвавшей его интерес. Чувства Дэвида не были безответными – музыка и женщины отвечали ему взаимностью.

Полгода назад он вот так же возвращался в Нью Йорк в полупустом самолете. Его соседка – известная критикесса из «Нью Йорк Таймс» Джулия Гранет, коротко стриженая шатенка тридцати пяти лет. Раньше он и не пытался с ней флиртовать, гордячка и стерва. Так, обычная учтивость Дэвида по отношению к привлекательной журналистке, известной феминистскими взглядами.

Полет предстоял долгий, они оживленно болтали. Ему показалось любопытным то, что она говорила – ее острые суждения об искусстве, тонкая наблюдательность.

– Вы умны, Джулия. Что, впрочем, только доказывает вашу профессиональную пригодность, – заметил он. Просто из вежливости, как ему думалось.

Но Джулия отреагировала совершенно неожиданно:

– Мужчины подбадривают женщину самыми примитивными способами, которые всего лишь доказательство мужского шовинизма. Интересно, вы стали бы говорить мужчине – журналисту из популярной газеты, что он умен? Это бы само собой разумелось. Было бы даже хамством так говорить, не так ли? А говоря с женщиной – чем бы ни занималась, – считается вполне приличным ее похвалить за то, что она не идиотка.

– Джулия, я совсем не хотел вас обидеть, – растерялся Дэвид, но ощутил себя виноватым, стал оправдываться, будто старался загладить свою вину. В любом случае произошла неловкость. Он продолжал делать комплименты – из желания снова почувствовать себя любимчиком. Говорил, что он давно хотел сблизиться с ней, но не решался, зная, как она строга. Да много чего еще.

– Я неизменно восхищаюсь вами, Джулия. И счастлив, что наконец-то представился случай познакомиться ближе.

Незаметно для себя самого он стал гладить ее колено, почти невольно рука заскользила по внутренней стороне бедра. И Джулия стала отвечать его движениям. Всем телом. Узкая юбка неприлично задралась, обнажив стройные ноги. Он уже расстегивал пуговицы ее блузки, когда Джулия вдруг остановила его, шепча в самое ухо: «Дэвид, в самолете есть место для того, чтобы…». Она не договорила. Поднялась и, застегиваясь на ходу, направилась к дверям туалета. Чуть погодя, Дэвид вошел за ней в эту неимоверную тесноту. Их секс был страстным до бесчувствия. Потому что чувства включились, все сразу – и работали вперемежку с двигателем самолета.

Чувство неловкости, ощущение ужасающего физического неудобства, и абсурда происходящего заодно. Голова Джулии откинулась и вдавилась в зеркало над умывальником. Дэвиду показалось, что зеркало не выдержит, и пойдут трещины. Он задержал ее плечи, охраняя от ненадежного стекла.

Их поцелуй еще продолжался, они не разнимали губ, не могли оторваться друг от друга несколько минут. Еще несколько минут исступления и головокруженья, пусть продлятся…

– Ты потрясающий, Дэвид, – еле слышно проговорила Джулия.

– Это ты потрясающая, – сказал Дэвид, понемногу приходя в себя. Лица обретали нормальное человеческое выражение.

Он уже ощущал свое положение как комическое.

Хорошо, если просто комическое. Он нажал на ручку двери. Улыбнулся стюардессе, возвращаясь к своему креслу. Джулия присоединилась к нему минуты через четыре, они продолжали болтать, как ни в чем не бывало – но уже не о мужском шовинизме. Все больше о формообразующем значении финалов малеровских симфоний.

С тех пор Джулия никогда не писала о нем статей, а Дэвид никогда не делал ей комплиментов. При встречах они вежливо раскланивались.

Но такая отточенная и доведенная до совершенства мимолетность – исключение.

Вовсе избегать драматических коллизий не удавалось. Вернее, Дэвид никогда не ставил перед собой никаких ограничительных рамок.

Он действительно влюблялся, терял голову. Как во время недавнего романа с певицей Тиной Дени, приглашенной петь в опере Дебюсси «Пеллеас и Меллизанда». Прозрачность и тонкие нюансы Тининого сопрано его потрясли. Они репетировали Меллизанду, парижская певица идеально подходила для роли – нежная девушка с волосами цвета льна, тонкая и гибкая, воплощение простоты и естественности.

Дэвид почти забыл о Полине. В какой-то момент он увлекся так, что во время редкого пребывания дома наказывал Полине и Мэрил его не беспокоить. Он работает, он создает трактовку сложнейшего оперного полотна. Что было, отчасти, правдой. Его увлечения помогали ему делать музыку личностной, конгениальной. Романы становились его вдохновением, секретом его таланта.

Это так просто. Это так страшно.

Тина была не просто милой девочкой. Она была глубоко одинокой женщиной, покинутой мужем ради парижской модистки. В Нью Йорке жила в отеле. Все это она рассказывала Дэвиду во время коротких послерепетиционных свиданий, быстро вошедших в привычку. Она не жаловалась, не просила его о преданности. Она не нападала и не обвиняла. Но почему-то заставляла его чувствовать себя подлым и ничтожным человеком. Тина была беззащитной, и удивительно искренней.

– Я понимаю, Дэвид, ты просто увлечен. Ты не любишь меня и я не прошу тебя быть со мной. Меня, наверное, нельзя любить. Со мной что-то не так. – Часто говорила она, и глубокие глаза наполнялись печалью.

Он успокаивал ее, переубеждал. Говорил, что любит, но у него есть дочь, он не может оставить ее без отца. Весь этот бред. Он понимал, что Тина особенная женщина. Но страдание ее удел. По-видимому.

В конце концов, у нее редкой красоты голос. И она талантливая певица, это ее призвание. Возможно, найти личное счастье Тине не суждено. Но она и без того щедро одарена, в чем проблема?.. Так (или примерно так) рассуждая, Дэвид с легким сердцем прекратил с ней видеться по окончании работы в «Метрополитен-опера».

Дэвид так часто ее вспоминал! Тина мучилась, и не умела мучить других, вот в чем ее проблема! Он понимал, что неправ. Его вдохновение не должно стоить так дорого тем, кто его вдохновляет.

Столько драм и разочарований. И сколько страдающих женщин, о которых он тут же забывал, находя новые поводы для вдохновения, и преданно любя только Полину, только ее одну.

Постоянная занятость помогала ему не захлебнуться в опасном, им самим созданным круговороте. К своему счастью, Дэвид Луччи был нарасхват. Это его спасало.

Полина зашевелилась в кресле. Глаза распахнулись, она встревоженно огляделась по сторонам.

– Дэвид, я совсем забыла, что мы в самолете. Мне снился Нью Йорк, наша квартира на Семьдесят второй улице, я зову тебя вниз – пить чай. А Мэрил разбила чашку, ее любимую, помнишь? С бабочками. То есть это мне приснилось. Чашка, слава богу, цела.

– Это к счастью, – Дэвид поцеловал ее в щеку. – Посадка через час, ты вовремя проснулась. Я люблю тебя.

– А я тебя обожаю, мой гениальный муж!

Мэрил еще спала, крепко прижимая к себе медвежонка с мягким кашемировым сердцем в мохнатых лапах.

– Просыпайся, Синдирелла, – Полина погладила девочку по волосам. Та только засопела в ответ. – С этой разницей во времени мы теперь неделю не будем понимать, который час.

– Но вы такие прекрасные путешественницы, мои девочки! Ваши полеты делают меня непозволительно счастливым.

«Не забудьте пристегнуть ремни», – зажглась красная строка, самолет начал мягко снижаться.

X

Линда начала новый день в прекрасном настроении. Холодный душ, причесалась наскоро, тронула губы легкой помадой, и отправилась завтракать в ресторан отеля. Крепкий кофе и в меру прожаренные гренки убедили окончательно: все, что она собирается сделать – правильно.

«Have a nice day!» – приветливо помахал метрдотель, когда она проходила мимо. Она улыбнулась в ответ, и заверила, что ее последний день в «Ритце» необыкновенно хорош. Ее глаза блистали, когда она вернулась в номер. Свежие газеты. Взгляд сразу выхватил приятную статью о ее недавнем концерте. Ну и без упоминания о глухоте, конечно, не обошлось. Ничего, совсем скоро у них появится другая информация. Журналистам встряски необходимы, освежают стиль.

Она еще раз осмотрела равнодушные камни, и бросила коробку в сумочку. Надела джинсы, свитер, и огромные черные очки: «Это так смешно!» – пронеслось в голове. Ну и что? Жизнь – это вообще смешно. Лучше об этом не думать. У нее сложный «nice day» впереди. Линда поправила волосы, накинула пальто и направилась к лифту.

Станция метро «Грин-парк» находилась совсем рядом. Всего несколько остановок – и она вышла у вокзала Виктория.

Ячейки камеры хранения находились довольно далеко от входа. Линда двигалась без остановок, изредка поглядывая на указатели.

Здесь. Серые блестящие дверцы с ручками, совсем немного людей. Она легко открыла одну из ячеек, положила коробочку, и набрала код. Вот и все. Стремительно покинула здание вокзала, ей надо вернуться в отель, срочно!

Через несколько минут она уже проходила мимо портье, кивнула ему и, лучезарно улыбаясь, сказала, что прогулка по утрам – ее любимый моцион. Это придает сил на весь день.

В номере она разделась и, не давая себе времени задуматься, позвонила Жакобу.

– Доброе утро! Жакоб, мы улетаем сегодня вечером. В Нью Йорк. Нужно подготовиться к концертам, я должна привыкнуть к залу. Надеюсь, с гостиницей не будет проблем? Да, в «Хилтоне», как всегда. И еще – кажется, у нас большая неприятность. Ты мог бы прямо сейчас ко мне подняться?

Когда толстый непроспавшийся Жакоб появился в дверях, он нашел Линду взволнованной.

– Что случилось? Такие прекрасные новости, я хотел, чтобы ты осталась здесь еще на три дня, у нас важные переговоры. Есть предложение для частного концерта во время эксклюзивной вечеринки – как прослушивание для новых гастролей! Это грандиозное предложение, там соберутся знаменитости.

– Потом, потом, Жакоб, может быть. Мы вернемся к этому позже. У меня неприятность, пока не знаю, как этому относиться… не знаю, что мне делать. Бриллианты исчезли. Я сегодня обнаружила.

– То есть? Ты надевала их?

– Нет, но шкатулки на месте нет.

– Как глупо хранить ценности в номере! Я тысячу раз тебе это говорил, ты меня вовсе не слышишь. – Фраза прозвучала двусмысленно, Линда с трудом подавила улыбку. – Мы должны звонить в полицию. Прямо в голове не укладывается! И ты еще собиралась сегодня уехать, теперь придется задержаться. Все и всегда происходит к лучшему. Может, глупо так говорить, но у нас пропасть новых предложений!

– Жакоб, в полицию звони, а уехать нам ничего не мешает. Кит моих инструментов стоит в Нью Йорке, ничего не надо паковать. А искать бриллианты можно без нас. В моем номере их нет. Позвони в полицию, закажи билеты – и мне нужна распечатка всех возможных рейсов из Нью-Йорка. В Лондон, в Амстердам, в Париж – я должна знать, если у меня столько новых предложений. Не забудь о гостинице в Нью Йорке.

– Но, Линда… Все это так неожиданно… – Жакоб достал огромный белый платок, его лоб покрылся испариной.

– Жакоб, ты понимаешь, что мне трудно сейчас сосредоточиться. Это входит в твои обязанности – организовать, чтобы тип и топ. Даже если что-то непредвиденное произошло. До сих пор со мной никогда ничего не случалось, вот и покажи, как ты умеешь работать в сложных условиях. Соображай!

– Хорошо, не нервничай, – сказал он, вытирая капли пота, руки слегка дрожали. – Что я должен сказать полиции?

– Потрясающе! У меня пропали бриллианты ценой в пять миллионов, а ты спрашиваешь, что ты должен сказать? Мне нужны билеты, а ты говоришь, что это неожиданно! – она забарабанила пальцами по столу, по подоконнику. Ритм получался напряженным.

– Не волнуйся, Линда. Я понял, – Жакоб подошел к телефону.

– Полиция прибудет через десять минут, – обернулся он к ней.

– Хорошо, дорогой. Побудь здесь, пожалуйста. Ты же понимаешь, мне будет трудно с ними общаться. Закажи билеты. Распорядись, чтобы они были срочно доставлены. И пусть принесут распечатку рейсов.

– Я понял, Линда. Позвоню в наше агентство.

Через пять минут он уже докладывал ей, что в семь часов вечера они улетают из Хитроу в Нью-Йорк.

– Браво, Жакоб! Ты гений, мой дорогой. Прекрати психовать, все нормально. Если можно – сделай мне кофе. Здесь лучший в мире аппарат, и где они его только нашли? Кофе поможет успокоиться. И мне, и тебе.

– Что?

– Немного кофе. Горячего черного кофе. Который мы оба так любим.

Жакоб занялся кофейной машиной, а Линда в ванной переводила дух.

– Спокойно, – сказала она себе. – День по-прежнему замечательный.

Вскоре в номер постучали. Два невыразительных человека в одинаковых серых плащах долго задавали вопросы. Линда отвечала коротко, настаивая, что драгоценности ей подарены, она их никогда не носит, но дорожит ими – ну просто как талисманом. Да, бриллианты все время находились в номере. Нет, она не выносила их отсюда. Почти никто не входил, кроме персонала, разумеется.

Муж уехал два дня назад в Амстердам, он простудился в Лондоне, вот его записка. Пропажу она обнаружила сегодня утром, когда начала собирать вещи для отлета. Сегодня в шесть вечера она летит в Нью Йорк.

Дэвид Луччи с женой и детьми собирался лететь сегодня в полдень. Вчера он на несколько минут заходил сюда после репетиции. Да, она показывала ему драгоценности, он был потрясен.

Полицейские перерыли все в номере, помогая ей в поисках, но бриллиантов не нашли.

Все необходимые формальности закончены. Линда грустно смотрела вокруг, и казалась отрешенной. После ухода полиции сказала Жакобу, что очень устала и попросила оставить ее одну. Она будет готова к моменту прибытия машины, и они все обсудят потом, в самолете. Много времени впереди, дорогой Жакоб.

Через полчаса после ухода Жакоба, Линда уже знакомым ей способом отправилась на вокзал, достала драгоценности из ячейки и вернулась в гостиницу. Времени ее отсутствия достаточно разве что для чашки кофе в одном из ближайших баров. Молниеносна, никто и внимания не обратил.

В номере она приняла ванну, что делала очень редко, предпочитая душ. Как все увлекательно, однако! Настоящее приключение, которое, возможно, изменит ее жизнь. Или останется в памяти, как некий восхитительный эпизод. Люди делают безумные вещи, когда влюбляются! И в этом нет ничего странного, она об этом часто читала. Сейчас она что-то такое делает. Потом они напишут всякие глупости в газетах. Да-да, непременно напишут. Пусть вспомнят – она тоже женщина, и с нею случаются фантастические истории. Это нормально. Линда принялась укладывать вещи, стараясь помнить о мелочах.

Жаль, что она не видела Лондона в этот приезд. Ее отец любил все, что связано с Англией! И так много ей рассказывал! Может быть, в будущем она здесь поселится. Будет время гулять по Лондону, ездить в Ливерпуль, смотреть на эти города глазами Джона. Единственная любовь ее жизни будет продолжаться. Впрочем, она и так продолжается. Никто не будет обожать ее так, как Джон Макдорманд свою маленькую принцессу Линду, ради которой он готов на все.

«Love, love me do…», – привычно зазвучала в памяти мелодия ее детства. На глазах появились слезы. Ей стоило усилий их остановить.

В дверях показалась голова Жакоба. Совершенно сбитый с толку Жакоб понимал – происходит то, к чему он не готов. Чего не случалось раньше. Переждать бы это время, исчезнуть. Но ведь Линда глупостей наделает! Он не знал, как себя вести.

Линда выглядела совершенно умиротворенной.

– Машина придет через пять минут, они позвонят.

– Я готова, – спокойно сказала она.

– Мне так жаль, – снова начал Жакоб. – Сорвался потрясающий концерт по частному приглашению. Перспективный, многообещающий. большие перспективы.

– Возможно, он состоится, – сказала Линда задумчиво. – Давай обсудим это позже. Я очень довольна всем, что ты делаешь для меня. Я хочу, чтобы ты это знал.

– Я делаю это для нас, Линда, – тихо возразил Жакоб. Последние слова его обрадовали. Он знал, насколько непредсказуемой может быть эта женщина. Сколько раз он утрясал и согласовывал, перемещал сроки ее концертов. Уговаривал клиентов, призывал к пониманию. Да, конечно, всякий раз ссылаясь на то, что она не совсем нормальна. То есть на то, что она особенная. Глухота – лучшее обьяснение.

Ему шли навстречу. Как-то и теперь образуется. Она же гениальна.

– Я что-нибудь придумаю, не волнуйся.

– Вот и славно. Договорились? – она улыбнулась миролюбиво. – Мы все решим наилучшим образом. Ты же никогда не договариваешься наверняка, так ведь? За это я тебя и ценю, мой дорогой незаменимый Жакоб.

Он совсем расплылся от удовольствия. Главное для него – сохранить место, быть для нее незаменимым. Ему сорок восемь лет. Раньше – незаметный трудолюбивый агент для средней руки артистов. С тех пор, как они работают вместе, его дела пошли в гору. Теперь Линда – единственный клиент, другие не надобны. Он купил дом и очень приличную машину, потихоньку начинает собственный бизнес по продаже недвижимости, оформленный на имя жены.

Линда Макдорманд – это не просто имя. Это и впрямь – бесценный единственный бриллиант, который он обрамляет наилучшим образом. Притом, не забывая о себе.

Он ответил на телефонный звонок. Улыбаясь, обернулся к Линде:

– Машина ждет. Я помогу тебе с вещами. Не волнуйся, мы везде успеваем.

XI

Во время длительного перелета Линда молчала. Спокойствие и решительность, привычный коктейль больших артистов! По прибытии в аэропорт Кеннеди, совершала необходимые действия совершенно автоматически (не то, что в Хитроу, где во время регистрации и ленивой проверки багажа она вела себя так мило и непринужденно! Легко болтала с Жакобом о предстоящем концерте в нью-йоркском Карнеги. Улыбалась проверяющим паспорта и даже дала автограф одному из любителей музыки, который ее узнал. Обычно она на такие просьбы не откликалась).

Такси в «Хилтон». Во время долгой езды по сверкающему огнями Нью Йорку, Линда казалась безучастной ко всему.

Знаменитый отель, радушный портье, мгновенно выдавший ключи. Линда оставалась бесстрастной. «Наверное, и правда устала до чертиков. Оно и понятно, перелет утомительный. Тяжелая у них, у артистов, жизнь» – сочувственно подумал Жакоб, провожая ее к номеру.

Линда не обратила внимания на королевские апартаменты, заказанные Жакобом. Она хотела пить, в такси ее мучила жажда. Жакоб принес ей несколько бутылок воды «Перье», Линда поблагодарила и попросила оставить ее одну, сославшись на головную боль. Нет, сейчас они тоже не будут ничего обсуждать. Она даже думать не в состоянии.

Оставшись, наконец, в одиночестве, Линда вздохнула с облегчением.

Прекрасная вещь – разница во времени. Прибытие почти в тот же час, что и вылет из Лондона.

Легкие сумерки, еще немного – и станет совсем темно. Но еще не поздно. Метро работает. Она успевает, все по плану. Вода помогла ей освежить горло, даже головная боль прошла. Прекрасно.

Тяжелые украшения ее собственного дизайна плотным слоем накрывали бриллианты во время перелетов, тайком она нащупала их в сумке и затолкала поглубже, надежно скрыв под бумагами, ключами, косметичкой, щеткой для волос. Даже небольшой зонтик поместился сверху. Еще раз прочитала адрес, начертанный Дэвидом. Понятно, разобраться можно. Даже в темноте.

Линда вышла из гостиницы, без труда нашла станцию метро, сделала пересадку неподалеку от печально знаменитого торгового центра и вскоре оказалась в Джерси-сити.

Десять минут – и она у входа в дом Дэвида. Если он здесь – ее визит будет выглядеть, как любовное свидание. Он не удивится ее появлению, и будет спасен. Но его здесь, конечно, не будет. Он любит свою семью. Он любит музыку, любит жизнь, ему нравится быть счастливым. Она усмехнулась. Неважно, это теперь его личное дело.

Действительно, замечательное место! Спокойная тихая улица, прекрасный вид. И такой оригинальный выбор – обычно люди покупают дома вдали от города, туда невозможно попасть без сложностей. Но Дэвиду нужен комфорт во всем. К тому же, он музыкант. Интересно, что для него важнее?

Линда достала заветный ключ из маленького кожаного бумажника и открыла дверь. Она не зажгла свет, обошлась крохотным фонариком-ручкой. Мило, мило. Очень привлекательно. А вот замечательный диван с подушками. Груда подушек, прекрасно!

Змеились бриллианты меж бархатных чехлов, колье и серьги отсвечивали на прощанье, исчезая. Все ниже, ниже. Осторожными пальцами, не снимая перчаток, Линда поправила композицию.

Быстро вышла из дома, дважды повернув ключ в замке. Прощай, дорогой. Мы никогда больше не будем играть вместе. Никаких «Фейерверков» в Карнеги-холле не будет. Извини. У тебя преданная жена, очаровательная дочь, ты талантлив! Я не имею права и приближаться к такому счастливчику.

Линда вернулась в центр Нью-Йорка, к поверженным башням-близнецам, выбросила ключ в урну, покидая subway, и с наслаждением остановила такси.

– Отель «Хилтон», пожалуйста, – бросила она кэбмену. Машина плавно тронулась с места.

До ближайшего рейса в Амстердам оставалось четыре часа.

Линда вернулась в отель. Попросила Жакоба распорядиться насчет билетов. Он был изумлен, но она объяснила, что у нее личные проблемы. Она только что получила сообщение от Яна, он очень болен. Она должна лететь в Амстердам срочно. Одна.

– Жакоб, концертов в Нью Йорке не будет. Задержись, придумай что-нибудь. Я тебе доверяю полностью. Зато мы успеем на концерт в Лондоне. Ты доволен? Я буду там, обещаю. Телефон со мной, мы свяжемся. Надеюсь, я быстро улажу дела в Амстердаме. Ты должен понять. Ян мой муж, я ему необходима. Так и скажи Дэвиду Луччи.

– Линда, но это сумасшествие, это громадная неустойка! Меня разорвут на части! Грэхем будет в ярости!

– Объясни, что меня не устраивает его музыка. И его условия. В следующий раз будем договариваться наверняка. Я же в прекрасной форме, все впереди, Жакоб. У нас будет потрясающий концерт в Лондоне, новые перспективы. Блестящие перспективы, обещаю! И ты самый лучший в мире импресарио, Жакоб! Я попробую уснуть ненадолго, разбуди меня через час.

Линда осталась одна. Мстительные настроения оставили ее, она забыла о Дэвиде напрочь. Все это время она выполняла какие-то действия, стараясь не забыть их последовательность. Будет очень смешно, если что-то перепутала. Кажется, ничего.

Можно расслабиться. Можно быть самой собой. Без этого кошмара. Она музыкант, в конце концов. Это настоящее. Все остальное не стоит усилий. Таких усилий уж точно. Она вздохнула, даже не зная еще – с облегчением или от нервного перенапряжения. День был сумасшедшим.

Как хорошо, что она не распаковывала вещи.

XII

Ян сидел у рояля, заставляя себя сочинять. На пюпитре – партитура недописанного квартета. Нет, вернее сказать, ненаписанного. Только недавно начатого. Но уже изрядно поднадоевшего его создателю. Повсюду разбросаны листки исчерканной нотной бумаги. За два дня он выпил неимоверное количество лекарств, горячего молока с коньяком – специальный рецепт от кашля, но никак не мог побороть простуду. Голова кружилась – от гриппа, от перенапряжения, от общего разочарования, которое овладело им в последнее время. Нет, с его утяжеленной и тщательной манерой письма он не добьется популярности. Никогда не добьется. Сейчас он пишет очередное творение для ансамбля музыкантов, его торопят – опус должен исполняться на юбилее консерватории через месяц. Не такая уж проблема закончить в срок. Просто – зачем? Большой зал Консерватории, коллектив преподавателей кафедры композиции, студенты и несколько коллег-музыкантов, которые скажут ему ободряющие слова о глубине замысла и верности избранному стилю. На этом его праздник закончится.

Не будет ни приглашений, ни последующих звонков о гастролях. Ни заказов. И он снова скажет: то, что он делает, недоступно пониманию современников, поймут его гораздо позже. Он будет даже приводить примеры, огромное количество примеров, как часто окружающие недооценивали гения. Как часто не догадывались, что посмертная слава станет запоздалой наградой тому или иному композитору.

И все это будет неправдой. Как бы он хотел писать легче, доступнее, ярче! Зачем он вообще стал писать музыку? По причине одаренности и тяги к сочинительству? Нет. Потому, что он был уверен, что станет знаменитым композитором. Кто внушил ему эту идею? Кто?!!

Ян попытался найти карандаш, сдвинув листки на рояле. Какие-то газеты зашуршали под его пальцами. Статьи с портретами Линды Макдорманд. Слова о том, как она играет и где ей хотелось бы играть. Вокруг на стенах – тоже портреты Линды Макдорманд. Улыбающейся или сосредоточенной, с дирижерами и без них. Линда музицирующая и Линда, вышедшая к публике на поклоны. Цветы в ее руках и улыбка счастья.

Счастья быть признанной. Счастья быть знаменитой. Чего она никогда не ценила и что не означало для нее ровным счетом ничего. Ей нравилось играть на барабанах. На каких-то коровьих колокольчиках, бесконечных там-тамах, тимпани, маримбах, вазах, палочках, свистелках, тарахтелках – на всем, что стучит, издает шум и воссоздает ее, Линды, внутренний мир. Ян это знал наверняка. Он так хорошо ее знал.

Линде с самого начала было достаточно музыки, которая звучит в ней – для того, чтобы делать вид, что это написано кем-то другим. Она воспроизводила только то, что хотела. А дураки-газетчики кричат о точности прочтения авторской партитуры. Есть ли вообще автор? Может быть, есть только интерпретация? И нет ничего, что кем-то написано?

Ян Петерсон сидит дома. Нет, в музее имени Линды Макдорманд, и пытается писать. У него ничего не получается, это она виновата. Линда, так похожая на птицу. Птичья манера присваивать чужое и выдавать за свое. Или нет, выдавать свое за чужое. Она отняла у него талант, она его присвоила!

Теперь он пил уже чистый коньяк, без молока. Голова кружилась – то ли от простуды, по-прежнему, то ли от алкоголя. Или это навсегда теперь – головокружение, ощущение полного бессилия. И дождь за окном. Бесконечный дождь.

Это Амстердам. Где местные жители не разгуливают по улицам, они сидят в барах и пьют пиво. А Ян сидит в заповеднике перкуссионизма и заканчивает никому не нужное произведение в срок.

Она умеет это – схватить и не отпускать. Тебе ее жалко, ты ее гладишь, успокаиваешь. А потом глядь – это она тебе нужна, а ты ей на хер не нужен. Она тебя взяла, смяла в лепешку и пошла дальше, наигрывая птичьи трели. Такие самобытные, приводящие в восторг. Она придумывает новые инструменты, ритмы, у нее все получается. А у тебя ничего. Потому что она все у тебя отобрала. Эта юродивая Линда Макдорманд, твоя жена. Эта гиперуспешная Линда Макдорманд. Фе-но-ме-наль-ная Лин-да Мак-дорм..м…

Телефонный звонок прервал его размышления, перепил он изрядно. Милашка Хелен прилетела из Лондона еще вчера.

– Где ты был? Я звоню столько раз!

– Я совсем болен. Иногда засыпал, наверное, терял сознание. Сейчас лучше.

Внезапно он понял, что хочет ее видеть. Немедленно. Да.

– Хелен, дорогая, приезжай ко мне. Я один.

– Конечно, приеду. Должен же кто-то тебя лечить. И поесть привезу, сиди и не двигайся. Целу-у-у-ю! – протянулся низкий коровий голос.

Гудки отбоя в трубке зазвучали как музыка, музыка покоя. Он не один, и сможет хоть на время остановить кошмар откровений, выворачивающий его наизнанку.

Когда раздался звонок в дверь, он открыл сразу же. Кругленькая пышка Хелен с водянисто-голубыми глазами скупила половину супермаркета, она вовсе не озаботилась тем, как Ян выглядит. Даже внимания не обратила. Поцеловала в щеку, передала ему пакеты, сбросила куртку. Красный свитер и джинсы делали ее стройнее, но, впрочем, складывалось ощущение, что собственная привлекательность ее не заботит нисколько. Длинные светлые волосы, небрежно разбросанные по плечам, пухлые короткие пальцы с обкусанными ногтями. Хелен, конечно, не была изысканной, но меньше всего Ян нуждался в ее изысканности. Она излучала крепкое душевное здоровье. Что и было ему необходимо.

– Сейчас мы будем тебя лечить, пока ты хоть чуточку живой. Где можно найти чайник? Первым делом – горячего чаю. С вареньем, я принесла. Потом я сделаю тосты с сыром, по французскому рецепту, сначала яйца смешиваются с мукой, а потом… – Она продолжала говорить, когда он провожал ее в кухню.

– Налево по коридору – туалет, ванная комната к твоим услугам.

– Я помню, дорогой, не так давно ты мне их в третий раз показывал. Сейчас четвертый. Выучила. А где тапочки, халат?

– Потом, потом, я все найду. Сейчас хочу кусок второй части дописать, ты как свежий ветер ворвалась, я вдохновение ощутил.

– Ян, квартет подождет. Ты посмотри, до чего ты дошел со своими сочинениями. Смотреть невозможно, как мучаешь себя. Ты болен. Нужен отдых и постельный режим. Как всем великим композиторам в твоем состоянии.

Хелен ловко начала орудовать на кухне, вкусно запахло горячим хлебом.

Он прошел в кабинет, пытаясь то ли навести порядок, то ли найти какие-то бумаги, то ли… Ян растерялся. Неправильно, так радоваться ее появлению. И вообще, в этой квартире… Как-то все это неправильно, наверное.

– Ян, все готово!

Когда он вернулся в кухню, он нашел уютно накрытый стол, и Хелен, облачившуюся в передник. Кружева по подолу. Кроме передника на ней ничего не было. Она покрутилась перед ним.

– Такие впечатления – лучшее лекарство от простуды.

Яну стало стыдно. Он смотрел на ее простецкие щиколотки, на слегка свисающий мощный зад, коротковатые ноги, пухлые плечи. Ничего в ней ему не нравилось. Теоретически. Но в целом она его зверски возбуждала. Может это похоть. А может нормально. Он пил чай с вареньем, съел пару гренок. Потом руки сами потянулись к ней, к ее розовой плоти. Он обхватил ягодицы Хелен, усадил на стол. Распахнул свой халат и грубо, не лаская, взял ее прямо на этом столе, не выпуская из рук мякотную задницу, впившись мертвой хваткой. Голова Хелен задвигалась, застучала по столу. Она урчала, скользила пятками по его бедрам, мяла пальцами шею.

«Хорошо, у нее ногти обкусанные, не то исцарапала бы вконец», – пронеслось в голове, когда он остановился, и почти упал на нее, схватив за волосы, вжимая голову в стол… Она только пискнула, высвобождая пряди длинных волос, прижимаясь губами к его шее, и вылизывая, как кошка.

– Кошка и есть, – подумал Ян. – Толстая кошка с коровьими глазами. Как интересно.

Впрочем, за этим он ее и позвал. За этим она и пришла. Голос природы. Зов. И еще он понял, что не хочет, чтобы она уходила. Неважно, как что называется, он не хочет, чтобы внутренняя кутерьма началась снова. С Хелен он чувствовал себя лучше. Она нужна ему именно такой. С ней он чувствует себя сильным. Без лишних мыслей в голове.

Но они не могут здесь оставаться. Только не здесь, не здесь…

Ян прошел к дверям, проверил связку ключей в тумбочке. Все в порядке, ключи на месте. Правда, его машина еще в мастерской – он без конца модернизировал внешний вид своего навороченного «BMW».

Такси не проблема, они уедут вместе, дикая тоска оставит его.

Хелен пела что-то в ванной, доносился шум воды. И Яну показалось, что вода шумела жизнеутверждающе.

Идея ему очень нравилась – они поедут в Снэйк, в дом, унаследованный Линдой. Три этажа. Спальня наверху. Никаких статей и портретов. Никакой музыки. Никого не будет. Ничего не будет. Будет только милая Хелен с сыром, вареньем и толстыми ляжками. Кстати, надо купить какой-то еды по дороге, там же пусто.

И есть гарантия, что Линда там никогда не появится. За два года, прошедших со времени смерти ее родителей, она навещала дом всего дважды. И оба раза внезапный ужас одиночества и тоска, овладевавшие ею в отцовском доме, заканчивались длительным лечением от депрессии.

Ян явно начал приходить в себя, ощущение фатального невезения испарилось. Он улыбнулся.

XIII

Суета аэропорта, посадка в самолет уже позади. Линда летела в Амстердам.

Спасибо Жакобу, организовал блестяще, как всегда. Что бы она без него делала?

Милый толстяк Жакоб! Она представила его реакцию на предстоящие события. Расследование. Газетные статьи, когда бриллианты найдут у Дэвида. Реакцию беззаботной Полины. Да, наверное, желтая пресса ухватится, посыплют подробности, грязные детали, которые Линда опровергнет с возмущением, или демонстративно удивляясь. Никакой радости она не ощущала, даже если в результате получится так, как она хотела.

Зачем она это затеяла? Странно, но она раньше не думала о конкретике: что будет потом? До сих пор в ее жизни все было просто и понятно, так чисто! Напряжение, в котором она жила, постоянно преодолевая глухоту, отбирало силы, остальное не имело значения. Значит, все правильно – то, о чем говорили и писали. Правы, когда спрашивали, как именно она слышит.

Она богата и знаменита. И почему-то решила, что стала нормальной. Нормальные женщины не играют на перкуссии, не бегают босиком по сцене. Они слышат ушами. Вернее, просто слышат и не задумываются, как именно. И оттого у них есть время и силы на глупости, называемые любовью. На постоянно ускользающих мужчин, которые сами не знают, чего они хотят.

Почему она решила, что кто-то может ее любить? Что она кому-то может быть интересна?

Умирая, отец повторял, что боится оставлять её одну. Линда убеждала, что она взрослая и все сама понимает. Теперь она осознала правоту Джона. Ничего-то она не знает, и это просто везение, что жизнь терпит ее капризы. Она должна быть благодарна! «Кому благодарна?» – усмехнулась она. Глаза вспыхнули привычным вызовом. Она всего добилась сама, ей никто ничего не дарил – любимая фраза, которую она часто повторяла.

Начались обеденные хлопоты в самолете, стюардесса наклонилась к ней, предлагая выбрать блюдо.

– Салат, пожалуйста, стейк с рисом и воду без газа, – ответила Линда.

Она была зверски голодна. От усталости, наверное.

Потом Линда ухнула в дремóту, уснула – и увидела себя дома. Рядом был Джон, они бродили по обновленному строению и болтали. Безо всякой цели, обо всем. Он повторял, что гордится ею, мечты сбылись. Как жаль, что он умер. Он бы помогал Линде, защищал ее.

– От кого ты хочешь меня защищать, папа? – спросила она.

– От людей, Линда. От всех людей, которые тебя не понимают. Ты ведь такая маленькая девочка, Линда.

– Но ты же не умер. И никогда не умрешь. Мы всегда будем вместе, – сказала Линда, и вправду сделавшись маленькой девочкой.

– Да, – сказал он печально. – Мы всегда будем вместе.

Линда проснулась. Справа сосед, седой мужчина средних лет в клетчатом пиджаке и сбившемся в сторону красном галстуке, посапывал во сне. Слева – иллюминатор. Как замечательно, что сейчас двенадцать часов дня, они вот-вот приземлятся. Прорезались п олоски каналов, озера с поднимающейся над ними дымкой. Поля, среди которых она выросла. Такие красивые сверху. Еще немного – и она разглядит пасущихся коров.

Линда решила, что из аэропорта она поедет не в Амстердам, а в Снэйк. Ей нужно многое сказать Яну, но потом. Позже. Он снова станет единственным, они начнут сначала, переедут из Амстердама в Лондон, он ведь хотел этого. У них будут новые хлопоты, новая жизнь, он ощутит, как Линда нуждается в его нежности. Но все это потом, позже. Сейчас она не в состоянии никого видеть.

Кроме отца, который ждет ее в Снэйке. В огромном доме, где она необходима, и где совсем не бывает. Она поедет туда, где все началось.

Линда почувствовала, что готова только к встрече с самой собой.

Снова аэропорт. Как много их за эти дни! Элегантный Shiphol, полный деловито снующих людей. Они ищут посадочные терминалы, ждут багаж, встречают друг друга, она суетятся и торопятся.

Линда тоже торопится. Формальности прибытия пройдены. Коробочку от бриллиантов она выбросила в обычную урну. Кончено. Теперь ей нужно найти такси до Снэйка. Это несложно, первый же водитель согласился с радостью. «Выгодная поездка!» – он мгновенно погрузил чемодан в багажник и вырулил на дорогу.

Линда взбудоражена решением. Смотрела по сторонам – как она соскучилась по этим местам! Джон всегда говорил, что Голландия создана для артистических личностей. Чтобы они уезжали отсюда, творили на расстоянии, а потом, приезжая, плакали от умиления.

– Ах, Джон – ты во всем прав, всегда прав! Я так люблю тебя! – она воскликнула это вслух. Таксист обернулся к ней вопросительно, но она отшутилась, что вспоминает слова из песни своего детства.

Легко завибрировал, óжил мобильный телефон. На дисплее блестящего аппарата она увидела имя и очень обрадовалась.

Привет, Жак! Я долетела без приключений, все замечательно. Только я еду не домой, а в Снэйк. Да, в дом моих родителей, это пятнадцатая линия, восемь. Дом на отшибе, но найти легко. Не волнуйся, я завтра буду в Амстердаме. И все будет замечательно, как обычно, я обещаю! Даже лучше будет, вот увидишь!

Жакоб в Нью-Йорке попал в очень сложное положение, объясняя исчезновение Линды. Он злился на себя, впервые за долгое время проклинал тот момент, когда связался с этой ненормальной. Но понимал, что сейчас ее лучше не тормошить.

Пусть успокоится. Хотя странно все это. Что-то в ее голосе очень насторожило. Какое-то неприличное возрасту возбуждение, как на детском утреннике. Его мучили нехорошие предчувствия.

– Пустое, образуется, – попытался он себя успокоить. Но волнение только усиливалось.

Таксист остановился перед большим серым домом с черной крышей. Линда попросила шофера поднести чемодан к крыльцу и отпустила машину.

Огляделась вокруг. Как все изменилось! Она давно здесь не появлялась, что-то все время останавливало, мешало почувствовать себя наследницей огромного дома. Слишком много такого, что хотелось помнить. А многое хотелось забыть. И не унималась дрожь в кончиках пальцев, затремолировавшая, как только она стала приближаться к дому.

Ключ. Она приготовила его еще в такси. Замок открылся легко, с еле слышным скрипом дверь подалась.

Линда подхватила чемодан, вошла в просторный холл. Огромное пространство – столовая, соединенная с кухней, она помнит. Здесь они с Джоном давали первые концерты.

Она сделала несколько шагов по деревянному полу и остановилась. Воздух вибрировал так странно и отчетливо! В доме кто-то был. И это не Джон, нет. В пространстве ощущалось присутствие чужих людей. Чьи-то запахи, Линде стало не по себе. Она сняла туфли, постояла немного. Звуки шли сверху, оттуда, где расположена спальня. Под самой крышей. У нее уже не было сомнений.

Линда вспомнила, что Джон говорил о пистолете, который всегда держал в кухонном ящике на случай вторжения. Он гордился своей предусмотрительностью – как и тем, что ни разу оружием не воспользовался.

– И ты сможешь защитить себя, в случае чего, дочка. Смотри, берешь пистолет в руку, проверяешь его исправность – вот так, потом нажимаешь. Но будь осторожна, меня не застрели по ошибке, – смеялся он.

Да, я буду осторожна, папа.

Она тихо выдвинула ящик, взяла пистолет. Крепко схватила его обеими руками. Пистолет помог унять дрожь в пальцах. Помог собраться с силами. Линда почти бесшумно поднималась по лестнице.

Места здесь тихие, никогда ничего такого не происходило. Но дом столько времени стоит без присмотра.

– Всякое может быть, папа.

– Всякое, дочка, – Джон отвечал, будто бы идя следом.

Линда осторожно ступала по деревянным ступенькам, часто останавливаясь и оглядываясь по сторонам. Шаг за шагом, она поднялась наверх и подошла к дверям спальни. Резко толкнула их и вскрикнула, потрясенная увиденным.

Она увидела два обнаженных тела на постели. Два лица обернулись к ней, когда она вошла и остановилась в дверях. Это были Ян и Хелен, виолончелистка из оркестра, Линда едва ее помнила, но узнала.

Застыв, она несколько мгновений вглядывалась в лицо Яна, глаза его выпучены от изумления.

– Ты меня предал! – выкрик и выстрел слились воедино. Она приближалась к ним, и стреляла снова. – Ты меня предал!

Все произошло быстро. Когда пули в барабане кончились, она поняла, что убила их обоих.

Перила были широкими, Линда уцепилась за них и держалась крепко – все время, пока спускалась по лестнице. У нее кружилась голова. Она чувствовала, что вот—вот потеряет равновесие. Если отпустит перила. Онемевшие ступни не подчинялись, Линда почти скользила со ступеньки на ступеньку. Она совершенно не отдавала себе отчета в том, что случилось.

Линда говорила с Джоном, который шел вместе с ней. Он держался позади, приходилось чуть поворачивать голову, обращаясь к нему.

– Джон, он меня предал, – говорила она.

– Да, моя девочка. Я говорил, что никто не будет тебя любить так, как я. И что мне за тебя страшно.

– Почему страшно, папа? Мы же вместе. Ты меня любишь. И я умею слышать музыку. Я научилась.

– Я всегда знал, что ты научишься.

– Хочешь, покажу тебе, как я умею?

– Конечно, хочу.

– Правда? Я поставлю диск. Наш любимый. И мы вместе будем играть. Я могу играть на всех инструментах. Посуда тоже оркестр – ложки, кастрюли – ты же знаешь.

– Да, знаю. Ты умеешь. Музыка – это самое прекрасное в жизни. Единственное, ради чего стоит жить.

Линда нашла знакомый диск на стойке, включила музыкальный центр на полную громкость. Достала пару металлических ножей, тарелок…

«Love, love me do,

You know I love you,

I’ll always be true.

So, please, love me do…» –

зазвучала знакомая с детства мелодия, заполняя дом сверху донизу.

XIV

Джулия Гранет подвинула телефон ближе, легко нажала на кнопку.

– И какие последние новости? – спросила она.

– Он, судя по всему будет оправдан, – голос Джека Харрисона, ведущего колонку светской хроники в «Нью-Йорк Таймс», звучал приглушенно. – Неопровержимых улик нет, история запутанная, потерпевшая признана недееспособной. Бриллианты-то у него нашли, но ему удалось доказать, что в доме он появился практически вместе с полицией. Не очень убедительно, но… Выйдет сухим из воды. Отделается легким испугом, как говорят в таких случаях.

– Ну, легким испугом вряд ли. Большие скандалы плохо отражаются на карьере. Столько всего пишут о нем сейчас. Письма эти дурацкие, постоянные романы… – Джулия помолчала, улыбнувшись про себя. – Думаю, блистательный Дэвид Луччи в Нью-Йорке даст концерт очень нескоро. Если вообще будет теперь дирижировать. Музыканты, в доме которых находят драгоценности в пять миллионов долларов при столь сомнительных обстоятельствах – это знаешь ли… К счастью, они не так часто встречаются. Угораздило его, конечно. Но – поделом, нельзя так легко относиться к женщинам.

– Где мы сегодня пьем кофе?

– Закончу текст и позвоню сразу же. Я думаю, как обычно – в «Опии», о’кей?

Джулия положила трубку и встала из-за стола. Посмотрела в окно, задумчиво теребя тонкую золотую цепочку на шее. Вид из ее кабинета открывался роскошный, суета Манхэттэна действовала бодряще.

Джулия взъерошила короткие волосы и снова села за стол. Она поняла, какой должна быть эта статья. Пальцы привычно забегали по клавиатуре компьютера, на экране появился заголовок.

XV

Линда входила в ритм, постепенно проникаясь музыкой, ее глаза загорались. Она доставала новые и новые тарелки, сковородки, половники, миксеры; все, что могла найти – инструменты выдавали фантастические ритмы. Сначала неуверенно, но постепенно увлекшись и войдя в раж, она творила шоу на кухне родительского дома. Деревянный пол сообщал ей о мелодических изменениях басов. Шея, щеки и лоб ловили верхние звуки. Ритм Линды переливами то вторгался в музыкальную ткань, то существовал параллельно – в иной, эхом отзывающейся плоскости.

Перкуссионистка Линда Макдорманд была феноменальна.

– Папа, ты слышишь? – кричала она с восторгом. – У меня получается! Получается!

– Да, дочка. У тебя получается. Я горжусь тобой. Я люблю тебя, – слышала она слова Джона в ответ.

Линда продолжала свой неистовый концерт, когда к вечеру следующего дня Жакоб, изнемогший от волнения и дурных предчувствий, нашел ее в родительском доме. Совершенно ополоумевшую, босую, окруженную осколками посуды, бьющую по всем поверхностям кухонных столов и плит, удары сыпались в такт ревущим записям «The Beatles».

Грохот стоял невероятный. С торжествующим блеском в глазах Линда постоянно и очень громко обращалась к воображаемому отцу, беседуя с ним и только с ним.

Жакоб попытался приблизиться к Линде, говорить с ней, но попытки сбить ее с ритма остались безуспешными. Она даже не повернулась в его сторону.

Ему стало страшно. Обойдя дом, он нашел окровавленные тела в спальне наверху.

Полиция приехала быстро. Линду допрашивали, но она ничего не слышала. Никого узнавала, глядя прямо перед собой очарованным взором. Она продолжала говорить со своим отцом.

Ее увезли на специальной машине скорой помощи. Медицинское заключение о полной невменяемости знаменитой перкуссионистки было подписано быстро, двух недель не прошло.

Жакоб, в отсутствие прямых наследников сделавшийся единственным и полноправным опекуном Линды Макдорманд, выхлопотал, чтобы психиатрическая лечебница, в которую ее направили из тюремного больничного изолятора, была приличной.

***

Застывшая на экране Линда, крупный план. Безумные глаза, и звуки, которые теперь слышит она одна. Только музыка была для нее убежищем, она ничего не понимала в людях, если бы не увлечение талантливым ловеласом – была бы счастлива? Как, интересно, Таечка объяснит, почему ее затолкали в трансфер навсегда? Или намереваются «изучать исходник, фанатички нас тоже устраивают» – Арина будто услышала Таечкин голос, но источник звука неопределим.

Линда хотела одного – быть хоть кем-то любимой! Но любила – как и все, что она делала – фанатично, ее реальность ничего общего не имела с реальностью тех, кто ее окружает. Печальная история, еще одна история любви, которая свела на нет все ее успехи и достижения. Встревоженная безумная птица, лицо ее уже исчезло – с экраном вместе, но запомнилось крепко. И фотографироваться она не умела – не к месту подумалось. Арина – профессионально фотогенична, она это знала твердо. Да и как можно в кадре работать, не умея, при необходимости, соорудить уверенный взгляд. Победительный, и все верят, что ты на самом деле преодолеешь любые препятствия, а постепенно ты и сама начинаешь в это верить, твердо.

Вот так же и Арина металась по городам, оказалась в Нью—Йорке, ведь как здорово все начиналось! В нью-йоркской компании ABC6 она предстала перед Стивеном Нэшем, обезоружив его именно этим злополучным взглядом, всепобеждающим. Правда, есть тонкость – таким образом лучше на телезрителей смотреть, в жизни он не столько привлекает, сколько провоцирует – почти каждому охота проверить, как долго она сможет стойку держать. Холодно ли тебе девица, холодно ли тебе, красная? И стиснув зубы, твердишь: нет, я в полном порядке. Как бы ни изощрялись твои коллеги, какие бы проверочные тесты (вот слово Таечкино привязалось, поди ж ты!) не придумывали – ты готова, тебе сам черт не брат. Улыбка, еще улыбка – огонь! Который ты на себя сама и вызвала.

Впрочем, Стивен, холеный и зеркально улыбчивый, тоже профессионально фотогеничен – обезоружен от силы на мгновение. Нет, авторская программа Арины в планы пока не входит. – Длинная пауза. – Пока не входит. Начнем с того, что с вами поработают наши специалисты – акцент, даже если сделать его вашей фишкой, русская журналистка на американском телевидении – нужно подправить, поставить речь. Присматривайтесь, – улыбка ободряющая. Стажироваться будете в программе новостей. Познакомитесь с людьми, с техникой, через месяц запишем с вами пару прогонов.

– Прогонов чего?

– Сюжеты будете за кадром озвучивать. Вам предложат материал, вы отсмотрите, смонтируете, озвучите за кадром. В мире неспокойно, но Соединенные Штаты Америки приведут общее хозяйство в порядок. Это нужно объяснять? – Улыбка недоуменная. – Познакомитесь с коллегами. Трехмесячная стажировка, уверен, пойдет на пользу. Осваивайтесь, я представлю вас коллективу, как стажера. Но то, что деньги мы вам будем платить с этого момента – об этом молчок. Вы нам нужны, Арина. Мы в вас верим, – улыбка многозначительная.

Арина знакомилась. Технические возможности компании ее потрясли, сотрудники – все как один – к ней доброжелательны. Арине выделили ассистентку по имени Сесили, мать ее давным давно переехала из Испании, вышла замуж за банкира, Сесили – единственная дочь. Прекрасно образована, могла выбрать любую работу, но заявила родителям, что интересует ее только телевидение. Один звонок отца – и она в штате, правда, пока на подхвате. Арина поняла, что опыта они набираются вместе. Но Сесили, в отличие от Арины, прекрасно владеет американским вариантом английского. Два часа в день они уединялись и занимались произношением, проще говоря – беседовали о том, о сем, иногда два или три раза повторяя одну и ту же фразу – Арина схватывала артикуляцию на лету.

– Мы – компания развлекательных программ, по преимуществу. Но сейчас особое время, поэтому в новостях – политика в полный рост. Население должно быть информировано, и наш сегмент – домохозяйки, женщины, интересующиеся модой и кулинарией, – предпочитают информацию от тех, кому они доверяют.

– А я примчалась сюда, уверенная, что буду делать программу для домохозяек. Рассказывать им, как стать успешными в труде. На примерах. Мечта у меня такая. Не успела вовремя ее реализовать, подумала, что мне дан второй шанс.

– У нас достаточно женщин, занятых только работой, о них отдельно поговорим. Американские домохозяйки озабочены поведением мужей, детьми и кулинарными опытами. Им нужно рассказывать о специальных видах гимнастики, о новостях театра и кино, о модных показах. Может быть, в более спокойное время и появится твоя программа, я тоже мечтаю о своей собственной, но вначале мы должны оброк заплатить. И ты, и я. Отработать на благо родины. У меня, Арина, с родиной все в порядке, а Россия теперь наш враг. Мы, конечно, не называем Россию врагом вслух, но мы постоянно рассказываем об ошибках вашего правительства. Поэтому ты здесь и появилась.

– А такие вещи как правда, объективность, свобода слова? Никого не интересуют?

– Арина, телевидение – прекрасная работа. Те, кто уже внутри – счастливчики. Мы с тобой тоже. Высокий доход, престижная профессия, любого журналиста заботит только одно: как работу не потерять. Стать популярным, сделать имя, получить повышение в будущем. Мы с тобой мечтаем о собственных программах, и каждый, кого ты здесь видишь, грезит об успехе, о перспективах в будущем. Полная самоотдача. Политические нюансы, а также «морально – аморально» здесь никого не интересуют.

– Но американские новости рассказывают о моей стране тенденциозно и до такой степени односторонне, что я, честно говоря, в этом не хочу участвовать. Репортеры не затрагивают причины конфликтов, не рассматривают события с разных точек зрения. С утра и до вечера кого-то осуждают и клеймят, не разбираясь в причинах происходящего. Это смешно!

– Каждая компания выдает материал, в расчете на тот контингент, который ее смотрит. Нас смотрят женщины и дети. И мужья женщин, отцы их детей – семья у телевизора, смотрят внимательно или жуют что-то, запивая кока-колой, пивом, виски – неважно. Образ справедливой и сильной Америки – единственное, что важно. О том, что происходит в других странах мы говорим так, чтобы поддержать уверенность наших зрителей в завтрашнем дне и преимуществах американского образа жизни. Зло будет побеждено, Америка торжествует и укрепляется. Ежедневно. Это единственная философия, простая и действенная. Нельзя смущать незрелые умы. Наши зрители заняты, они исправно платят налоги, планируют свои уикэнды, каникулы, рассуждают, куда отправиться в отпуск. У них нет времени разбираться в тонкостях.

Телевидение – средство массовой информации, наша компания долгое время существовала вне политики, но времена меняются, инвесторы диктуют условия, это нормально.

Новости у нас выдержаны в легком стиле, мы никого не тревожим и не пугаем. Но дать ориентировки в потоке информации мы обязаны. Ты привыкнешь. Такой шанс дважды не выпадает, тебе крупно повезло. – Сесили говорила все это, не теряя убеждения, что нам с ней обеим повезло, и авторам новостных репортажей повезло, это счастье – найти такую работу. Все остальное не имеет значения.

Тоненькая, очаровательная в своей амбициозной уверенности Сесили. Озабоченная одним-единственным: отработать барщину и мотаться по показам мод, и делать пространные интервью с Карлом Лагерфельдом, убеждающим своих поклонников в том, что счастье – это делать то, что тебе нравится.

Мы улучали минутку-две, исчезали незамеченными, вокруг Рокфеллер-Центра ничего интересного нет – мы ловили такси, мчались продолжать беседы о настоящем и будущем, Сесили показывала мне скрытые от туристов кафешки, по стилю близкие к европейским, маленькие и уютные, со своими клиентами, ну точь-в-точь Амстердам. Там вырабатывать правильную речь, избавляясь от акцента, неистребимого по-прежнему, гораздо приятней. Общение с Сесили облагораживало мой неистребимый, бесспорно. Порой я отказывалась возвращаться в Компанию, если это не мой день дежурства – я иногда координировала эфирные сюжеты, под присмотром Сесили, естественно (в телевидении я опытней ее, но она подсказывала, какими словами отдавать команды, внутренний язык телекомпаний всегда резко отличается от обывательского… осваивала я быстро), и скрывалась в недрах MOMA, современное искусство – мой храм и мой дом.

Если понимать язык нового искусства – раздражения оно не вызывает. Арина постоянно удивлялась, в каких резких выражениях любители традиционной манеры письма возмущаются новыми идеями, как они воинственны в этом отрицании. Если ты поклонник Микеланджело и Леонардо – это не означает, что после их смерти остановилась жизнь. Новое, неожиданное и нелепое, на первый взгляд, наполнено парадоксами, ритмами. Искусство новых идей. Неожиданный поворот и ракурс. Озарение художника помогает разобраться в происходящем, сообщает творческий импульс тем, кто за этим и явился в музей. Искусство развивается, движется, как и окружающая нас жизнь. Арину всегда удивляла именно воинственность отрицания, смешные заявления – и я так могу нарисовать, какая чушь!

Вертолет завис в огромном пространстве, между вторым и третьим этажами, за стеклянными стенами – музейный двор, он как укрытие посреди Нью-Йорка, ты можешь замедлиться, забыть обо всем, это роскошный сад, где мысли улетают вдаль, где нет проблем. Арина остолбенела. Защитного цвета корпус и хвост, окно для пилота и настоящий пропеллер, все настоящее. Но ни канатов, ни сверхпрочных нитей типа лески не видно. Он влетел сюда непрошеным кузнечиком и застопорился. Держит его тяжелый воздух музея с огромным количеством этажей, закоулков и посетителей. Вертолет в прекрасном состоянии, он может полететь. Но завис, причины непонятны.

Арина вдруг показалась себе таким же бессмысленно зависшим вертолетом, неуместным и неведомо как здесь оказавшимся. Его подвесили здесь – так же, как Арину пригласили в Нью-Йорк – ради шутки. Или оригинальной идеи, которая порадует преданных телекомпании зрителей. Заставит задуматься, посмеяться или офонареть. И даже застыть на какое-то время, как сама Арина стоит, не в силах сдвинуться с места.

Когда призрак вертолета снова превратился в артефакт, морок удалось стряхнуть, и она заспешила к лестнице, ступеньки будто катились перед ее глазами. Немедленно в сад! вдохнуть свежий воздух полной грудью. Арина и вертолет, сюжет. Сесили рассказать – та как всегда плечико поднимет – ну и что? В этом МОМА сплошные авантюристы, и не такое в воздухе зависало. Искусство, Арина, требует жертв. Или озарений. Нет, жертв – точнее.

На работе я задерживалась до поздней ночи, квартира моя, выделенная телекомпанией, по правде говоря, простаивала. Поблизости от Рокфеллер-Центра, пару блоков пройти. Вполне комфортабельное жилище, огромная студия на первом этаже приличного дома – мебель и все необходимое, нет проблем. Это в порядке вещей – предоставлять жилье на первое время, квартиры держат для визитеров, для вновь прибывших типа меня. Нет, я там исправно ночевала. Гостей там не бывало, некогда. Вечером я успевала только принять душ и наскоро перехватить что-нибудь, печенье и чай перед сном. Утром кофе – и снова на работу, осваиваться. Занятость с каждым днем увеличивалась, я гораздо лучше теперь понимала, почему новости выходят вовремя, как хорошо отлаженная машина. Никаких пауз для размышлений, сотрудники выполняют сделанное в срок, на посторонние мысли нет сил. Красиво, качественно, профессионально. Сколько угодно свободного времени урывками посреди дня – для кофе и коротких прогулок достаточно, но главное – выполнить задание в срок.

Ты кружишь неподалеку от рабочего места, то на длинном поводке, то на коротком, но привыкаешь, что вся твоя жизнь – исполнение задания. Одеваться или причесываться ты должен для телевидения, есть и спать – чтобы хватило сил для телевидения, ты пишешь и формулируешь по лекалам, принятым в твоей телекомпании: сохранение стиля важнее всего!

И никакого простора для собственного взгляда на происходящее. Недопустимо. К гневному взгляду телевизионных ведущих, когда речь заходила о России, Арина привыкла еще в Амстердаме, международная обстановка накалялась с каждым днем. Но есть ведь две точки зрения, почему ситуация трактуется с такой предвзятостью? Они же тут занимаются ежедневной фальсификацией, неужели не мучаются журналисты от необходимости переворачивать факты с ног на голову? Это же нелепо, в конце концов, обвинять во всех смертных грехах Россию, обвинять грубо, без попытки нормального диалога в кадре, нет даже попытки взглянуть на события объективно. Это и есть хваленая американская справедливость? Это свобода слова?

Да ни фига, по-прежнему два мира, два мировоззрения. И перспектива близкой войны, которая в результате вполне может снести к чертовой матери эти два мира, вместе с разницей мировоззрений. И Арине, предлагается вначале за кадром, а потом личным присутствием – со всей ее профессиональной фотогеничностью во весь экран – клеймить на чем свет стоит, гневно и уверенно. С неистребимым русским акцентом, несколько облагороженным Сесили для пущей убедительности.

А потом она будет возвращаться домой и валиться в кровать от усталости, без какого бы то ни было намека на угрызения совести, как и ее коллеги. Осмысление происходящего – напозволительная роскошь. Тупое выполнение заданий, профессиональная съемка, грамотный монтаж, ладно скроенный текст. На угрызения совести и минуты не останется.

При таком раскладе – ты часть телекомпании. Мы гордимся тобой, а ты гордишься тем, что мы тебя выбрали – к журналистам никаких претензий. Они просто винтики.

В тот самый день она поняла, что не сможет быть полезной телекомпании. Надежды на громкую карьеру рухнули, никогда не будет у нее своей программы. Условие Нэша она не в состоянии выполнить. Не продаст душу дьяволу. Не продаст.

Арина ввалилась в квартиру, бросила сумку на диван и попыталась собраться с мыслями. Ее драгоценный анкх всегда помогал ей. Стоит достать его, всмотреться несколько секунд – и настроение менялось, она не раз придумывала выход из сложных ситуаций – крошечные бриллианты отсвечивали всеми цветами радуги, загадочное мерцание сапфира. Отвлечься от безысходности, попросту отогнать ее – и приходит решение. Будто интенсивная медитация, единство круга и креста, единство Инь и Янь. Успокоение как терапия.

Я поднялась, открыла ящик комода, чтобы достать шкатулочку изумрудного цвета, и вдруг увидела, что она открыта. И пуста. По всему ящику разбросаны в беспорядке выпотрошенные коробочки. В них раньше хранились мои драгоценности, теперь их нет.

На кровати я сидела в полном отупении. Анкх у меня украден. И понятия не мею, когда это произошло. Я давно не заглядывала в ящик, настроения надевать украшения не было, я вообще редко что-то носила, так по случаю иногда. Не для ежедневной демонстрации – смотрите, завидуйте! Глупости. Это мои сокровища, я им хозяйка.

Для женщины ведь главное не бирюльки и блестяшки, а набор, соответственный возрасту, тогда она спокойна и уверена в себе. Это трудно объяснить, но любая читательница меня понимает: к определенному моменту в жизни нужен полный набор – достойный муж, успешные дети, работа… в списке еще несколько пунктов. Тогда —успела все.

А что есть у Арины? Муж, с которым она рассталась, и главное, ничего по этому поводу не чувствует. То ли был, то ли не был. То ли есть, то ли нет. Равнодушие Сонечки, незаинтересованной даже в коротких встречах с матерью. Работа, с которой явно не срастается – клеймить Россию она не намерена.

Странная штука – патриотизм. Дома – запросто, если что не по нраву – чехвостим собственную страну на чем свет стоит. А за границей – стоп, буржуин! Не трожь мою родину, ты и понять ее не в состоянии! Руки прочь, господа, займитесь своими проблемами, а с нами уважительно, плиз, по всем правилам западной демократии в лучших ее традициях, и не надо нас огорчать. В вашем телевидении я разочаровалась окончательно. Не хочу-у!! – Вот это она Стиву и объяснит. И фамилия у него дурацкая. И анкх украли, знак защиты, удачи и счастья с историей, уходящей в глубь веков. Унесли, вместе с историей и удачей. Она даже не в курсе, когда унесли – а все из-за свистопляски с «вы, пожалуйста, присмотритесь, вы прочувствуйте наш стиль». Прочувствовала. Спасибо.

Арина оглянулась – и увидела, что окно открыто настежь. В летнее время ничего странного. Уже несколько дней открыто, могла и сама оставить, в Нью-Йорке жара. А забраться по камням, украшающим нижнюю часть дома – плевое дело.

В полицию Арина так и не позвонила. Искать не будут, день пропажи она и назвать не в состоянии, а настроение испортят окончательно. Прощай, заветный анкх!

Я уснула не сразу. Под утро приснился чудесный сон – анкх прислан по почте в пакете желтоватого цвета. Без обратного адреса. Чудесным был только миг пробуждения, минуту спустя захотелось уснуть навечно. Я так гордилась, что все успела в жизни вовремя.

На самом деле, не успела ничего.

Последний разговор со Стивеном я помню смутно. Как только начала задавать вопросы, а это уже навязчивый синдром – уйти, хлопнув дверью, но все успеть сказать, выговориться на полную катушку о том, что мучило долгие недели, полные неожиданностей и новых впечатлений – Стивен как отрезал:

– Ничем не могу помочь, я вас не в качестве кисейной барышни приглашал. Выбора у нас нет, время сейчас военное.

– Вы имеете в виду, что холодная война – не сказки пропагандистов? – наивно спросила Арина.

– Я имею в виду, что время сейчас военное, – отрезал Нэш. И никакой улыбки и в помине. – Телевидение, тем более в том качестве, в котором я вижу вас, даст вам престиж, солидный доход, возможность оплачивать любые фантазии. Платить по счетам, это для американца главное. Остальное, Арина, сказать по правде, никого в этой стране не волнует всерьез. Свобода слова? О чем вы, Арина? Мы держим руку на пульсе, только и всего. Занимаемся журналистикой, политику делают другие. Наше дело – информировать.

Вам ведь нравится работать на телевидении? – Испытующий взгляд Стива я выдержала, это я помню. Видимо, слишком хорошо выдержала. Потому что продолжил он совсем в ином тоне:

– Мы истратили деньги на вашу подготовку, Сесили о ваших профессиональных качествах отзывалась с восторгом, вы хватаете на лету.

– Она еще учится, а я давно научилась, Стивен, и поверьте, профессией владею.

– И тем не менее, насильно держать здесь не принято. На ваше место так много желающих! У нас запросто, Арина: вход по приглашениям, выход – свободный. Предлагаю не спешить с выводами, подумать. Даю вам неделю. Решение за вами. – Теперь он, наконец, улыбнулся. Широко и подбадривающе.

Мы попрощались, Стивен спешил на важную встречу, а я была на грани обморока, от жары, наверное.

Арине хотелось одного – свежего воздуха, не думать ни о чем. Стивен милостив, но в телекомпанию она не вернется. И расчет через неделю ей не нужен, ничего ей не нужно. Она соберет вещи… оставшиеся, и какие еще сюрпризы откроются ей? Она ведь не интересовалась своими пожитками.

Такое короткое время… следили за ней, что ли? Или квартира телекомпании – предмет особого внимания злоумышленников? Странная история.

Гулять вокруг Рокфеллер Центра скучно – сколько кругов я тут намотала за это время стажировки?

«Мы едем в Сохо, угол Бродвея и Спринг стрит, несколько блоков направо… я покажу, где остановиться». Мне решительно все равно, где остановится пойманное мною такси, смуглый разговорчивый индиец за рулем – пусть только едет быстро и молча, я пообещала заплатить вдвойне. В Сохо мне хорошо, там и улицы другие, и люди вокруг, и лотки со всякой всячиной. Никогда ими не интересовалась, сегодня вдруг…

Лишь бы подальше от телекомпании ABC6, от странной квартиры, от Стивена Нэша с карточной колодой улыбок, от моей надзирательницы Сесили, от этих самодовольных парней, счета у которых оплачены, и им на все плевать.

Видения вначале затуманились, потом исчезли, передо мною снова – только нежно молочная окружность шара. Я не чувствую веса своего тела, проваливаясь в небытие.

В ладонь правой руки бархатно чмокнулся пульт, я машинально нажала кнопку, а может, крохотное меню само засигналило: «загрузка исходника»… Не определить.

Над левым ухом – Таечкино жужжание. Наконец-то! Я открыла глаза – сияние крошечных золотистых пропеллеров, с такой активностью мельтешат ее крылышки.

– Телевидение – вредная работа. – проговорила Таечка со значением. – Стивен это человек-функция. А остальные – всего лишь проекции Стивена. Сменится начальство – изменятся базовые установки. Ничего странного. Человечество не умеет жить без потрясений. Выживает – и снова затевает войнушки, большие и малые. Но мы справляемся.

Она необычайно деловита. Говорит короткими фразами. Если бы Таечка хоть чуточку походила на человека, я бы непременно сказала, что она запыхалась от спешки. А так – откуда мне знать, как звучат голоса Штопальщиц уровня VIP в процессе выполнения ответственного задания?

– Ну вот, впервые ты подумала обо мне с уважением, – сказала Арина.

– Поверь, с таким уважением я раньше ни о ком не думала. Следующий сюжет смотрим вместе. Ты все поймешь. Извини, у нас там запарка, оставила тебя одну. Но ты молодец. Продвинулась, многое вспомнила. История помогла?

– История… почти… – мне стыдно сознаться, что я почти ничего не помню.

– Почти. У меня так много усилий ушло, чтобы отобрать, вовремя показать, а она «почти не помнит»! Хорошо. Тебя одну и оставлять рискованно, потом объясню, почему. Нам надо поговорить на прощание.

Мне хотелось задать вопрос, почему она заговорила о прощании, но я не успела.

Экран ожил, передо мной зависло улыбающееся лицо женщины. Оно не двигалось. Глаза смотрели на меня в упор, мне стало не по себе.

И с невыносимой ясностью зажужжал в левом ухе голос Таечки: «Исходник номер три». – Потом титр, крупно. И вот я уже совсем в другом измерении, посреди чужой истории.

Лог #3. Джоанна

I

Пена была нежная и мягкая. Пушистая и податливая. Совсем не такая, как сама Джоанна. Хотя почему мыльная пена должна соответствовать характеру? Белая и пушистая, мягкая и податливая пена укрыла ее почти полностью, Джоанна ныряла и переворачивалась, ощущая свою невесомость. Скользящие движения в просторной ванне – ее любимая игра. Можно ни о чем не думать, оставаться беззаботной и радостной. И мокрой. Полные влаги глаза, скользкий нос, и она языком слизывает воду. Струящаяся вода сбегает с волос, руками Джоанна отбрасывает их, вдыхая горячий воздух. Она совершенно счастливая женщина. Свободна и богата, имя известно миллионам людей, о которых она ничего не знает и честно говоря, ничего и не хочет знать. Через неделю ей исполняется пятьдесят, и она прекрасно выглядит. Лучше, чем двадцать или даже тридцать лет назад. Так не бывает, но это правда. Стало правдой, потому, что ей очень этого хотелось.

Джоанна с неохотой поднялась на ноги, стряхнула часть пены и переступила через край ванны, завертывая крепкое тело в белый махровый халат. Немного закружилась голова, но она удержала равновесие, опершись на мраморную стену, даже прислонившись к ней. Накрыла темные волосы полотенцем и, медленно погружая мокрыми ступни в пушистый ковер, направилась в кухню. Аромат кофе уже распространился вокруг, придавая началу дня терпкость и остроту.

Как хорошо, что она отпустила Зельму еще вчера, можно ни с кем не говорить, никого не видеть. Нет ничего сложного в приготовлении кофе и тостов самостоятельно.

Она фантастически свободна и сказочно богата. Нет, фантастически богата и оттого сказочно свободна. Никому не должна подчиняться. Разве что, если сама захочет.

Но не хочется. Ей нравится принадлежать самой себе, и больше никому.

Конечно, за эту неделю она должна наладить отношения с Саймоном, потому что в ночь юбилейных празднеств они демонстративно продолжат дурацкую игру в любовные отношения. Роман, который длится двадцать лет, и вызывает зависть.

Не надо давать повода для слухов, появившись в одиночестве. Голубоглазый атлет с плотными каштановыми кудрями, аккуратно собранными на затылке, красавец Саймон Стоун, так любящий дорогие костюмы с еще более дорогими галстуками, ведущий популярной на «FMT» радиопрограммы для настоящих мужчин под названием «Пятая скорость». Признанный эксперт в вопросах истинно мужского поведения. Дающий советы. Мудро рекомендующий. Как он сражался, пока она еще верила, что чувство, которое их связывает, называется любовью – боролся за мужское право повелевать, хотел чувствовать себя мужчиной. Заявлял, что она слишком много работает и у нее никогда нет для него времени. Внушал, что не интересуется ее деньгами.

Ты не взяла меня в аренду! – убеждал он, ты рядом с мужчиной, который тебя любит! Выяснилось – без широкой огласки, конечно, тихо и скрыто от посторонних глаз, что любит он также продюсера программы Сэма Хендрикса. Нежно любит. Каждую пятницу после выхода «Пятой скорости» в эфир они уединялись в кабинете Хендрикса на «FMT». Тайно. Однажды Джоанна стала невольным свидетелем, около года назад.

Сэм – еще один образцовый мужчина, любящий муж певицы Норы и отец двоих детей. Договорились о корректности и тайне, все устроилось наилучшим образом. Джоанна молчала, выглядеть смешной и жалкой – не ее стиль. Сэм не мог жертвовать покоем и репутацией достойного семьянина, а Саймон – рисковать образом крутого парня, который создавал столько лет.

Джоанна и Саймон продолжали изображать любящую пару на вечеринках, давали советы, как сохранять отношения и фотографировались для журналов в глянцевых обложках.

Хорошо, что она так и не вышла за Саймона замуж, хотя о помолвке они объявляли столько раз. Но каждый раз появлялись причины отложить свадьбу, много лет подряд.

Разные причины – то они спорили о ребенке, которого сначала хотела Джоанна, но не хотел Саймон. Потом они поменялись местами. Он настаивал – а она говорила, что такую ответственность взвалить не в силах.

Временами она полнела и Саймон становился к ней равнодушен. Позже он всерьез требовал, чтобы она бросила работу. Иначе он не сможет чувствовать себя мужчиной. Состояние Джоанны раз в сто превышало его сбережения и непонятно, как именно он собирался утверждать мужское превосходство. Наверное, ей бы пришлось всю жизнь оплачивать расходы Саймона и при этом извиняться, что у нее есть деньги. Которые она честно и трудно заработала, с нуля.

Джоанна снова не соглашалась, приготовленные свадебные наряды так и оставались ненадеванными.

В конце концов, она поняла, задолго до событий в кабинете Сэма, что вообще не хочет замуж. Не хочет себя ни с кем связывать, не хочет потом разбираться, что же для избранника дороже – она или ее миллионы. И кого он собирается любить – ее или ее славу. Или себя в лучах ее славы.

К этому времени Джоанне уже не был нужен никто.

Только один день в неделю она могла посвятить себе. Медленно и неспешно двигаться, обдумывать происходящее, отвлечься от всего, что тревожит, что для нее сложнее всего. И даже один такой день выпадал далеко не каждую неделю. Сегодня – просто удача.

После вечеринки пора устроить каникулы. Она уедет в горы – в собственный и так редко посещаемый дом. Расположенный вдали от шума и от людей. Где не будет никого, кто сможет ее узнать. Кроме Зельмы, конечно. Диету она твердо решила соблюдать, а без Зельмы это невозможно. Джоанна нашла ее в Швейцарии, где они вместе с Саймоном катались на горных лыжах. Зельма работала шеф-поваром в гостиничном ресторане и неожиданно выяснилось – блюда, утонченно вкусны, изысканны и не позволяют поправиться. Она знала особый секрет соотношения калорий.

Джоанна два года боролась за то, чтобы Зельма оставила страну, в которой жила всю жизнь и переехала в Америку. Потому, что Джоанна жить теперь без нее не могла. Вернее, есть. Зельма любила сына, посвящала ему много времени, а переезжать не хотела. Джоанна дважды увеличивала предлагаемую сумму, в конце концов стало понятно, что если Зельма любит сына, то просто обязана переехать.

Зельма согласилась, предварительно оговорив массу условий, которые Джоанна соблюдала неукоснительно. Зельма обходилась баснословно дорого. Но только она умеет готовить так, чтобы неудержимая страсть Джоанны к еде не проявлялась в полной мере. Без нее начнутся непременные обеды в ресторанах, разыграется аппетит – и снова двадцать а то и сорок фунтов, как это не раз бывало, окажутся лишними. Нет. Больше она не будет себя распускать.

Джоанна оглядела кухню с удовлетворением. Уникальный дизайн виллы в Хэмптоне, придуманный и воплощенный самим Стефано Моллини, не переставал удивлять цельностью и простотой стиля. Она прошла в огромную гостиную, где на стенах висели картины модного итальянца Доменико Пи – выбор Стефано. Сама Джоанна в живописи мало что понимала, да и не претендовала на понимание, она доверяла профессионалам. Авторская мебель повторяла цвет стен и подобрана так, что пространство дома казалось единым – и в то же время, возможность уединения предусмотрена в любой точке. Люстры, торшеры, лампы, стенные бра конструировались и производились для виллы «Маргарита» специально, создавая ровный и мягкий свет. Это очень важно, Джоанна знала, что плавные переходы света делают ее красавицей. В помещениях, где нужного освещения не было, она предпочитала не появляться.

Свет в студии «ДД-видео» признан лучшим в мире. Общеизвестный факт. Просто она вовремя задумалась о главном: что приносит славу, деньги, обеспечивает сумасшедшие рейтинги? И ответ найден: энергия, дарованная ей Богом и правильно выставленный свет.

Конечно, Джоанна не говорит об этом вслух. Но некоторые понимают. Ну и что? Внутренняя энергетика либо есть, либо нет, ее не скопируешь; а законы освещения дано понять далеко не каждому.

Законов нет. Есть озарение – как именно это сделать. Иногда вопреки всем правилам. Правила существуют для посредственностей, которые им следуют. На самом деле, правил нет, как нет случайностей. Джоанна никогда не пыталась разбираться – почему это так, она предпочитала не понимать.

Если ты хочешь добиться успеха – вникать необязательно. Важно действовать, полагаясь на помощь Божью, но помнить, что, в конечном итоге, все зависит только от тебя. От тех усилий, на которые ты готов, чтобы помочь Богу. Противоречиво, но работает. Противоречия Джоанну никогда не смущали. Ее смущало их отсутствие.

Нажатие вмонтированных в стены кнопок приводило в движение двери, они бесшумно появлялись – и так же бесшумно исчезали при необходимости.

Сквозные холлы становились комнатами для гостей, которые не уставали восхищаться работой Моллини. Только кабинет и спальня Джоанны, которые при желании соединялись – оставались местом, закрытым для постороннего взора. Круглая вращающаяся кровать, огромные экраны телевизоров, зрительно убирающие углы розовых стен, делали форму спальни фантастической. Она могла освещаться сверху или снизу, мягко лилась музыка из невидимых источников звука. Темные бархатные полотнища на панорамных окнах сдвигались и убирали лучи солнца полностью, если нужно. Но чаще – и днем и ночью – окна закрывали полупрозрачные шторы из белой ткани, искрящейся красными нитями. Джоанне обычно не доставало времени разглядеть изыски дизайнера.

Уютно – и этого достаточно, нет поводов для раздражения.

Лаконичность кабинета, смежного со спальней – ее гордость. Массивные шкафы, где хранились фотографии, дневники, важные бумаги. Книги, собранные за много лет или подаренные Джоанне – большей частью с авторскими подписями. Тяжелый крытый деревом сейф слева от стола, позади – витрина с замысловатыми фестивальными трофеями. Несколько бутылок хорошего шотландского виски, которые она хранила как реликвию. Сверкающая коллекция хрустальных стаканов, модерн и антиквариат, известнейшие марки стран мира. Редкие экземпляры, между прочим. Крепкий дубовый стол – в тон шкафам и сейфу, основательный стол.

Время для работы в этом кабинете появлялось нечасто. Но иногда, посреди студийной суматохи, в моменты усталости, она мечтала, как однажды все бросит и сядет писать мемуары. Или сценарии. Или даже романы. Потом, когда-нибудь. И на столе будет стоять уникальный стакан тончайшего стекла с золотистой полоской виски на дне.

Правда, из попыток писать романы пока ничего не выходило. Автобиография, разрекламированная и уже проданная «Крэнгтону и Ко», получившему право на публикацию в тяжелой схватке с конкурентами, – так и не написана. Вернее, даже написана в черновом варианте, но друзья, которых она просила составить мнение о книге, пришли в замешательство. Промолчали. И только Саймон решительно настаивал на отмене публикации: «Там нет ничего, что работает на твою репутацию. Возникает ощущение, что тебе нечего сказать».

Джоанна обиделась, но книгу в печать не сдала, объяснив, что не может закончить из-за нехватки времени. Предложила замену, которая обеспечит «Крэнгтону и Ко» равноценную прибыль. И опубликовала сборник «Рецепты от Зельмы. Диета Джоанны Джойс». Книга разошлась баснословными тиражами. Крэнгтон остался доволен, историю с автобиографией постепенно забыли. Хотя недруги не упускали возможности съязвить, что блистательная и остроумная Джоанна Джойс ничего, кроме кулинарной книги, написать не способна.

Джоанна блуждала по дому, обдумывая, какой будет юбилейная вечеринка – все уже организовано, приглашения разосланы.

В Нью-Йорке сейчас невыносимая жара, влажный неподвижный воздух затрудняет дыхание, делает движения тяжелыми. Да, это правильно – сделать вечер здесь, в Ист-Хэмптоне, на берегу океана. Температура воздуха внутри помещения регулируется, можно создать ощущение утренней свежести. Вилла огромная, но не лишена изящества. Причудливой формы бассейн, чудесный парк. Народу будет видимо-невидимо. Чопорные и знаменитые. Аристократы от политики и бизнеса. Голливудские звезды. Кумиры во всем их разнообразном блеске, улыбающиеся и ждущие внимания. Самое ужасное, что они действительно придут, Джоанну Джойс игнорировать не принято.

Заказаны апартаменты в «Waldorf Astoria», команда телохранителей разработала план размещения. Всем этим занимается Пит Кончевски, единственный человек, в котором она уверена. Ее адвокат и бизнес-партнер, Питом она гордилась – он заменял армию сотрудников, которые в большинстве известных ей случаев стоили массу денег, но на деле оказывались совершенно бесполезны для работодателей, даром ели свой хлеб и создавали суету. Джоанна всего добивалась сама – и в людях разбираться научилась.

Зельма организует обед и десерты, она легко справится с тремя поварами и двадцатью пятью официантами, нанятыми в помощь в той же «Waldorf Astoria». Дом в Хэмптоне обычно стоял без употребления. Пустой и необитаемый. Властная и шумная экономка, испанка Мария, оставшаяся в нью-йоркской квартире, где Джоанна проводила гораздо больше времени, должна легко справиться с пятнадцатью горничными, которые до утра будут поддерживать должный порядок. Марию она нашла много лет назад в небольшом мексиканском городке, во время коротких съемок к документалке. Что-то, связанное с нелегалами, неважно. А человек, работающий в доме – это очень важно. Люди ей нравились редко – но если она чувствовала расположение, то отношения продолжались. За любую цену.

Джоанна представила, как будет выглядеть в специально разработанном Хендрю Беретом в шелковом платье цвета яичного желтка, отделанном желтыми бриллиантами. Ее любимый цвет. Длинная юбка с фалдами по низу, открытые плечи. Если она продержится на диете еще неделю – то корсет даже удастся застегнуть. Нет, сейчас это не проблема, она, наконец-то, в форме. Все это отметили и перестали удивляться. А вот лет пять назад модельеру пришлось туго – платье распоролось при натягивании, кутюрье латал его прямо на требовательной заказчице. А потом весь вечер Джоанна провела на ногах, потому что садиться опасно – швы трещали от любого движения.

Она спустилась вниз, в спортивный зал, где собраны тренажеры последнего поколения, образцы лучших достижений фитнеса. Подумала, что неплохо бы переодеться и сделать широко разрекламированные 130 движений вверх-вниз лежа на спине, руки за головой. Она столько раз показывала эти упражнения, как лучший способ избавиться от лишнего веса. Нет. Не сегодня, такой же зал есть и в студии, лучше завтра прийти на час раньше, там будут хотя бы свидетели того, как она неустанно тренируется. Она почувствовала, что очень устала. Не сегодня, конечно. Вообще устала. В процессе жизни. А это неправильно.

Джоанна поднялась наверх и прошла в кабинет.

Телефон на столе зазвонил, как будто дожидался появления хозяйки. Джоанна машинально, просто от неожиданности подняла трубку – сегодня звонки не предполагались. Голос Бена Рэддла звучал уверенно:

– Джоанна, у меня новость. Надеюсь, она будет приятной. Гость пятничного шоу – Кеннет Томпсон. Его новая книга наделала много шума, он нам необходим. Все договоренности уже сделаны. Извини, что просто ставлю тебя в известность.

– Бен, ты не очень вовремя. Но все равно, – вторя его грубоватой интонации, резко ответила Джоанна, – встреча с ним не состоится. У меня к нему особое отношение. Для меня он всегда останется мальчиком, который развозил пиццу. Извини, просто ставлю тебя в известность.

– Неостроумно. Мальчик, который, как ты говоришь, развозил пиццу, – того и гляди, президентом станет. Очень резво раскручивается, за ним кое-кто стоит, а имена самые, что ни на есть…

– Имени Джоанны Джойс в этом списке нет и не будет. Бен, я все сказала. Я сама решаю, кто и зачем появляется в моих шоу. Прошу вспоминать об этом до того, как договариваться с кем бы то ни было. Извини, сейчас не самое лучшее время для споров. Поговорим в другой раз и на другую тему.

Джоанна повесила трубку. Ее охватила злость. Нормальная и привычная, дающая тот особый драйв, который стал ее визитной карточкой. Состояние, в котором она обыкновенно и находится. От которого нет отдыха – даже на один день. Даже сейчас, когда у нее есть все, что необходимо. И много лишнего тоже есть – для поддержания статуса очень богатой и влиятельной женщины. Влиятельной… Она усмехнулась. Какого черта влиятельной, если она работает, как вол, и в единственный выходной раздаются такие звонки! От продюсера, который считает это возможным! Она подошла к столу и выдвинула тяжелый ящик, почти скрытый от глаз. Два альбома с фотографиями хранились в нем. Джоанна открыла один из них и пролистала несколько страниц. Вот она – старая карточка, где наглый мальчишка Кеннет улыбается глупышке Сильвии, а та улыбается ему. Он высокий, темноволосый, глаза озорные. Как она сохла по нему! Потом ждала – вдруг Кеннет появится снова. Он наговорил с три короба про то, что любит, женится, и у них будут дети. Она раскисла и поверила, ведь Кеннет говорил так искренне! А он трахнул ее, а потом сделал вид, что ничего не произошло. Да, на следующий день она прибежала в пиццерию, где он работал, точнее – гонял на мотоцикле и развозил пиццу. В сером шлеме, закрывающем лицо. Кеннет промчался мимо и не заметил ее. Промчался мимо.

На другой день она снова пришла. Окликнула его, а он небрежно так: «Привет, Сильвия!», – и отвернулся. Просто отвернулся – очень занят. И занят важным делом – ему надо прикрепить к мотоциклу коробки с пиццей, он очень спешит. Отмахнулся от нее, как от чего-то неважного, несущественного, уверенный, что она понимает. Понимает, что ничтожна, некрасива, нелепа. Наверное, это даже правильно, что все случилось именно так. Последняя капля, переполнившая чашу обид и перелопатившая Сильвию до основания, в результате.

Она еще долго любила Кеннета, даже пыталась его выследить. Потом рыдала, сидя дома и не понимая – за что он с ней так обошелся. Когда богатые парни ее бросали – она и претензий не имела, те другие совсем. Понятно, что Сильвия им не пара. Но задорный нищий Кеннет казался спасителем. Он так искренне смотрел на нее! А отпихнул ее, не задумываясь. Это подкосило, лишило сил. Она хотела покончить с собой, написала прощальное письмо – а вернее, список своих обид на жизнь. Решилась, даже приступила к процессу ухода из жизни. А потом вдруг поняла, что хочет жить гораздо больше, чем умереть. Что еще не время, какой-то Кеннет не вправе приговорить ее к смерти. Даже тем, что отмахнулся.

Она станет другой. Совсем другой. И никогда не будет зависеть от чьей-то прихоти.

Джоанна подошла к застекленной витрине, открыла дверцу и слегка подвинула бутылку коллекционного виски. Блеснуло стекло маленького прозрачного пузырька с золотисто-коричневой жидкостью. Такой же, как виски, по цвету и виду. Но у пузырька особая история. Пятнадцать лет назад она отправилась снимать документальный фильм о женщинах полудикого племени – в африканскую деревушку, затерянную в джунглях. Жизнь вне цивилизации, странные нравы, шокирующие обычаи. Фильм наделал много шуму. К Джоанне женщины племени привыкли быстро, не стеснялись и общались знаками о том, чего не хотелось говорить переводчику. Фильм получился по стилю настолько правдивым и безыскусным, что казалось, сами жительницы деревни Парагота решили открыть миру причудливые секреты племени. А мать вождя – высохшая старуха с цепким прилипчивым взглядом, подозвала Джоанну накануне отъезда группы и медленно, где звуками, где знаками объяснила, что дарит ей эликсир спасения. Человек, обладающий этой жидкостью, не боится смерти. Это сок редкого растения, которое находят только самые смелые мужчины. И отдают женщинам. Женщины особым способом его готовят. Кто хранит его – спокоен и не думает о смерти. Смерть заточена в прозрачном пузырьке. Пока сосуд закрыт – она не придет. Это примета. «Ты часто думаешь о смерти. Возьми, храни его – но не открывай. Черные мысли оставят тебя». Джоанна посмотрела на мерцающую жидкость, так похожую на виски. Давняя история, но навязчивые мысли о смерти ее оставили начисто. Потому, что нет ничего проще, чем открыть пузырек. Это так просто, что лучше об этом не думать.

Как это началось?

Когда она впервые почувствовала неотступное, волнами накатывающееся желание высвободиться, навсегда сбежать от проблем, от неприятных мыслей, от мрачного настроения? Раньше думала – причина в неуверенности, в неудачах. Выяснилось, что удачи ровно ничего не значат. После торжественных празднований очередного достижения, она снова и снова думала только о том, как уйти из жизни. Как и когда это началось? Детство, отрочество, юность? Банально, чушь! – отмахнулась она.

Потом вспоминала, не торопясь…

Обожаемая и строгая бабушка Анна заставляла Сильвию много читать. И рассказывать о прочитанном, даже писать письменные отчеты. Как это верно! По сути, это и стало основой всех талантов Сильвии – она научилась выражать свои мысли, логически раскручивать и доказывать любую идею.

Толстые страницы альбома переворачивались с трудом. Бабушка, бабушка Анна, где же ты? Джоанна, в конце концов, нашла старое фото. Сколько лет прошло с того времени? Анна Крэйгман, урожденная Васильева, и малышка Сильвия – сидят на скамейке во внутреннем дворике их дома в Болдере. Бабушка обнимает ее, на коленях у Сильвии книга. Сколько себя помнит – она читала, читала. Все подряд. Вначале бабушка Анна предлагала то, что проверено временем или заслуживало внимания. По мнению Анны.

Ее русская бабушка очень любила Фолкнера. События придуманного Йокнапатофа в сознании Сильвии становились реальными событиями провинциального Болдера, затерянного в горах Роки-Маунтэн. В четырнадцать лет она прочитала роман «Особняк», и почему-то крепко запомнила историю красавицы Юлы, продумавшей все до мелочей. Загнанная обстоятельствами в угол, она сделала перманент в парикмахерской, а затем застрелилась в собственной постели. В расцвете сил и красоты, на пике успеха у мужчин, окруженная обожателями и поклонниками, оплакивавшими невосполнимую потерю. Историю, изложенную в романе, Сильвия целиком и не вспоминала. Книга стала для нее романом о том, что из жизни надо уходить красиво и вовремя. Желательно на пике. Она даже наметила срок – пятьдесят лет. Дольше, по убеждению подрастающей Сильвии, жить ни к чему. Жизнь так мучительна, с детства мучительна – никогда и ничего не происходит так, как хочется. А если не так, как хочется – это пытка. Нет повода для радости. Никогда и ни в чем.

Только работа дает забвение, как сильнодействующее лекарство. На время помогает. Поэтому работа должна быть интересной. Это прежде всего. Деньги – возможность смотреть на людей уверенно, возможность покупать, вкладывать, удваивать. Покупать тех, кто тебе нужен. Делать их послушными. Ничего больше. И никто никого не любит. Все только видимость, есть одиночество – и это единственная правда.

Счастье – это жить, как хочется и избежать старости. Старости, которая не приносит мудрости, а делает людей брюзжащими полуидиотами. Вдобавок, сморщенными, согнутыми и уродливыми.

Бабушка Анна осталась для Сильвии единственным исключением. Во-первых, бабушка ее любила. Во-вторых, Анна всегда оставалась привлекательной, даже в старости. Высокая и прямая, с дымящимися завитками над овалом прекрасного лица и огромными глазами. Образ запомнился тонкостью, гибкостью. Тонкие черты, гибкость и грация движений. Она учила музыке детей, которые приходили в дом, на втором этаже постоянно звучали упражнения, гаммы, коряво исполняемые пьески. Во время ее занятий с учениками Сильвия убегала в горы. Бродила там одна, подолгу сидела в траве на склонах, наблюдая за машинами, двигавшимися по извилистой дороге, сверху кажущейся узкой, как тропинка. Иногда за ней увязывался Тим – соседский мальчишка, худой коротышка с большим горбатым носом. Он любил Сильвию, поэтому она обращалась с ним повелительно. Такие, как Тим для этого и существуют – ими надо помыкать, а они должны повиноваться. Потом Тим стал менеджером в гостинице, позже открыл собственный отель, бизнес стал процветать. Смешно! Бедняга все делал с одной целью – доказать Сильвии, что заслуживает внимания! Так мечтал на ней жениться, когда они оба вырастут. Интересно, как бы он доказывал что-то Джоанне Джойс? – вдруг подумалось ей посреди воспоминаний. И кто бы сегодня смог ей доказать, что заслуживает внимания? Смешно. Тим должен быть вечно благодарен Сильвии, хотя она и не относилась к нему серьезно. Без нее парень из небогатой семьи не стал бы тратить столько усилий для достижения успеха. Но уж очень он был нелеп! Еще нелепей, чем толстушка Сильвия.

Джоанна поднялась, достала одну из любимых бутылок, налила немного виски. Подержала стакан в руке и залпом выпила. Ну и что, ее никто не видит, в последнее время это такая редкость! Она разволновалась, руки задрожали слегка. Как обычно, когда она вспоминала эту историю. Точнее, предысторию Джоанны Джойс.

Анна Васильева каким-то образом сбежала из России в послереволюционном восемнадцатом году. Ее отец, Алексий Васильев, православный священник из Тобольска, оказался невольным участником важных событий. Последний русский царь Николай II, сосланный большевиками в Сибирь со всем семейством, почти год жил в Тобольске. Как служитель церкви, Алексей общался с ним, но произошло нечто большее – они подружились. Анна, тогда еще ребенок, помнила Александру Федоровну, бритых наголо девочек – великих княжон. И мальчика c серьезным лицом, единственного сына. Младший. Его лицо она припоминала с трудом, только то, что серьезен был не по годам. В апреле их увезли в Екатеринбург, немногим позже двенадцатилетняя Анна узнала о смерти всей царской семьи. Вскоре умер и отец Анны, сердце не выдержало, разорвалось. Какие-то люди искали в доме золото, которое царь якобы повелел отцу Алексею спрятать. Золото никто никогда не нашел. Добрые люди помогли Вере, жене Алексея Васильева, покинуть Россию и, после долгих мытарств, она с дочерью оказалась в Америке. Четверых сыновей сибирского священника вывезти не удалось. Ни Вера, ни Анна больше ничего о них не слышали.

Анна училась музыке с пяти лет. Мать, в юности получившая музыкальное образование в Санкт-Петербурге, занималась с дочерью сама. Когда матери не стало, Анна уже довольно профессионально играла на рояле.

Джозеф Крайсман, немолодой, но состоятельный житель Денвера, крупного города в штате Колорадо, сделал предложение молоденькой пианистке, влюбившись и в необычайную красоту Анны, и в музыкальные способности. Гражданин Соединенных Штатов Америки, выходец из еврейской семьи адвокатов и бухгалтеров, отличавшихся скрупулезной честностью, вел финансовые дела музыкальных знаменитостей. Это позволяло ему чувствовать близость к миру искусства, а признанным дирижерам и исполнителям – держаться подальше от пристального внимания налоговых инспекторов. К тому же, Джозеф имел репутацию искусного профессионала, готового изощряться изо всех сил для почитаемых им кумиров. Невысокий, толстенький, смолоду облысевший, он обожал красавицу-жену. Помог ей основать частную музыкальную школу. Первыми учениками стали дети клиентов его адвокатской конторы. Потом семья переехала в Болдер, городок неподалеку, уютно затерянный в горах Роки Маунтэнс. Болдер – место дорогое и живописное. Анна стала учить детей богатых клиентов, которых становилось все больше. Дома покупали солидные люди, приезжающие сюда спасаться от скуки и однообразия. Волшебный климат, снег выпадает в любое время года – а так тепло, что можно разгуливать босиком. И горы вокруг – то теплые, то холодные, но всегда спокойные, будто наблюдающие за жизнью маленьких суетливых человечков. Сильвии казалось, что наблюдают они снисходительно, без особого интереса.

С Анной дед жил в полном согласии. Впрочем, деда Сильвия помнила не вполне отчетливо. Он умер, когда ей исполнилось восемь лет, оставив Анну с немаленьким доходом. Даже на смертном одре умолял жену уберечь накопленное за долгие годы каторжного труда от двух легкомысленных транжир, наркотически зависимой дочери Лили и ее игрока-мужа. Лили стала кошмаром его последних лет, он все время пытался и не мог найти ответ на простой вопрос – «За что?». За что жизнь так несправедливо обошлась с ним, наградив странным потомством. Он мучился, изводился. Потом обнаружился запущенный рак желудка. Впрочем, страдал он недолго. Анна постоянно находилась у его постели.

Что Джоанна помнила о матери? Что она была истеричка. Громкие сцены, истошные крики и хлопанье дверей. Казалось, все двери в доме хлопали одновременно, когда Лили ненадолго приезжала. Издерганная, несчастная, с измученным, но всегда прекрасным белокожим и нежным лицом. Красавица Лили унаследовала от матери все, что необходимо для счастья. Кроме самого счастья. Огромные зеленые глаза становились ярко-зелеными, когда она злилась или плакала. Джоанна думала о ней, и в памяти возникали эти ярко-зеленые глаза, все время ярко-зеленые – Лили постоянно злилась или рыдала. В остальное время спала, вырубившись от лошадиной дозы снотворного, порции поменьше ее только возбуждали.

Года через три после смерти деда в дверь позвонили, поздний воскресный вечер. Бабушка Анна читает телеграмму – и падает, как подкошенная. Или от выстрела так падают – Сильвия это видела по телевизору. Сильвия ничего не поняла, прислуга вызвала доктора по телефону. Бабушку положили на просторный диван в гостиной, сделали укол. Как все это запомнилось! Потом врач, средних лет худощавый мужчина в круглых очках, прошел к двери, надел серый плащ, а потом посмотрел на Сильвию, присел и почему-то обнял ее. «Ты веди себя тихо, бабушке нужен покой. А тебе нужна бабушка здоровая и живая.» Сильвия согласилась. Странно, почему вообще доктор об этом заговорил. Конечно, живая. «Не волнуйтесь, я бабушку очень люблю! Я себя хорошо вела, правда, это не из-за меня!». Глаза доктора вдруг стали влажными и Сильвия тоже обняла его, чтобы успокоить. Доктор встал, достал платок, сначала громко высморкался, потом протер очки, надел их снова, и вышел. Сильвия не знала, что делать. Она подошла к бабушке Анне. Та молча взяла Сильвию за руку. Притянула, усадив на краешек дивана, и прошептала: «Теперь у меня никого нет, кроме тебя. А у тебя никого нет, кроме меня». Сильвия прильнула к ней, и они долго молчали: Анна лежала на спине с закрытыми глазами, удерживая руку, а Сильвия застыла в неудобной и неловкой позе, не высвобождая затекшую ладошку.

Позже Сильвия узнала, что мать умерла в Лос-Анжелесе от передозировки наркотиков. Подслушала разговор соседей на похоронах, ей-то сказали, что Лили погибла в автокатастрофе.

Похороны Сильвия помнила слабо. Шум однообразного дождя, гроб с телом матери, какие-то люди. Бабушка все время плакала и просила Сильвию ничего не говорить. Неприятные события Сильвия не запоминала в деталях, помнила только ощущения.

Ощущение от похорон матери осталось мокрое. Струящийся дождь, текущие по щекам слезы, грязь на кладбище – все мокрое, слякотное. Она знала о матери только то, что она актриса одной из студий Голливуда. Снимается в кино. Что они работают вместе с ее отцом – Джимми Трентоном, которого Сильвия видела всего дважды в жизни. Они оба очень заняты, поэтому Сильвия живет у бабушки с дедушкой. Правда, фильм с участием Лили Трентон она видела только один раз. Лили появилась в нем на две минуты – играла девушку на ресепшн в отеле. Бабушка говорила, что есть много других фильмов, просто в Болдере их не показывают. Сильвия верила, но впрочем, не очень и задумывалась. Родители ею не интересуются – это все, что она поняла.

Когда Лили приезжала, то занималась долгим рассматриванием собственных ногтей и язвительными перепалками с матерью. В свободное от криков, слез и бессмысленной беготни по дому время. Папаша Джимми появился дважды, вконец переругался с Джорджем и больше не приезжал. Оба родителя ограничивались при виде Сильвии фразой «привет, как дела».

Хорошо, что они жили далеко. Хуже, если равнодушные мама и папа близко, это причиняло бы боль. А их отсутствие боли не причиняло.

Уже потом, в год окончания школы, Сильвия узнала подлинную историю Лили Трентон, которую рассказала бабушка Анна, предпочтя объяснить недомолвки и предупредить нежелательные версии посторонних людей. Хотя намеки и многозначительные взгляды преследовали Сильвию на протяжении ее детской жизни, но она научилась не слышать или грубо обрывать доброжелателей, желающих посудачить. Жестко прекратить любую дискуссию она умела всегда. В маленькой Сильвии трепетная неуверенность уживалась с пока еще неосознанной внутренней силой. При этом, она всегда стремилась находиться в центре внимания окружающих людей – неважно каких и неважно зачем.

Лили с самого детства хотела стать актрисой. Она читала книги о режиссерах и артистах, кумирах публики. Смотрела фильмы – все подряд, заучивала наизусть куски из любимых картин, декламировала перед изумленными родителями монологи из шекспировских пьес. Джозеф только посмеивался, рассеянно глядя на дочь, как всегда, думая лишь о клиентах, отчетах, доходах и расходах.

Анна реагировала восторженно, безоговорочно веря в успешную карьеру и блестящее будущее дочери. Она хотела учить ее музыке – но та оказалась слишком ленивой. В конце концов, Анна отступила, не выдержав почти ежедневных скандалов с активно протестующей Лили. «Оставь меня в покое! Я знаю, что нужно делать, и всего добьюсь!» – повторяла та в ответ на доводы матери, что музыка необходима для работы в кино.

Да, она умела добиваться своего. Во всяком случае, от Анны. В восемнадцать лет, простившись с плачущей матерью и растерянным отцом, Лили села в поезд и уехала в Лос-Анжелес с крупной суммой денег, выделенной родителями для обустройства на первое время. Полгода от нее ничего не было слышно, на телефонные звонки она отвечала односложным «все хорошо, мамочка, не волнуйся.» Потом написала, что срочно нужны деньги – и получила их незамедлительно. Деньги высылались дважды или трижды, в ответ на отчаянные письма Лили. И наступило молчание длиною в год, Анна места себе не находила.

Джозеф отправился в Лос-Анжелес на поиски дочери, вернулся мрачным, подавленным, отвечал на расспросы жены коротко: «У нее все в порядке, она много работает, сейчас уехала в Техас. Когда закончатся съемки – приедет».

Через год Лили действительно приехала. И не одна, а с мужем Джимми и маленькой Сильвией, прелестной трехмесячной девочкой, очень похожей на папу. Тот, несмотря на молодость, выглядел достаточно потрепанным и утомленным.

Ловелас и прохиндей, с первого взгляда читалось, что он привык мгновенно покорять женские сердца. Редкие напомаженные волосы, как ни странно, усиливали его неотразимость в глазах провинциальных дурочек. Одной из таких дурочек оказалась бедняжка Лили. Теперь она расплачивалась за самоуверенность – главную причину ее бедствий. Выглядела Лили изможденной и постарела, не успев повзрослеть.

Темные круги под глазами выдавали бессонные ночи, проведенные вовсе не у постели малютки-дочери, и дурные наклонности, вошедшие в привычку.

За очень короткое время Лили превратилась в отпетую наркоманку и нуждалась в наркотиках постоянно. Джимми нашелся быстро, почти одновременно с ее появлением в Голливуде. Лили предложили небольшую роль, она была в восторге. Джимми ставил декорации на съемках – опытный глаз повесы выхватил юную зеленоглазую красотку из провинции, явно не страдающую от безденежья, остальное не составило труда. Он поведал Лили совершенно немыслимую историю своих страданий. Как подвергался преследованиям со стороны мафиози, как лишился денег и возлюбленной, она погибла от выстрела. Бандиты целились в Джимми, но тяжело ранили Катрин. Когда Джимми попытался ее спасти, бандиты ограбили его до нитки. Лишили всего, пригрозив, что он повторит судьбу Катрин, если заявит в полицию. Теперь у него нет ничего, он мужественно несет крест и пьет из чаши страданий.

Лили прониклась проблемами Джимми, давала ему деньги – без наркотиков он не мог уснуть. Через какое-то время она тоже не могла уснуть без наркотиков. Вскоре она поняла, что беременна. Джимми поклялся, что любит ее и ребенок поможет обоим начать новую жизнь. Они поженились тайно, без торжеств, без присутствия родителей. Совсем не так, как Лили когда-то мечтала. Но Джимми сказал, что не помнит родителей. Его бросили в раннем детстве на произвол судьбы, и он расстроится при виде родителей невесты. И не хочет, чтобы они что-то знали – поэтому, когда Джозеф появился, – Лили скрыла от него замужество. Скрыла, что ждет ребенка. Уверила отца, что у нее трудности с карьерой, что попасть в фильм невозможно, не переспав с режиссером или продюсером. А она не хочет соглашаться на секс без любви. Отец не знал про наркотики. Подумал, что Лили начала пить.

После отъезда отца Лили завязала с наркотиками, на какое-то время победила зависимость, но Джимми, Джимми! он кололся у нее на глазах. Денег не хватало, и он увлекся рулеткой, уезжал в Лас-Вегас на неделю-другую. Ему везло, он часто выигрывал крупные суммы. Несколько дней после выигрыша они жили широко, не считая денег и не думая о завтрашнем дне.

До родов оставалось всего ничего, когда Лили узнала, что источник дохода Джимми – стареющие богатые дамы, прожигающие в казино время и деньги. Сначала он одалживал у них крупные суммы, потом возвращал. Позже он стал спать с ними, а деньги считал оплатой за услуги. Жиголо. Одна из дамочек призналась ей, чтобы отомстить Джимми – игрушка полюбилась, но Джимми исчез.

Как похоже на него! Небось, истории рассказывал этой старухе. Он любит рассказывать. И про нее, Лили, рассказал – иначе, как бы тетка здесь оказалась? Лили это доконало, роды начались несколько раньше. Джимми не успел приехать, да она и не хотела его видеть. Единственное желание – родить поскорей, избавиться от тяжести, распирающей живот, потом она сделает укол, заветный порошок спрятан в надежном месте. И боль кончится, непереносимая боль во всем теле. Да не тело, душа у нее болит. А у Джимми души нету. И не было никогда, животное.

Роды прошли благополучно, девочку назвали Сильвией – имя для дочки она придумала давно. Вернулась домой – и незамедлительно вколола в вену героин. Потом объявился Джимми. Непролазная грязь в доме, вечно обдолбанная отрешенная Лили, орущая от голода Сильвия. Он приехал с деньгами, пытался даже наладить быт. Но и сам недолго выдержал правильный образ жизни. Оба не хотели жертвовать ничем – даже ради ребенка, у которого уже есть имя.

К Лили на какое-то время вернулось сознание, она вспомнила о мечтах юности. Она расстанется с Джимми, начнет сначала! А Сильвия поживет у родителей. Да, у нее получится!

Но она приехала вместе с Джимми. Почему? Ей казалось, так понятней – семья творческих людей, оба заняты и просят присмотреть за ребенком. Это единственное, что сбылось.

Она оставила Сильвию, Джозеф согласился, чтобы избавить девочку от кошмарной жизни с родителями-наркоманами. Но денег не дал – понимая, что Джимми способен истратить любую сумму, а подчинить безвольную Лили не составит труда.

Отец предложил Лили жить в Болдере – без Джимми, разумеется. В этом случае Джозеф согласен оплачивать содержание, лечение, оплату медицинской сиделки на время кризисных состояний Лили. Она отказалась, будучи твердо убежденной, что ее призвание – кинематограф. Уехала снова – и никогда больше не видела отца живым, появившись в родительском доме год спустя после его смерти.

Лили провела в Болдере три месяца, но девятилетняя Сильвия не слышала от нее колыбельных или сказок по вечерам. Когда становилось тихо – мать сидела, запершись в комнате. Потом гуляла в саду, занятая своими мыслями, занятая собой. Всегда только собой. Она уехала, через полгода появилась снова. И, проведя в доме три недели, окончательно исчезла из жизни Сильвии.

Кстати, обычно за два-три дня до отъезда Лили появлялся папаша Джимми, – щеголеватый и подтянутый, только припухлости под глазами и странно стекленеющий взгляд выдавали неправильный образ жизни. Взгляд его останавливался посреди разговора и даже короткое общение превращалось для Сильвии в пытку.

Фальшь – главное, что осталось в памяти.

Джимми с неизменными цветами для Анны и куклой для Сильвии. Неважно, что Сильвия давно не играла в куклы, она говорила «спасибо, папа». Откуда ему знать, чем она занималась! Он приезжал за Лили и очередной порцией денег, которые Анна выдавала в обмен на обещания начать новую жизнь и вылечить жену. Они уезжали вместе, и Сильвию поразила радость в глазах матери.

Лили смотрела на Джимми и светилась от счастья!

До сих пор Джоанна не может этого понять. Странности любви? Как хорошо, что ей удалось подавить этот наследственый вирус, вылечиться от желания любить. Джимми превратил жизнь матери в кошмар, загубил ее талант, превратил в психопатку, – а она продолжала ему верить и смотрела с любовью! Да что мать – впечатлительная и часто невменяемая! Бабушка Анна, строгая и высоконравственная, всегда сдержанная и прекрасно владеющая собой – после смерти мужа умудрилась по частям выдать Джимми почти все состояние деда Джозефа! Конечно, она пыталась помочь Лили – но действовала как загипнотизированная. Джимми пробуждал в ней сентиментальное желание жертвовать всем. Наверное, он обладал уникальным талантом парализовывать волю встречающихся на пути женщин.

Хорошо, что Джоанна это знает. Никто не смог парализовать ее мысли, подчинить полностью. Она не держит обиды на бабушку, так любившую дочь. И то, что деньги промотаны папашей Джимми – в конце концов, к лучшему. Все обернулось к лучшему. Она пробивалась сама, шаг за шагом.

Да, у нее нет детей. Но не потому, что, как везде пишут, она боится ответственности. Она боится потерять разум от безвыходной, иначе не скажешь, любви к собственным детям. И любишь их только потому, что они твои, зависимость и ничего более – так ей казалось.

К отцу она не испытывала никаких чувств. После смерти и похорон Лили он в Денвере больше не появлялся. Анна прокляла его, обвинив в смерти дочери. Джимми исчез – не безвозмездно, конечно. Отказ от претензий на регулярное общение с дочерью Анне тоже пришлось оплатить. Джимми остепенился, женился снова – на состоятельной вдове торговца недвижимостью.

И надо же – перестал играть, стал примерным семьянином, отцом двоих детей, Марта и Леон учились в университете. Настойчиво добивался встречи, когда понял, что является отцом миллиардерши. Но безрезультатно – Джоанна передала через адвоката, что встреча не состоится. Понимала, что вновь обретенный папаша будет стоить дорого. Да и не это главное. Она просто не хочет его видеть. Никогда.

И дело даже не в деньгах – она их никогда не жалела. Чтобы подчеркнуть это, она учредила стипендиальный фонд для наиболее успешных студентов университета, где учились Леон и Марта. Стипендия вручалась ежегодно и помогала одаренным, но неимущим студентам продолжать обучение и не заниматься глупостями. Раз в год одно из шоу Джоанны Джойс посвящалось судьбам лауреатов. Имена детей Джимми Трентон в списках не значились. Так что – при чем тут деньги? Дело в той внутренней неприкаянности, которую Сильвия, унаследовали по его милости. В тоске, от которой невозможно избавиться. Хотя, если бы Джимми не встретил Лили на съемочной площадке – Сильвия бы не появилась на свет. Наверное, она должна чувствовать благодарность. Странно, благодарности не возникало.

Зато она всегда чувствовала, что благодарна бабушке Анне, рожденной в сибирской глуши, где-то далеко в России. Бабушке, до последнего момента жизни вспоминавшей давнюю историю о русском царе и царевнах, с которыми играла в детстве. Они делали игрушки из золотых украшений – куклы с незатейливыми кольцами и браслетами ходили друг другу в гости, пили чай, танцевали. Маленькая Анна не относилась к игрушкам, как к ценностям и, повзрослев, не воспринимала золото, как нечто заслуживающее внимания. Вечная суета вокруг золота казалась нелепостью. К драгоценностям и деньгам она относилась легко. И легко с ними расставалась. Школа Анны Крайсман пользовалась уважением в городе, бабушка неплохо зарабатывала, занимаясь с учениками музыкой. Она обеспечивала себя и Сильвию всем необходимым. Тяжело пережив смерть дочери, она никогда больше не теряла самообладания и находилась в прекрасном настроении в любое время года. Анна посвятила себя внучке, стараясь подготовить к жизни, сделать сильной. Внушая ежедневно, что все зависит только от нее. Это Сильвия усвоила. Как и пренебрежительное отношение к деньгам и золотым побрякушкам. С ними лучше, чем без них, просто денег должно быть дростаточно, и жалеть их нельзя. Иначе на всю жизнь останешься бедным и начнешь завидовать чужому успеху. Это самый тяжкий грех.

Сильвия никогда никому не завидовала. Она шла по жизни напролом – но преграды поддавались легко, без особых усилий. Артистичная, остроумная и смешливая Сильвия не привлекала мужчин надолго – но всегда притягивала удачу. Внешне ничем не примечательная, она обладала поразительной жизненной силой и волей к победе. Небольшого роста, легка в движениях, но довольно плотная, с крепкими полными ногами – тогда длинные ноги только входили в моду и не стали еще непременным требованием к красоткам – она, еще в последний школьный год, – победила на местном конкурсе красоты «Мисс Денвер».

Пухленькая Сильвия, с непослушными кудряшками и задорными черными глазами, проявила незаурядный артистизм и остроумие, став любимицей публики. А на вопрос «Что я сделаю, если выиграю миллион?» – честно ответила: «Буду тратить, как сумасшедшая!» В зале воцарилась тишина, потом раздались крики «Браво!», аплодисменты перешли в овацию. Никто не предполагал такого ответа, другие претендентки старательно перечисляли по списку добрые дела, которые они мечтают совершить, что не вызвало ничего, кроме скуки. Сильвия победила. Она получила ленту «Мисс Денвер» и навсегда усвоила: главное в любом шоу – делать то, чего никто от тебя не ждет.

После школы она работала в утренней программе денверского радио, где однажды появился, – Джоанна усмехнулась, – выходец из Ливана и бывший миллионер, владелец небольшой видеокомпании в Цинциннати, Джерри Хамад. Из штата Огайо. Толстый, невероятно энергичный авантюрист увидел в ней залог удачи, которую вознамерился вернуть. Он соблазнил Сильвию – во всех смыслах. Переспал с ней в небольшом номере второроразрядного отеля, беспрерывно рассказывая о блестящих перспективах совместной работы в его фирме, явно отвлекая от собственной толстомясости и неповоротливости. Сильвия станет звездой телевидения, а в его карьере начнется новый виток. Он вернет утерянное – по недоразумению или глупости – состояние. Вместе они смогут многое!

Сильвия действительно уехала с ним в штат Огайо, чему предшествовало невыносимо тяжелое прощание с бабушкой Анной

– Бабушка, я люблю тебя больше всех на свете, но я должна уехать! Поверь, я не стану наркоманкой, я помню, что случилось с матерью, мне так часто кажется, что история повторится, но уже со мной! Пока я живу здесь – от воспоминаний не избавиться. Ты будешь мной гордиться, обещаю.

Анна вначале энергично возражала, даже плакала. Потом взяла Сильвию за руку и медленно, тщательно подбирая слова, произнесла:

– Хорошо, моя девочка. Но знай, ты всегда можешь на меня рассчитывать. Если нужно, я приду на помощь, у тебя есть дом, где тебя ждут. Я дам тебе денег на первое время, милая моя девочка, но тут совсем небольшая сумма. Несущественная, и…

– Бабушка, я уверена в своих силах благодаря тебе, это дороже денег. Я сама хочу тебе помогать, я верю, что смогу.

– И я в тебя верю, Сильвия. – Анна говорила медленно, тщательно выбирая слова. – Запомни – никогда не поддавайся отчаянию. Это грех. Не перед Богом, перед собой. Сила внутри тебя. – Сильвия мало что поняла, но запомнила старательно.

Цинциннати – город опрятных строений, преимущественно в немецком стиле. Какое-то время она жила в огромном доме Джерри. Причудливо задуманный – совсем без дверей внутри, чтобы сохранить ощущение большого пространства с высоченными потолками. Картины из Франции, Италии, России и мебель, поштучно отобранная по всему миру.

Джерри, как ценитель прекрасного, во многом сформировал ее вкусы. Вернее, она поняла, что есть некие правила, хорошо известные профессионалам. Его небольшая компания оказалась прекрасно оснащенной технически. Он учил Сильвию секретам видеосъемок, объяснял законы освещения, монтажа. Рассказал, как делаются сценарии рекламных роликов; несмотря на огромное количестве знакомых, заказывали у него редко. Джерри очень много говорил, особенно о будущем, на которое возлагал надежды: компания разрастется, обретет былую мощь, он больше никогда не стает вкладывать деньги в сомнительные проекты. Они придумают программу, которая принесет миллионы, потому что ее купят все телекомпании сразу, а Сильвия станет знаменитой. Он познакомил Сильвию с владельцем местного телеканала, активно велись переговоры. Наделенный изрядным творческим нюхом, Джерри все-таки законченный лузер. Слишком много говорил, слишком много времени тратил попусту.

Говорить Джерри начинал с раннего утра, когда полуспящая Сильвия вряд ли могла его толком слышать. Джерри, демонстрируя широту взглядов, отдал ей второй этаж дома. Но каждое утро он бесцеремонно являлся к ней, ни свет, ни заря. Еще поднимаясь по лестнице, он бубнил об идеях, пришедших ему в голову ночью, твердо убежденный, что Сильвия обязана выслушивать его фантазии в любое время суток.

Джерри нуждался не в любовнице, а в собеседнике. Планы, планы, планы. Ему постоянно что-то мешало из осуществить. Три небольших дома, его владения, сдаваемые жильцам в аренду, приносили достаточно средств для вполне безбедного существования. Видеокомпания существовала просто для отвода глаз, придавая облику владельца некоторый колорит богемности, возможность рассказывать друзьям о творческих перспективах. Сильвия поняла, что ее пригласили в Цинциннати для поддержания имиджа человека, у которого есть будущее.

Джерри и Сильвия отобедали с подавляющим большинством деловых людей города. С Гарри Симпсоном, владельцем телеканала, она тоже познакомилась. И однажды позвонила Симпсону сама. Двадцатилетняя Сильвия уже знала, что говорить нужно коротко и по-деловому. И ничего не надо объяснять, Симпсон и так все понял.

В утренней программе Сильвия стала вначале корреспондентом, а потом ведущей раздела происшествий. Проявилась та особая доверительная интонация, которая и станет основой ее успеха. Она сняла небольшую квартирку и ушла от Джерри, даже бегом убежала. Больше не будет дурацких разговоров по утрам, рассуждений о том, как он любит поесть, и как это помогает ощущать радость бытия. Не хочет расставаться с лишним весом, потому что диета приводит к депрессии. Хочет остаться самим собой, и любить его нужно таким, какой он есть.

Это невозможно, Джерри. Не-воз-мож-но! И о телевидении она тоже не собирается рассуждать. Она будет много работать и станет звездой, что и обещал ей Джерри, предлагая переехать в Цинциннати.

Телевидение – прекрасное место для тех, кто быстро схватывает суть. Сильвия соображала мгновенно. Каждый день маленькие и большие открытия. А непредвиденные трудности ее раззадоривали. Выяснилось, что любой человек, приходя на телевидение, непоколебимо уверен в звездном будущем, поэтому жалеть там никого не принято. Сотрудники телекомпании стали сообщать Сильвии массу неприятных вещей. У нее слишком широкая улыбка. Волосы необходимо перекрасить, рыжий цвет ей пойдет. Сделать перманент. Нет стиля в одежде. Походку небходимо изменить. Отношение к сюжетам непрофессиональное, она расстраивается там, где нужно смеяться, и наоборот.

Сильвия постоянно не высыпалась и окончательно перестала понимать, что хорошо, а что плохо. И личная жизнь не клеилась. Новые знакомства заканчивались одинаково – молодые люди, переспав с нею, исчезали на следующее утро. Отчаяние постепенно овладевало Сильвией, она часто думала о том, чтобы вернуться домой, к доброй бабушке Анне. Удерживало только природное упрямство, желание вернуться победителем.

Телекомпания предоставила последний шанс – Сильвия заменила заболевшего ведущего утренних выпусков. Предполагалось, всего на неделю. Оказалось, что болезнь ведущего продлится по меньшей мере два, а то и три месяца. Сильвия держалась в прямом эфире легко, ее врожденная непосредственность пригодилась.

К ней понемногу привыкли. Продюсер программы Дэрриэл Кахина, высокая и рыжекудрая, с тонкой талией и жестким характером, отметила настойчивость юной ведущей и стала с ней работать отдельно. Они подружились, Сильвии появился сильный и умный наставник. Тридцатилетняя Дэрриэл обладала достаточным опытом и строила далеко идущие планы. Она не предполагала задерживаться на провинциальной студии, вела активные переговоры с одной из ведущих нью-йоркских компаний. Дэрриэл послала одну из записей утреннего выпуска, заявляя о себе как продюсере, способном работать в новом формате, свободное общение в прямом эфире только входило в моду.

Шоу вызвало интерес, Дэрриэл получила приглашение на встречу для подписания контракта. Предложение приехать вместе с Сильвией стало неожиданностью для всех.

Почти в полном беспамятстве Сильвия пришла знакомиться с Полом Мэттью, генеральным продюсером ABCN. Металлические двери лифта раскрылись бесшумно, в коридорах сновали самоуверенные телегерои национального масштаба.

Она чувствовала себя толстой, коротконогой, смешной. Ловила ироничные взгляды секретарш, курьеров. Она идет на встречу с боссом, это шанс. Волноваться от счастья не получалось. Для чего она им понадобилась? Может, просто заявят, что даже провинциальное телевидение – не место для неудачников. Какая чушь, какая чушь лезет в голову! С этой мыслью она и вошла в кабинет Пола.

За окнами – Нью-Йорк как на ладони. Игрушечной величины небоскребы. Город жестко задуман, его будто придумали для устрашения, подавления. Так и слышится чей-то злорадный смех – и не надейся, как песчинка затеряешься вмиг!

Огромный кабинет, четыре телевизора, длинный темный стол, заваленный бумагами, заставленный переливающимися на свету стеклянными и хрустальными штуками разных форм, металлическими статуэтками. «Призы, наверное. Или подарки. Так много!» – отметила она машинально. Высокий, худощавый человек средних лет в сером костюме не сразу отвлекся от бумаги на столе, лишь кивком поздоровался, жестом указал на стул справа. Потом вперился в нее изучающим пристальным взглядом.

– Я похудею, если нужно, вы не волнуйтесь, – сказала Сильвия неожиданно.

– Да нет, худеть не надо. Оставайся такой, как есть. Себя терять нельзя, это в нашем деле ни к чему. Хотя, мысль интересная, можешь всем и всегда обещать, что потеряешь лишний вес. Мол, ты без комплексов, работаешь над собой, борешься с недостатками и про них знаешь. Выдержать прямой эфир в Нью – Йорке сможешь?

– Смогу, – тихо ответила Сильвия, не веря, что с ней говорят серьезно.

– А пять раз в неделю и в шесть утра?

– Смогу, – еще тише сказала она.

– Да, в твоем возрасте это несложно. Сложно в твоем возрасте популярность выдержать. Это меня волнует.

– А почему вы уверены, что она придет? Популярность? Или вы со мной шутите?

– У меня времени нет шутить, особенно на работе, – усмехнулся Пол. И глаза вдруг стали резкими, сверлящими насквозь. – У тебя энергетика сумасшедшая, сквозь экран брызжет, и мысли тебе приходят в голову прямо в эфире, простые и неожиданные. Человеческие. А это дар божий. Не говоря уже о том, что чувства меры у тебя нет, но как-то в меру. Просто фантастика. Ощущение, что тебя заносит, а в то же время грань дозволенного ты не переступаешь. Так что, если не возражаешь – будем работать. Предлагаю пробный контракт на год. Для начала – двести пятьдесят тысяч. Как говорится, для более близкого знакомства. Возражения есть?

– Нет, – ответила Сильвия странно сухими, с трудом шевелящимися губами и попыталась улыбнуться. Пол наполнил стакан водой из графина, с улыбкой подвинул к ней.

– Только имя надо поискать. Сильвия Трентон не годится. Я уже набросал кое-что. – Пол пробежал глазами лист бумаги, который лежал перед ним. Думаю, остановимся на этом: «Утро с Джоанной Джойс». Джоанна Джойс – это ты. Согласна?

– Да, – выпив воды и откашлявшись, проговорила Сильвия. Она поняла одно – ей предложили работу в Нью-Йорке, о которой она и мечтать не могла. Какая разница, как ее зовут?

– Джо-анна Джо-йс, – медленно повторила она. – Да. Мне нравится.

Так начался Нью-Йорк. Раскручивалась спираль успеха, обстоятельства диктовали решения, одно событие следовало за другим.

Так не стало Сильвии. Джоанна Джойс вытеснила малышку не только из памяти окружающих. Сильвия стала поступать как Джоанна, думать как Джоанна. Успешная бизнес-леди, популярный телевизионный персонаж, волевая женщина, которая работает как хорошо отлаженный механизм. Всегда рассудительна, когда нужно – скандальна, всегда экономна, когда нужно – расточительна. Список можно продолжить. Всегда бесчувственна, когда нужно – душевна.

Джоанна подняла голову, встала и направилась в кухню, захотелось съесть что-нибудь, а может, просто отвлечься от неприятных мыслей, которые неожиданно появлялись в процессе блужданий по прошлому. Обычно думать некогда. Как говорил Пол Мэтью: «Посреди рабочего дня времени для размышлений нет». А на телевидении любой день – рабочий, и все время – рабочее. И это прекрасно. И страшно тоже.

Страшно остановиться и остаться наедине с мыслями, на которые нет времени.

И Бен Рэддл прекрасно это знает, когда звонит и ставит перед фактом. Контракт с «Рэддл и Уоррен» приносит ей и продюсерской фирме огромные деньги, а срок по договору заканчивается через месяц. По условиям – он продлевается каждые пять лет. В случае, если контракт не продлевается, она не страдает материально. Денег уже достаточно на десять жизней вперед, на удовлетворение самых фантастических желаний. Только она теряет право появляться на экране и сотрудничать с какой-бы то ни было другой телекомпанией. На три года.

Много лет назад, когда эти условия вступали в силу – она думала только о сумме, достаточной, чтобы жить – потом, когда-нибудь – не работая. Но со временем Джоанна все больше и больше входила в роль. Образ Джоанны Джойс затягивал, как болото. Она тонула в нем. Кто тонул? Сильвия? Или сама Джоанна? Она двигалась шаг за шагом, стремясь не столько к успеху, сколько к полной независимости. От всех и от всего.

Началось производство «Шоу Джоанны Джойс» – не утренней программы, а настоящего шоу со зрителями, с огромным количеством приглашенных участников. Сначала «на злобу дня», потом круг тем расширился, по пятницам она начала приглашать голливудских знаменитостей, беседовать с общественными деятелями на темы морали и политики, религии и свободы вероисповеданий, знакомить с новыми книгами, фильмами. Она стала вершить суд и формировать мнение нации! К ней приходили люди с громкими именами. Она не встречала отказа, никто не ссылался на занятость или болезнь. Популярность шоу не знала границ. Не сразу, постепенно, шаг за шагом – она выделилась в самостоятельный отдел телекомпании ABCN, а потом, когда имя Джоанны Джойс запомнилось всем – ушла из компании и стала работать с продюсерской фирмой «Рэддл и Уоррен».

Шоу стало продаваться в двести телекомпаний Соединенных Штатов, позже – в страны Европы, пакетами для дневного эфира на год, с учетом требований к формату. Программа принесла миллионы, потом миллиарды – и Джоанне, и впрямь гениальным Бену Рэддлу и Гарри Уоррену. Нет возможности понять, кто кому нужен больше. Даже теперь, когда ею выстроена огромная студия, предназначенная только для съемок, необходимых Джоанне Джойс.

В студии сто двадцать человек персонала и самая дорогая техника в мире.

Но каждый чек она подписывает сама. Она привыкла контролировать любую мелочь. Программы, выходящие пять дней в неделю, она тоже ведет сама. Записи в студии иногда делаются на два-три месяца вперед, поэтому случаются дыры во времени, дух перевести. Но нет возможности остановиться. «Шоу Джоанны Джойс» предполагает участие самой Джоанны, и никто другой. Она не имеет права ввести дублершу в кадр. Программу перестанут покупать, да и потенциальная соперница, тем более взращенная собственноручно, ей ни к чему. Остановиться – значит кануть в Лету, уйти в забвение. Поэтому она работает, как вол.

И никакой независимости она не добилась, судя по этому звонку.

Сколько раз клялась: в выходной телефоны отключаются! – пробурчала Джоанна, спускаясь по лестнице в кухню. Она почувствовала, что раздражена сверх меры. И голодна. У нее появлялся аппетит, когда она нервничала.

II

Лусинда в белом легком пальто, с оранжевой сумкой «Hermes» в руках, которую она одолжила у приятельницы, успешно продающей недвижимость, тщетно пыталась уехать из аэропорта. Автомобили ждали клиентов, заказавших кэб заранее. Парочка водителей ошивалась вокруг нее, заламывая двойную цену за дорогу до «ДД-видео». Времени в обрез, а лишние деньги у нее никогда не водились – все, что она зарабатывала в юридической фирме «Джонсон для Чикаго» – тратилось на гардероб. Еще Лусинда оплачивала небольшую уютную квартирку с массой безделушек, картинками – недорогими, но стильными, выписывала модные журналы, чтобы держать руку на пульсе. Круглосуточно занята и вполне счастлива. Отношения с Дереком, преподавателем математики, длятся уже два года. Он такой милый! Может и свадьба не за горами! А это опять расходы. Ну и что? Радость жизни бесплатной не бывает.

Лусинда подошла к водителю частного такси.

– Поехали, шеф, я опаздываю.

Чернявый паренек засуетился, пытался взять сумку, что Лусинду возмутило:

– Нет, без глупостей, сумка ничего не весит, а стоит целое состояние! Где твоя машина?

Он показал на припаркованный поблизости приличный черный «BMW».

– Ты что, приятель, так разорился? Или машина в наследство досталась?

– О, что вы, мэм, я купил недавно. Люблю такие машины. В долги влез. Один раз живем, мэм.

– Это точно, – Лусинда обрадовалась совпадению, это ее любимая поговорка. Поступая неосмотрительно или делая необязательные покупки, она успокаивалась именно этими словами.

– Ты знаешь короткую дорогу к «ДД-студио»?

– Не волнуйтесь, мэм. Место известное, довезу мигом. Пробки нам не помеха, прорвемся. Работаете там? Завидую, интересная у телевизионщиков жизнь.

– Нет, я по приглашению. Мою историю выбрали в «Шоу Джоанны Джойс». Я получила письмо от компании и прилетела на запись. Так волнуюсь! Меня увидит вся Америка!

– О, поздравляю! Я всегда смотрю это шоу, хотя они и для женщин. Люди такие подробности рассказывают о себе, диву даешься.

– Шоу чаще про женщин, это да – но для мужчин поучительно! Вечно глаза мокрые, когда смотрю программу. Джоанна душевная, понимает проблемы простых людей. Она мой идеал. Поразительно – всего добилась сама!

– А твоя история про что?

– Я написала, что счастлива с моим другом, потому, что внимательна к его желаниям. Что главный женский секрет – присматриваться к любимому, стараться понять его. Мы вместе уже два года. Да и раньше от одиночества не страдала. Правда, и замуж еще не выходила ни разу. Но, думаю, все впереди, – тараторила Лусинда, пытаясь побороть нарастающую нервозность. Она никогда не говорила перед камерой и понятия не имела, что будет делать.

– И вы собираетесь рассказать об отношениях c близким человеком? Чужим людям, вслух?

– А почему нет? Там будет много народу. Всегда есть желающие, я в очереди ждала – год целый! Это не единственная история в шоу, кстати. У меня всего минут десять, как мне написали. Но это очень много! И я считаю, это очень полезно для зрительниц – мы будем делиться секретами. Помогать тем, кто разочарован в жизни. Я специально платье купила, туфли, прическу сделала – как я выгляжу, а?

– Классно. Никогда в телевизионных шоу не участвовал, думал, там все подставные или ненормальные. А ты такая милая, смелая!

Машина плавно остановилась у подъезда светло-серого здания.

– «ДД-студио», мэм! Приехали. Как зовут-то тебя? Буду смотреть, жене скажу, чтоб смотрела.

– Лусинда. Лусинда Сильверстоун, шеф – сразу не выговоришь, правда? – она протянула ему деньги, выходя из «BMW».

– Зато запоминается, прямо имя для телезвезды! Может, тебя потом работу возьмут, стану гордиться, что познакомились, – крикнул шофер вслед бегущей к двери Лусинде.

– Всякое может случиться! Один раз живем! – весело ответила она, коротко обернувшись и взмахнув на прощание.

У вращающихся стеклянных дверей высоченного серого здания, мерцающего пластиковыми поверхностями фасада, она увидела двух внушительного вида охранников. Лусинда показала письмо с приглашением.

– Прямо по коридору, вторая дверь направо, – сказал один из них.

Она оказалась в просторном холле. С огромного, в полстены портрета ей улыбалась Джоанна Джойс в ярком длинном платье. Лусинда машинально улыбнулась в ответ и помахала портрету рукой. Какой-то молодой человек в строгом костюме подошел к ней, еще раз попросил показать приглашение, и проводил в комнату, где уже сидели несколько женщин разного возраста, в том числе и две девчушки лет пятнадцати, которые беспрестанно перешептывались и хихикали. К ней сразу подошла худенькая девушка в джинсах, записала имя в блокнот и попросила подождать, пока ее пригласят.

– Куда, на запись? – спросила Лусинда.

– Нет, сначала к визажисту. Потом с вами поработает стилист. В «Шоу ДД» мы уделяем особое внимание внешнему виду наших участниц. У нас правило: женщины стильно одеты и хорошо выглядят! – с гордостью сказала она, давая понять, что разговор закончен.

– А я что, плохо выгляжу? – обиженно поинтересовалась Лусинда, уже усевшись в кресло.

– Видите ли, у телевидения особые законы, – важно произнесла девушка, сделав очень серьезное лицо. – Это не совсем жизнь. Это ее имитация. А у нас лучшее освещение в мире. Вы не волнуйтесь, стилисты у нас тоже ничего, будете, как новая.

Лусинда ощутила тревогу, но все вокруг казались такими спокойными, хотя волнение в глазах улавливалось легко.

«Участие в Шоу Джоанны Джойс сделает вас знаменитыми! Ваша жизнь изменится к лучшему!» – гласил плакат на стене.

Лусинда не хотела перемен к лучшему. И жизнь ее вполне устраивала. Она приехала участвовать в событии, о котором она расскажет детям. Когда они появятся, вырастут. Мальчик и девочка. А может, действительно, жизнь переменится к лучшему. Если Дерек, наконец, сделает предложение. В конце концов, все здесь профессионалы и знают, что делают. Она немного успокоилась.

– Тереза, Николь – здесь? – раздался властный голос и у дверей появилась высокая представительная дама с огромной копной седых вьющихся волос. Дэрриэл Кахина работала в качестве исполнительного продюсера Шоу Джоанны Джойс уже почти тридцать лет. Сильвия, сменившая имя и постепенно превратившаяся в мега-звезду национального, а потом интернационального масштаба, никогда не забывала, кому обязана приглашением в Нью-Йорк. Давным-давно Дэрриэл взяла Сильвию под крыло – и Джоанна делала все, чтобы не показаться неблагодарной. Для этого не приходилось делать больших усилий или чем-то жертвовать, Дэрриэл просто незаменима. Она крепко держала в руках команду, организовывала аудиторию и присутствие участниц в студии, руководила производством и постпроизводством, при этом оставаясь верным другом Джоанны. А главное – они понимали друг друга и работали вместе, как пара чемпионов в синхронном плавании. Прекрасно зная реакции друг друга, умели нырнуть и вынырнуть, сохраняя победительное выражение на улыбающихся лицах. Энергичная красавица Дэрриэл до сих пор сохраняла статность, а главное – жесткость характера и отсутствие сентиментальности, благодаря чему коллектив работал, как хорошо отлаженная машина, что для телевидения большая редкость. Слишком много народу. Кто-то ошибся, расслабился, забыл о какой-то мелочи – и огромное колесо остановится. Чего допустить нельзя. Любыми средствами. Джоанна могла улыбаться, демократично общаться с подчиненными, завораживать участников шоу. Черновую работу делала Дэрриэл. И делала хорошо.

Две хихикающие девчушки прекратили перешептываться, встали навстречу продюсеру в серой длинной юбке. И нежная кофточка с рюшами по воротнику и рукавам – какая милая леди!

– Значит, вы помните. Когда заходит речь о молодых – вы встаете, покидаете места в зале и проходите к дивану. Садитесь. Отвечаете на вопросы коротко и ведете себя хорошо. Вопросы такие:

– С какого возраста вы употребляли наркотики?

– С четырнадцати лет, – тихо сказала одна из девчушек.

– А почему ты смущаешься, милая Николь? На записи будет больше народу вокруг, чем сейчас. И камеры, и свет. Может, ты передумала?

– Нет, не передумала, – тихо ответила та.

– Хорошо, продолжим. Как ты смогла остановиться и почему?

– Я перестала колоться, потому, что беременна.

– Продолжай, продолжай.

– К наркотикам меня приучил мой друг Барнет, он на год старше, учится в нашей школе. Я привела мою подругу Терезу. Мы все делали вместе, нам было весело, мы играли в секс втроем дома у Барнета, его родители часто уезжали. Потом выяснилось, что мы обе беременны.

– И что вы собираетесь теперь делать? – Спросила Дэрриэл озадаченно.

– Не знаю. С Терезой мама не разговаривает, мои родители договариваются об аборте, а мы хотим рожать. Школу мы все равно не ходим.

– Почему?

– Там над нами смеются. Барнет все рассказал мальчишкам.

– А что вы будете делать с детьми, когда они родятся? Вы представляете эту жизнь – нет образования и семьи, зато есть дети и один папа на двоих, – Дэрриэл смотрела на них с изумлением, но безо всякого сочувствия.

– Нет, не представляю, – ответила Тереза. – Мы об этом не думали. Мы думали, что у нас будут маленькие детки, как живые куколки. – Она говорила так простодушно и искренне, что всем в комнате стало не по себе.

– А ваши мамы знают, что вы здесь? – спросила, помолчав, Дэрриэл.

– Нет, мы просто пришли по объявлению. Вы же искали подростков, у которых проблемы с наркотиками. И тех, у кого ранний секс – тоже искали. И у кого дети без мужей.

Дэрриэл вдруг засмеялась, почти перебив ее.

– И вы решили объединить все сразу? Может, Тереза, ты так сильно хочешь стать знаменитостью на пять минут, что готова на все? И просто придумала эту историю. Это же в голове не укладывается – то, что ты рассказываешь. Как ты собираешься жить дальше?

– Я не знаю. Я об этом не думала. Только это все правда, – девчушка вдруг громко заревела.

Девушка, которая записывала имена вновь прибывающих участников, подошла к Дзрриэл и что-то прошептала на ухо. Они вместе вышли в коридор. Все присутствующие сидели в полной растерянности, совершенно не зная, как реагировать на то, что произошло. Лусинда достала носовой платок и вытерла нос плачущей Терезе. Села рядом, обняла девочек, успокаивая и чуть не рыдая от сочувствия и невозможности помочь.

Из коридора доносились удаляющиеся голоса – Дэрриэл отчитывала молодую сотрудницу, а та бормотала что-то едва различимое.

– Твоя обязанность – выяснять, кто приходит на запись, уточнять историю, – она скоро и гулко шагала, пригоршнями отлетали с губ острые камешки слов. – Почему не выяснила, кто они, не поговорила с ними?

– Они же по приглашению. А я не могу при всех спрашивать, мне неудобно, – оправдывалась та. – Девочки еще такие маленькие.

– Маленькие, да удаленькие. Все успели, и к нам придти не забыли. А если бы они в студию вошли, а мы ничего толком не знаем? Жанна, это телевидение. Всемирно известное шоу – не место для кисейных барышень. Зрители смотрят и плачут, а мы организовываем. Даем повод для впечатлений. За кадром эмоции ни к чему. Я не думаю, что ты сможешь работать. Подумай хорошенько. А пока тихонько отправь их домой. Скажи, что в следующий раз позовем. Хотя нет, подожди здесь. И перестань реветь.

– Развели детский сад, – пробурчала Дэрриэл, тихо, нажимая кнопку в стене. Двери лифта бесшумно раскрылись, она поднялась в кабинет Джоанны.

– Ну, что там у нас? Получается? – Джоанна привстала из-за стола.

– Сиди, дорогая, не надо никуда идти. Девчонки со сложной историей, нам она ни к чему, – остановила ее Дэрриэл.

– Что ты говоришь? Подростки, наркотики, мы дарим бесплатное лечение, это так вовремя. После разговоров о законе, которого я добиваюсь. Все так логично. Я встречалась с Президентом. Сенат уже готов принять поправку Джоанны Джойс. Мы снова говорим, что правительство не проводит результативную работу. Мы возмущаемся и оказываем реальную помощь. Мне это необходимо, особенно сейчас. Юбилейные статьи выйдут с заголовками «Историческая миссия Джоанны Джойс».

– Джо, они беременны. Обе. Связались с малолетним негодяем, а родители, как я поняла, толком ничего не знают или знают, но делают глупости. Мы увязнем в этой истории по уши, к тому же непонятно, что делать с беременностью. Пропаганда абортов – плохо, а пожелать счастливых родов тоже не получается. Грустная история, а главное – безысходная.

– А если беременность вообще не трогать? Нет ее, только о наркотиках будем говорить, о нашем действенном сострадании, – в глазах Джоанны появились вызывающие огоньки.

– Не получается. Потом станет известно. Девки боевые, в газеты кинутся, заголовки юбилейных статей могут в результате сильно измениться. Лучше подождать, поищем нормальную историю.

– Дэрриэл, мы нормальную историю два месяца ищем, постоянно на какую-то чернуху напарываемся.

– А ты хотела ангелов небесных от наркотической зависимости лечить? – насмешливо спросила Дэрриэл. – Мамашу хотя бы свою вспомни. Тебе просто повезло, что…

– А вот эту тему не трогай, будь добра. Потому я и стала помогать подросткам, и ты это знаешь.

– Окей. Джо, твоя позиция заслуживает внимания, но с девочками в комнате ожидания мы расстанемся. Это не тот случай, и лучше не углубляться. Для сохранения безукоризненного имиджа сострадательной и добрейшей Джоанны Джойс. Я сейчас распоряжусь.

– Постой, – Джоанна задумалась ненадолго. – А почему бы нам не сделать их героинями многолетнего наблюдения. Вот девочки полностью вылечиваются, рожают крошек, «Шоу ДД» выделяет деньги на воспитание малюток, мы следим за тем, как они растут, развиваются.

– И еще мы следим за развитием молодого человека по имени Барнет, который обеих девочек обрюхатил, ведем репортажи из тюрьмы, где он непременно в конце концов окажется. Или мы его тоже перевоспитываем? – Дэрриэл фантазировала не задумываясь. – Еще мы рассказываем Америке, что спать втроем – это высоконравственное занятие, и ничего страшного в этом нет. В довершение ко всему, девчушки наши ведь взрослеют и как-то проявляют полученную от родителей наследственность, о которой мы, кстати, ничего не знаем. Например, начинают воровать или снова садятся на наркотики. Рожают еще, ободренные успехом предприятия. И потом шантажируют добрую тетю Джоанну: если она не даст им денег на очередную дозу…

– … то они придут в шоу конкурентов и расскажут что-то вовсе неожиданное, – закончила фразу Джоанна. – Ладно, убедила. Кто у нас еще готовится к записи?

– Там все в порядке. Будет задушевное шоу, милые лица, разговор о свиданиях с женихом до свадьбы. А кто-то вообще никогда не встречался с парнем, сравнение историй. Я скоро вернусь, обозначу.

– Да не дергайся, разберемся на тракте. И пожалуйста, вызови Марка. Пора привести себя в порядок.

– Хорошо. Потом спускайся к дамам поздороваться. Позже, они должны подготовиться. – Дэрриэл вышла из кабинета.

Вокруг зареванной Жанны собралось немало сочувствующих дам-сотрудниц. Коллектив за небольшим исключением женский. Проще держать команду в повиновении, но иногда возникают специфические проблемы. Слухи, сплетни, настроения. Слезы. С операторами, осветителями и инженерами монтажа проще – мужики. Тоже проблемы, но другие.

Управлять людьми – особая наука, Дэрриэл не привыкла церемониться. Энергично ступая, она приближалась к группе в коридоре, и слышала свое имя, произносимое с шипением: «… стала невыносима, говорит все, что ей заблагорассудится. Люди возмущены, пора что-то делать». Завидев Дэрриэл, женщины смутились, начали тихо расходиться.

И вот так всегда. Хватает только на то, чтобы по углам шептаться, подумала Дэрриэл с неожиданным злорадством. – Каждый день, в течение многих лет одно и то же.

– Ну что, Жанна, все рыдаешь? Долго, долго это у тебя. Перед свадьбой нарыдаешься. Или после. Ты же пока на работе, эмоции лучше оставить дома. – Дэрриэл сменила тон и добавила, неожиданно мягко: – Иди, ты сегодня свободна. Толку от тебя все равно ноль.

Она вошла в комнату ожидания, ощутила напряженную тишину. Приветливо улыбнулась, подозвала Терезу и Николь.

– Ну, что сердитесь, подружки? Все у вас будет хорошо. Очень рада с вами познакомиться, но сегодня запись отменяется. Идемте, я вас провожу к выходу.

– А когда нам приходить? – спросила Тереза.

– Мы вам сообщим. Позвоним или напишем, не волнуйтесь. – У дверей она коротко приказала одному из охранников: – Вызови две машины и проследи, чтобы их доставили по этим адресам. – Она вручила ему две бумаги. – Это Тереза, адрес не перепутай. А эта, светленькая – Николь. Лично отвечаешь за доставку обеих красавиц. – Вы ведь красавицы и умницы, правда? – наклонилась она к девочкам и потрепала по щечкам заплаканных лиц. Девчушки улыбнулись, ободренные. – Желаю удачи, – и Дэрриэл скрылась за стеклянными дверями студии.

Дверь в кабинет Джоанны снова открылась, но вместо стилиста она увидела здоровяка Бена Рэддла собственной персоной. Красное лицо любителя выпить расплылось в улыбке, он распростер руки, будто собирался лететь как птица – и стремительно направился к Джоанне.

– Джоанна, дорогая, ты восхитительно хороша! – Бен накидывается на нее с объятиями, неловко тычется носом в ускользающую щеку, потом с шумом отодвигает стул и садится у стола.

– Я ждала не тебя, а стилиста. Так что твои комплименты преждевременны. – Джоанна поправила волосы и попыталась собраться с мыслями, понимая, что разговор предстоит сложный. – Сегодня сумасшедший день. Ты почему без звонка?

– Да я на минуту. Звонок, кстати, был, но успеха я не почувствовал, решил лично поговорить, – Бен сразу перешел к делу, это его стиль – хватать быка за рога немедленно по прибытию. – Джоанна, я пришел. И не уйду без твоего согласия.

– Бен, у меня сложная запись. Тебя качество шоу не интересует?

– Сложные записи у тебя много лет, и все благодаря нам с Уорреном. Иногда нужно проявлять благодарность. Это не самое сильное качество Джоанны Джойс, я знаю. Меня очень интересует шоу, а субботнее в особенности. Прямой эфир, я все организовал. Экстренный, так сказать, выпуск. У меня тоже есть люди, которым я благодарен. Иначе они меня не поймут и обидятся. И я просто обязан выпустить в эфир пройдоху, пардон, модного писателя Кеннета. Ты меня понимаешь?

– А я никому ничего не обязана. Ты меня понимаешь? Кеннета не будет, – глаза Джоанны стали почти неживыми от усилия, которое она вкладывала в этот разговор.

– Будет, Джоанна. В эту субботу. И тогда твой юбилей пройдет отлично, не будет ничего, что тебе может не понравиться. Я скажу Дэрриэл, пусть к субботе все подготовит. Это не первое интервью, которое ты делаешь не потому, что собеседник душка, а потому что так надо для дела. Я уже говорил, парень рвется в президенты. Выборы не за горами. И те, кто ему помогает, тоже от нас недалеко. – Многозначительно добавил он. – У него хорошо подвешенный язык, он обаятелен, Кеннет – удобный кандидат и они его пропихнут, вот увидишь.

– Пусть он рвется куда угодно, я тут ни при чем. Нет. Никогда. – Она говорила очень твердо, решившись стоять на своем.

– Джоанна, это станет сенсацией. Он сейчас очень популярен, наши рейтинги только вырастут. Твои симпатии, в конце концов, никого не интересуют. Дело важнее всего. Много симпатии у тебя вызывают сумасшедшие тетки, которые приезжают на шоу?

– Какая разница? Это работа. Полезная теткам только во вторую очередь. В первую очередь – тебе. А этот парень… Я слишком хорошо его знаю. Он не так прост, как кажется на первый взгляд. И в президенты ему не надо. Те, кому он кажется удобным, должны это понять. Предупреди их, чтобы не пожалели.

– Джоанна, вот ты и предупредишь. Эфир прямой, что хочешь, то и делай, но он должен появиться в шоу. Пойми меня правильно.

– Тебя очень трудно понять неправильно, Бен. Я подумаю, – добавила она едва слышно и отвернулась к окну. – До скорого, Бен. И сделай одолжение, попроси стилиста войти. Будь так добр.

– Пока, Джоанна. Надеюсь, мы договорились. – В дверях Бен почти лоб в лоб столкнулся с Марком, парикмахером и гримером. – Привет, Марк. Ты проходи, проходи. – На миг почти застряли, Марк остановился, а Бен похлопал его по плечу и проявил неожиданную для большого неповоротливого тела гибкость, продолжая боком протискиваться в дверной проём. – Она тебя ждет.

Лусинда примеряла уже третье платье. Ее постригли и причесали, оставив половину прядей стильно растрепанными, подкрасили и напудрили сверх меры, ссылаясь на мощный свет, который требует особого макияжа, приподнятого настроения и улыбки счастья на лице. Ей подобрали наряд. Она заупрямилась, в итоге предназначенное для нее розовое платье согласились заменить зеленым, с глубоким вырезом на груди и оборками по подолу.

– К черту этот ваш свет, – заявила она. – У меня зеленые глаза. Это платье лучше.

Зеленый определенно подходит ей, костюмерша махнула рукой и согласилась. Мол, если спросят – скажешь, что розовое оказалось тесноватым в плечах.

Из зеркала на Лусинду смотрела молодая женщина, которую она не знала. Кокетливая, спокойная, уверенная. Дерек умрет от восхищения, а Эстера – от зависти.

– А мне дадут сценарий почитать? – спросила она у толстой уставшей дамы средних лет, сопровождавшей участниц в студию.

– Да какой сценарий! – отмахнулась та. – Джоанна импровизирует на ходу, она же творческая личность. Непредсказуемая и неповторимая, – сказала она с благоговением в голосе. – Тебя спросят, ты ответишь. Главное – ничему не удивляйся и сохраняй на лице спокойствие. И глаза пусть сверкают. У тебя они как изумруды. Вот и сверкай ими на здоровье, остальное – наша забота.

Лусинда удивилась, что вокруг столько людей. Операторы настраивают камеры, громкие команды откуда-то сверху, масса народу возится с установкой света, надо же! Они знают, что делают. Она почувствовала себя песчинкой, попавшей в колесо шоу-бизнеса.

И каким только ветром ее сюда занесло. Лусинда захотела домой, в Чикаго – тут не так празднично, как представлялось, и никому нет дела. Она же думала, что будут долго репетировать, возиться с нею. Но после репетиции с Николь и Терезой больше никто и никого не спрашивал. Только имена собравшихся сверяли по списку несколько раз. Наверное, праздник начнется потом, во время записи. Она ведь столько раз видела участниц, которые говорили с телеэкрана, как стали счастливы, благодаря шоу. Что девиз «королева на один день» только шутка. На самом деле остаешься королевой на всю жизнь. Она мечтательно закрыла глаза. Конечно. Все правильно. Почему она должна мешать людям, которые заняты? Это у нее, Лусинды, нет опыта в этом деле. А у них есть. Ей просто повезло, что она здесь.

Джоанна и Дэрриэл вместе спускались в студию. Джоанна, в белой кофточке и черной бархатной юбке казалась очень стройной и юной. Рассеянно кивала, и никак не могла сосредоточиться на том, что рассказывала Дэрриэл.

– Дэрриэл, я все увижу на суфлере – имена, кто в каком платье. Главные героини – дочь, которая заставила мать уважать свои чувства, они обе из Балтимора. Мать работает в банке, дочь – тренер по фитнесу. Они мне расскажут, что у них произошло. Дочь счастлива, мать осознала ошибки, которые делала в течение двадцати лет. Я обращаюсь ко всем матерям, и призываю быть чуткими сегодня, а не двадцать лет спустя. Мать и дочь обнимаются, аудитория плачет.

– Вставки: ты знакомишь с двумя антиподами – женщиной, которая никогда не встречалась с мужчинами, и… – начала Дэрриэл.

– А в коротких перерывах я не стану есть чипсы, а буду вспоминать, что у нас дальше. Или буду есть и вспоминать одновременно, – улыбнулась она. – Неважно, я смогу сосредоточиться на том, как и кого зовут, кто и откуда приехал, а также, какое и на ком платье. Я в курсе. Уже двадцать пять лет одно и тоже. – Они в два голоса произнесли молитву «ДД-студио»: и каждый человек – это целый мир, в который мы готовы всматриваться и изучать, не уставая. Джоанна на последних звуках расхохоталась и долго не могла остановиться.

– Дэрриэл, – наконец, проговорила Джоанна, почти всхлипывая от смеха, – только вечный двигатель может что-то делать, не уставая. Я не вечный двигатель, я женщина, если кто-то помнит. – Она вдруг резко перестала улыбаться. Стала серьезной и, четко выговаривая слова, сказала, взяв Дэрриэл за руку, и глядя прямо в глаза:

– Мне нужна информация о Кеннете Томпсоне. Все, что можно собрать, включая факты личной жизни, которые кажутся сплетнями. Завтра. Ты меня понимаешь, я прошу тебя помочь. Но это срочно, в субботу Томпсон будет нашим гостем.

«Я ему устрою интервью в живом эфире, – подумала она. – Пусть приходит, я его в порошок разотру. А потом объясню, что это непреднамеренно, как убийство. И неожиданно, как любовь». – Шум аплодисментов отвлек ее от мыслей, что не давали покоя.

Когда Джоанна появилась в студии, собравшиеся приветствовали ее, аплодисменты перешли в никем не отрежиссированную овацию. Люди действительно счастливы ее видеть. Она подняла руки над головой, улыбаясь дамам, заполнившим аудиторию:

– Привет, красавицы! Как я рада вас видеть! Сияете ярче прожекторов. Понятно, мужья не могут оставить вас без присмотра, мало ли, кто у нас за камерой стоит. Не доверяете моей команде? И правильно делаете, наездники. Жену и коня не доверяй никому! – заодно поддела нескольких мужчин, приехавших на шоу.

– Ну что, готовы исповедоваться, девочки? А что, без меня некому? – грубовато подмигнула она, а в зале засмеялись, из верхнего ряда тут же раздался чей-то звонкий голос:

– Так никто не интересуется!

Смешливая полная женщина в центре подхватила: – Интересуются, только вслух не говорят.

Ее соседка тут же присоединилась:– Ох, Джоанна, только с тобой и можно по душам поговорить!

– Спокойней жить, когда никто не тревожит. Шучу, девочки, шучу. Вы же знаете, я все время шучу.

– Где наши героини из Балтимора? – деловым голосом она обратилась к толстой администраторше, сопровождавшей Лусинду в студию.

– Здесь. Все в порядке, – встрепенулась та и затараторила: – Сейчас на диван приглашу. Сначала они – с основной историей, потом женщина в розовом платье, в качестве перебивки, прямо из зала – расскажет, что она никогда не находилась в одиночестве. А в зеленом – что никогда ни с кем не встречалась. Просто, чтобы дать возможность сменить тему на несколько минут.

– А я увяжу это с главной идеей шоу. – Джоанна задумалась. – Поняла, мы можем начинать. Где моя вода, чипсы?

– Здесь, рядом с диваном, в кадр не попадут, не волнуйтесь. Выставлено, проверено. Героини: Элизабет – мама и Крис, дочка. Элизабет и Крис Ларовиц. Из Балтимора.

– Помню. Спасибо, давай отмашку, я готова, – тихо сказала Джоанна, спустя секунду ее взгляд засиял и она отчетливо заговорила, глядя в камеру:

– Это шоу Джоанны Джойс. Я опять похудела, о том, как сбросить вес мы сегодня говорить не будем. О том, как прогнать надоевшего мужа тоже не сегодня. – Смех в зале звучал искренне. Вообще, на шоу люди вели себя естественно – глядя на Джоанну, участницы невольно становились органичными. Это повторялось в течение многих лет и нельзя сказать, чтобы Джоанна к этому привыкла. Подсознательно она каждый раз боялась, что чуда не случится.

– Сегодня мы говорим как это прекрасно, когда любимый рядом и как здорово, когда близкие люди понимают друг друга. Неожиданная тема, правда? Кто бы мог подумать, что когда-нибудь мы будем говорить об этом серьезно. – Женщины переглядывались между собой, понимающе улыбались. Джоанна чувствовала, что овладела настроением аудитории и наслаждалась этим. – Но иногда так хочется расслабиться, замурлыкать от счастья. Кто-то в студии умеет мурлыкать от счастья? Правда? Покажите, я хочу научиться.

В зале мурлыкали, мяукали, хохотали, шоу началось – и время поплыло над головами зрителей, как огромный разноцветный шар. Яркий свет, от которого мысли в голове плавились. Свет, меняющий лица, делающий происходящее странным и неестественным. Красивым и слегка выморочным. Вопросы, ответы, аплодисменты, смех, рекламные паузы, которые и не паузы вовсе, а фразы для оператора и камеры, шоу продолжается – и непонятно, как долго это длится. Лусинда чувствовала себя счастливой, глядя на то, как Джоанна разбиралась в отношениях мамы и дочки из Балтимора.

Вдруг она ощутила, что все глаза устремились на нее, одновременно. Джоанна произносила ее имя. Потом спросила: «А почему вы никогда ни с кем не встречались? Вы не верите в любовь?»

Лусинда неожиданно кивнула, как зачарованная и отчетливо произнесла: – «Не верю. Поэтому никогда не встречалась ни с кем».

– Но вам бы хотелось попробовать?

– Возможно.

– Или вы считаете, что уже поздно и ничего не получится?

– Наверное, так. Не знаю, – она замолчала, даже обрадовавшись, когда снова заговорила Джоанна. Это так трудно – находиться в центре внимания! Камеры вокруг, и свет этот жуткий, слепит. Непонятно, как здесь вообще можно говорить о чем-то сокровенном.

– Такое и со мной происходило целых десять лет. Никому не верила. Но потом я нашла Саймона и он заставил меня поверить в любовь! К Лусинде тоже придет счастье! Аплодисменты нашей гостье из Чикаго!

После аплодисментов Джоанна сидела на диване, пила воду с чипсами. Перерыв. Лусинда ждала, что на нее снова обратят внимание и она сможет рассказать о Дереке, об их любви. Но больше к ней не обращались, ее просто не замечали. Она растерянно улыбалась, не решаясь подать голос. Наверное, так и должно быть. Это же шоу. Никто не знает, что и как произойдет. Лучше не мешать занятым людям. Она сидела и кокетливо таращила зеленые глаза, надеясь, что они сверкают.

Шоу закончилось. Обе героини, мать и дочь, расчувствовались. Они плакали от умиления, а может, перенапряглись. Перед камерой непросто выяснять отношения. Джоанна улыбалась, шел набор планов участниц, кадры для монтажа. По внутренней связи она услышала голос Дэрриэл: Отлично, дорогая, просто замечательно. Все плачут.

– Там я перепутала что-то, по-моему. Девица в зеленом платье явно смотрела на меня с недоумением.

– Ну и перепутала. Она сама виновата, в другом платье появилась. Тебе правильный вариант в бумагу вписали. А ты по суфлеру шла. С кем не бывает. Девица, по-моему, совершенно счастлива. Уверена, что так и надо. Это ведь шоу.

– Вообще-то, это действительно шоу. Только не вполне адекватные дамочки приходят сюда решать серьезные проблемы.

– Или очень любопытные. Но благодаря тому, что их много, наше шоу просто блеск, особенно сегодня. Оставь все как есть, если разволнуется – я сама с ней поговорю.

– Нехорошо получилось. – Джоанна задумалась на мгновение. – Я не уверена, что мы правы.

– Джоанна, они приходят сюда не за пониманием, а в телевизоре показаться. Это у нее получилось, память на всю жизнь. А у нас через полчаса следующая запись. Готовься. Я поднимусь, пройдемся по сценарию.

– Только проследи, чтобы платься не путали.

Взлохмаченный Джек, фотограф глянцевого издания, неожиданно возник отуда-то сзади и обрадованно вцепился в Джоанну, повторяя, что журналу позарез нужны снимки «ДД и участницы шоу».

– Срочно в гримерку поднимись, скажи, чтобы они не переодевались, я иду следом.

Джек кивнул и убежал, подкручивая объектив аппарата и почти не глядя, куда именно двигается – его, как всегда, интересовал только фокус камеры и правильно выставленный баланс.

– Но для аудитории очень важно, мне кажется, – она медленно двигалась к выходу, продолжая говорить по внутренней связи. Вдохнула, собираясь порассуждать об этических нормах, но махнула рукой. – Десять минут, и я с тобой, обещаю.

С озабоченным лицом Джоанна вошла в гримуборную. Женщины оживились, Лусинда заулыбалась, решив, что ошибка будет исправлена, перед ней извинятся. Действительно, Джоанна направилась прямиком к ней, но обращалась к фотографу:

– Как ты считаешь, пять человек достаточно? Пусть они меня окружают? Или беседуют, а я наблюдаю?

– Сделаем оба варианта. Сначала с пятью дамами, потом они как фон – я хотел бы человек десять даже. Ты можешь сидеть спиной к зеркалу. Вот так. А гостьи шоу по бокам. А теперь вместе стоите на фоне этого плаката. Так. Улыбаемся, девушки. Джоанна, превосходно, спасибо. Всем спасибо! – Джек дал понять, что съемка закончилась. Джоанна рассеянно скользнула взглядом по лицам гостей программы, помахала рукой и, послав некое подобие воздушного поцелуя, скрылась за дверью. Она очень устала, а трудиться предстояло еще часов пять. В гримуборной воцарилось неловкое молчание.

– Ну что, девочки, посмотрели на Джоанну Джойс? А теперь по домам. Чего внимание отвлекать, понятно же – не до нас ей. Все. Кончилось телевидение. – Четко выговаривая слова, произнесла после паузы одна из женщин, которые совсем недавно находились в лучах прожекторов «ДД —студио».

В воздухе витало настроение не вполне сбывшихся ожиданий. Отчасти беспричинное, потому что запись прошла замечательно. Для подавляющего большинства приглашенных окончание съемок в студии – это безрадостный финал праздника. Который им никто, кстати, не обещал.

Дурища – и чего мчалась сюда? Шоу на телевидении. Господи, что я Дереку скажу? —подумала Лусинда, направляясь к выходу. Молоденький ассистент подошел к ней и вежливо спросил, куда нужно доставить. Водитель ждет.

– В аэропорт, – Лусинда попыталась кокетливо улыбнуться, но усмешка получилась растерянной.

III

Среда началась с упражнений – проснувшись, Джоанна примчалась в студию спозаранку. Накопилось столько дел! Два дня она провела на вилле «Маргарита», поверяя боевую готовность, торгуясь с Питом по поводу каждого доллара – так уж привыкла, ничего не поделаешь. Кончевски не удивлялся. Он, по сути, и приучил ее считать деньги, утверждая, что это необходимо, даже если кажется, что необходимости в этом нет. Они сверили списки, еще раз обсудили меню с Зельмой.

Обиженная Мария, не любившая недоверия, отчитывалась, где расположатся девушки-горничные во время вечеринки, как и что они собираются подавать. Джоанна ощущала себя командующим перед рискованным сражением. Хотя, главнокомандующий, наверное, плохо спит перед сражением. А Джоанна сделала необходимые распоряжения, попросила Пита никуда не отлучаться – эти два дня она зверски занята! И спала прекрасно.

Давно позабытое ожидание праздника. Может, это вилла «Маргарита» так на нее влияет, и надо туда переехать – ну ее к черту, вечную толкучку Нью-Йорка!

– Двадцать пять, двадцать шесть, – она наклонялась, отсчитывая движения. Нет, там все будет нормально. Что-то конечно случится, не без этого, кто-то напьется и свалится в бассейн, на то их и строят, чтобы публику веселить, практическая необходимость сомнительна. Бассейн нужен для того, чтобы воображение разыгрывалось. Мол, хозяйка постоянно принимает водные процедуры. Да никогда в жизни! Джоанна терпеть не могла бассейны, предпочитала ванну. Или, если уж всерьез – реки и водопады, моря и океаны. Природа.

– Пятьдесят восемь, пятьдесят девять… Осталось совсем немного времени, она должна влезть в приготовленный наряд. Команда принята к исполнению, тело повинуется, нет проблем. Надо очаровывать, восхищать легкостью походки, выглядеть счастливой и беззаботной.

– Сто десять, сто одиннадцать… – Джоанна бросила взгляд на часы в зале. – Пора, однако. Марк уже ждет в гримерной, это не на пять минут. И масса дел. – Сто двадцать девять, сто тридцать. Как бы там ни было, все сто тридцать. Со спокойной совестью могу приступать к прическе. – Джоанна влетела в раздевалку, и переоделась за несколько секунд.

Когда она вошла в комнату, расположенную в конце коридора, Марк сидел на вертящемся кресле, разглядывая журнал, и небрежно что-то насвистывая. Как обычно, она обратилась к нему в специально для него предназначенном стиле, отточенном за годы общения. Тема, достойная отдельного исследования: манера отношений со стилистом, усмехнулась она. Замечала это за собой, звездные приятельницы неизменно преображались, ворковали странными голосами во время долгих часов, проводимых в кресле паркмахера.

– Привет, художник! – поприветствовала она. – Ты готов сделать меня не старше пятидесяти? Юбилейный пир через два дня, а ни цвета, ни формы! Я должна удивить молодостью и неувядаемой красотой, что там еще в списке – да-да, свежестью! Хотелось бы, Марк, чего-то свежего и оставить пару дней в запасе, если что-то не получится. Переосмыслим, дерзновенный мой – дерзни еще раз, ублажи старушку!

– Джоанна, ты столько всего сказала, я же скромный парикмахер, говорить красиво не умею, соображаю долго. Вдруг не успею возразить по поводу «старушки». Так что, царица, не гневайся. Изо всех имеющихся сил – все, что смогу, прекраснейшая из талантливейших! Сядь спиной ко мне, властительница дум.

Личный стилист Джоанны, кумир нью-йоркских модниц Марк – небольшого роста итальянец лет тридцати двух, кудрявый и веселый, – конечно же, гей. Это всем известно и его не портит. Хорошие стилисты почему-то сплошь геи, Джоанна к этому привыкла. А Марк – гений. Он один умел неуловимо преображать лица, ничего не меняя. Появлялся шик, уверенность, благородная усталость – одновременно с яркостью взгляда. Как он этого добивался – Джоанне неведомо, она просто благодарна возможности не задумываться и полностью доверять Марку. Руки его порхали над волосами – с кисточкой, потом с ножницами, процедура занимала много времени. Она отключилась от всего, задумавшись о голубых и розовых, модная тема. Действительно, как бы не относиться к однополой любви, что-то их преувеличенно много. Нормальные отношения сегодня выглядят подвигом.

Борьба за равные права, кстати, этим и заканчивается. Меньшинство борется, потом становится большинством. Потом бывшее большинство начинает менять высокомерие на протест и, вначале робко попискивая, потом, все громче выговаривая суть претензий, – бороться за право на существование. И скоро смешанные пары, сыгравшие свадьбу по всем правилам, будут приходить на «Шоу ДД», – а она, участливо глядя им в глаза, спросит: «Как же вы отважились на серьезные отношения, на совместную жизнь?» А они, смущаясь, расскажут, как трудно принять решение. Смешно, действительно. Кто мог предвидеть?

– Джоанна, кстати, посмотри в этом журнале, в середине где-то – какое интересное сочетание цветов, мы в следующий раз можем попробовать.

– А почему не сейчас? – спросила она. Глянцевый журнал открыт, машинально, почти не вглядываясь, Джоанна перевернула несколько страниц.

– Рискованно, не для твоего субботнего собрания. Ты должна выглядеть безукоризненно. Без статеек об очередном сомнительном эксперименте Марка Крузо. Марк Крузо – это я, – слегка самодовольно улыбнулся он.

– Я в курсе. Ты известен всем, дорогой.

– Ну, по сравнению с тобой – я просто безымянный цирюльник.

– Не прибедняйся, радость моя.

И что это все в последнее время со мной сравниваться надумали. Прямо беда. – Она застыла, автоматическое перелистывание застопорилось. – Ох, это Саймон! Собственной персоной! – Фото в центре страницы. Саймон в гей-клубе, в обнимку с каким-то парнем атлетического сложения. И это – незадолго до моего вечера, на котором я с ним появлюсь. Ведь он мне обещал! Обещал, что я ничего подобного не увижу, наверное, кто-то его напоил, а пить он не умеет. Затащили, щелкнули, портрет в интерьере готов. Но все равно, большой мальчик, должен соображать! Меня же никто никуда не затаскивает, что мне делать? Что теперь делать?

И Марк подсунул мне этот журнал. Стервец. Я должна как-то отреагировать или нет? Впрочем, спасибо ему. Это хорошо, что я вижу фото, все равно за спиной начнут перешептываться. Можно представить как розыгрыш. Как веселую шутку. Возьми себя в руки, во-первых. Без паники, без паники. Саймону надо позвонить, все равно я собиралась сегодня вечером встретиться. Мы обсудим наши отношения, продумаем поведение. Да, продумаем. О господи, ужас какой.

Она вспомнила, как давным-давно он начал за ней ухаживать. Так трогательно. К тому времени она уже три года ни с кем не встречалась, о чем заявляла в программах во всеуслышание. Как много времени и усилий он приложил, чтобы она поверила в правдивость чувств. Она сама, наверное, и оттолкнула его. Всегда сильнее, умнее, богаче. Рядом он просто не мог чувствовать себя мужчиной. Или это лишний вес всему причиной? То худела, то поправлялась – но кто бы выдержал постоянное напряжение, в котором она находится? Кто бы смог не срываться? Саймон не стал надежным другом, хотя столько лет находится так близко. А возможно, она не умеет быть женщиной. Не дано. Просто играет роль женщины, которая счастлива, спектакль без антрактов. Только перерывы на обед.

Марк закончил колдовать над волосами, прищурился и отошел в сторону, оглядывая прическу, даже языком прищелкнул от удовлетворения. Видимо, понравилось – у него нет причин притворяться. Имя известное, клиентуры хоть отбавляй. И время есть на изменения – это же репетиция, завтра можно тренироваться, отчего нет?.. Но Джоанна вдруг потеряла интерес, к тому, как она выглядит, праздничное настроение понемногу улетучивалось.

– Теперь лицо – несколько штрихов сделай, примерный образ покажи, и все. Не усердствуй.

– Ты что-то погрустнела, несравненная. С чего бы это, – лукаво, как ей показалось, спросил Марк.

– Просто работы сегодня много. Думаю, как силы распределить, чтобы дожить до юбилея. Спасибо, Марк, замечательно. Завтра в это же время, ненадолго – у меня важный эфир. А в воскресенье – в Хэмптоне. Будешь ранним гостем.

– Спасибо, божественная, что пригласила, наконец, – улыбнулся Марк.

– Журнальчик я посмотрю пока, хорошо? – она встала и, не торопясь, направилась к двери, соединяющей гримерную с кабинетом.

На столе ее ждала стопка бумаг – жизнь Кеннета Томпсона в деталях и подробностях, Дэрриэл никогда ничего не забывала. Что бы я без нее делала? – Привычно подумала Джоанна, нажимая кнопку внутренней связи:

– Доброе утро, Дэрриэл. Спасибо за информацию.

– Собрала, что возможно. Читай на здоровье. Только не нервничай, а то аппетит разгуляется, перед юбилеем нельзя терять форму.

– Не разгуляется, не волнуйся, – засмеялась она, просматривая листы. – А молодец мальчик, правда? Помнишь его? Когда-то в Цинциннати он развозил пиццу.

– Я пиццу не люблю, это ты специалист.

– У всякой маленькой женщины есть маленькие слабости.

– Которые, в конце концов, делают ее большой-большой.

– Женщиной с большой буквы, ты хочешь сказать?

– Я хочу сказать, что у нас ЧП. Форсмажор, – в голосе Дэрриэл проступили нервные интонации.

– Что случилось?

– Я сейчас поднимусь, – в трубке раздались гудки. Через минуту Дэрриэл уже входила в кабинет Джоанны.

– Если ты еще не знаешь, я сама тебе скажу, первая. Коллектив отказывается со мной работать. Грозят забастовкой, требуют, чтобы ты меня уволила.

– Но это невозможно! Абсурд. Что произошло? Может, ты просто устала? – Джоанна решила, что Дэрриэл преувеличивает. Хотя это не похоже на нее. Совсем не похоже.

Дэрриэл придвинула стул, уселась и молчала, собираясь с мыслями.

– Не знаю, с чего начать. По сути дела, ничего особенного не произошло. Но в один голос обвиняют меня в грубости и несдержанности, я оскорбляю сотрудников без причины, они очень долго терпели, терпение закончилось.

– Моя команда не хочет с тобой работать? Или кто-то конкретно не хочет? Не могу понять. Твое слово – решающее при приеме на работу, я не вмешиваюсь.

– Да, все так. Два дня назад, перед записью, я отправила молодую девочку домой. Жанна ее зовут. Новенькая на подхвате крутилась – неделю, не больше. Я сказала, что от нее никакого толку. Вечером она наглоталась таблеток, Дениза скорую помощь вызвала. Еле откачали. Теперь заявляют, что случай переполнил чашу, и я должна уйти.

– Какую чашу? У нас студия, график работы. Кто не справляется, тот пусть и уходит. А причем здесь Дениза?

– Девочка – ее соседка. Жанна, когда таблеток напилась – перепугалась, прибежала к ней, попросила вызвать скорую помощь. И меня обвиняла, мол, я грубо с ней обошлась. Переполох тут вчера был. Столько о моей черствости наговорили, я общаюсь с людьми, будто они не в здравом уме.

– В общем, в чем-то они правы. Слабонервных не надо на работу брать, и соседей Денизы. Проверяла бы как-то.

– Девочка так просила ее принять. Адреса сверять у всех, что ли?

– Да. Представь себе, адреса и родственные связи. Иначе вопли и слезы, а не работа. Как ты могла? Только этого не хватало. Почему мне сразу не сообщили?

– Сначала я и значения не придала. Думала, очередной всплеск эмоций у дамского коллектива. Утрясется. А у них организатор нашелся.

– Кто?

– Роберто Санчес, испанец. Линейный продюсер. Бойкий такой парень оказался.

– Кандидатуру бойкого парня тоже ты, кстати, утверждала. И меня убедила, как он нам необходим для оптимизации процесса. Молодой и энергичный. И мужчина. Я помню эту историю. Оптимизировали, стало быть. И момент же нашел, подлец! И что он рассказывает?

– Рассказывает, что коллектив работать не будет, подписали обращение на твое имя. С завтрашнего дня бастуют.

– Он что, на твое место претендует?

– Думаю, просто играет на ситуации и пользуется моментом. Вряд ли специально готовился. А вообще – парень способный, перспективный, я хотела его в помощники взять. Сейчас он – последовательный борец за справедливость. В образ вошел, – усмехнулась Дэрриэл.

– Ничего себе новость, – Джоанна не знала, что и сказать. Задумалась, нервно постукивая пальцами по столу. В сердцах сорвалась: – Я так гордилась стабильностью работы студии!

– Ну, на отсутствие стабильности ты не можешь жаловаться, – Дарриэл обиженно поджала губы.

– Дэрриэл, ты знала о настроениях в коллективе. Почему ситуация так запущена? Почему ни разу не сообщила, что есть недовольные, мы бы что-то придумали! Уволили бы некоторых, в конце концов!

– Я работала, Джоанна. Работала изо дня в день. Ты не любишь вникать в детали, я это знаю. Можешь считать, что я тебя берегла от волнений. Тебе вредно.

– Дэрриэл, ты профи высшего класса. Но общение с людьми – не самое сильное твое качество.

– Джоанна, общение с людьми прекрасно получается у тебя. Я выполняла черную работу. Ты красавица и умница, обаятельна и мила – а я держала тыл, чтобы не исчезала возможность проявлять душевность на экране. Все делалось четко, вовремя и без проблем. Для тебя. Телевидение не самое подходящее место для добросердечия. Это производство. С планами и железными сроками выдачи в эфир. Мы делаем пять – шесть шоу в неделю. Мы держим рейтинг много лет. За кадром проливается много невидимых миру слез. Это нормально, к сожалению. Хорошо, что эта дурочка оказалась соседкой Денизы. Иначе бы и впрямь отравилась.

– Не была бы она соседкой Денизы, никто бы не узнал, почему она это сделала, вряд ли бы кто-то озаботился. Шума бы не было. Коллектив спокойно трудится, крикунов мы бы тихо уволили, постепенно. Если бы ты вовремя сообщила мне «о настроениях». Ладно, мне нужно успокоиться и подумать, как это уладить. Ты свободна, Дэрриэл. Спасибо за информацию о Томпсоне. Ты ее просмотрела, кстати?

– Немного, что успела. Сволочь он, конечно, редкостная. Ты с ним завтра поосторожней, – предупредила Дэрриэл, уходя.

Джоанна сидела неподвижно, размышляя, действительно ли так серьезна ситуация, сложившаяся в студии. Но долго размышлять не пришлось, неожиданно позвонила секретарша Женни:

– В приемной Роберто Санчес. Просит срочной аудиенции. Как представитель коллектива.

– Да конечно, пусть войдет, – коротко ответила Джоанна.

Дверь отворилась размашистым движением. Роберто – невысокий молодой человек, очень пропорционально сложенный. Горящие глаза на смуглом лице выражали волнение. Судорожный какой-то, когда она предложила сесть, чуть не уронил стул. Таким она его и припоминала, таким и должен быть борец за права коллектива. Другое дело, что его в коллективе быть не должно. «Ах, Дэрриэл, Дэрриэл, дорогая, – не все так просто. Да и я хороша. – Запоздалые прозрения мешали обрести необходимое для беседы спокойствие. – Доверяй, но проверяй. Моя студия, мое шоу. И этот нелепый испанец со страстями в самый неподходящий момент.»

– Я вас слушаю, Роберто.

– Весь коллектив собрался в студии, мы ждем вас, чтобы объяснить, почему работать в таких условиях больше не можем ни одного дня. Я говорю о постоянной несдержанности, о грубости ответственного продюсера Дэрриэл Кахина. Она не уважает людей, с которыми работает. Случай, возмутивший коллектив, стал последней каплей, переполнившей чашу терпения.

– Да, Роберто, я знаю, – Джоанна говорила медленно, будто слова давались ей с трудом. – Этот случай заставляет задуматься, я с вами совершенно согласна. Я уверена, что Дэрриэл пересмотрит свое поведение, и это никогда больше не повторится.

– Нет, мы говорим не об одном случае. Есть много примеров, когда она вела себя презрительно, высокомерно. Люди не намерены больше с ней работать ни одного дня. Мы объявляем забастовку. Коллектив ждет вас.

– Да, конечно, сейчас мы спустимся в студию. – Джоанна поняла, что разговора не получится. Вернее, возможен только один сценарий. – Я готова выслушать каждого.

Я понимаю, что чувствуют люди. Возмущение. Но сейчас я хочу, чтобы на одну минуту вы услышали меня. Конкретно вы, Роберто. Скажите, вам нравится ваша работа?

– Да, без сомнения.

– Вам нравится наше шоу? – она не сказала «мое», подчеркивая важную роль большого коллектива.

– Да. И то, что вы делаете – тоже.

– Вы ведь не хотите, чтобы даже на один день выяснилось, что мы не в состоянии работать? Вы хотите сделать лично мне подарок к юбилею – не так ли?

– Я готов сделать для вас все, что в моих силах, – Роберто говорил искренне.

– Вот и отлично, – лицо Джоанны засияло улыбкой, которая обыкновенно адресовалась только очень важным для нее персонам. Улыбкой, противостоять которой невозможно.

– Тогда я тоже сделаю подарок вам – и коллективу. Каждый получит бонус в десять тысяч. В честь моего юбилея. Запись завтра пройдет в обычном для студии режиме под началом Дэрриэл. В понедельник она уйдет на пенсию. Вы займете ее место. А шум и возмущение прекратятся сейчас же, у всех много работы. И вы поможете сделать так, чтобы люди вернулись на рабочие места, занялись выполнением своих обязанностей. У нас производство, Роберто. Вам, как будущему ответственному продюсеру, это важно помнить.

– Но я вовсе не боролся за должность, поверьте, – смущенно сказал Роберто.

– Вы показали, что умеете организовать коллектив, это главное. Мы давно искали замену Дэрриэл, она жаловалась на усталость. Не могли найти подходящего человека, и вот теперь случай помог. Надеюсь, мы сработаемся, и вы станете моей опорой. Как Дэрриэл. Идите в студию. Через несколько минут я спущусь.

Смуглолицый Роберто удалился, совершенно сбитый с толку, и одновременно очарованный Джоанной. Хотя, вполне возможно, ему просто нравилась его новая должность. Он даже мечтать не мог, что все произойдет так быстро. Вернее, только мечтать и мог. У Роберто появились основания для гордости.

– Дэрриэл, поднимись ко мне в кабинет, пожалуйста, – Джоанна произнесла эти слова легко, даже радостно. Хотя никакой радости не чувствовала. Она пыталась сосредоточиться, найти нужные слова. «Нелепость какая», – только и крутилось в голове. Прошло несколько минут. Вошла Дэрриэл.

– Дэрриэл, я побеседовала с молодым человеком. Мы договорились. У меня есть несколько минут перед тем, как я спущусь в студию. Вернее, мы вместе спустимся.

– Что ты хочешь сказать? – голос Дэрриэл звучал насмешливо. Эта насмешливость вывела Джоанну из задумчивости. В конце концов, мы ошибаемся – и это нормально. И платим за ошибки. Это тоже нормально.

– Дэрриэл, так сложилось, что завтра мы с тобой работаем последний день. В понедельник ты уходишь на пенсию. С почетом и вечеринкой на прощание. Ты прекрасно знаешь, что для меня значит расстаться с тобой. Ты единственный человек, который понимал, что и зачем мы делаем, без лишних слов и напоминаний. Срывов не было никогда – люди, съемки, костюмы, доставка, замены в последний момент. Срывалась ты, и никто не понимает, в каком напряжении мы постоянно находимся. Я не могу работать без тебя. Но у меня нет выбора. Пойми меня.

– Я не понимаю, Джоанна. Отказываюсь понимать.

– На этот раз проблема серьезней, чем я думала. Этот мальчик. Он не остановится. Он разрушит мою репутацию, история попадет в газеты, начнется публичное перетряхивание грязного белья. Ты же сама взяла его на работу! Прости, что я это говорю.

– А что ты собираешься потом делать? Без меня? – только и смогла сказать Дэрриэл.

– Не знаю. После юбилея – уеду на неделю, на две. Потом будет видно. – Она вынула чековую книжку, посмотрела на Дэрриэл. Размашисто начертала цифры, буквы, подпись. – Это чек на три миллиона долларов. Надеюсь, мы сможем сохранить молчание о наших проблемах. И подробности работы студии не станет жевать пресса.

Дэрриэл молча взяла чек. Она смотрела отстраненным взглядом куда-то в пространство между столом и окном. Или просто в окно.

– Я все поняла, Джоанна.

– И я жду тебя на юбилейной вечеринке. Ты будешь гостем номер один. А завтра у нас запись с Кеннетом. И мы ее проведем вместе. Я очень тебя прошу. Ты понимаешь, как это важно? И что для меня нет никого ближе тебя? И я понятия не имею, как смогу работать без тебя? – подбородок Джоанны дрожал, она плотно сжимала щеки ладонями, пытаясь успокоиться.

Дэрриэл слегка откинула голову назад. Ее тонкое лицо выглядело обескровленным.

– Завтра все будет нормально, обещаю. А насчет вечеринки… Ты знаешь, я просто не могу представить себе следующий день. Прощальная запись. Если буду в порядке – буду гостем. Не волнуйся. Я всегда тебя поддерживала в трудную минуту.

Прозвучало двусмысленно. Иронично. Джоанна подумала, что если б не эта идиотская ситуация, они бы расхохотались.

– Тогда мы вместе спустимся в студию и сделаем хорошую мину при плохой игре. Прости меня, Дэрриэл. Без тебя у меня никогда бы ничего не получилось, я это знаю и помню. Всегда. – Джоанна внезапно порывисто и крепко обняла ее и разрыдалась. На какое-то время они застыли, обнявшись.

– Ну, что ты, Джоанна. Люди делятся на тех, у кого не получается и на тех, у кого получается – остальное и остальные ни при чем. Пойдем. Мы должны это сделать, – она это сказала без пафоса. Пафос она не любила. Поэтому чужую сентиментальность воспринимала, как неуместное манерничанье.

Впрочем, сентиментальны только люди жестокие. Или те, кто ни на что не пригоден.

Когда они вошли в студию – увидели коллектив в полном составе. Голоса из-за двери звучали громко. При появлении начальства ропот сменился на шепот и вскоре наступила полная тишина.

Для Джоанны первое появление в студии, где уже собрались люди, означало, что она проводит трактовую репетицию. Или запись. Поэтому она тренированно улыбнулась и – автоматически – заговорила голосом хозяйки шоу. Это ей помогло найти нужную интонацию и не сорваться. Человечная, полная сострадания Джоанна Джойс собственной персоной. Олицетворение доброты и сердечности. Она обращалась к людям, которые ей близки.

– Я приветствую вас, я очень рада вас видеть! Сегодня непростой день, я знаю. Непростой он и для меня. Я вижу глаза Ренаты, Арчи, Терезы, Анны. Всех, кто мне так дорог, благодаря вам мы держим высокий рейтинг, и не стыдимся того, что делаем. Спасибо вам всем. Каждого ждет маленький сюрприз – бонус в 10 тысяч. Мой юбилей – просто повод, а причина одна: вы прекрасно работаете.

Сегодня непростой день еще и потому, что Дэрриэл Кахина уходит на пенсию. Завтра она работает последний день. Когда-то Дэрриэл сделала меня ведущей утренней программы. Потом стала продюсером «Шоу Джоанны Джойс». Много лет мы вместе, мы трудились без устали. Бок о бок. У нас получалось.

Дэрриэл обеспечивала бесперебойное производство, она превратила студию в надежный механизм. Я думаю, ее работа достойна благодарности, самых добрых слов и шумных оваций, – Джоанна начала аплодировать, улыбаясь Дэрриэл, и приглашая всех собравшихся поддержать ее. Вначале нестройно, потом громче и громче, аплодисменты и впрямь переросли в овацию. Дэрриэл неспешно склонила голову. Не зная, что она вообще на это способна, она смутилась – смутились и присутствующие. Обстановка стала дружественной. Враждебность испарилась, исчезла. В студии – коллектив добрых надежных коллег, собравшихся вместе.

– И я надеюсь, что Роберто Санчес, который, как я полагаю, будет выполнять обязанности ответственного продюсера, в скором времени проявит незаурядные организаторские способности. И творческие, разумеется, тоже. Потому что телевидение требует от каждого собранности и расторопности. Это так. Но еще – полета фантазии, умения увидеть ситуацию, придумать интересный ход, снять неповторимый ракурс – могу продолжать до бесконечности.

Поэтому мы любим эту работу. —Тут Джоанна повернулась к Дэрриэл. – И любим тебя, Дэрриэл! Без тебя «ДД-студио» осиротеет. И я тоже.

Теперь аплодисменты раздались без принуждения. Дамы спускались, чтобы обнять Дэрриэл. Один из операторов поднялся и попросил слова, чтобы выразить восхищение ее умением четко работать. К нему присоединялись голоса ассистентов, инженеров, осветителей. Дэрриэл обнимали те, кто возможно, привык ее опасаться. Но профессионализмом восторгались все без исключения.

– Завтра мы работаем по графику, дорогие мои! – слова Джоанны вызвали радостный гул и одобрение. – Прошу не опаздывать! – И она, не торопясь, покинула студию, перешучиваясь по пути с коллегами. Дух единомыслия вернулся, к облегчению большинства. Работа им нравилась и серьезных осложнений они не хотели. Так напроказившие дети грозят сбежать из дома, а потом радуются, что все осталось по-прежнему, и наказания удалось избежать. Только в данном случае для усмирения преданного ей коллектива Джоанне пришлось многим пожертвовать. И улыбка исчезла с ее лица, как только она закрыла за собой дверь.

– Прости меня, Дэрриэл, – тихо повторила она.

Она поднялась в кабинет.

– Женни, ко мне никого не пускай, ни с кем не соединяй, – скороговоркой произнесла Джоанна, проходя через приемную. Ей не терпелось закрыть дверь и остаться одной.

Но секретарша сообщила, что в кабинете Зельма, она привезла ланч.

Джоанна обрадовалась, Зельма действовала на нее успокаивающе. Никогда не говорит того, что не хочется слышать. Заодно расскажет, как идут приготовления.

– Здравствуй, дорогая моя! – они расцеловались, будто не виделись давно, хотя только вчера расстались. – Как там у нас дела?

– Все отлично, справляемся. Не волнуйся. Какая прическа! Просто блеск! И макияж! А глаза у тебя расстроенные, что-то случилось? – Зельма относилась к Джоанне, как ребенку, о котором надо заботиться.

– Да ничего особенного. Тоже – справляюсь. Дел много накопилось. Невпроворот. И неожиданности всякие.

– Ты поешь, тут все то, что ты любишь, и фрукты обязательно!

– Обязательно. Кстати, хочу тебя об одолжении попросить. Ты машину не отпускай, когда вернешься. Что-то с барского стола можно сюда вечером привезти? Понимаю, что для тебя сложно так мотаться. На две персоны – к вечеру. И вино, которое Саймон любит. Не хочу с ним никуда идти, а встретиться нам нужно. Понимаешь? И поговорить без свидетелей. Я всю неделю занята, а сегодня вообще сумасшедший день. Еще столько бумаг на столе – это подписать, то прочитать. Не знаю, когда смогу сделать перерыв на сон, не то, что на обед.

– Джоанна, это неправильно, что ты много работаешь. Сама себе хозяйка, могла бы и выходные устроить. Успокоиться, отдохнуть. Тебе же надо хорошо выглядеть.

– А когда мне не надо хорошо выглядеть? За это у нас Марк ответственный, он свою работу знает. И кто тебе сказал, что я сама себе хозяйка? Но не волнуйся. Я в порядке. Сейчас съем твой салат – и никакой усталости не останется. Не трать время, еще наговоримся. Жду тебя к восьми вечера. Договорились?

– Нет проблем, хозяйка! Не извольте волноваться, – за шутливостью Зельма пыталась скрыть встревоженность. Она знала, как вредно для Джоанны нервничать. Во время работы та сохраняла железное спокойствие. Уж кто-кто, а Зельма сразу замечала перемены в настроении Джоанны. – Приятного аппетита. Вернусь вовремя и с хорошими новостями.

В последние дни только ты и приносишь хорошие новости, – мрачно усмехнулась Джоанна. Зельма бесценна. Страсть Джоанны к вкусной еде помогала пережить любые неприятности. А Зельма обеспечивала прекрасные события чуть не каждый день. – Изысканные хорошие новости. Спасибо тебе. До вечера.

Джоанна проводила Зельму до двери, на прощание они опять расцеловались.

Едва притронувшись к кулинарным радостям, – салат, и вправду, потрясающий! – Джоанна ощутила прилив энергии. Пожалуй, ее хватит на кроткий телефонный разговор с Саймоном. Пора сделать этот звонок. Она нажала кнопку мобильного.

– Саймон, это я. Ты рад меня слышать?

– Еще как. Звонил – но телефон не отвечал, гудки вместо твоего голоса, так любимого миллионами.

– Каламбурить изволите, Мистер Икс. Ее любили миллионы, а она любила их. Любовь взаимная, чувства глубокие. – Джоанна искренне, безо всякого напряжения рассмеялась. Все-таки Саймон очень мил и талантлив. Это завораживает. В такие минуты она понимала, почему их отношения длятся столько лет. – А как насчет нашей любви и глубоких чувств, дорогой?

– Ты считаешь, об этом можно говорить по телефону? – Саймон произнес с придыханием, пародируя страстные интонации.

– Нельзя, ни в коем случае, нельзя, – Джоанна ответила сухо. – Поэтому, возможно, ты навестишь меня в студии сегодня вечером? Прямо в кабинете. Я тебя буду ждать. Ужин при свечах в деловой обстановке – не возражаешь?

– А что так? Не можешь оторваться от работы?

– Не хочу где-то появляться перед вечеринкой – с одной стороны. А с другой – и правда, не могу оторваться. Еще столько всего, а день в разгаре! Только твое появление может как-то помочь сделать перерыв.

– Хорошо, Джо. Я приеду и позвоню тебе снизу.

– Думаю, тебя пропустят и без звонка. Жду. – Джоанна неожиданно почувствовала признательность к Саймону. С ним легко. Он всегда умел разрядить обстановку, чувствовал ситуацию. Он ей просто необходим. «Снова проявление слабости. Слишком часто в последнее время», – отметила она. Но настроение изменилось к лучшему.

К бумагам на столе Джоанна еще не притрагивалась. События будто специально громоздились одно на другое, чтобы оттянуть неприятный момент. Хотя – день в целом неприятный. Неудачный. Когда-то она решила не делить дни на удачные и неудачные. Есть жизнь, и в ней соединяется воедино все. Живой процесс. Шаг за шагом, день за днем. И довольно отвлекаться на неуместные размышления. Изучение биографии завтрашнего собеседника означает, что она согласилась с ним беседовать. Это уже поражение.

Правда, она собирается обратить его в победу. Бороться у нее всегда получалось лучше всего. Если бы не приходилось ежедневно схватываться с обстоятельствами – кто знает, где бы она сейчас находилась. Уж во всяком случае, не стала бы всесильной Джоанной Джойс. «Да, всесильной!» – возразила она тому недоверию, которое шевелилось в глубине души. Она это докажет. В тысячный раз. На глазах у миллионов зрителей она выиграет схватку – и снова никто не заметит, как трудно это дается. Не рискуют те, кто боится рисковать. У кого не хватает сил. Или вовсе нет сил. Неважно. У нее есть.

IV

На изучение материалов, собранных Дэрриэл – а вернее, отделом подготовки информации – могла уйти неделя. Распечатка веб-сайтов, газетные статьи, журнальные публикации, интервью, радиобеседы, экземпляры его книг, отдельно – биография. Подробное описание. С картинками, приложенными отдельным файлом. Фотографии малолетнего Кеннета, потом – разбитного малого, лишившего юную Сильвию покоя. Студент университета в Цинциннати – это она помнит… кандидатская по социальной психологии.

Студент Гарварда – интересно, как это ему удалось? Ах, понятно, он получил грант, – об этом в биографии и в интервью. Гарвард – это уже докторская. В Гарварде он начал исследовать психологию коллектива, корпоративные проблемы. Потом становится консультантом крупной компании, делает сенсационные выводы, издает книгу. Его заметили. Кеннет становится специалистом нарасхват. Замечательно. Размышляет об индивидууме, попавшем в тиски сложившихся правил. Все это хорошо, но ничего особенного. Ничего из ряда вон. Где причины для необъяснимой настойчивости, проявленной Беном? Он требовал! Говорил, что за Кеннетом Томпсоном стоят сильные люди. И что же эти сильные люди так обеспокоились судьбой исследователя проблем социальной психологии, даже с Гарвардом за плечами – кого это интересует, если всерьез?

Ага, вот, многое понятней. Несколько лет он состоял в Демократической партии. Но ничего особенного не добился. Зато добился расположения видного деятеля из республиканцев, который понял, что Кеннет может быть полезен. Понял, что его корпоративные лозунги можно использовать, и вот Кеннет уже республиканец. Доверенное лицо нового кандидата от республиканцев. Говорит, судя по всему, очень хорошо, ведет аудиторию за собой. Становится популярен как оратор. Но интересно, что он никогда не агитирует прямо за своего босса – и это очевидно. Нет, просто его исследования подтверждают верность идей хозяина. Совпадают.

Они играют на одном поле. Интеллектуал Кеннет, заразительно полемизирующий, никогда не говорящий глупостей – и кандидат, произносящий лозунги. Какая блестящая игра! И вот Кеннет уже оценен по достоинству как человек, который достойно выглядит, прекрасно держится, производит впечатление ироничного и простого «своего» парня – и при этом говорит легко, ясно и убедительно. Такое редко встречается. Воплощение американской мечты.

Его хозяевам стало понятно, что он послушен, управляем – но держится, как сильная личность, и вызывает доверие. Продается задорого, но деньги отрабатывает, – подумала Джоанна. На него можно ставить. Не подведет. И книги, проникнутые заботой о людях, полные метких наблюдений, четких фраз, которые можно цитировать. При этом не пьет, не играет в казино, не увлекается девочками.

Образцовый семьянин, даже не по себе. Обаятельный Кеннет с супругой Катариной и тремя детьми. Две девочки и мальчик. Описания их совместных прогулок, отдыха в кемпинге. Чтение книг детям, игра в теннис на свежем воздухе.

Походы с Катариной в оперу. Похороны отца Катарины. Вся семья в сборе, скорбные лица. Около сотни человек в черном, под черными зонтами – в тот день шел дождь. Это кладбище в Цинциннати Джоанна узнала.

А вот и факты из биографии тестя. Хозяин нескольких ресторанов, создатель ставшей популярной торговой марки кетчупа. Вначале руководил производством, потом количество заводов выросло. Стоял во главе корпорации по производству кетчупа. Замечательно. Видимо, он и профинансировал Гарвард. Теперь понятно, почему, развозя пиццу, Кеннет не имел права беседовать с девушками. Скорее всего, Катарина уже появилась в поле зрения, и бедный студент очаровывал будущего тестя трудолюбием и целеустремленностью. А ведь историй, таких как с Сильвией у него случалось множество! Это она поняла, когда выслеживала его. Но истории тайные, тихие, негромкие. Одна из девушек так напоминала Катарину! – вспомнила Джоанна, глядя на фото супруги. Но та посексапильнее, конечно – с широкими бедрами, высокой грудью, густыми рыжими кудрями ниже спины. Видимо, Катарину он охмурял платонически, а окружающие красавицы служили выходом скопившейся и нерастраченной сексуальной энергии молодца. Хорошо хоть прояснилось.

Польза есть от встречи с прошлым, несомненно. Джоанна невесело улыбнулась, вспомнив переживания тех лет. Жалко ее, Сильвию, очень страдала. А Кеннет боролся за право стать родственником кетчуп-магната. А мог бы стать мужем миллионерши. Хотя – кто знает, рядом ним она, возможно, действовала бы иначе. От того, с кем человек связывает жизнь очень многое зависит. Может, она стала бы беспомощной. А он не писал бы книги о социальной психологии. Возможно, они просто были бы счастливы вместе. Нет, с такими, как он, счастье невозможно. Они намечают цель, наверное, еще с младенчества, и идут к ней безостановочно. Ничего и никого вокруг не видя. И что можно возразить? Спокойная и скромная жена, даже следы косметики на лице не видны. Кстати, получила педагогическое образование, и теперь по всей науке воспитывает детей. Замечательные дети появлялись на свет с разницей в два года. Крепкая семья – гарантия стабильности общества и идеал мечтаний среднестатического избирателя. И Кеннет – идеальный кандидат в президенты.

Сделал себя сам, умен, воспитан и образован. Заботливый муж и любящий отец. В скобках напомним – управляем, и может нести в массы любую нужную информацию в привлекательной и продаваемой форме. Не говорит глупостей.

Джоанне стало страшно. Оттого, что если бы она не знала Кеннета Томпсона много лет назад – то приняла бы за чистую монету его высказывания типа: «Наши дети смотрят на нас глазами нашей совести», «После работы мы идем домой, чтобы отдохнуть в семье. Каждый хоть раз этот говорил, правда? А ведь семья – это и есть наиважнейшая работа. Потому, что в ней – ростки истинных чувств. Цветы должны распуститься. Они не должны увянуть от нашей беспечности или невнимания. Помните это». Или: «Все мы – труженики в саду нашей любви».

И как много людей, которым она готова аплодировать, с хладнокровной искренностью несут такую же околесицу, такую же ложь. Крикливые фальшивые лозунги, она бессильна что-то изменить. Да и чем она отличается? Тем, что не окружила себя поддельными картинками семейного счастья? А счастье, которое она демонстрирует, разве оно настоящее?

Мобильный затрещал – мелодии она терпеть не могла. Сейчас не жизнь, а сплошной концерт для мобильника. Ее телефон лишь потрескивал. Голос Бена Рэддла она и ждала.

– Ну что, наш мальчик завтра поговорит с тобой?

– Да, Бен, я готова. Просматриваю его досье, мне собрали коллеги. Подробное.

– Ты очень не углубляйся. Про новую книгу поговорите – и достаточно.

– По-моему, ты должен поменять род деятельности. В тебе дремлет незаурядный творческий потенциал.

– Джоанна, не заводись. Я просто не хочу, чтобы ты уж очень много времени на него тратила.

– Не волнуйся. Только привезите его прямо к записи. Мне не нужно с ним репетировать.

– Нет проблем. Кстати, ты о юбилее не забыла?

– А что, ты пригласительный не получил?

– Получил, получил. Это я так, тему сменить. Не все же мы препираться будем из-за этого…

– … талантливого писателя, ты хотел сказать?

– Да-да, именно это и хотел сказать, – он закашлялся. – Я курю, поперхнулся. – объяснил Бен. – Удачи, Джоанна. Привет от старины Уоррена. Мы тебе такой сюрприз готовим! Смертельный сюрприз! Целую ручки и щечки.

– Пока, – Джоанна улыбнулась потому, что разговор закончился. Завтра шоу с Кеннетом закончится, и можно будет просто улыбнуться. Она подумала об этом с удовольствием.

И, пожалуй, не надо, чтобы Саймон приходил в ее кабинет. Джоанна почувствовала, что устала сидеть за столом, тем более, что сегодня еще придется вернуться. Материала горы, удовлетворенное любопытство не спасает. «Детально, детально изучу. К любому повороту буду готова. Ласковый мой и политически созрелый фрукт. Нет, овощ». Ну, какой же он овощ. Он что-то неопределимое словами, вернее определимое очень конкретно. А определять нельзя. Она известна, как иронично-грубоватая теледива, но при этом добрая и сердечная. Она относится к людям с пониманием, не клеймит понапрасну. Пожалуй, теперь они с Кеннетом похожи. То есть, как это похожи? Чем?!! Джоанне внезапно стало смешно, она даже засмеялась, громко и безудержно. И безутешно. Стоп. Голова нуждается в перерыве прямо сейчас. Пора. Она позвонила Саймону.

– А я уже собрался к тебе, дорогая.

– Вот и хорошо. Я спущусь вниз, поедем куда-нибудь, где нас не знают.

– Какую именно страну ты имеешь в виду? – мгновенно отреагировал Саймон.

– Саймон, я устала. Очень устала. Внезапно почувствовала. Не шути. Помоги сообразить, где в этом городе тихое место. Есть же еще тихие места. Ок, я знаю ресторан, где играет негромкий джаз и нет яркого освещения. Там можно уединиться, как раз то, что нужно. Вспомнил?

– Да, дорогая. Мы были там три года назад. В очередной раз обсуждали нашу помолвку.

– Милый, нет такого ресторана в Нью-Йорке, где мы что-нибудь не обсуждали. Говорить мы любим оба. Неважно, я спускаюсь. До встречи!!

Джоана нажала кнопку с номером Зельмы и отменила обед в кабинете.

– Я ночую здесь, но для вечернего чая у меня все есть, для утреннего кофе тоже, а вот если привезешь свои фирменные гренки и что-нибудь легкое на завтрак – буду счастлива… С утра заедешь?

– Конечно. Как только буду готова – позвоню. Ты так много работаешь эту неделю!

– Что поделаешь? Я не имею права о чем-то забыть, такая судьба. Целую тебя, кормилица, сыну привет. Как у него, горло уже не болит?

– Да о чем ты – конечно, все прошло. А завтра опять что-то из холодильника схватит. Один же дома – целый день.

– Ну, он большой уже мальчик. И следующую неделю вы будете с ним вдвоем. У тебя семь дней отпуска.

– Отпуск у тех, кто на службе, Джоанна. А ты – моя жизнь. Я очень за тебя волнуюсь. Не меньше, чем за Тобиаса.

– Я знаю. Ложись сегодня пораньше спать. И будь спокойна за нас обоих. Мы тебя любим. – Она нажала отбой и какое-то время сидела неподвижно, будто забыв обо всем. Телефон опять зазвонил. Да, пора, пора.

– Я еду вниз, одну минуту подожди! – Джоанна поискала глазами утренний журнал, который прихватила у Марка. Какой замечательный журнал с картинками! Быстро бросила в сумку и размеренным шагом направилась к дверям.

– Женни, ты можешь идти домой. Завтра жду вовремя, мне нужна твоя помощь. Никто не должен войти в мой кабинет без предупреждения. А скорее всего, я никого не приму. Будешь держать их в приемной или посылать за пирожными. Чтобы размялись по дороге. Кстати, ты знаешь о своем бонусе в двенадцать тысяч? Только никому не говори. Бонус для остальных – десять. Ты же особенная.

Женни сверкнула глазами и только улыбнулась в ответ. Она вообще говорила мало. Что большая удача, кстати.

Через несколько минут Джоанна уже ехала с Саймоном в ресторан «Блюз», тихое место для укромных бесед. Его спортивная машина могла разгоняться до 170 миль в час, но Нью-Йорк – не место для гонок. Они плавно перемещались, не более того.

– Умница, ты о парковке тоже подумала. Здесь площадка для клиентов.

– У меня это автоматически. Сама поражена наличием паркинга, – засмеялась Джоанна, она вдруг поняла, почему приехали именно сюда. В студии она бы точно устроила ему скандал и зачем тогда вообще встречаться? Есть надежда, что в «Блюзе» она не даст волю эмоциям. Она с ним просто поговорит. Спокойно обсудит их поведение на юбилейной вечеринке. А странно, желание видеть Саймона днем появилось. Днем же и пропало.

Зачем?!!

Они прошли к столику на втором этаже. Вокруг почти никого. У Джоанны голова кругом шла, калейдоскоп настроений. Она видит друга, давнего друга, и это радостно. Ей все равно, с кем он спит. И эмоций нет, нечего сдерживать. Просто очень хочется есть, это правда. Ужин принесли быстро, как и просила Джоанна – то, что вкусно и поскорее! Официант наполнил бокалы красным вином. Но многозначительные тосты не произносились, встретились старые добрые знакомые. Да, теперь это именно так. Джоанна озорно посмотрела на Саймона и немедленно принялась за куриный салат.

– Я тоже голоден, как собака, – сказал Саймон, заметив ее аппетит.

– Значит, ты голоден, как Джоанна Джойс. Помнишь, когда мы здесь в очередной раз препирались, ты обвинил меня, что я много ем? А я кричала, что мои размеры – мечта каждой женщины!

– Это так давно было! Сейчас ты в форме, как никогда.

– Ты тоже. – Джоанна положила вилку и нож на правую сторону тарелки. – С едой разобрались, достаточно. Пора теперь разобраться с чувствами. А они у меня просто бурлить начинают, когда я на твое фото смотрю. Красивый ты у меня. – Она чуть отодвинула тарелку, достала из сумки глянцевый журнал, полистала минуту и показала Саймону портрет в ночном клубе. Он не смог сдержать эмоции, лицо выглядело сначала ошарашенно, потом обиженно, позже во взгляде появилось недоумение и, наконец, он нашел нужное выражение. Спокойное и задумчивое. Процесс этот выглядел, как на серийных фото из автомата мгновенных снимков. Джоанна чуть не расхохоталась. Конечно, работа на радио сказывается – говорить умеет, а «держать лицо» – нет. Ладно, он не виноват. Хороший парень. Слабый только, что поделаешь.

– А чем вызван твой интерес к журнальной публикации? – начал он церемонно.

– Интерес не у меня. Издание популярное, сколько народу обратило внимание на мускулатуру твоего друга, представляешь? Не боишься, что отобьет кто-нибудь? А остальные отметили, что это не я рядом с тобой. Удивились, наверное. А многие, уверена, обсудили, как это странно. – Саймон сидел молча, его лицо явно теряло задумчивость. На глазах. – Мы же с тобой договаривались, что публично ты не проявляешь свободу взглядов на жизнь.

До-го-ва-ри-ва-лись!

Даже договорились, что редко случается. И незадолго до моего юбилея, где, я надеюсь, мы появимся вместе – ты даешь повод для разговоров. Даже не повод – пищу! Еду! Причем очень вкусную, как в этом ресторане. – Джоанна почувствовала, что заводится больше, чем ей хотелось бы. День длинный выдался. Она старалась не думать об этом раньше, но сдерживаемая обида вырвалась наружу. – Как ты мог? Неужели совсем не дороги наши отношения? Я не имею для тебя никакого значения? Моя репутация, в конце концов? Твоя репутация, если уж на то пошло! Ведущий программы, программы для настоящих мужчин – в ситуации, где…

– …где рядом другой настоящий мужчина. И вокруг такие же крутые парни, кстати. Мы с ним не в постели и не в туалете. – Саймон, вначале растерявшийся, наконец, обрел дар речи. – Нормально. Можно найти тысячу объяснений. Привлечение внимания к программе, например, – он оживился: – Кстати, прекрасная идея. Я снимок впервые вижу, никаких газетных там не помню. Но если на то пошло – могу в следующий программе стать гостем этого клуба, поговорить о проблемах тех, кто туда приходит. С упором на то, что клуб – прекрасное место для отдыха. Разнообразные впечатления, экзотика, эмоции – и натуралы там запросто проводят вечер, если хотят новых впечатлений. В театры, например, ходят не только артисты, но и зрители, как ты знаешь. Так что, ничего страшного в этих фотках нет. И мы с тобой не впервые поворачиваем информацию так, как нам выгодно. Когда в прессе шумели о нашей помолвке, потом о скорой свадьбе, потом об отмене – мы высказывались, как нам нравилось. Просто сделали яркое шоу – с газетами, телевидением. А сколько народу это обсуждало! Что да почему, кто прав, кто не очень… Ты сама меня этому научила.

– Ты меня тоже кое-чему научил, дорогой. Знаешь, если ты и правда считаешь, что мы разыгрывали комедию, то это неправда. Наши отношения – моя единственная любовь, длинная, мучительная. Длиною в жизнь.

– Ну, вот ты опять как будто название для шоу придумываешь. «Длиною в жизнь» – с фотографиями, интервью друзей и подруг, съемками на натуре. Небольшая средняя часть – о моем странном поведении. Но ты страдала, и твоя любовь победила все.– Он говорил это с иронией. Взгляд иронический у него. Джоанна не помнила, чтобы он раньше на нее так смотрел. Неужели, она просто смешна? Когда это случилось, почему она не заметила – в шуме и гаме восторгов, в постоянной гонке: рейтинг, проценты, контракты, успех! – момента, когда стал возможным такой иронический взгляд? Только у Саймона – или у всех вокруг?

– Нет, Саймон. Для меня это серьезная история. И почему, собственно, ты говоришь со мной в таком тоне? – она давно уже не чувствовала ничего подобного. Власть, вот к чему она привыкла. Нет, это Джоанна властвует. Платит, когда необходимо – и все становится на место. А маленькая Сильвия уже готова заплакать от обиды. Стоп, стоп, это неуместно. Глупость какая-то.

– Наша любовь существовала только в моем воображении, – глаза Саймона снова изменили выражение. Наверно, теперь она видит истинное лицо. Но Джоанна уже устала от перемен в его облике. Ей стало все равно. Скучно. А он продолжал:

– Ты мне столько лет не верила.

– Я тебя столько лет любила.

– Не перебивай, пожалуйста. Раз в жизни, дай мне договорить. – Он стал так серьезен. Ладно, пусть говорит. Это уже не имело никакого значения. Историю их любви она помнила. В деталях. Действительно, «шоу длиною в жизнь». Очень дорогая, кстати, постановка. Хорошо, что она могла платить. Теперь уже она настроена иронически. Как-то все забывают, кто платит. Будто это само собой разумеется. У всех чувства, переживания. А у нее только деньги.

– Я все время доказывал, что люблю тебя. Что твои деньги не имеют для меня никакого значения. Что ты – это главное в моей жизни. А ты – всегда сильная, умная, недоверчивая. И наш несостоявшийся брак…

– Извини, что перебиваю. Наш брак десять лет откладывал ты. Объяснял это тем, что когда заработаешь больше, чем я, – вот тогда. Во-первых непонятно, что ты собирался для этого сделать, во-вторых ты довольно часто не хотел с мной спать. Попросту не хотел. То я слишком толстая, то слишком занята. Я только и делала, что худела, чтобы тебе нравиться. И я действительно очень много работала. Уж извини, денег даром не платят. А еще можно заработать – и все просвистеть. Тем более, что наши с тобой развлечения, постоянные поездки, фейерверки, которые не очень стройная Джоанна придумывала, чтобы тебя развеселить, стоили дорого.

– Но потом, дорогая, ты не хотела свадьбы. Ты сама говорила, что не создана для семьи, что боишься ответственности. Что хочешь воспитывать детей сама, а у тебя не будет времени. И в результате – ни детей, ни времени, ни семьи.

– А потом я привыкла жить одна, я тебе уже не верила. И действительно, не верила, что наши дети будут счастливы. Потому, что лучше, когда родители обожают друг друга, в такой семье дети счастливы. Что чувствуют несчастные дети я, к сожалению, очень хорошо знаю. Ты упустил время, когда я хотела быть счастливой и верила в то, что это возможно. В жизни каждой женщины есть такое время, оно не продолжается вечно. Женщине, которая способна платить по счетам, уже никто не нужен. – Тем более папа, который любит других мужчин, больше, чем маму, – подумала она. Наверное, в этом тоже она виновата. Он не мог чувствовать себя мужчиной рядом с ней, и потому отправился к другим мужчинам.

– Ты снова про деньги. Опять про деньги. Всегда про деньги! – Он выглядел, будто готов завизжать от обиды. Накопилась она у него, бедного, подумала Джоанна. А вообще, это так утомительно – постоянно извиняться за то, что ты богата. Чтобы никто не обиделся, чтобы не почувствовал ущербность. Надоело. Она глубоко вздохнула. Сентиментальность исчезла, как рукой сняло. Даже если он в чем-то прав – история с ним не повод для страданий. Поздно уже.

– Да нет, я не про деньги. – Джоанна вспомнила, что устала. И во время этой встречи усталость только усилилась.

– Ты меня извини, дорогой, но стать сильным, как и голубым – нельзя по каким-то причинам, это от рождения, либо так, либо этак. И каждый, в конце концов, находит ту форму существования, которая для него естественна. Опять я философствую, странно. Возраст, наверное.

– Ну, что ты, милая моя. – Саймон неожиданно вернулся в то настроение, в котором они начали встречу. – Ты прекрасна, как никогда, и ты это знаешь. Ты женщина, которая победила все – полноту, возраст, обстоятельства. А твоя склонность к обобщениям – свидетельство, что ты профессионал. – Он поднял бокал вина.– Кстати, за встречу, дорогая.

– Да, действительно. За встречу, спасибо за добрые слова. Это я не как профессионал говорю. Мы же столько лет вместе. И надеюсь, у нас впереди прекрасная часть отношений – зрелые и много повидавшие люди по-прежнему вместе. Ты согласен на небольшой отпуск после юбилея? Поедем в какое-нибудь фантастическое место, купим дом. Я могу тебе его подарить. Ты же знаешь, мои подарки приносят удачу. Например, там неожиданно найдут какое-то месторождение, из-под земли забьет фонтан драгоценной жидкости. Помнишь, когда-то я купила часть земли в Швейцарии – просто для того, чтобы нам было удобно кататься на лыжах. Сейчас эта земля приносит огромные деньги – я построила там отель, лыжный городок. Народ валом повалил. Так что – жду тебя на моей вечеринке. В воскресенье. Приезжай заранее, все обсудим. Наметим маршрут. Как тебе идея?

– Здорово! Мы так давно не ездили куда-то вместе! – воскликнул он с простодушным восторгом. Глаза загорелись, он обдумывал предложение, ему явно нравилось.

– И в этом – наша ошибка, дорогой. А сейчас мне пора.

– Мы разве не поедем к тебе? Или ко мне? – Саймон явно ожидал, что вечер закончится иначе.

– Нет, к сожалению. У меня был длинный день – но даже этого дня не хватило, чтобы разобраться с делами. Я возвращаюсь в студию, останусь там на ночь. Спальня у меня, слава богу, на такой случай оборудована по всем правилам.

– У тебя вообще все очень правильно оборудовано. Всегда и везде. И не только снаружи. Внутри ты тоже очень славно оборудована, – добавил он, глядя на нее томными глазами. Саймон потянулся к ее руке, но она стремительно встала. Пошлости он какие-то говорит. На него не похоже. Она забыла, какой он в реальности – или он так сильно изменился? Может, идея совместного отдыха не так уж хороша. Ладно, потом. Встретимся на вечеринке с фейерверками. Возможно, поговорим откровенно. Совсем откровенно…

Саймон отвез ее к зданию студии. По дороге они оживленно болтали, обсуждая общих знакомых. Они это очень любили. Возникало ощущение, что речь не о живых людях, а о куклах театра марионеток. О персонажах шоу-бизнеса, в котором они оба трудились, не покладая рук и не щадя живота своего. И не только живота. Стоп, об этом не надо. Джоанна вдруг подумала, что сейчас кто-то так же оживленно обсуждает ее или Саймона. Или их обоих. Несомненно.

Войдя в кабинет, она не почувствовала желания снова рыться в биографии Кеннета Томпсона. Довольно на сегодня. Устала. Завтра с утра она просмотрит для памяти какие-то имена и названия, а в целом – и так понятно. Более, чем понятно.

Джоанна наскоро умылась, не осталось сил даже принять душ. Прошла в соседнюю с кабинетом спальню – достаточно нажать кнопку на дне стола, и шкаф с книгами превратится в открывающуюся дверь. Впервые она это увидела давно, в кабинете бывшего и первого для нее в Нью-Йорке босса. Как его звали?..

Неважно, – подумала она, натягивая пижаму, уже почти засыпая. Очень удобно – дверь в стене. И еще очень хорошо, что Саймон придет на ее юбилей. В при поднятом настроении. И это нормально, что сейчас кто-то с оживлением обсуждает ее или Саймона. Или их обоих.

V

Ночью ей снились кошмары. Даже не кошмары – один сплошной невразумительный сон. Все происшедшее за день сплелось в клубок неясных образов. На нее смотрела изумленная Дэрриэл, а из-за ее плеча выглядывал Роберто Санчес, только его лицо выражало не почтение, а издевку. Люди, с которыми она много лет работала и которым привыкла доверять, смотрели на нее искоса, все время поворачиваясь к ней боком, избегая прямого взгляда. Джоанна привыкла смотреть им в глаза. Но они отворачивались. Те, к кому она обращалась – ссылались на занятость и тут же уходили от нее. Мимо нее проходили люди, будто не замечая. Она металась по коридору в полном одиночестве. А вокруг деловито сновали сотрудники «ДД-студио». Когда она пыталась уединиться в кабинете – кто-то тут же стучал в дверь. Ей задавали вопросы, опять не глядя в глаза, будто подчеркивая, что общаются с ней просто по необходимости. Нужно получить деловой ответ и уйти. По делу. «Но это же моя студия, вы для меня работаете!», – хотелось прокричать, но она не могла, что-то мешало говорить. Только неясное сипение выдыхалось из горла.

Она открыла глаза, с трудом приходя в себя. Поняла, что ночь не помогла снять усталость и расслабиться – голова нещадно болела где-то глубоко внутри. А вокруг – просто ватная гулкость. Джоанна поискала таблетки на ночном столике, выпила сразу две. Боль слабела, понемногу утихла вовсе. Она мгновенно провалилась в сон, видения исчезли.

Звуки, звуки, они усиливались. «Джоанна, Джоанна, вставай, уже десять часов! Ты же опоздаешь!», – кто-то тряс ее за плечо. Ей это не понравилось, она только поморщилась и продолжала лежать с закрытыми глазами. «Джоанна, проснись, у тебя запись шоу через два часа!» – голос Зельмы. Та стояла над кроватью – Джоанна увидела сквозь сон ее лицо. Зельма наклонялась так близко, почти к самому уху. «Почему она здесь? Почему мне всегда кто-то мешает делать то, что я хочу? Я не хочу просыпаться, мне так хорошо, пусть меня оставят в покое», – медленные обрывки мыслей ерзали в почти неработающем мозгу. Мгновение спустя сознание вернулось к ней, завертелись слова: – «Работа, шоу, запись – да, сложная запись сегодня. Какая? Не помню ничего. Не помню. Ах, да – Кеннет Томпсон прибудет. Баловень судьбы. Собственной персоной.» – Она засмеялась, поняла, что уже поздно, что Зельма привезла завтрак, ждала – а теперь пытается ее разбудить. «Как хорошо. Все ерунда. Милая Зельма, как я тебя люблю!» – подумала Джоанна и открыла глаза окончательно. И улыбнулась. Зельма затараторила практически сразу, увидев признаки жизни в проясняющихся глазах Джоанны.

– Я приехала, столик маленький накрыла, думала, ты в спортивном зале, побежала туда – никого. Марк ждет – причесывать и одеваться. Все вокруг нервные такие, дергаются, ищут, звонят. А я поняла, что в спальне надо посмотреть – слава богу, я про нее знаю. И что? Ты спишь, как ангел, я и будить не хотела, думаю, тебе главное не чувствовать усталости, поспи. Но уже пора, золотая моя, и правда, пора. Они тут прямо с ума сходят, будто забыли, что тебе много времени не надо.

Джоанна привстала на постели, потрясла головой, несколько раз открыла и закрыла глаза.

– Вчера было трудно. Это счастье – увидеть тебя первой, новый день. Все. Бегу умываться. Душ, кофе с тостами…

– Да какие тосты, у меня все готово. Понемногу всего, что ты любишь. Омлет с овощами и креветками по моему рецепту, специальный йогурт для придания бодрости, фруктовый салат, кофе просто потрясающий – я привезу, столик с колесиками.

– Уже хочется жить, Зельма. Ты просто чудо! И там папка на столе, раскрытая – ее тоже прихвати, хоть несколько строк прочту. Подготовиться нужно, а я проспала, – Джоанна уже впрыгнула в душ, струи воды с шумом хлестали по крепкому телу. «Жаль, нельзя час так постоять, а лучше два», – вздохнула она, поднимая ручку крана. Обернутая в полотенце, она вернулась в спальню, завтрак уже ждал. Зельма искала место для кожаной папки с материалами о Кеннете. Со вздохом положила на ночной столик.

– Джоанна, не волнуйся. С твоим талантом, именем и опытом – тебе надо только одно знать, имя на собеседника, пусть его на суфлере напишут.

– На суфлере такие вещи замечательные иногда пишут! Если им верить – ни имени не останется, ни опыта. Один талант. Совсем недавно такое приключилось! Раз в жизни решила имена считывать. Нет, спасибо, всегда памяти доверяла, а все эти новые хитрости пусть будут для молодых. Они читать умеют. А мы помнить, – она засмеялась весело и заливисто, как давно уже не умела. Когда-то так смеялась Сильвия. «Что-то не к добру я так радуюсь, и Сильвия ни при чем. Сентиментальность, воспоминания. Хотя, конечно, сегодня случай особый. Без эмоций не обойтись. Не обойтись, но обойти. Каламбур замечательный. Надо, надо. Ну, почему надо? Почему я должна чувствовать себя не в своей тарелке, придумывать, напрягаться, дурочку играть, подчиняться кому-то? У меня завтра юбилей, я не желаю ни о чем думать! Хочу радоваться, ну хоть раз в жизни! Я живая женщина! Ладно, хватить себя накручивать, уже случилось. Вот так случилось. Соберись – и довольно пялиться на фотографии! Надо что-то из его книги, какие-то цитаты, еще успеешь», – лицо Джоанны стало серьезным:

– Спасибо, дорогая моя. Я должна побыть одна. И съесть что-то, и оклематься, и посмотреть бумаги внимательней. Ты возвращайся в Хэмптон, а коллегам моим скажи, что я здесь, и пусть не расслабляются. Готовить студию и зрителей я им не нужна. Пусть работают. Марку привет – и передай, я уже иду.

– Хорошо, Джоанна, я поняла. Ланч поставишь в микроволновку на две минуты. До вечера. И удачи.

– Когда говорят «удачи!», я дергаюсь слегка. Подразумевается, что неудача тоже может быть. Шучу, – Джоанна слегка притянула Зельму, поцеловала в щеку.

– Спасибо. Ты мой ангел-хранитель. До вечера, Зельма.

Зельма бесшумно исчезла. Джоанна неожиданно подумала, что среди всех ее «дорогих и незаменимых» только Зельма может найти работу с такой же оплатой мгновенно и без труда. Ее постоянно переманивают, но она не уходит. Поэтому все, что она говорит и делает, вдвойне приятно. Все-таки, я умная женщина. В конце концов, повару проще простого меня отравить. Человека, которому можно доверять, найти сложно. А я нашла.

М-да, судя по всему, сознание вернулось, отметила она. Совмещать завтрак с чтением папки оказалось не очень просто, креветки в омлете рассматривать гораздо интереснее, чем вчитываться в популистские лозунги «Корпоративного бесчувствия». И чудесный ананасовый сок, который по утрам просто спасает. Зачем он все это пишет, в сотый раз уже? Джоанна наткнулась на фразу: – «Только отсутствие лидера может привести коллектив к слепому повиновению. Не имеется в виду человек, который владеет бизнесом. Я говорю о лидере, который сможет отстаивать интересы группы сотрудников. Для истинного лидера нет ничего невозможного. И ценность кредита доверия, завоеванного благодаря действенному сочувствию коллег, трудно переоценить. Рассмотрим только несколько примеров корпоративного лидерства. Это – истории личностного возмужания и формирования особых внутренних качеств, позволяющих воздействовать на ситуацию».

Дальше шли истории каких-то людей, подробно излагались случаи практической деятельности. Техника запудривания мозгов. Все это она и сама умеет, если надо. Джоанна почувствовала, что картинки рассматривать ей нравится, а с текстом все ясно. Жонглирование словами, спекуляция терминами. Ни к чему не придерешься. Рассчитано на амбициозных, но малоспособных людей, которым интересно чувствовать превосходство над другими. А таких немало. Странно, она никогда или почти никогда над этим не задумывалась, занятость мешала. Да и зачем ей задумываться? Она шла вперед.

А Кеннет Томпсон, по сути, просто такой же, как его потенциальные читатели – внутренне закомплексованные, а потому озабоченные только свободой личности в ее внешних проявлениях. У него нет переживаний. Многие с течением времени становятся толстокожими, изживают эмоциональность. Но Кеннет будто лишен чувств от рождения. Она вспомнила молодого развозчика пиццы. Такой искренний на вид. Искренность как совершенная форма жестокости. Изощренная форма. И этот человек озаглавил книгу «Корпоративное бесчувствие»! Изощренный циник.

Нет, она не может сосредоточиться на этом материале, нечего и пытаться. Ее постоянно заносит куда-то в сторону от предстоящей записи. Судя по всему, сконцентрировать внимание во время интервью тоже не удастся. Поэтому она так не хотела этой встречи! Интуиция не подводила никогда.

Она никогда не бралась за то, что казалось невыполнимым. Легко делала вещи, которые казались невыполнимыми другим, но никогда – то, что внушало подозрения ей лично, вызывало сомнения. И вот – взялась. Зачем? Ладно, не надо драматизировать. Все перемешалось в этой истории, она слишком усложняет. «Ничего особенного, – ровным счетом ничего. Я справлюсь, как всегда». Она с усилием улыбнулась, отгоняя мысли о Кеннете. «Кофе замечательный. Превосходный салат. И настроение тоже», – повторяя простые фразы, Джоанна улыбалась, излучая радость. Она умела это, когда необходимо. Получалось настолько достоверно, что она невольно ощущала себя счастливой.

Такая спокойная и кокетливо-уверенная, Марк и не спросил, почему они начинают так поздно. Он даже не спросил, чего она хочет сегодня – они ведь обсуждали, что это генеральная репетиция перед юбилеем. Без единого слова стал колдовать над ее волосами. Она заговорила сама, демонстрируя отличное настроение.

– Марк, все в порядке. Иногда по утрам чувствую себя куклой, у которой батарейки не заменили вовремя. Возраст, возраст! И читать пришлось много, готовлюсь к сложной программе. Хотела раньше встать – но…

– Королева, ты разминаешься, а бедный Марк может потерять равновесие и чувство меры, ошибиться. Сразу перестанешь ворковать, я тебя знаю. Какой у тебя возраст, дорогая, и к чему тебе надо готовиться? Если ты поздно легла спать – это не говорит о возрасте. Это говорит том, что ты проспала. Совсем чуть-чуть. Только и всего. Это нормально. Вот когда дива во всех интервью рассказывает, как она ложится в девять вечера, чтобы сохранить красоту – это про возраст. Или про незанятость, – он засмеялся. Джоанна тоже расхохоталась, уже не от желания выглядеть бодрой, а потому, что это правда, и Марк точно подметил. Как хорошо, все-таки! День начался хорошо, люди вокруг просто на подбор, что говорит о верном выборе. А выбирала она сама. Что-то еще в ее власти, слава богу. Джоанна с интересом смотрела на женщину в зеркале, она явно оживала. Это не я, – подумала она сначала. Но внутренний голос набирает сил: – Это я!

– Марк, мне очень нравится. Ты знаешь, сегодня здорово получилось. Правда? Ты в ударе, похоже.

– Пока ждал тебя – кое-что в голову пришло. Подожди, еще лицо закончим. Вот такой тон, растушуем, уточним общую гамму. Все. – Он отошел, осматривая результат работы. – Ты знаешь, хорошо. И лучше, чем вчера. Все, не трогай ничего, так и оставим. Я поняла, что понятия не имею, как буду выглядеть завтра. Ты же импровизируешь!

– Как и ты, дорогая. Надеюсь, мой скромный труд тебе поможет.

– И эта розовая кофточка – ты не считаешь, что слишком романтично?

– Плюс коричневая юбка колоколом, незамысловатые серьги. А на шее – ничего. Только шея. Безукоризненная, кстати. Да, романтично и слегка наивно. Потрясающе. Можешь быть уверена – ты неотразима! Не акула шоу-бизнеса, а мечта юного поэта.

– Марк, не заставляй меня много смеяться, это ни к чему хорошему не приводит. Расслаблюсь, не соберусь вовремя. Марк, будь серьезен!

– Я серьезен, как никогда! Ты совершенство! – торжественно прибавил он, и дал понять, что работа закончена.– Чудный «Cartier» у тебя, кстати. Я понял, что меня так вдохновило. Дизайн часов подсказал изысканную простоту твоего стиля в целом. – Тут Джоанна тоже бросила взгляд на часы и мгновенно вскочила с кресла:

– Пора, до такой степени пора! Нет даже минуты обсудить, как я довольна тобой. Все остальное меня раздражает. Секрет открыть? – Не хочу я в студию. Первый раз в жизни не хочу.

– Джоанна, не будь беспечной. Мой совет – прими какую-то таблетку. Для бодрости. Мы шутим, а ты говоришь всерьез.

– Да приняла уже. Посреди ночи. Целых две. Потому и проспала. От приступа бодрости.

Джоанна вернулась в кабинет. Просмотрела еще раз план программы – хоть и наскоро, но он составлен загодя. Успела ли Дэрриэл обеспечить приглашенных на сегодня? Ее волновало не присутствие Кеннета, вовсе нет. Об этом можно не волноваться, появится вовремя. А вот пришла ли маленькая Карлотта Талман, оставшаяся без работы, сидящая на пособии с двумя детьми? Она давно планировалась как участница одного из шоу. Одна из последних идей Дэрриэл – соединить эти две истории. Пожалуй, можно не беспокоиться. Если Дэрриэл обещала, то сделает. Но сегодня… Как ни трудно это – с ней нужно поговорить. Что-то неправильное случилось. Нет, она это исправит, вчерашний день – просто глупость, от начала до конца. Потом, потом. Она придумает, как изменить ситуацию.

– Женни, соедини меня с Дэрриэл, срочно, – Джоанна распорядилась уверенно и властно. Но нет, только видимость. Не уверенно и не властно. Она боялась звонить сама. Будет чудо, если Дэрриэл ответит.

– Джоанна, у нас все в порядке, – раздался голос Дэрриэл. Спокойный и невозмутимый. Надежный голос. У Джоанны отлегло от сердца. Она заговорила, как ни в чем не бывало, понимая, что это единственное соответствующее случаю поведение:

– Карлотта Талман прибыла?

– Да, она ждет. Нарядили в очень простое, но элегантное платье, которое ей очень идет.

– А те двое, которые на всякий случай?

– «Двое на всякий случай» уже одеты и причесаны.

– Спасибо, Дэрриэл.

– Я просто делаю ту работу, которую должна делать. Ты в порядке?

– Скорее да чем, нет. Скорее нет, чем да, – ответила Джоанна, пытаясь шутить. Но поняла, что получилось слишком серьезно.

– Дорогая моя, меньше философии. То, что от меня зависит, я сделаю, – голос отключился, тишина в кабинете, показалась угрожающей.

Дэрриэл и правда железная женщина. Хотя, это скорее закалка и выучка, она профессионал. Когда готовится съемка – эмоции отключаются. Джоанна это умеет. Раньше умела. «Может, я перестала быть профи? А, впрочем, что это за мысли и так не вовремя?» – Второй вопрос ей понравился больше. Она поднялась из-за стола и отправилась в студию. По дороге мобильный вдруг разразился мелодией давней доброй подруги Хезер Гауди. Персональный музыкальный код оставлен для разнообразия, беспокоит она крайне редко. Джоанна обрадовалась, мгновенно ответила. Красотка и блондинка Хезер, голливудская прима неопределенного возраста, ничем, кроме поддержания молодости, озабочена не бывает. Это прекрасно, что она звонит.

– Хезер, твоя мелодия в исполнении моего телефона – красивая и желанная, как ты. У меня шоу записывается через пять минут, но два слова от тебя – это подарок, – Джоанна искренне засмеялась в трубку, даже не поздоровавшись. Между ними нет никаких условностей.

– Милая, подарок завтра, а сегодня только время уточняю. Если я раньше всех появлюсь – примешь бездомную с мужем?

– Наилучшим образом приму, дождаться бы – я тебе так рада! Устала, как собака.

– Что, кусаться устала? Усмирись и расслабься, у тебя праздник завтра, а лучше отмени запись – зачем тебе еще одно шоу, у тебя их тысячи!

– А тебе кино твое зачем? У тебя их столько, что…

– Тише, не считай. Кино не шоу, и не каждый день снимается. Ты как про возраст говоришь. Как Саймон? Он же крестный моей Лоры, обнять его не дождемся! Проказник! Такие фото размещает, весь Голливуд гудит!

– Милая, он шоумен, иногда его заносит. Его поведение мы уже разобрали, Саймон с трудом, но усвоил, что на фото со мной он лучше выглядит.

– Уверена, он осознал и поверил мастеру. Ему повезло, что ты такая умная.

– А мне – что он такой красавчик. Ладно, пора приниматься за дело, а тебя завтра расцелую прямо с порога, не сомневайся!

– Пока, несравненная моя. Помни, что ты лучше всех, кто в кадре.

– А тех, кто за кадром – хуже?

– Джоанна, кто-то спешит, по-моему, – и это не я. Пока, а то мы с тобой проговорим до завтра, про шоу забудешь. Да, привет Дэрриэл – ох, мне бы такую, как она, я бы тоже контору открыла. Завидую тебе. Целую, удачи! – гудки в трубке прозвучали весело. Не все так просто, но даже телефонный разговор с Хезер помогает. Не напрягается – во всяком случае, последние лет двадцать уж точно. А в удачу Джоанна никогда не верила, и Хезер это знает. Случайностей не бывает.

Но ничего не поделаешь, Голливуд отпечаток откладывает. Они там ненавидят друг друга так сильно, что от пожеланий удачи провода гудят.

Она вошла в студию с привычной улыбкой на лице, сияющем от счастья. Рукопожатия, приветствия, кого-то она обняла, кто поближе – расцеловала, группа оживилась, глаза потихоньку загорались. Как обычно. Она села на диван, вокруг нее засуетились операторы – по кадру, звуку, свету – Джоанна и вправду счастлива, раздражение, как рукой сняло. По громкой связи она попросила Дэрриэл, чтобы Карлотта вошла в студию прямо сейчас, они отрепетируют вопросы. Треск телефона, который она просто забыла отключить, заставил ее поморщиться – Бен Рэддл. Ну, конечно. Контроль над ситуацией. Хорошо, контролируй, дорогой.

– Да, Бен?

– Джоанна, я звоню пожелать удачи.

– Удача – вещь хрупкая, а если тебя волнует, как я себя чувствую, то я в полной боевой готовности. Ты, наверное, знаешь, что уже время тракта, а я не люблю, когда меня отвлекают. Во время записи ты тоже будешь звонить? Напоминаю, что как профессиональный человек, я телефон отключаю. Тебе тоже – удачи. Завтра увидимся. – Она нажала кнопку и проследила, за тем, как гаснет экран. Все, с пожеланиями удачи разобрались. Забавно, если Бен на нее обиделся.

Карлотта оказалась небольшого роста моложавой женщиной на вид лет сорока трех. Она вошла, смущенно улыбаясь и озираясь по сторонам. Когда увидела Джоанну – направилась прямо к ней. Джоанна приветливо и ободряюще посмотрела на нее, пригласила сесть рядом.

– Проверьте свет. Нормально? План есть – крупный, средний? Еще один участник будет сидеть чуть дальше – общий тоже есть? Прекрасно. – Она повернулась к Талман, снова озарившись доброжелательной улыбкой. – Карлотта, успокойтесь, это главное. Здесь ваши друзья. Когда я заговорю о вас – спуститесь из аудитории прямо сюда. – Приготовьте место в зале для Карлотты – крайнее, в третьем ряду! Спасибо. – Снова обаятельная улыбка – для Карлотты. – У нас всего несколько минут. Напомните мне вашу историю.

– Я работала продавщицей в одном из крупнейших торговых центров Нью-Йорка. Отдел по продаже дорогих ювелирных изделий. Продукция известнейшего дизайнера. Работала семнадцать лет и три месяца. У нас небольшой коллектив – и часто по отношению к нам обещания не выполнялись. Бонусы «забывали» дать и все такое. Люди тихо возмущались. Я стала организатором однодневной забастовки. Мои коллеги сплотились, стали формулировать свои условия. А позже меня уволили. Изложили какие-то претензии, основанные на придирках. Работу я не могу найти четырнадцать месяцев.

– И вы читали книгу Кеннета Томпсона? – быстро спросила Джоанна.

– Да, но он пишет обычные вещи, привычные. Я не могу сказать, что книга так сильно меня впечатлила и стала причиной моей активности.

– А вы скажете. Хорошо? – Джоанна смотрела на женщину мягко, но очень твердо. – Скажете, что впечатление оказалось слишком сильным, вы захотели следовать его указаниям. Это же, отчасти, правда, верно?

– Да, но только отчасти. Все гораздо сложнее. – Она опустила глаза, пальцами мнет поясок от платья.

– Покажите мне картинку, – внезапно потребовала Джоанна, обращаясь в пустоту – Монитор выключен, за камерой никого не было – Куда Рон подевался? Безобразие! Я же просила!

– Я здесь! – Оператор, худющий светловолосый парень, влетел в студию, удивленный ее настроением, которое ничего хорошего не предвещало.

– Я просила планы проверить. – Рон возился, настраивался, потом на мониторе появилось изображение. – Средний. Есть вроде, но подожди. Когда я в повороте – свет дай на подбородок. Так. Посмотри мой крупный. Это что? Что с моей шеей? Сто раз повторяла, никакие блики мне тут не нужны. Дай мягкий переход. И глаза высвети нормально, ты же мне мешки делаешь, которых у меня нет.

– Да все в норме. Это же твой фирменный план, Джо. Классика. Глаза блестят, как светлое будущее человечества, ты чего?

– Рон, не спорь. Тренируйся на девочках, цветах, бабочках – на чем угодно. На мне не надо. Поправь свет, а если у тебя плохое настроение – отдохни, только позови кого-нибудь, пусть поработает.

– После всего – это у меня настроение? Это у меня настроение?! Когда ты так придираешься к свету, это значит…

– … значит, свет поставлен неправильно. У меня розовая блузка, цвет требует фильтра, не мне тебя учить. Не надо из меня сумасшедшую в розовенькой кофточке делать. Так, уже лучше. И контровой дай. Чуть мягче. Рука почему такая темная? А воздух над головой в таком количестве? Ты же знаешь, я этого не люблю. Опусти. Еще. Чуть назад. Ну вот, вроде есть что-то. Хорошо, так оставим. Да не дуйся ты, Рон. Мой крупный план – не последнее выразительное средство в программе.

Рон кивнул, потом повернулся спиной и Джоанна прекрасно знала, что именно происходит с его лицом. Но тему развивать не стала. Она снова обернулась к Карлотте:

– И помните, самое главное, – во время записи не надо опускать глаза, и теребить платье, это плохо смотрится. И мы еще о чем-то говорили. Ах да, что вам сложно… – она помолчала. – Карлотта, в жизни вообще все сложно. Даже еще сложнее – и невозможно понять до конца, что и чему причина. Уж поверьте мне. Вы пришли участвовать в шоу. Не забывайте, телевидение это жизнь, но другая. Тоже непростая, кстати. Мы договорились? Вы сядете в третьем ряду, расслабитесь, посмотрите, как мы готовимся, сколько народу вокруг занято – и настроитесь на рассказ о двух ваших детях, о том, как сейчас вам трудно – ведь вы воспитываете их одна?

– Да. Майклу – девять лет, Анне – пять. Муж ушел еще три года назад. Да все равно толку от него не было никакого.

– Вот. Все это вы и расскажете, я помогу, не волнуйтесь. Мы друг друга поняли, и вы меня не подведете, не так ли? Вам ведь нравится «Шоу Джоанны Джойс»?

– О, да! Я горячая ваша поклонница и счастлива участвовать в программе. Мои дети так рады за меня! Вы – кумир миллионов людей! Я сделаю все, как мы договорились, не беспокойтесь.

– Вот и славно. Вас проводят к вашему месту. Увидимся в шоу, Карлотта. – Джоанна улыбнулась, ободряюще хлопнула ее по плечу. – Лицом к лицу!

– Да-да, конечно, – та засуетилась, уронила сумочку. Ассистентка помогла отцепить микрофон, увела Талман к приготовленному креслу, объясняя по дороге, что сумочку лучше отдать ей, будет в целости – для беседы сумка не нужна. Карлотта понимающе кивнула, села на указанное место. Понемногу осваиваясь, она выглядела живей, уверенней.

«Трудности, возможно будут. Надо бы и тех двоих „про запас“ подготовить, судя по всему, с ними придется поработать», подумала Джоанна, но из дверей студии уже доносился громкий голос Кеннета. Странно, она узнала его мгновенно. После стольких лет. Интонации стали уверенней – но спутать невозможно. И та же манера – четкие рубленые фразы, этакая дружелюбная агрессия. Которой так трудно противостоять. Встрепенулась маленькая Сильвия, затаившаяся внутри властной Джоанны. Матрешка. Одна матрешка разнимается – и другая тут как тут. Ну, совсем другая.

Кеннет говорил с кем-то. Не оборачиваясь, Джоанна поняла, что он говорит с Роберто Санчесом, что-то о лидерстве, о формировании личности в коллективе. «И так быстро нашли друг друга!» – вихрем пронеслась мысль, даже не успев обрести окраску – ироническую, возмущенную, скептическую. Констатация факта, просто констатация факта.

– Нет, не надо принуждать других, не надо делать чрезмерных усилий. Главное – это сформировать собственное отношение к происходящему, заниматься саморазвитием, самосовершенствованием. Люди чувствуют лидера в том, кто силен и умеет думать. Умеет ждать. Природное лидерство не имеет ничего общего с осознанными попытками вести за собой. Это харизма, которая дана единицам, но умные и целеустремленные люди чудесным образом развивают эти способности. Как? – Читайте книгу, там все сказано.

– Но я читал. И думал. На многие вопросы не нахожу ответа.

– Ответов нет. Главное, что есть желание их найти. А значит – развиваться, идти вперед. Прежде, чем вести за собой – нужно научиться твердо стоять на ногах, уверенно двигаться к цели.

– Но как понять, верна ли цель? Как не перепутать? Ведь многие идут по ложному пути, тратят жизнь впустую.

– Это талант. У кого он есть, тот выбирает верную дорогу. А остальные – да, могут ошибаться. Но моя книга – это не руководство к действию. Это путеводная нить, помогающая искать.

– И находить?

– А это не так важно, молодой человек. Действительно, прочитайте книгу еще раз.

Роберто Санчес отошел с несколько обескураженным видом – и Джоанна почувствовала признательность к Кеннету. Так и надо с ним говорить! Странно, что Томпсон это понял, а она нет. Может, он и правда, гений? Гений перевертывания всех на свете понятий?

А Кеннет уже приближался к ней с картинно раскинутыми в стороны руками:

– О, какая встреча! Мое почтение неповторимой Джоанне Джойс! Тогда, в Цинциннати – кто бы мог подумать, что когда-нибудь…

– Ты хочешь сказать, что когда-нибудь мы встретимся еще раз – и ты даже захочешь со мной говорить? – любезно продолжила Джоанна, подставляя левую щеку для поцелуя, даже не приподнявшись с дивана и жестом указывая Кеннету на приготовленное ему место в студии. Автоматически она отметила, что его яркий галстук, синий костюм и голубая рубашка идеально сочетаются с ее розово-коричневым одеянием. И еще серое платье Карлотты на какое-то время посредине. Общий будет замечательный, средний план тоже прекрасный – первая радость за день! Между прочим – это уже немало. Пришел бы в сером или черном – и вовсе не то. Риск, конечно, не уточнить с ним цвета одежды – но пронесло. Удача. Конечно, пожелания друзей сработали, подумала она.

– У, ты не изменилась! – самообладание не покинуло Кеннета, к бою готов – Прекрасно выглядишь, мгновенно находишь ответ. Я потрясен. Это не так часто бывает, когда двое старых друзей встречаются не для, того, чтобы пожаловаться на жизнь, а поговорить о важном.

– Наверное, но для меня важна любая тема, которая становится темой программы. А прекрасно выглядеть и быстро находить ответ – я бы даже уточнила, вопрос – это моя профессия. Так что спасибо за комплимент, но надеюсь, ты здесь не для того, чтобы сказать мне, наконец, что-то приятное.

– И для этого тоже. Как иначе я бы нашел случай с тобой увидеться? Я слежу за тем, что ты делаешь, с неизменным интересом. И мне отрадно, что для нас обоих самое главное в жизни – счастье людей, для которых мы работаем. – Кеннет так подчеркнуто серьезен в момент произнесения заученных фраз. Джоанна отметила: – Его глаза изменили выражение, напряжения во взгляде теперь больше, чем искренности, но Кеннет по-прежнему обаятелен. Душка. Да, достойный собеседник у нее сегодня. Ей стало тревожно. От него исходила какая-то странная энергия, которая вынуждала собрать волю в кулак, чтобы не превратиться снова в поддакивающую очарованную Сильвию. По правде говоря, ею овладевали давно позабытые чувства, она противилась изо всех сил, а это неорганично! Непрофессионально, в конце концов! И совершенно неуместно для хозяйки шоу, известного во всем мире. Странно. Когда такое с ней приключалось в последний раз? Разве что тогда, в Цинциннати…

– Кеннет, у нас впереди масса времени для совместных воспоминаний. Рада твоему успеху, таланту, напору и мужественности. Кстати, у тебя прекрасная семья! Можно только позавидовать!

– О, это мой главный успех! Катарина и дети. Жена пожертвовала многим ради меня – и я чувствую ответственность за нее, за счастье наших детей. Тепло в доме, искреннее радушие и покой – то, что помогает сохранять равновесие в этом безумном мире.

– Жалко, что запись еще не ведется, – съязвила Джоанна. – Все, что ты говоришь должно идти к сердцам миллионов зрителей прямо сейчас.

– О, я не думаю, что тема исчерпана. Люди делятся на тех, кому есть, что сказать – и тех, кто пребывает в растерянности.

– А одна моя хорошая знакомая утверждает, что на тех, у кого получается – и на тех, у кого не получается, – усмехнулась Джоанна. – Но не будем спорить. Так или иначе, мы приступаем к записи через несколько минут. Ты прекрасно подготовлен, я тоже не хочу выговориться на тракте окончательно, давай беречь силы. Для помощи тем, кто в растерянности, – поддела Джоанна, чувствуя, однако, что попытки сбить с него спесь практически бесполезны. Он проповедует, как заведенная машина. И главное, ощущает право на проповедь. При этом откровенных глупостей не говорит, возражать ему почти невозможно. Приходится рассчитывать только на вдохновение, на импровизации, которые не раз выручали. Кеннет парень тренированный, но и Джоанна не новичок. Сразимся. Но мешало что-то неясное, смутное. Вдохновение ведь не приходит по заказу, оно непредсказуемо. Это продукт настроения и обстоятельств. Это свобода и раскованность, а она не чувствовала желания сражаться. Она чувствовала усталость. События последних дней, странные совпадения этой недели убили в ней внутреннюю уверенность, осталась только внешняя. А этого мало. Во всяком случае, для схватки с самодовольным Кеннетом, который жонглирует прописными истинами с убежденностью ловкого и опытного авантюриста. И это бликующее в разговоре, эхом отзывающееся в сознании: «тогда, в Цинциннати…».

Еще раз проверяются микрофоны и картинка, уточняется свет. Связь с аппаратной хорошая, можно начинать.

– Привет всем, с вами Джоанна Джонс, надеюсь, вы меня еще помните? – Начала Джоанна, и аудитория отреагировала смехом и аплодисментами, никогда нет проблем набирать планы улыбающихся лиц. Лиц, которые полны ожидания увидеть нечто захватывающее, непредсказуемое – или, в конце концов, просто желания засветиться хоть на миг в телешоу, которое гремит на весь мир.

– А если вы готовы смотреть программу, то приветствуйте нашего гостя, автора нашумевшей книги «Корпоративное бесчувствие»

– И не только этой книги, я еще много чего написал, – улыбающейся Кеннет включился в разговор, Джоанна парировала мгновенно:

– О, Кеннет, я много лет тебя знаю – и ты не меняешься! Нет, меняешься, конечно – время-то идет! – Она снова повернулась к камере: – Кеннет Томпсон – мой давний друг, который, как вы уже поняли, времени даром не теряет. – Снова полуобернулась к Кеннету: – И чем же объясняется твоя творческая активность? Есть проблема, которая тревожит всерьез? Или ты просто привык писать каждое утро вместо гимнастики? – тут зрители оживились вконец, Джоанна мгновенно заставила зрителей забыть о камерах, о ярком свете – и сопереживать происходящему.

– Я долгое время изучал проблемы социальной психологии, ваш покорный слуга закончил Гарвард, и…

– И что же, Гарвард такое проблемное место с точки зрения социума? – Кеннет метнул на нее недобрый взгляд, поняв, что она собирается обрывать его постоянно.

– Нет, высочайший уровень образования, полученный в стенах лучшего университета страны, помог мне многое понять, натолкнул на важные открытия. Некоторые аспекты социальной психологии стали темой моей докторской диссертации, – судя по всему, он посерьезнел, сосредоточился. Схватка началась. – Проблемы индивидуума, попавшего в тиски определенной социальной структуры, назовем это так. Корпорация, завод, любая компания по производству чего угодно, офисы и банки – могут стать мясорубкой для неподготовленной личности. Человек, не прошедший специальный тренинг, часто бессилен приспособиться к условиям выживания в коллективе и преодолеть возникающую в результате депрессию, а часто и суицидные настроения. Все, что я пишу, основано на многолетних исследованиях, на консультационном вмешательстве в работу целых коллективов. Последняя книга, «Корпоративное бесчувствие» – результат сопоставления конкретных ситуаций. Мои выводы основаны на реальных фактах и наблюдениях. Но моя забота – не советы работодателю. Нет. Что делать скромному работнику, как противостоять грозной корпоративной этике, часто давящей индивидуальные проявления личности – вот что является предметом моих исследований и личного интереса.

Речь Кеннета текла ручьем, от интенсивного словопотока внимание Джоанны «поплыло», переключилось на обдумывание ситуации с Дэрриэл, что вовсе неуместно, она перестала понимать, о чем он говорит. Он продолжал. Она не слышала.

Джоанна не могла найти подходящий момент, чтобы его прервать – речевые пассажи струились без пауз, звучали усыпляющее, завораживали. Вдруг она поймала себя на мысли, что аудитория ощущает то же самое. Поняла – не имеет значения, как именно она прервет монолог и что именно скажет. Она вспомнила о Карлотте и, дождавшись слова, хотя бы отдаленно напоминающего конец абзаца в речи Кеннета, – агрессивно включилась в разговор, глядя прямо в камеру, что для оператора автоматически означало крупный план Джоанны. Значит, она в кадре одна и обращается непосредственно к зрителю:

– Но всегда ли можно прогнозировать, какое влияние окажут теории на судьбы конкретных людей? И помогают ли на практике открытия социальной психологии, не приносят ли они больше вреда, чем пользы? Однозначных ответов на эти вопросы нет. В студии – Карлотта Талман, обратившаяся за помощью, она невольно оказалась жертвой экспериментов, о которых нам рассказывает Кеннет Томпсон, автор нашумевшей книги.

Под аплодисменты аудитории – зрители любое перемещение по студии сопровождали чуть ли не овацией – Карлотта, ведомая старательно улыбающейся Денизой, вполне благополучно спустилась и заняла свое место на диване. Выглядела она бодро и уверенно. Поздоровалась с Кеннетом, с Джоанной, и сразу перешла к делу:

– Я – мать двоих детей. Муж от нас ушел, я воспитываю детей одна. Мы получаем небольшое пособие уже много месяцев. А до этого я семнадцать лет работала в огромном магазине, один из торговых гигантов, где продаются товары известных марок. Там на втором этаже – отдел дорогих ювелирных украшений, автор – знаменитый дизайнер, не хочу сейчас называть конкретно имена, бренды. Джоанна, это же не обязательно, правда?

– Карлотта, ты просто рассказывай свою историю. Мы хотим понять, что произошло, и помочь тебе. Иногда нашу программу смотрят те, кто ищет работников и такой опытный человек, как ты будет полезен.

– О, это правда, я работала прекрасно. Клиентов могу расположить, настроение им улучшить. С людьми я общаюсь радостно, поверьте. Но у нас в отделе стали происходить странные вещи. Хозяева обещали бонусы, поощрения за высокие показатели, и не выполняли обещаний, это вошло в систему. Люди у нас собрались опытные, работой дорожили, но многие стали говорить, что хотят уйти. Делились друг с другом, перешептывались, недовольство росло. А к моему мнению прислушивались многие. Я начала, как советует автор книги «Корпоративное бесчувствие», которую я внимательно прочла, задумываться над тем, как изменить ситуацию. Как объединить людей. Мы написали руководству несколько коллективных писем. Предупреждали о наших намерениях, но ничего не менялось. А потом я возглавила однодневную забастовку. Выбрали напряженное время – 15 декабря, перед Рождеством. Скандал получился, шуму много. Какие-то требования понемногу стали выполняться. Со скрипом, но все-таки. А через два месяца меня, неожиданно для всех, уволили. Больше года сижу без работы и найти не могу.

– А почему уволили? – участливо спросил Кеннет, до этого момента хранивший молчание.

Карлотта помялась: – Моральные качества несовместимы с занимаемой должностью.

По аудитории прокатился вздох сопереживания. Операторы принялись делать крупные планы сочувствующих людей.

– Но это же не могло случиться оттого, что вы сплотили людей. Я никогда не поверю, что в уважаемой фирме, а судя по всему это так – могли сфальсифицировать увольнение и ущемить ваши права. – Кеннет будто гипнотизировал Карлотту. Взгляд подчеркнуто добрый, интонация в голосе сопереживающая.

Она оживилась и заговорила доверительно:

– По правде, это случилось именно так. А поводом для придирок послужила совершенно обычная ситуация. Сотрудники, делающие много номеров, получают подарки от фирмы. Ну, то есть – мы разыгрываем некий призовой фонд для лучших, кому что достанется. Вроде лотереи. Иногда выигрыш не нравился победителю, изделие заменяли. Другим ювелирным изделием, из тех, что в продаже на данный момент. Часто это более хитовые вещи, только и всего, не в цене разница. Мы это оформляли как возврат, все официально. Криминала в этом нет, так много раз делали во всех филиалах фирмы.

– Это разрешено? – поинтересовался Кеннет?

– Это не запрещено, скажем так, нет упоминания в правилах, потому, что ситуация с заменой – как бы это сказать? Нестандартная. Лотерейный полис этого просто не предусматривает. Но долгое время все так делали. Никакого нарушения нет. Заменены изделия в призовом фонде. Стоимость та же. Индивидуальный выбор работника – значит, он сможет надеть эту вещь и демонстрировать клиентам. Рекламировать изделие фирмы. Что тут безнравственного? Когда я это сделала – после забастовки, кстати, – меня и уволили. Со скандалом. Мол, это несовместимо с моей профессией.

– И хозяева компании довели до сведения работников письменное указание не делать замены впредь? – Теперь Кеннет спрашивал уже совершенно невозмутимо.

– Да. Но больше никого не уволили. Только меня, показательно. Тех, кто раньше так делал – тоже надо уволить, – как вы считаете? Если по справедливости? – Карлотта смотрела на него, искренне недоумевая.

– Но раньше расследования такого рода не проводились, так? Как говорится, не пойман – не вор. Несправедливо отчасти, но что поделаешь. – Кеннет приободрился и говорил с явным облегчением, интонации проповедника вернулись. – Вы, Карлотта, вызваете у меня самую горячую симпатию и я понимаю, что сейчас у вас трудное время. Но поверьте, ваша активистская деятельность тут ни причем. Как и моя книга, которую вы читали. Она вам понравилась, кстати?

– Да – но я не могу сказать, что нашла в ней что-то кардинально новое. То, что вы пишете – не секрет.

– Раскрывать секреты и не было моей целью. Важно – написать книгу и сделать некоторые обобщения. Подытожить то, что, казалось бы, на поверхности, но в то же время ускользает от внимания. Выстроить простую систему оценок, взглядов, поведенческих мотиваций, доступную каждому. А вам, уважаемая Карлотта, – я искренне желаю понять: вы совершили ошибку и за нее поплатились. Тема моей книги и ваш поступок – разные вещи. Если банк 20 раз грабили безнаказанно – извините, я утрирую, – это не значит, что это разрешено. И наказанный грабитель, попавшийся на 21-ом ограблении того же банка, садится в тюрьму вполне заслуженно. И вряд ли требует его оправдать, потому, что организаторы предыдущих грабежей гуляют на воле. – Кеннет говорил это очень серьезно, но зал на последних словах взорвался смехом и аплодисментами. Сравнение и впрямь прозвучало убедительно. А Кеннет продолжил, уже обращаясь к Джоанне:

– Я знаю тебя много лет. И твое умение сделать соратниками людей, с которыми ты работаешь – это общеизвестный факт, я всегда восхищался. Известно, что твоя команда – одна семья, в которой сложились дружеские отношения. Уверен, что ты гордишься своим коллективом, а твои сотрудники гордятся тобой. Как это тебе удается?

– Никогда не задерживаю бонусы и выполняю обещания. Очень помогает. – Джоанна почувствовала, что сейчас очень кстати напомнить коллегам, как на самом деле комфортна жизнь ее команды. – Работа творческая. Нетворческих профессий в коллективе нет. Но для тех, кто выкладывается и делает все для нашего общего успеха – моральная поддержка и материальные поощрения необходимы, у нас это своевременно. Это несправедливо – обижать людей, я об этом всегда помню. Потому что я не всегда была телебоссом и владелицей бизнеса. Я начинала маленьким репортером на провинциальной студии и часто думала, как бы я поступала, если бы сама стала руководить. Я обещала себе относиться к людям внимательно, интересоваться их проблемами. Только так создается команда, работающая результативно. Для меня важна личность каждого. Поэтому у нас, я надеюсь, нет проблем индивидуума, задыхающегося в тисках корпоративного бесчувствия.

Аудитория восторженно зааплодировала.

Джоанна улыбалась, ведь она сказала правду. Она очень много делала для каждого, вовсе не являясь бездушной хозяйкой, которая забывает о поощрениях и не выполняет обещаний Ей вдруг стало больно и горько – её команда этого не ценит и готова идти за провокаторами, не раздумывая. Это как предательство. Ей наплевать на Кеннета, в конце концов, они чужие друг другу, – он просто проходимец, и нет ни сил, ни желания это доказывать. Но люди, с которыми она каждый день в одной упряжке прекрасно знают, сколько сил она тратит, чтобы студия работала безупречно!

Жаль, сейчас не та ситуация, шоу продолжается, не время обратиться к ним открыто. Как всегда – она стиснута рамками эфира. Правила, писаные и неписаные, всегда одно и тоже. Что-то не так, неправильно. И давно. Традиционно не так и традиционно неправильно. Не сломаешь.

Она вспомнила, что Карлотте пора занять место в зале и взглядом подозвала Денизу, бодро заканчивая эпизод:

– Карлотта, не отчаивайтесь. Я очень надеюсь, что встреча в программе поможет вам в будущем – случайности ждут на каждом шагу, не пропустите шанс! Я уверена, что мы увидимся снова и расскажем об успешном трудоустройстве Карлотты Талман. Спасибо, Карлотта! – А про себя подумала, что можно взять ее на работу. Соображает она нормально, ничего такого страшного не учинила, а держится хорошо, и владеет собой, так что у Роберто появится очень активный собеседник. Который, она надеется, не станет делать что-то вопреки ее воле. – Дениза, аккуратно передвигаясь, помогла Карлотте подняться с дивана и они бесшумно покинули центр студии. Джоанна снова заговорила с Кеннетом:

– И ты совершенно прав! Люди делятся на тех, кому есть, что сказать – и тех, кто в растерянности. Слово, сказанное вовремя, иногда помогает кому-то выжить. Поэтому я со словами осторожна. Я люблю тех, кто со мной работает. – Аудитория снова зааплодировала, раздались возгласы «а мы любим тебя, Джоанна!», на ее глазах показались слезы, пришлось сделать усилие, чтобы взять себя в руки. Но глаза на мокром месте, ей подали платок, она отмахнулась.

Слова Кеннета вернули ее к реальности. Что это с ней, в самом деле? Она почувствовала, что окончательно потеряла власть над собой, не помнит, что именно собиралась говорить Кеннету. И уж, конечно, нет смысла вызывать дополнительных гостей шоу, тех «двоих про запас», которые могли бы помочь вернуться к первоначальной идее. Могут и помешать. Ситуация вырвалась из-под контроля. Невероятно! Такого с ней не случалось уже много лет!

– Я смотрю на тебя, Джоанна – и я чувствую гордость, что знаком с тобой, помню тебя совсем молоденькой девочкой. Ты мало изменилась внешне – стала даже красивее, сильнее, я вижу уверенную в себе женщину, полную сил. Но эта розовая блузка подчеркивает скрытую романтичность твоей натуры как нельзя лучше. Ты – само совершенство, идеальная героиня нашего времени! – Зал взорвался аплодисментами, люди с трудом удерживаемые ассистентами, пытались вскочить с мест, приблизиться к Джоанне. Кеннет продолжал уже совсем торжественно. «Или торжествуя?» – пронеслось в голове Джоанны.

– Я знаю, что завтра – твой юбилей. Это радостная дата, потому, что неотразимая, остроумная, непревзойденная Джоанна Джойс достойна самых горячих похвал. Я уверен, что много теплых слов произнесут в твой адрес. Завтра. Но добрые слова не бывают неуместны. Поэтому, я не думаю, что обижу тебя, если, слегка опережая события, пожелаю прекрасной женщине, любимице миллионов, – счастья и удачи! На многие-многие годы вперед!

Овации почти заглушили концовку речи. Ассистенты не могли сдержать восторженных зрителей, желающих приблизиться к любимице миллионов. Она окружена кольцом людей – что-то выкрикивающих, пытающихся коснуться ее руки. «Мы с тобой, Джоанна!» – только и различалось в гуле хаотических звуков. Операторы искали выразительные планы, чтобы передать происходящее наилучшим образом. В этом она не сомневалась – они хорошо тренированы и знают, что делать в подобных случаях. Но Джоанна встрепенулась – эфир прямой и завершить программу лучше сейчас, во время всеобщего ажиотажа. Негромко скорректировала действия группы по внутреннему микрофону:

– Рон, ты на месте? Хорошо, берешь меня, а остальные камеры – только планы зрителей. Аппаратная, вы меня поняли? Как можно больше аудитории в кадре! Финал на моем плане, на титрах – зрители. – Она смотрела прямо в объектив. Лучезарно улыбнулась и заговорила, выдержав паузу:

– Шоу – это главная и лучшая часть моей жизни. А в жизни, как и в шоу, – ничего нельзя распланировать наверняка. Но бывают радостные события, выпадают счастливые дни – и мы не сетуем не непредсказуемость. В жизни всегда есть место для виртуозных импровизаций. Возможно, в этом и заключен тот самый смысл жизни, который веками ищут самые блестящие умы человечества. Поэтому я не в обиде на Кеннета Томпсона за неожиданный поворот в программе. Я благодарна всем, кто нас смотрит. Помните – я вас всех очень люблю! С вами была Джоанна Джойс. – После этих слов Рон еще какое то время держал ее крупный, а потом стремительно вышел из-за камеры, устремляясь к ней:

– Это было потрясающе, Джо! Настоящий слалом, столько эмоциональных перемен в настроении, программа и правда живая, полная естественность, такое редко случается. Классное шоу, супер! – и все работающие в студии присоединялись к нему в похвалах и восторгах. Она различила и Денизу, и Роберто, пытающихся обнять ее, пожать ей руку.

– Спасибо, друзья, спасибо! Я тронута, и это верно, шоу сегодня получилось! Благодаря вам, друзья! С вами приятно работать! Все четко, на этом фоне любая импровизация успешна! – Джоанна пожимала руки коллег, благодарила, потом увидела Кеннета. Все еще улыбаясь, но уже не с таким заразительным энтузиазмом, он поднялся со студийного дивана, активно двигал пальцами, растягивал плечи, даже присел несколько раз, демонстрируя, что разминает затекшие конечности:

– Тяжело сидеть, почти не меняя позы и держа голову, как указано оператором, – заметил он, поймав на себе ее взгляд.

– К этому привыкают быстро. В остальном ты – готовый профи! – Джоанна подошла к нему поближе, крепко пожала руку: – Горжусь, что представилась возможность встретиться. Так что, если будут проблемы – можешь спокойно рассчитывать на успех как телеведущий.

– Джоанна, таких, как ты, больше нет, а сомнительные личности мельтешат на экране в невероятном количестве.

– Надеюсь, ты не имеешь в виду себя, говоря о сомнительных личностях? – невинным голосом поинтересовалась она.

– Нет, я о тех, кто уже нашел применение в этом непростом ремесле. – Кеннет явно устал и не слишком хотел продолжать перепалку. Он выдохся. Схватка с Джоанной потребовала от него полной концентрации. Он чувствовал себя измотанным – хотя и довольным, что выкрутился из сложной ситуации. То, что она собиралась сделать из него посмешище, он понял довольно быстро. Что получилось в результате, он еще не оценил, как следует, но ощущения недовольства собой не появилось. – Мне пора. Я надеюсь на скорую встречу. Всегда счастлив увидеться.

– Спасибо, Кеннет. Уж не взыщи, если что не так. И знаешь – с тобой говорить интересно. – Это она сказала искренне. Потом повернулась к публике с улыбкой на устах, и без устали рассылая воздушные поцелуи, стала пробиваться к выходу. По дороге наткнулась на Карлотту. Та смотрела на нее с обожанием.

– Ах, вы не представляете, что для меня значит видеть вас так близко и говорить с вами! Мне даже не так важно, что именно случилось в программе, но счастье – видеть вас!

Милая дама готова разрыдаться! И это не попытка играть, она так чувствует! – подумала Джоанна, обрадовавшись, что не ошиблась в ней. Она мягко взяла Карлотту за руку, прерывая поток благодарственных фраз и коротко сказала:

– Вы сможете видеть меня гораздо чаще. Я предлагаю вам работу в «ДД-студио». В понедельник приходите к десяти и обратитесь к Питу Кончевски. Скажите, что я велела зачислить вас на должность ассистента по работе с аудиторией. Вам все объяснят. Это непросто поначалу. Я уверена, у вас получится. До встречи.

Джоанна пробивалась к выходу, раздражаясь, что ассистенты не могут организовать порядок в студии. В конце концов, когда приглашено столько народу – нужно быть наготове, что может случиться всякое. Что они вот так столпятся, сгрудятся, перекроют выход. Недопустимо! За этим надо следить! Такое ощущение, что некому. Идиоты. Команда, которой она гордится. Все это неправда. Впрочем, Пит занят ее вечеринкой, Дэрриэл наверху в аппаратной. Она с ужасом поняла, что этими двумя именами и ограничивается список людей, на которых можно положиться, они умны, опытны и надежны. Потому и решают любые проблемы, – да, незаменимы, даже если отбросить многолетнюю дружбу. А как ее отбросишь? Как перечеркнешь?

Дэрриэл обычно ждала ее после записи у выхода, они вместе поднимались в кабинет наверху, обсуждали детали – или просто пили чай, вспоминая забавные моменты в программе. А как это будет сегодня? Сегодня она ломится к выходу, теряясь в толпе, и никак не может дойти до двери. Дадут они ей возможность выбраться отсюда или нет?

Ощущение закрытого зловещего пространства, она не страдает клаустрофобией, она должна выбраться отсюда, немедленно! но не может найти дорогу. Ей показалось, что она навечно останется в окружении посторонних людей, что-то выкрикивающих, стремящихся к ней прикоснуться.

Толпу она ненавидела. Ей стало страшно. Она не сдержалась и закричала. Очень громко, не пытаясь даже сделать голос приятным:

– Я прошу всех успокоиться и покинуть помещение студии! Расступитесь! Я хочу выйти отсюда, пропустите! – отбивалась она от чьих-то цепких рук. – Тишина в студии! Разойдитесь! И прекратите меня трогать! Я устала, я смертельно устала! Непередаваемо устала! – люди понемногу притихли. Она устремилась к дверям, пытаясь идти медленнее и улыбаться. Но улыбка получилась странной – глаза выражали отчаяние. Она не оглядывалась и не смотрела по сторонам, никого не видела вокруг. Коридор, лифт, снова коридор. Люди останавливались, пропуская ее, провожали растерянными недоуменными взглядами.

Джоанна почти бежала, сдерживаясь из последних сил. И только оказавшись, наконец, в кабинете, она рухнула в кресло у стола и разрыдалась в голос:

– Мерзавец! Шаромыжник! Ничтожество!

Впрочем, почему ничтожество, если он без особых усилий сыграл главную роль в программе и сделал «Шоу Кеннета Томпсона»! Из «Шоу Джоанны Джойс» – и в непосредственном присутствии легендарной хозяйки. Да, он талантлив, раз ему это удалось без особых усилий. Она играла роль, которую он для нее предназначил. Виртуозно, ничего не скажешь! С другой стороны, ее подвела самонадеянность, всегдашняя и уже многолетняя уверенность, что никто не посмеет с ней так поступить. Не подготовила шоу по-настоящему, не встретилась с участниками заранее. А те двое, с которыми она даже не познакомилась! В результате, только Карлотта, как свидетельство негативного влияния книги – и Кеннет обставил ее мгновенно. А потом и вовсе разыграл свою партию. И блестяще разыграл! Сделав Джоанну центром внимания, любимицей публики, добрым чутким боссом, заставив ее говорить прочувствованные слова. И как он угадал, что момент верный, и у нее не будет другого выхода?

Да он просто знал это заранее. Знал о проблемах вчерашнего дня, точно рассчитал, что ей необходимо утрясти разлад в коллективе. Действовал наверняка. А она-то, почему расслабилась и пошла за ним, как послушная овечка? Почему не нашла неожиданную линию отпора, не перехватила инициативу? Разве не случались подобные истории, из которых она выходила с честью? Она задумалась.

Раньше – да, случались. Но так давно! Во времена начинающей Сильвии, разве что. Это школа, которую она прошла, а учится она быстро. Теперь Джоанна уверена, что такого рода вещи позади. Что никто не посмеет. А он посмел – и показал, что это не так трудно. Не трудно много лет назад с глупышкой Сильвией, не трудно и сегодня, с Джоанной. Никакой разницы. Она легко поддалась, будто снова превратилась в Сильвию. По его желанию, по его велению. И он всегда сможет щелкнуть ее по носу. Красиво, снисходительно и элегантно. Сволочь.

Это верно. Но она-то, она! Жизнь, опыт – просто иллюзия? В студии собрались напористый и блестящий интриган Кеннет Томпсон и маленькая Сильвия Трентон. Старые друзья отпраздновали встречу и привели публику в восторг. Он – настоящий стопроцентный мачо, а она – романтическая девушка, у которой нет опыта общения с настоящими мужчинами. Что правда, кстати, которую она тщательно скрывает ото всех и от самой себя. И если опытный наглец вломится в ее жизнь, как сегодня Кеннет вторгся в шоу – то она окажется совершенно беспомощной, поэтому интуитивно держится за Саймона. Он хоть и двуличный подонок, но слаб и предсказуем. Это успокаивает. Душевная травма после короткой истории с Кеннетом, которую она давным-давно пережила, оказалась глубже и серьезнее, чем казалось. Как девочка неглупая и одаренная – она стала интуитивно избегать тех, кто может причинить сильную боль. Боль опасна. Она хотела жить.

И не хотела, чтобы это шоу состоялось. Совсем не хотела. В этом и причина. Она не умеет делать хорошо то, чего ей делать не хочется. Ее согласие вынужденно, значит это возможно – вынудить Джоанну Джойс делать то, с чем она категорически не согласна. Тогда что происходит? Все достижения – иллюзия, раз богачка, хозяйка всемирно известного телешоу мгновенно поддается давлению продюсера. Имя, ставшее символом долгосрочного успеха, превращается в чью-то игрушку, в средство для достижения цели. Чужой цели, которая Джоанне совершенно безразлична.

Стоп, хватит. Глубокие погружения ни к чему хорошему не приводят. Надо поспокойнее, надо отвлечься, повторяла она про себя. Джоанна схватила со стола графин с водой, пыталась пить прямо из него. Вода попадала в нос, текла по щекам, по подбородку. От щекотания в носу и горле она зарыдала еще сильнее. Попробовала налить воду в стакан, но дрожали руки. Наконец, получилось. Залпом его опустошила, и перевела дух.

Рыдания понемногу утихли, плечи перестали сотрясаться конвульсивными толчками от каждой новой мысли. Джоанна прошла в ванную, умылась. Голова раскалывалась на части, которые невозможно соединить. Она решила не принимать таблетки, утром ей совсем не понравилось их действие. Размягчающее, отупляющее.

Пройдет. Срочно в Хэмптон, отключиться от этих мыслей, запретить себе думать. Довольно. Там люди, которые ее любят, там Зельма, Пит. В Хэмптон и немедленно!

Джоанна нажала кнопку, вызывая Женни в кабинет.

Та вошла, растерянно улыбаясь:

– Джоанна, я не хотела беспокоить, но есть проблема и я не понимаю, что делать. Роберто собрал коллектив. Объявил, что вы намеревались устроить последний вечер для Дэрриэл. Но Дэрриэл сообщила, что идти туда не собирается. Ждут вас. Что передать? – Женни смотрела на нее вопросительно, явно не понимала, что происходит.

– Передай, что я плохо себя чувствую. Очень плохо, и должна срочно ехать домой. Присутствовать не смогу. Передай, что мы переносим этот вечер на конец следующей недели. С понедельника я беру небольшой отпуск. Когда появлюсь в студии, мы обсудим дату. Передай, что я признательна за хорошую работу сегодня. Роберто Санчесу привет и наилучшие пожелания. Вызови мне шофера, срочно. – Джоанна помолчала. – И соедини меня с Дэрриэл. Если она еще не ушла. – Женни кивнула и вернулась в приемную. Через несколько минут по громкой связи раздался голос Дэрриэл:

– Джоанна? Что-то случилось?

– Нет. Спасибо тебе за сотрудничество. Сегодня ты, как всегда, работала безукоризненно. – Она помолчала. – Я хочу уточнить, придешь ли ты завтра в Хэмптон.

– Не знаю. Возможно, я уеду завтра утром.

– Надолго?

– Меня здесь ничего не держит. Куплю домик где-нибудь, подальше от суеты. – Молчание. Обе женщины молчали, не находя слов. Или сдерживаясь, чтобы не наговорить лишнего.

– Не надо уезжать. – Джоанна прервала паузу, наконец. – Или уезжай просто на недельку. – Она говорила очень спокойно. – Развеяться. Потом возвращайся – и все будет по-прежнему, обещаю. Не отвечай ничего. Подумай.

– Ничего не бывает по-прежнему. Ты это знаешь лучше меня. Но я подумаю. Если завтра не приду – это ничего не означает. Объясни, что я нездорова, привет всем. Да, очаровательную Хезер поцелуй от меня, удачной вечеринки!

– Спасибо, непременно, – Джоанна отключила связь. Еще одно пожелание удачи, автоматически отметила она про себя. Правда, удачной вечеринки еще никто не желал.

Вошла Женни и объявила, что машина ждет у центрального входа.

– Прекрасно, – Джоанна встала из-за стола, взяла сумку, проверила наличие ключей, блокнота, портмоне, надела огромные солнцезащитные очки, закрывшие пол-лица, и схватила со спинки кресла широкий шифоновый шарф нежно-абрикосового цвета. Набросила его на голову и, старательно укладывая фалдами легкую ткань, вышла из кабинета.

С шофером Джеком – молчаливым черным здоровяком неопределенного возраста, открывшим перед ней дверцу черного, блестящего лаком лимузина, Джоанна не поздоровалась, только кивнула. Он работал у нее много лет, привык к любым настроениям хозяйки.

А действительно, сколько ему лет? – подумала Джоанна. Вроде молод, а вроде и не очень. Впрочем, это неважно. Оказавшись внутри махины, служившей и кабинетом, и комнатой отдыха на колесах, она первым делом задернула шторки. Чтобы никаких лиц, никаких дорожных впечатлений. Это так замечательно, – больше двух часов никого не видеть!

Она выключила телефон, достала из мини-бара бутылку диетической кока-колы. Холодная, пенящаяся жидкость наполнила стакан. Стыдно, наверное, но она обожала кока-колу. И чипсы, которые всегда наготове.

Впервые она оценила достоинства лимузина давно, когда отношения с Саймоном только начинались. Бурные признания, клятвы. Выяснения отношений. Его требования видеться чаще, меньше работать. Джоанна наняла этот корабль мегаполисов просто для того, чтобы они могли поговорить наедине. Там, где их никто не видит.

Они катались по городу пять часов. Пожалуй, самое запоминающееся свидание. Потом он как-то не сдержался – они ссорились, они так часто ссорились! – и заявил: «Ты не можешь взять меня в аренду, как лимузин!» В отместку, она купила эту машину вместе с шофером. Чтобы не брать в аренду. Смешно.

Как все это смешно. Джоанна достала из мини-бара небольшую бутылочку виски, добавила немного в стакан с колой. Пора успокоиться, снять напряжение, уныло пульсирующее у бровей, мерным ритмом тычущее где-то над левым ухом…

Виски слегка обжег горло и откликнулся в желудке приятным расслабляющим теплом. Как хорошо. И никого вокруг. Нету Кеннета с искренним взглядом и элегантно лысеющей макушкой, нет теток, желающих худеть, нет женщин, сидящих на пособии, с которыми она регулярно встречается в студии, вникая в то, как тяжело им живется. Какая разница? Они ничего не могут – вот и все. Ей нет до них никакого дела! Она, добившаяся всего самостоятельно, умудрившаяся сколотить огромное состояние – всхлипывает вместе с лузерами, вытирает им сопли. Как сегодня смешной Карлотте, которая придет к ней трудиться ассистентом, Карлотта будет безумно признательна! И хорошо еще, если не примется за организацию забастовок за компанию с Санчесом. Ведь люди никогда не чувствуют благодарности.

Люди просто ничтожны. И смешны.

Она снова попыталась остановить поток мыслей. Ужасных, убивающих мыслей. Коротко взглянула в большое зеркало над мини-баром. Уверенная женщина в расцвете сил и красоты. Совсем, как Юла в фолкнеровском «Особняке». Только одно: не так желанна для мужчин. Впрочем, успех у мужчин не помешал Юле в расцвете сил красоты застрелиться. Даже способствовал. Джоанна подумала об этом почти спокойно. Поглядела еще раз на женщину в зеркале. Вспомнила, что когда-то Сильвия мечтала стать именно такой.

А еще Сильвия мечтала не жить долго. Мечтала искренне. Маленькая Сильвия считала, что это ни к чему, лишние хлопоты. Жизнь надо отпраздновать, отшуметь, отгулять, непременно остаться в памяти на многие годы вперед, но уйти вовремя. В расцвете.

И еще она вспомнила, как Сильвия…

Нет, эти воспоминания она себе запретила. Раз и навсегда. Но, наверное, где-то глубоко-глубоко внутри постоянной занозой сидит. Красной нитью бликующее «тогда, в Цинциннати» стало напоминанием.

И перорвало плотину, и поток невнятных сперва образов – режущих душу, скребущих, саднящих… все отчетливей и ясней.

Тогда, в Цинциннати, Сильвия залетела с одной ночи, забеременела мгновенно, как кошка – а отец ребенка, бравый развозчик пиццы Кеннет Томпсон, только смеялся над нею и видеть не хотел. Она так и не призналась ему. Впрочем, как можно признаться тому, кто тебя в упор не видит? Отвергнутая Сильвия мучилась непереносимо. Ощущала себя ошибкой природы, родившейся просто по недоразумению. В какой-то момент она поняла, что сходит с ума от постоянных слез и самобичевания, даже пыталась покончить с собой, но выжила. Сильно тогда перепугалась, зато быстро решила проблему – нашла врача и деньги. Ей сделали подпольный аборт, лишь чудом не закончившийся трагически – на следующий день началось сильное кровотечение, поднялась температура. Врач прибыл снова, мучительная процедура чистки повторилась практически без наркоза. Сильвия орала от боли, но летального исхода удалось избежать. Но не удалось избежать необратимых последствий.

Она никогда не сможет забеременеть снова. Она стала бесплодной. Что нигде не упоминала, не произносила вслух. Просто женская жизнь превратилась в череду несуразностей. Не вполне женщина, благодаря славному малому Кеннету, ныне писателю, рьяному защитнику обиженных, примерному мужу и образцовому отцу. Глупо все получилось. Тогда глупо. А теперь бессмысленно и непоправимо. И ощущение неполноценности, так тщательно скрываемое. И даже сейчас, при одном воспоминании – просыпается незабытая давняя мука. И невыносимая, резкая и острая боль внизу живота – совсем, как тогда, в Цинциннати…

Два с лишним часа поездки, наконец, закончились. Под колесами машины заскрипел гравий на дорожках хэмптоновского дома Джоанны. Машина затормозила, медленно приближаясь к парадному входу – хозяйка любила подъезжать прямо к плоским ступенькам. Приехали! Голос Пита, вышедшего навстречу.

– Наконец-то!

Шофер открыл перед ней дверь. Джоанна вышла, постояла на крыльце светящегося огнями дома. Вид, открывшийся взору, ошеломил.

– Боже, какая красота! – почти непроизвольно вырвалось у нее.

– Освещение репетируем. Для завтрашнего приема. Нравится? – Пит Кончевски, верный партнер, юрист, хранитель финансов и распорядитель на все случаи жизни, – обвел широким жестом разноцветную партитуру иллюминации. И впрямь, партитура. Через мгновение пространство наполнилось звуками, подчеркивая музыкальную природу освещения, задуманного модным дизайнером.

– Пит, ты просто волшебник! Как всегда, продумано все. И ты не хочешь меня поцеловать? – она подставила щеку, которую он неловко чмокнул. Тогда она сама расцеловала его. В обе щеки. Он совсем смутился. Посмотрел на нее – сложным, встревоженным взглядом. Впрочем, он всегда на нее так смотрел. Джоанна привыкла сознавать, что в глубине души он любит ее. Просто не решается проявить чувства, она не раз смеялась про себя, что не все потеряно. Пит придет к ней на зов в любую минуту.

Впрочем, у каждой женщины есть обожатели, не решающиеся проявить свои чувства. И когда им предоставляют эту возможность, они пугаются и предпочитают сбежать, спрятаться, отсидеться где-нибудь – все, что угодно, лишь бы оставить все как есть, Джоанна это понимала.

Пользовалась услугами и профессионализмом Пита, никогда не скупилась, выражая признательность, а он оставался верен как собака. Когда-то его жена Келли поработала личным стилистом Джоанны Джойс. Очень недолго. Творческий союз оказался малоудачным. Джоанна в тот год вошла в десятку наиболее дурно одетых звезд. Келли она уволила – на первый взгляд, рискуя, но на самом деле, даже не опасаясь, что незаменимый Пит уйдет.

Знала, что он предан прежде всего ей. И важно ничего не менять. Умный, точный и обязательный Пит выполнял обязанности, по меньшей мере, пяти сотрудников. Или двадцати – все индивидуально. Невысокий и сухощавый, с длинным лицом и короткими седыми кудрявыми волосами, всегда в сером костюме с неизменным галстуком-бабочкой. Тоже серой. И светлыми глазами. Кстати, за столько лет она не удосужилась понять, какого они цвета. Серые или голубые. Или зеленоватые. Джоанна приблизилась к Питу вплотную.

– Фейерверк мешает разглядеть. У тебя глаза серые или голубые? – спросила она с искренним интересом.

– Когда как. Иногда серые, а иногда голубые, – ответил он просто, даже не меняя выражения лица. Потом добавил тихо: – Что-то случилось? У тебя странный взгляд.

– Ничего. Все в порядке. – Она растерялась, даже смутилась. Вспомнила, почему взгляд кажется странным. Вспомнила – и чуть не скорчилась от боли внизу живота. Но сдержалась. Почти без напряжения в голосе добавила

– Просто очень устала. И голова болит. Я пойду в кабинет. Мне надо побыть одной. Скажи Зельме, что я не голодна. Хорошо? – она нежно положила руку на плечо Пита, будто хотела ободряюще хлопнуть, но получилось как-то неловко и многозначительно, потом рассеянно улыбнулась и прошла в дом.

– Да, конечно. Но потом я бы хотел, – начал он, глядя на нее несколько обескураженно. Столько распоряжений сделано, ему хотелось отчитаться, посоветоваться.

– Я спущусь, – уже на ходу обернулась Джоанна. – Очень скоро. Полчаса, от силы час. Приду в себя и вернусь, мы договорим. Обещаю. Попей пока чаю. Или освещение порепетируй. Здорово как переливается, даже голова кружится. Немного. – Джоанна еще раз оглядела светящийся дом и праздничные гирлянды в саду:

– Красиво так! – выдохнула она снова, и поняла, что не хочет ничего говорить. И пусть вокруг ни души.

В холле возились девушки-горничные, наводя последние штрихи марафета. Джоанна метнулась в кабинет, и тут же повернула ключ, запирая дверь изнутри. Внезапно почувствовала, что нет никакого желания даже пошевелиться. Затуманенным взглядом оглядывала помещение, прислонившись к деревянной поверхности двери. Массивные дубовые шкафы, огромный стол. «Основательная и серьезная мебель для обстоятельных и серьезных людей», – вдруг вспомнила, как они смеялись с Саймоном, когда увидели этот слоган в каталоге. Сначала понравился слоган, потом шкафы и стол. «Действие действительно действенной рекламы» – тараторили оба, соревнуясь в скорости и отчетливости выговаривания. Победитель целовал побежденного. Или наоборот. Она уже не помнила. Неважно. Столько времени прошло.

Кабинет – единственная комната в доме, где в течение этой недели никто не усердствовал, приводя обстановку в надлежащий вид. Горничная лишь слегка смахивала пыль. К вещам в кабинете притрагиваться запрещено.

Взгляд Джоанны блуждал, она машинально подошла к витрине, открыла стеклянную дверцу. Из высокой бутылки плеснула виски в кристаллами переливающийся стакан, огненного цвета жидкость заискрилась.

Сделала большой глоток. Теплота прошла по телу – приятная, расслабляющая. Наконец-то. Просто сесть в кресло и выдохнуть. Подумать. Образ огромного колеса, крутящегося безостановочно и бесцельно, снова возник в сознании. Думать не получалось.

Она не владеет ситуацией, ее можно дергать за веревочки. Власть и свобода – лишь ширма, за которую она прячется. Нестойкое сооружение рассыпается при первом порыве ветра. Королевство кривых зеркал, из которого не выбраться. Когда-то она молилась: «Господи, пошли мне возлюбленного! И пусть он будет хорош собой, а если щедрость твоя безгранична – сделай так, чтобы он был высоким!» Насмешка судьбы. Приговор. Бог услышал молитву, и отнеся к просьбе серьезно. Она получила Саймона. Красивого и высокого. Мужчина, которого она много лет настойчиво представляет миру как жениха – законченный гомосексуалист.

Все правильно. Достижения бесценны, потому что фиктивны. Ее мучают несуществующие фантомные боли воспоминаний. Джоанна Джойс не существует. Фантомная женщина – просто имя, оболочка. Движется, действует, притворяется живой и властной. И счастливой. Стоп, а как на самом деле ее зовут?

Альбом со старыми фотографиями на столе. Она открыла его. Прекрасное лицо бабушки Анны. Неукротимая, полная веселой энергии Сильвия. Полна надежд и ожиданий. Все сбылись.

Как откровение, ясная и простая мысль: Джоанна Джойс должна умереть. Прямо сейчас. Прямо сейчас, да.

Она поднялась из-за стола, нащупала в глубине витрины маленькую бутылочку. Джоанна сначала лишь прикоснулась к заветному африканскому пузырьку. Только прикоснулась. Придвинула его и решительным жестом выдернула крепко сидящую пробку. Золотисто-коричневый сок заиграл в хрустале, удивительно – выглядел в точности, как виски.

Со стаканом в руке, она стояла посреди кабинета. Глаза загорелись, как перед съемками нового варианта шоу, Джоанна всегда возбуждалась при появлении свежих идей. Мозг работал интенсивно, но не вполне адекватно происходящему. Ведь смерть – это просто слово, пока человек еще жив. Мысль о самоотравлении не вполне увязывалась в сознании с тем, что все на этом закончится – и наступит полная темнота, молчание, бездействие. Небытие. Она устала от самобичевания, она хотела прекращения боли.

Впрочем, самоубийства часто совершаются от усталости. Изможденные внезапными открытиями страдальцы практически не осознают, что страдания и жизнь прекратятся одновременно. Навсегда прекратятся. Для суетного человеческого эго слово «навсегда» – неприемлемо. В полной мере для понимания недоступно.

Джоанна подумала, как завтра будут потрясены многочисленные гости. Убитые горем лица. Собравшиеся скорбят о потере, искренне переживают. Идея нравилась ей все больше и больше. Умереть накануне хорошо организованного юбилея – это гениально!

Но вдруг Джоанна вскрикнула от неожиданности: она совсем забыла, что останутся деньги. Огромное состояние, которое заработано за долгие годы, возможно, не очень одухотворенного – но честного труда. Кровью и потом. Деньги с неба не валятся. Сейчас уже не время думать, это везение или особый дар. Не имеет значения. Неважно.

Джоанна села за стол, взяла лист бумаги и вывела четкими большими буквами: «Завещание», – и впервые отчетливо поняла, что завещать состояние некому. Забавно звучит: «ни ребенка, ни козленка, ни мужа, ни матери». Вроде как нормально. Привычная шутка одиноких дам, которые много работают. А ведь правда! Ни ребенка, ни козленка, одна. Кругом одна. Полноценна или неполноценна – чушь, не имеет значения. Деньги реальны.

Действительно, в случае внезапной смерти – кому достанутся миллиарды? Не отцу же, гуляке и игроку! С милыми детками и добропорядочной женой. Да, он остепенился в последнее время, но какое это имеет значение? Это он от безденежья остепенился. Свалятся на него миллионы – обезумеет.

Уж лучше завещать университету, в котором она учредила стипендию. Она войдет в историю как человек, который посвятил жизнь работе на благо людей и составил завещание в пользу молодых ученых. Талантливых, полных сил! Внезапно вспомнился Кеннет Томпсон. Он тоже талантлив и полон сил, без сомнения. И вот такие Кеннеты Томпсоны, – безжалостные, произносящие лживые лозунги, – будут учиться на ее деньги?

Напишут слова признательности на какой-нибудь мемориальной доске, единожды в год будет устраиваться нечто вроде поминального бала, «День памяти Джоанны Джойс», например. Ужас. Нет, никогда.

Все нужно организовать правильно. Пит Кончевски? Он может организовать все, что угодно. Но завещание на его имя – полная чушь! Кто знает, как он поведет себя? Он умен, хитер – он, в конце концов, так и не высказал вслух чувства, которые испытывает! Если только он вообще что-то испытывает. Кто знает, что будет делать верный пес, оставшийся без хозяина?

И кстати – любое завещание составляется в присутствии адвоката, заверяется соответствующими подписями. По всем правилам, иначе это лист бумаги, на котором что-то написано. Нет, это невозможно. Не время думать о самоубийстве. Вначале нужно привести в порядок финансовую сторону вопроса, в этом нет никакого сомнения. Иначе, – как она будет выглядеть в глазах людей? Что о ней скажут?

Она все наладит, она начнет заново, она исправит ошибки, найдет хорошего мужа, помирится с Дэрриэл, успеет закончить полезные начинания. Как мать Тереза, с любовью к людям. Добьется принятия поправки к закону «Обязательное и бесплатное лечение детей – наркоманов». Создаст и возглавит Фонд спасения от наркотической зависимости. Деятельность, вызывающая уважение, скептики онемеют. Она знает, что делать, она в порядке!

В воображении опять возникла толпа гостей юбилейной вечеринки. Лица из скорбных превратились в радостные. Оживились. Приглашенные улыбаются, наперебой произносят комплименты, желают счастья и долгих лет. Восторг, поздравления, пусть неискренние, пусть. Главное – восторг!

Ей снова захотелось виски.

Она потянулась к стакану, забытому на столе, поднесла его к губам, и одним глотком выпила, пришлось даже слегка откинуть голову назад. Какой резкий и странный у виски аромат!

Она поняла, что запах у виски неестественный, но поняла поздно, когда увидела дно пустого стакана. Пронеслись в памяти слова высохшей черной старухи, вручившей пузырек с таинственным соком:

– Не открывай пузырек понапрасну. Только пока он закрыт – ты жива. Откроешь – выпустишь смерть наружу. Помни, дочка. Это спасение и погибель, одновременно.

Шум собственного падающего тела показался ей далеким и гулким. Просто звук – она ничего не почувствовала. Нет тяжести, нет веса, и где-то очень высоко звенит легкими колокольчиками умиротворяющая тишина. Она хотела смеяться от ощущения беззаботной легкости. Но смеяться не получалось. Она снова пыталась, но губы оставались неподвижны.

– Это спасение, – последняя мысль растеклась в сознании Джоанны. Раздирающие душу откровения исчезли, рассеялись, она почувствовала освобождение. Боль будто оборвалась. Блаженное состояние истинной свободы и счастья.

Джоанна, впервые за долгие-долгие годы судорожной маеты, ощутила мир и покой.

Убей меня, Джонни, в зелёной долине,

Где розу целует оса,

Убей меня, Джонни, в цветущей долине,

Где духов слышны голоса,

Убей меня там, где качаются ивы,

Где вереска светлая муть,

Убей меня, милый, ведь люди унылы,

Убей, помоги мне уснуть!

В зелёной долине,

Где осы да ивы…[1]

У нее все-таки получилось просто улыбнуться.

Знаменитая улыбка Джоанны Джойс появилась на лице, потом будто впечаталась и застыла. Уже навсегда.

Таечка сновала вверх-вниз перед медленно угасавшим изображением изображением, словно не могла наглядеться.

А я вдруг вспомнила, что случилось там, на Бруклинском мосту. Но вначале я оказалась на Спринг-стрит, прогулявшись немного по Бродвею, в Сохо проспект чудес продолжается как достаточно оживленная, но довольно обычная торговая зона, без гигантских рекламных постеров и театрального ажиотажа. Как и Спринг, но там еще и лавочки на колесиках с поделками-погремушками под тентами, с обеих сторон, если с Бродвея свернуть направо, как это сделала я.

Угловое кафе приютило на несколько минут, я продолжила прогулку без цели, как мне казалось. Рассматривала безделушки разложенные на передвижных прилавках, так много ерунды – бусы, браслеты, шляпы и панамки, сумки и кошельки, разноцветная мешанина, любопытно, кто все это покупает. Дешевые сувениры для туристов, в бутиках Сохо цены несусветные. Смуглый бритоголовый паренек протягивает мне пластмассовый брелок «в память о Нью-Йорке», купите, недорого. Я отмахиваюсь с улыбкой, объясняю, что не ищу ничего конкретного, просто гуляю здесь разве нельзя? – Можно, конечно, здесь люди прогуливаются, но по ходу покупают сувениры, ведь всегда есть, кому их подарить. – Мне некому дарить сувениры, – печалюсь в ответ, и смотрю на него рассеянно, почти перешла к следующему лотку. Почти.

Торговец явно арабских кровей, смешно, что я думаю о нем, как о лошади… Простенькая белая майка с короткими рукавами, открывающими накачанные бицепсы, на шее – клетчатый платок, небрежно накинутый, а не повязанный специальным образом, как принято у мусульман. Жарко, наверное. И вдруг я застыла, не в силах сдвинуться с места. На крепкой шее паренька сверкнул необычный кулон на тонкой цепочке, я всмотрелась машинально, походя. Крест и круг, бриллианты с сапфиром посредине. Мой потерянный анкх – на шее уличного торговца. Ошибки не может быть, второго такого не существует, Марии я верю. Взгляд у меня странный, видимо, торговец глядит на меня с беспокойством, оглядывается по сторонам, к нему тут же подбегает приятель, они перешептываются, к ним спешит еще один…

– Это мой знак, откуда он у вас? – кричу я, вцепившись в украденный анкх, так нелепо выглядящий на этом ублюдке с крепкой шеей, меня не заботит, что вокруг паренька уже несколько его товарищей по нехитрому бизнесу, меня вообще ничего не заботит, я хочу вернуть свой амулет, исчезнувший, как только я о нем позабыла. Теперь найден, и все снова будет здорово, я верну удачу, верну!!! – Вы меня обокрали, верните немедленно, я полицию позову!

И вот уже какие-то люди обступили меня, я в кольце парней, точь—в-точь таких же, как торговец с моим талисманом на шее, или это мне кажется – некоторые из них бородаты, тот, первый гладко выбрит, но все они лопочут на арабском языке, жаль, я не могу различать диалекты, но через миг я ощутила чью-то ладонь за затылке, и в тот же миг – колющую боль в шее, как после укуса шмеля, дальше не помню ничего.

– Постарайся вспомнить, сейчас у тебя есть такая возможность – увидеть со стороны.

Таечка говорит спокойно, я тоже успокаиваюсь. Сверкание золотых крылышек делает меня бесконечно счастливой, наверное, это ее психотерапевтический прием. – Это важно, чтобы ты сама вспомнила.

И я снова вижу те же лица вокруг, но мы в тесной комнате, прижаты друг к другу, как селедки в банке, а может, это автомобиль, куда меня запихнули, потому что я слышу рев мотора. Меня тискают чужие липкие руки, я почти не вижу их лиц, но слышу пыхтение, гортанные крики, смех. Они смеются мне в лицо, и снова проплывает перед глазами анкх, но я уже не хочу обладать им снова, я отчетливо помню, что с ним хоронят. А я не умру так нелепо и страшно, нет!

Последнее, что помню – это радостное возбуждение, прилив сил и отчаянное желание жить. Я на мосту, никогда не гуляла тут раньше, и теперь не прогулка, я убегаю в ночную свежесть и темень все дальше, посредине широченного моста карабкаюсь вверх, меня почти настигают, но я взбираюсь по балкам на широкие стальные перекрытия, отливающие зеленым в темноте, я балансирую, сохраняю равновесие, перепрыгивая с балки на балку, и вот я уже на перилах, у меня есть возможность держаться за руками за те брусы, что стоят вертикально, конструкция фантастическая, американская гигантомания, супердизайн, а еще говорят, голландцы по этой части впереди планеты всей; и сзади снова слышу голоса, гогочущие возгласы, и кто-то лезет за мной, я не понимаю – зачем? чтобы столкнуть или сграбастать?

И снова вернуться к моим мучителям, нет, не вернусь!

Я помню этот невероятный ураганный восторг, мой восторг, я так хочу жить, и знаю, что все поняла, я теперь смогу, во мне сила и страсть, я буду бороться! Передо мною волшебными струнами вытянулись и висят где-то вдали огни огромного города, который я так люблю, они переливаются, отражаясь в темных спокойных водах Гудзона, и я лечу, лечу туда, то ли вверх, то ли вниз, не понимаю – лечу туда, где огни.

Таечка спокойно смотрела на меня из углубления в молочной нежности шара, она угомонилась и словно уселась поудобнее перед долгим разговором.

– Да, все было именно так. И хорошо, что ты вспомнила именно так. Оптимистически. Слабых и отчаявшихся мы отправляем с трансфер. Психологические срывы, не смогла то, не смогла это, обессилела, лишилась разума от переживаний. Пустое, таких мы списываем. Наташа и Линда, добрая дурочка и гениальная фанатичка. Обе не выдержали предательства. Но исходники достойные, они могут пригодиться в нашей работе.

Решение по ним отложено. Если выявятся проблески твердого сознания – мы тут же сориентируемся.

– А откуда они возьмутся? Линда в сумасшедшем доме, Наташа в тюрьме. И никто с ними не работает. На меня ты столько времени тратишь, мне стыдно.

– Место и время значения не имеют. Время и вовсе штука загадочная – сжимается, разжимается, забегает вперед, потом движется вспять. Мы еще раз дали обеим возможность воплотиться. Пока воз и ныне там, безрезультатно. Подождем.

– А история Джоанны о чем? – спросила я осторожно, почти услышав ответ заранее.

– Ты же все поняла, умница. Джоанна – моя история. Я штопальщица с золотыми крылышками. Властная вершительница судеб, спасающая других, жертвующая собой. Мое новое воплощение.

– Но зачем ты перепутала стаканы?

– Следствие зверской усталости, наверное. Но таинственную пробочку открутила сознательно, а ведь предупреждали, что это к хорошему не приведет. – Прожужжала Таечка снисходительно. – Можешь считать, что меня перевели на более ответственную работу, потому что в последний момент Джоанна была готова действовать, вот что имеет значение. Но виски и яд одного цвета – это круто, ты согласна?

Мы обе рассмеялись, не знаю, как часто это случается с Таечкой. Со мной, после полета в мерцающие огни – впервые.

Таечкин смех оборвался первым. Она вдруг заговорила, как на торжественном собрании совета попечителей какого-нибудь благотворительного фонда:

– Я снова ухожу. Не навсегда, чем бы это ни закончилось, но ситуация форсмажорная. Морталы напряглись, расстарались – и прогрызли дыру, несовместимую с жизнью. Разрыв должен быть устранен, я ответственна за результат. Меня назначили.

– И если тебе удастся…

– … да, я перестану существовать. Зато восстановятся нарушенные связи между причинами и следствиями. Предустановленная гармония вечного спокойствия не терпит. Она возрождается в огне и дыму новых потрясений.

– Я дождусь тебя, Таечка.

– По тебе решение уже принято, ты нам сама помогла. Ты готова. Счастливого возвращения. Устанешь – мы о тебе вспомним, ты станешь Фельдмаршалом Штопальщиц!

– Как Кутузов?

– Даже неудачные шутки – признак выздоровления. – Хмыкнула Таечка. – И помни, коллега: если на небе нет солнца, это не значит, что его нет вообще[2]. А с Бруклинского моста прыгают только отпетые неудачники.

Таечка завибрировала, исчезая, кисельное пространство пузыря стало сужаться, выталкивая меня наружу, стремительное течение подхватило и понесло куда-то.

Но я в сознании, и все хотела спросить, почему со мной столько времени (а сколько, в самом-то деле?) возились, почему выбрали именно меня, почему мне так повезло?

Но Таечки уже не было рядом.

Когда я открыла глаза – рядом сидела Софи, моя возлюбленная дочь, и смотрела на меня, не отрываясь.

– I’m fine, Sophie, – сказала Арина. Но Софи почему-то заплакала.

– Мама, называй меня Соней, пожалуйста. Я очень соскучилась. – Всхлипы резко перешли в рыдания, которые невозможно остановить. – Ты целых пять дней не приходила в себя, мы все измучились.

Арина подняла глаза, обвела взглядом комнату, за окном – манхэттенские высотки, она поняла, где находится. Госпиталь Lenox Hill. За занавесками, но добротная палата, отдельная. Тэд, Стивен и Сесили – чуть поодаль, наверное, им запретили приближаться. Лица у них воодушевленные (одушевленные, как сказала бы Таечка). Капельницы, экраны с диаграммами вокруг. Диаграммы Арине понравились. И так много цветов!

– Зачем столько цветов, здесь же не похороны. – Сказала Арина громко.

Как по команде все засмеялись, зашевелились; они тараторили почему-то одновременно, но в шуме голосов Арина явственно различила Таечкино дыхание:

– Удалось.

Звук прошелестел и уплыл куда-то к потолку, еле слышно реверберируя, рассыпаясь беспечным конфетти мельчайших невидимых волн.

Тэд именно в этот момент пытался ее поцеловать, ему мешала тонкая пластмассовая трубка от капельницы; он напоминал огромного преданного сенбернара, радующегося, что снова обрел хозяина, восторженно тыкался губами куда-то в скулу, бормоча не переставая: – Какое счастье, что ты жива, как мне повезло! – Отстраниться она не могла, и заплакать тоже.

Арина улыбнулась вслед угасающему Таечкиному вздоху.

Пока бабочка может летать,

совершенно неважно,

насколько изношены ее крылья.

А если бабочка не может летать,

бабочки больше нет[3].

Примечания

1

Стихи Василия Якупова.

2

Би Дорси Орли.

3

Виктор Пелевин, «Empire V».

Content

Штопальщица
Светлана Храмова

Лог #1. Наташа

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

Лог #2. Линда

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

Лог #3. Джоанна

I

II

III

IV

V

Примечания