Олег Быстров

Летун

Пролог

– Андрюха!.. Помоги!.. Тону!..

Детский крик разносился в стылом воздухе резко и тревожно, словно пожарная сирена. Даже шум воды на бурной стремнине Южанки, и перестук гальки на мелководье не заглушали его, а, казалось, делали ещё страшнее. Нестерпимее…

Зима в Южнореченске короткая, да и настоящие морозы редкость. Так, подсыплет мокрым снежком, ветер пронизывающий, температура чуть ниже нуля. Больше слякоть да насморк, чем настоящая зима. Но в этот год в феврале неожиданно прихватило. На улицах намело настоящие сугробы, городской пруд в парке промёрз чуть не до дна, и там немедленно организовали каток. Климат зимними развлечениями горожан не баловал, молодёжь спешно доставала забытые на чердаках коньки и лыжи. А те, что помладше – санки. На любой горке – смех, детвора, кувыркающаяся в снегу, румяные щёки!..

Только Андрюхе Сосновцеву и Юрке Полухину этого показалось мало. В двенадцать лет всего хочется попробовать. Прибавим к этому также, что Андрей с Юркой считались заядлыми рыбаками. Южанка – речка неглубокая, у города течение имеет тихое. С пристани летом ходит катер на тот берег, по которому сплошь тянуться песчаные пляжи. Любимое место отдыха горожан на выходные.

Но вот если выехать на автобусе за город, да пройти редким лесочком с километр, то попадёшь на «текучку». Здесь течение резвое, по руслу рассыпаны маленькие островки, добраться до которых нетрудно вплавь. Здесь можно уже и порыбачить. А если повезёт, то к вечеру, глядишь, и ухи сварить на костре. Из мелкой рыбёшки, не так чтоб много, но на двоих всегда хватит. И вообще, главное – процесс. Дело-то не в рыбе…

Это всё летом. А в тот раз Юрка предложил рыбалку зимнюю.

– Такой случай, Андрюха! – жарко доказывал он товарищу. – Когда ещё морозы на Южанке будут? Сейчас на острова наверняка по льду перебраться можно. Там есть промоины и полыньи. А вдруг щука по холодку выплывет, или ещё какой зверь?! Айда, попробуем! Пропустим, всю жизнь себя корить будем.

Андрей в щук и сомов, что водятся в неглубоких водах Южанки, не верил, но и огорчать друга не хотелось. И потом, это ж потом сколько времени хвастаться можно – вот, мол, а мы на подлёдный лов ходили!

Поначалу всё шло, как задумано. Доехали на автобусе до знакомых мест, прошли к реке. Вода у берега действительно замёрзла, и между ближними островами стоял крепкий по виду лёд, припорошенный снегом. Но на стремнине бурлила вода, да и ближе к берегу виднелись широкие полыньи. Не те всё же морозы на юге, чтоб надёжно спаять быструю речку. Но отступать рыбаки не собирались.

Вначале перебрались на ближний остров. Прорубили лунку во льду, но хоть и просидели с час, и промёрзли до костей, ничего не поймали.

– Надо ближе к стремнине подбираться, – предложил Юрка.

– Там лёд тонкий, – опасливо возразил Андрюха. – Как бы в воду не загреметь…

– А ты что, боишься? – подначил друга Полухин. – Не дрейфь, Андрюха, прорвёмся. Зато такую рыбину выловим!..

– Это я-то боюсь?! – повёлся «на слабо» Андрей и первым ступил на ненадёжный мостик, ведущий к соседнему островку, что располагался ближе к стремнине. Наст опасно потрескивал при каждом шаге, мальчишке казалось, что вот – ещё шаг, и нога провалиться в обжигающую холодом, ледяную купель. А там бурное течение – захватит, словно в цепкие сети, затянет под лёд, утащит в стылую глубину!..

Но всё обошлось. До островка добрались благополучно. Здесь и лунок долбить не понадобилось – у берега намёрз козырёк, а из-под которого била ключом вода, впадая в достаточно широкую полынью. Друзья примостились на берегу и закинули удочки. Однако время шло, но не то что щуки, обычной плотвички на крючок не попадалось.

– Надо забросить леску на глубину, – решился Юрка. – Там точно рыба есть, это я тебе говорю.

Андрей не успел ни возразить, ни вообще сказать что-либо, а Полухин, воинственно выставив вперёд удочку, пополз на пузе к краю козырька. Потрескивал лёд, шумела вода, вырываясь из-под ноздреватого панциря мощными струями, и, пересекая пространство полыньи, втягивалась под твёрдую ледяную корку противоположного края промоины с голубоватыми, искристыми изломами льда. Юрка полз, оставляя за собой глубокую борозду на снегу…

Андрей замер. Что-то опасное виделось ему в этом движении друга. Зачем лезть к самому краю?! Лёд на Южанке, и так-то не очень надёжный, там может оказаться и вовсе тонким!.. Но и сказать он ничего не мог – странная судорога свела горло. Внутри всё напряглось, и пошевелиться Сосновцев не мог – мышцы словно одеревенели.

Тут и произошло несчастье. С громким треском кусок береговой наледи отломился и ушёл под воду, и Юрка моментально оказался по плечи в бурном потоке. Вскинул руки, попытался ухватиться за берег…

– Андрюха!.. Помоги!..

Покрасневшие пальцы попытались вцепиться в береговую наледь, ставшую вдруг предательски рыхлой и ломкой, и течение закручивало тело мальчишки в набухшем водой, отяжелевшем пальто, властно тащило в промоину, туда, где виднелась закраина ледяного панциря.

– Тону!.. – прокричал Юрка, глаза его округлились и были полны ужаса.

А Сосновцев не мог пошевелиться. Странное оцепенение, навалившееся на него несколько мгновений назад, не проходило, а, казалось, напротив, только усилилось. Полностью лишило воли, способности двигаться, делать хоть что-то.

– Юрка!.. – просипел он и сам не услышал своего голоса…

В следующий миг шапка слетела с головы друга, мелькнула напоследок копна светлых волос, и тело скрылось. Чёрная вода кружилась водоворотом на том месте, где только что вскидывал руки верный друг и заядлый рыбак Юрка Полухин. А Андрей судорожными, резкими движениями – руки и ноги будто освободили, будто сняли с них какие-то незримые оковы – отползал от берега. Туда, вглубь острова, подальше от этой закраины, от ужасной воды, в которой не то что рыбу удить, а как бы самому рыбаку не пойматься. И утаскивает их под толстый лёд с искристыми, голубоватыми сколами…

Как Андрей оказался на остановке автобусе, он вспомнить потом не мог. Домой его привёз участковый милиционер, вызванный кем-то из людей, ожидающих автобус. Насквозь замёрзший мальчишка, не отвечавший на вопросы, и вообще, пребывавший в полуобморочном состоянии, перепугал их. В жёлтом «уазике» Сосновцев чуть пришёл в себя, назвался. Пожилой капитан отвёз и передал его родителям.

Скоро прибежала Юркина мать, трясла Андрея за плечо, пыталась добиться – где сын? Ведь на рыбалку пошли вместе! Андрей не смог сказать страшной правды. С трудом разлепляя непослушные губы, пролепетал, что, мол, они разошлись и удили в разных местах, и больше он друга не видел. Потом Сосновцев слёг с температурой, лежал в полубреду, но слышал обрывки разговоров родителей. До сознания с трудом доходило, что Юрку, или хотя бы его тело, искали у реки, но течение бурное, да и лёд мешает. Ничего не нашли.

Так Андрей никому ничего и не сказал о том, что случилось на рыбалке. А когда выздоровел, мать перевела его в другую школу на противоположном конце города.

Не везло последнее время Пантелею Лютому. По осени потерял он лучшего кореша Фёдора Колуна. По-глупому всё получилось: в пьяной кабацкой драке сунули верному подельщику нож под ребро. Эх, и весёлый был мужик Колун! С ним можно было и лабаз подломить, и хоромы купеческие выпотрошить. Было, да сплыло. Нету больше Фёдора. И с тех пор не клеилось у Лютого.

Прибился было к ватаге Кочубея, взяли пару магазинов, ювелирку. Да на последнем налёте пошуметь пришлось. Больно ювелир попался несговорчивый да жадный. А тут, как назло, городовой. Валить пришлось обоих. Полиция на уши встала, подозрительных хватали на улицах, в пивных, на рынках. Лютый из ватаги свалил. Он вообще не любил «мокрого». Припугнуть ножичком, дубинкой по головушке пригреть в тёмном переулке, это – пожалуйста, со всем нашим удовольствием. Но брать в руки стрелялку и губить людские души почём зря – нет, не его это.

Зиму кое-как пережил, мыкаясь по хазам да малинам. Там у марухи переночует, тут у барыги в долг возьмёт. Первые хоть за любовь кормили, вторые же процент накручивали людоедский, мол, с будущих дел отдашь. А дела всё не было, хоть выходи с кистенём на проезжий тракт! Вот и весна на носу, ночью ещё морозит, а днём-то уже припекает. И его припекло, дальше некуда. Правда, с недавних пор прибился к нему мальчонка лет пятнадцати. Малахольный, без роду без племени, себя не помнящий. Говорит, с телеги упал, да голову отшиб. Ни как звать, ни откуда – ничего сказать не может.

Пантелей вначале убогого гнал, дескать, самому жрать нечего, тут ты ещё. Но тот прилип как репей, ходит хвостом… Плюнул Лютый, пусть будет пока. Авось на что сгодится. Назвал для потехи Федюнькой. В память о покойном кореше назвал, да разве этого с тем сравнишь? Тот настоящим «колуном» был, а этот… так, пыль подзаборная.

Однако жить как-то надо. Для начала приспособил Федюньку милостыньку выпрашивать. Это у него получалось хорошо. Сам-то плюгавенький, в чем душа держится. Рожу скорчит жалистную-жалистную и скулит как собачонка. Ему и подают. Какое-то время на этом кормились. Да не привык Лютый так жить.

Дальше – больше, попробовал приспособить малахольного к ремеслу карманника. Сам не ожидал, но и это получилось. Потрётся убогий промеж людей, на него и внимания никто не обращает, разве что сунут хлеба кусок, жалеючи, а шельмец – глядь – с кошельком возвращается. Или часы уведёт. Стало повеселее. Но и это были слёзы, не фартово было, мелко. Встречаются, конечно, щипачи знатные, в воровском мире уважаемые, но то не про Федюньку.

И появилась у Лютого задумка. Глядя на тщедушную фигуру приживалы, мыслил он, что тот легко сможет проникать в форточки. Колун, тот амбарные замки рукой срывал. Пантелей, хоть и сам не из слабаков, так не умел. А если убогого научить, да хоромы брать – это уже нормальный воровской хлеб. Домушник, он вор законный.

Но Федюнька неожиданно показал характер, заявил, что в окно не полезет. Западло, мол, ищи других дураков. Пантелей, недолго думая, отпинал парнишку хорошенько, чуть рёбра не переломал. Приживала оклемался и сказал – хорошо, мол, в хату полезу, но хабар пополам. Подивился Лютый такой наглости, но для виду согласился: ты-де, вначале влезь, а там видно будет.

Но и тут мальчонка ухватистым оказался. Пролез в купеческий дом ночью, словно всю жизнь этим занимался. Дверь открыл. Начали они вдвоём добычу собирать – деньги, побрякушки, мануфактуру. А тут дед из угла вылезает – то ли отец купчины, то ли родня какая. Лютый – за дубинку. Думал по башке ненужного свидетеля пригреть, пока в сумраке личность не разглядел. Иначе побежит в полицию, и – здравствуй, Сибирь-матушка! Да Федюнька проворнее оказался. И где топор взял, в сенях, что ли? Так не изба ведь крестьянская, где инструмент всегда под рукой, – купеческие хоромы. Только тем топором напарник деду полголовы снёс одним ударом и глазом не моргнул. Плюгавый-то плюгавый, а через человека переступил, не поморщился.

С той ночи стал Лютый приживалу своего опасаться и решил держать ухо востро. А тот во вкус вошёл, давай, говорит, на гоп-стоп брать людишек. И веселее это, и прибыльнее. Лютый сказал, подумает, мол, а пока нужно барыгам хабар сдать. Сдали, приоделись, да ещё деньги в кармане остались. Лютый себя человеком почувствовал. Глядь, и Федюнька выглядит иначе. Вора из себя не корчит, но и на задних лапках уже не ходит. Снаружи посмотреть, скромный юноша: то ли школяр великовозрастный, то ли приказчик из начинающих. Только глазами зыркает по-волчьи, неприятно так зыркает, аж кошки на душе скребут.

Уже тогда Лютый про себя решил, что надо будет от нежданного подельщика отделаться. Как? – вопрос другой, но нужно будет обязательно. Однако по воровскому обычаю удачу нужно было отметить, фарт задобрить. Знал Пантелей трактир, не из самых богатых, но приличный – троекуровский, что в Помпецком переулке. Место тихое, кормят вкусно, и физиономию его там не отличали. Захаживал когда-то, в более спокойные и сытные времена. И сейчас заглянуть можно.

Сидели тихо, деньгами не сорили. Заказали каши с мясом, холодца, к водке – селёдочку. Пили, закусывали. Пантелей за сколько дней наконец наелся до отвала, разомлел, думал уже оглобли поворачивать, когда заметил, что за дальним столом молодец гуляет. С первого взгляда понятно – из чистой публики и приезжий. По всему видать, или жалование получил, или продал чего удачно. Ну и ладно бы, гуляет себе честный фраер, но тут молодец пачку ассигнаций засветил. А пьян он был уже изрядно.

Лютый уши навострил. Добыча сама в руки идёт, подождать чуток и подсечь – вся недолга. Посмотрел на подельника, у того глаза сузились, скулы заострились. Тоже деньги заметил.

– Ты, эта, Федюнька, мальца видишь? – спросил на всякий случай.

– Ага, – проронил тот.

– Как соберётся уходить, мы за ним. Он косой, трепыхаться не будет. Я его придушу маленько, а ты карманы почистишь. И дёру… Фраер оклемается, так и не вспомнит – ни где пил, ни с кем.

– Ага, – подтвердил собеседник.

Тем временем гуляка с трудом выбрался он из-за стола, натянул пальто. Ноги его слушались плохо, половой до выхода довёл. Хозяин трактира проводил подвыпившего приезжего взглядом: ничего, молодой ещё, проспится. Утром как огурчик будет. Вывел половой клиента на крыльцо. Стемнело уже.

– Может сударю извозчика покликать? – спросил. – Куда ехать-то?

Тот лишь мычит в ответ, ни адреса назвать не может, ни два слова связать. Ну что ты будешь делать? А на улице холодно, да и обслуживать клиентов нужно, некогда с пьянчужкой валандаться. Тут, откуда ни возьмись, двое.

– Давай, братец, барину пособим, – говорит здоровяк в армяке. – Мы знаем, где их благородие живёт. Вмиг на извозчика определим и к дому доставим.

Половой и рад, сбагрил неудобного клиента, и обратно в трактир, столы обносить. Пантелей с одного бока прихватил добычу, Федюнька с другого. Повели по переулку. Лютый знал, куда идти. Впереди закуток, проход между дворами. Там и днём-то мало кто ходит, а уж ночью и вовсе безлюдье. А дальше – прямым ходом на Дементьевскую улицу, и ищи ветра в поле.

До закутка фраера доволокли. Пантелей, поддерживающий парня справа, будто невзначай перехватил руку и тут же зажал тощую шею мощным захватом. Приём был отработан, человек терял сознание на несколько минут, но потом приходил в себя. А за это время умельцу выпотрошить карманы – от нечего делать. Бедолага даже замёрзнуть не успеет, зачем лишний грех на душу брать?…

Жертва обмякла, Лютый уже начал ослаблять хватку, когда убогий Федюнька неожиданно выхватил нож и ударил фраера со своей стороны под рёбра. А следом ещё раз, и ещё…

Пантелей оторопел. Да какого рожна!.. Но тело, словно тряпичная кукла, выскользнуло из-под руки, упало в снег. На светлом фоне сугроба расползалось тёмное пятно. Отлетела в сторону шапка…

– Ты!.. Ты зачем это?! – задохнулся Лютый. – Взяли бы деньги, и дело с концом!

– Ничего, так вернее будет, – усмехнулся Федюнька. – Мёртвые в полицию не ходят.

– Вот свяжись с дураком!.. – в сердцах крякнул Лютый. – Они-то не ходят, да полиция их находит. И следствие начинает… Ты, видать, и правда башку себе отбил, когда с той телеги упал. И не только память потерял, но и умишко последний. Или взять не можешь в толк, что в трактире нас видели? Что половой рожи наши вполне запомнить мог?! И вообще, зачем кровушку лишнюю на себя брать? Он же и так готов был!..

– Говорю же, так вернее, – нехорошо усмехнулся малахольный.

– Тьфу, пропади ты пропадом! – выругался Пантелей. – И что я с тобой связался? Нужда, видать, заставила, не везло мне тогда… Кабы не это, ни в жисть с таким, как ты не хороводился бы…

– А тебя никто не заставляет, Пантелей, – прищурился Федюнька.

– Вот щас и разбежимся. Не по пути нам. Ты иди своей дорогой, а я…

Лютый нагнулся за бумажником, что лежал во внутреннем кармане пальто, и тут же получил удар ножа между лопаток. Длинный острый клинок прошёл чуть наискось и достал сердце. Пантелей Хлебников по прозвищу Лютый умер сразу, не почувствовав боль.

А Федюнька вытер клинок об армяк бывшего покровителя и забрал деньги.

– Нужда его заставила… – буркнул он себе под нос. – Нужда она такая, любого заставит…

И лёгкой походкой отправился в сторону Дементьевской, где горели фонари. Улица была пуста. Глухие заборы отгородили дома оструганными, толстыми досками от остального мира. Подмораживало, стук каблуков гулко отдавался в ночной тишине, но нигде не зажёгся огонёк, не заскрипела дверь. Никто не видел тщедушного подростка в полушубке и собачьей шапке. Никто не узнал, что в кармане у него нож, которым он только что, без всякого сожаления убил двоих. Ночь отстранённо смотрела на непотребства людей безразличными глазами звёзд.

Под фонарём Федюнька остановился, открыл портмоне. Пересчитал деньги.

– Не так и много, – усмехнулся убийца. – Ничего, лиха беда начало. Будет и на моей улице праздник…

Жизнерадостно рассмеялся и пошёл лёгкой, стремительной походкой в ночь.

1. Сосновцев

Конец октября выдался на удивление дождливым. Обычно здесь, в этом южном городе, середина осени – чудная пора. Ещё трепещет на деревьях листва, лишь приобретая тёплый жёлтый окрас, а на берёзах так вовсе золотистый, но не облетает ещё, не оголяет стволы и ветви. Солнце не жгучее, тёплое и ласковое. Дни стоят погожие, и небо – не выгоревшее от летнего зноя, а голубое и прозрачное. Высокое-высокое.

Засмотришься в это небо, а в вышине чертит незамутнённую синеву серебристая точка самолёта, оставляя за собой пушистый, расходящийся в стороны инверсионный след…

В этом году так было до середины месяца, а во второй половине зарядили дожди. Настоящие осенние: холодные, унылые, бесконечные. Но в субботу поток холодной воды из низких туч неожиданно иссяк, будто кран повернули. Выглянуло робкое солнышко, облетевшие листочки поплыли по лужам, словно сказочные кораблики. Андрей Сосновцев поглядел в окно и решил выйти на прогулку.

Вот так – не по делам, бегом, поминутно поглядывая на часы. Не на тренировку в спортзал, не в клуб дельтапланеристов, договариваться о поездке в воскресенье на ближние холмы. Да и какие сейчас полёты – раскисло всё, и ветер не сильный, но порывистый. Враг летунов. А просто прогуляться до ближайшего парка. Посидеть на скамейке, подышать воздухом. Выпить бутылочку пива и собраться с мыслями.

Подумать-то есть о чём. Бизнес не идёт, хоть плачь. Недавняя попытка прокрутить бабло через Сергея и его фирму чуть не лишила его последних сбережений. Нужно быть честным хотя бы перед собой – делец из него никакой. И вообще, он представлял жизнь делового человека несколько иначе. Думал, будет сидеть в представительном офисе, заключать выгодные сделки, подписывая бумаги дорогим «Эрихом Краузом». Превращать малые деньги в большие…

Конечно, Андрей не на Луне родился. Слышал кое-что о неспокойной жизни русских бизнесменов, понимал – не всё так просто. Да и примеры перед глазами имелись. Рынок давно поделен, на ключевых позициях сидят ловкие ребята, у которых всё схвачено. Поди, протиснись в такой толчее! Но в том-то и дело, что некоторых из этих ребят он знал, и ему была обещана поддержка. Только вот красиво получалось на словах, а как дошло до денег, начали всплывать неприятные нюансы.

Либо договор как-то так хитро составлен, что другие зарабатывают, а он при своём интересе остаётся. Либо объективные причины появляются, и все не в его пользу. Видно, не так у него мозги устроены. Или образования не хватает? Художник. Более того – неудавшийся художник. И бывший педагог.

Правда, по наблюдениям Андрея, все его знакомые, застолбившие место в современном предпринимательстве, не были ни экономистами, ни финансистами. Кто инженером раньше трудился, кто по военной службе проходил. В торговле другое требовалось – хватка, чутьё, ещё что-то, чего Сосновцев, как видно, был лишён начисто. И потому с этим делом надо завязывать. С другой стороны, завязать-то недолго, а что дальше – опять в школу? Снова учить малышей рисованию, а великовозрастных лоботрясов – черчению?

И второе, нужно решать с Верой. Неудобно перед девушкой – ровно три пылкие встречи и всё. Да, подход получился быстрым, напор – решительным. Период цветов и шампанского он свёл до минимума. И вот уже кульминация: смятые простыни, отчуждённые лица. Удовлетворение от достигнутой цели, очередной покорённой крепости быстро выветрилось, а встречаться больше не хочется.

Но так тоже нельзя, по-человечески нужно. Поговорить, объясниться – мол, дорогая, я не тот человек, который тебе нужен. Я слишком уважаю личную свободу. И твою, заметь, в первую очередь… Что-то в этом духе.

Размышляя подобным образом, Андрей набросил куртку. Погода неустойчивая, то выглянет солнце из-за лохматых туч-облаков, то снова спрячется. А зонты Сосновцев не любил: постоянно терял, пока не отказался совсем. Лучше надеть бейсболку, вот так. Телефон – в карман, дежурный пакет с надписью «Адидас», верный спутник холостяка, – тоже. На обратном пути нужно будет заскочить в магазинчик самообслуживания, взять что-нибудь пожевать. Деньги. Ну, всё…

Из стопки старых журналов в прихожей вытащил верхний, оказался «Техникой молодёжи» за прошлый год. Перелистал, ничего интересного по дельтапланам не было. Пойдёт, лавочки наверняка мокрые, сидеть на них без подкладки удовольствие небольшое. Свернул журнал вдвое, сунул в нагрудный карман. И вышел за порог, ещё не зная, что покидает родной дом навсегда.

Здесь жили отец с мамой. Сюда двадцать семь лет назад привезли крохотного, новорождённого Андрюшеньку. Детсад, школа… Седьмой класс, Юрка Полухин, тот страшный зимний день… Нет, это мы пропускаем. Иначе никаких посиделок в парке не получится. Захлестнут воспоминания и чувство вины. Грех, который не забыть, не замолить, не вычеркнуть из судьбы. Мог он тогда сделать что-то? Сегодня кажется, что нет, а на самом деле?…

Мама умерла, когда ему было шестнадцать. Приближалось окончание школы, время выбора жизненного пути. Выпускного она не дождалась. Отец крепился, как мог, но всё чаще топил память о любимой женщине в вине. У пьяниц жизнь короткая, год за три, а то и за все пять. Отец пережил маму ненадолго. Получив аттестат зрелости, Андрей ушёл в армию. На традиционные проводы пришли только друзья.

Сосновцев спустился по лестнице со щербатыми ступенями. Прошёл мимо стен с полустёршимися надписями «Светка дура» и «Витя Цой форева». Он не замечал привычных запахов и не обращал внимания на знакомые с детства звуки – шум телевизора у соседей напротив, традиционный утренний скандал этажом выше. Окурки на лестничной площадке, где живёт подросток Гоша. К нему приходят друзья, а на улице дождь, где ещё поговорить мальчишкам? Хорошо хоть пивных банок не набросали.

Хлопнул обшарпанной дверью подъезда и зашагал, не оглядываясь, по улице, обходя и перепрыгивая лужи. Ничто не ёкнуло в груди, никто не подсказал, не шепнул на ухо – ты сюда больше не вернёшься.

Андрей прикидывал выйти на проспект, пролегавший за ближними многоэтажками, за поворотом. Купить там запланированное пиво, а дальше свернуть на улицу, ведущую к старому парку – с прудом, фонтаном в центре и скамейками в нишах из постриженного вечнозелёного кустарника. Фонтан сейчас, конечно, не работают, а ведь когда-то они, студенты художественного училища имени Сурикова, рисовали его с натуры. Да и сама «альма-матер» недалеко, всего в трёх кварталах.

После армии Андрей четыре года изучал там композицию, перспективу, цветовую гамму, и прочие премудрости художественного ремесла. Так хотела мама, почему-то она была уверена, что сын обязательно станет великим музыкантом или художником. На ухо Андрею наступил медведь, но рисовать получалось. Так почему бы и нет? А потом учёба увлекла. Сколько надежд было у тогдашних студентов, как мечтали они стать великими живописцами!

Вспомнилась некстати Галка из параллельной группы. Любовь у них тогда была – первая, и казалось, до гроба. Но потом появилась Марина, затем Оля. Потом оказалось, что есть и другие девушки, и все по-своему хороши. Как-то быстро это всё пролетело…

По окончании учёбы Сосновцев скоро понял, что второго Репина из него не получилось, и нового Дега тоже. Времена на дворе стояли непростые. Уже не ревущие девяностые, конечно, но тоже… Только новые банки росли как грибы после дождя, да ещё торгово-развлекательные центры. Казалось, весь город живёт лишь коммерцией, а рисовальщику без связей – куда податься?

И когда ему предложили место художника-декоратора в местном театре, он и тому был рад. Но проказа торговли «всех со всеми» пожирала город. Добралась она и до театральных подмостков. Сотрудников уволили, здание сдали в аренду под крупный магазин. Сосновцев с трудом устроился в школу учителем рисования и черчения. Диплом это позволял. И с тоской собирался каждое утро на работу.

Выручал спорт. Ещё в армии он полюбил физподготовку, сержанты нарадоваться не могли на бойца, большую часть времени проводившего у турника и на спортивной площадке. А на «гражданке» неожиданно увлёкся экстремальными видами. Спуски на велосипеде по горным склонам быстро прискучили, зато парашютный спорт, парапланы, а потом и дельтапланы – вот это оказалось то, что надо! Захватило с головой!

Если б не спорт, Андрей наверно давно бы уже начал пить горькую, как отец, и повторил бы его судьбу. А быть может, была ещё одна причина, но её Сосновцев никогда не называл вслух. Даже про себя не называл, даже во сне.

Однако учительствовать душа не лежала, хоть тресни. Чему он мог научить подрастающее поколение? Как стать художником-неудачником? Неудачником может стать любой, сам, без всяких наставлений. Увлечь ребят неповторимой эстетикой чёткости и строгости чертежных линий? Так он её и сам не чувствовал, эту эстетику! Скукотища одна… И тогда он плюнул на всё, взял по примеру многих знакомых ссуду в банке и рванул в «безнеса». Да только и здесь что-то не заладилось, так и родительскую квартиру заложить недолго. Было о чём подумать в старом парке.

Андрей лавировал между луж. На углу примостился бомж, выставив на тротуар замотанную бинтом ногу и жестянку для подаяния. Рожа у него была немытая и хитрая. Примета времени – кто не торговал, шёл просить милостыню. Только б не работать.

Сосновцев не подавал из принципа, не верил ни в слезливые плакаты о сгоревшем жилье, ни в душераздирающие рассказы о больном ребёнке, которому, дескать, нужна срочная дорогостоящая операция. Уж больно физиономии у просителей были жуликоватые. Но бомж занял единственный сухой участок тротуара, чтобы его обойти пришлось бы грести через здоровенную лужу. Андрей начал переходить дорогу, не доходя до попрошайки. Ему всё равно нужно было на противоположную сторону.

– Чё, драпаешь?! – вдруг заорал бомж. – Монетки жалко для штрадальца? Не будет тебе пути, попомни моё слово!

Андрей невольно замедлил шаг. Высокий и широкоплечий, со спортивной подтянутой фигурой, он никогда не проходил мимо, если его задевали. Считал ниже своего достоинства спускать хамские замечания или выходки. Пусть страус прячет голову в песок, а он человек, мужчина. Негоже ему трусливо ускорять шаг, когда свистят в спину.

– Ты поскромней будь, юродивый, – неприятным голосом обронил он бомжу. – Знаем, какие вы все калеки. Бабулька сердобольная пожалеет, и будь рад, а я по субботам не подаю.

– Во-во, развелось вас, жмотов! – не унимался попрошайка. Видно уже принял хорошо на грудь, иначе откуда бы взяться такой храбрости. – Ничё, от тюрьмы да от сумы!..

Сосновцев был на середине узкой улицы. До поворота на проспект оставалось менее двух десятков метров. Он почти остановился, собираясь окоротить наглеца, когда из-за поворота на бешеной скорости, поднимая фонтаны воды из луж, вылетел «Форд Эксплорер», огромный как сарай.

На мокром асфальте внедорожник несло юзом, за лобовым стеклом Андрей успел разглядеть юношеское лицо, перекошенное ужасом. Лакированное чудовище мчалось прямо на него, Сосновцева, – всей своей многотонной массой! Приближалось стремительно и неотвратимо!

Времени на размышления не оставалось – ноги на рефлексах оттолкнулись от земли. Тренированное тело метнулось стрелой в сторону, сгруппировалось в длинном прыжке…

Едва успел. Вылетел-выпрыгнул из-под самых колёс с рифлёными протекторами. И приземлился, не успев разглядеть – что там, под ногами…

Удар! – треск! – грохот!

Свет перед глазами мелькнул и погас. Андрей провалился, не понимая – куда летит? Свободное падение длилось недолго, ботинки с громким хлопком ударились обо что-то твёрдое, но не жёсткое. Вверху, в полутора метрах зияла неровная дыра среди уложенных в ряд досок. Щепа ещё сыпалась на голову и плечи…

Чёртовы коммунальщики, ну что за бестолочи! Их манера – закладывать люки коллекторов досками – хорошо известна в городе. И надо же было Сосновцеву угодить именно в такой вот капкан! И будь трижды счастливы юнцы, что садятся за руль папиных дорогущих авто, не научившись толком водить.

Андрей перевёл дух, вслушиваясь в себя. Он стоит на полусогнутых: вроде всё цело и ничего не болит. Только ноги гудят от удара о… обо что? Вгляделся. То, что он принял вначале за бетон, которому и положено быть в нормальном коллекторе, оказалось слежавшейся землей. А вокруг старые, осклизлые кирпичи. И не канализация это, во всяком случае – не тоннель. Просто колодец, неглубокий, но довольно просторный.

Впереди, буквально в полуметре, из земли торчит ржавая металлическая конструкция – то ли труба с вентилем, то ли пожарный гидрант. В полумраке не разглядеть. Повезло, приземлись он чуть впереди – ноги переломал бы точно. Пахло в колодце сыростью и землёй, но вони сточных вод не ощущалось. Да и не было их, вод этих…

Наверх вели вделанные в стенку скобы. Тоже ржавые, но целые на вид. Андрей подёргал одну, другую – вроде прочные. Он начал осторожно взбираться к люку, готовый в любой миг спрыгнуть.

Вот уже отверстие совсем рядом. Но что-то не слышно двигателя кроссовера. Или нарушитель правил дорожного движения удрал? Интересно, бомжара номер запомнил? Если разглядел, Андрей из него душу вытрясет вместе этим номером. И ездоку плохо придётся. Нет, ребята, ничего хорошего ему, этому сопляку за рулём, не светит!

Андрей высунул голову в пролом и замер. Мысли о внедорожнике и бомже-провокаторе вмиг вылетели из головы…

Он очутился на дне оврага. Не слишком глубокого, с покатыми склонами, заросшими пожухлой травой. Луж, что интересно, не было ни одной – сухо. Зато стало заметно прохладнее, чем пять минут назад. Веял лёгкий ветерок. По склону, что оказался прямо перед лицом, тянулась тропинка. Она петляла пологими уступами, образующими нечто вроде естественных ступеней. Ясно – подъём. Он же спуск.

Сверху доносились приглушенные звуки, какое-то постукивание, позвякивание, и что-то вроде невнятного бубнёжа. И ничего похожего на звуки большого города: гула моторов, дребезжания трамвая, отдалённых людских голосов. Или ещё чего, привычного уху, и потому не очень-то и замечаемому в повседневности. Но вот не стало их, этих знакомых шумов, и будто на другую планету попал.

Сидеть в пустом овраге Андрей смысла не видел. Осмотрев ещё раз место, куда провалился – доски как доски, люк как люк, ничего необычного, – он принялся взбираться по склону. Глина под ногами сыпалась. Давненько здесь дождичка не было. А как же две последние недели, когда и полетать в конце сезона не удалось – лило как из ведра?

Взобрался и стал на краю, не зная – верить глазам или погодить? Рассмеяться или спросить требовательно и грозно – что за шутки?! Вот только спросить не у кого.

Недалеко от оврага начиналась улица: булыжная мостовая, деревянные тротуары, одноэтажные дома. На окнах наличники и ставни. Палисадники, облетевшие деревья и кусты. Далее виднелись двухэтажки, но тоже непривычные. Не коттеджи, не особняки, никакой аляповатой подделки под старину, бывшей в моде одно время – дурацкие зубчатые башенки, эркеры, колоннады. Самые обычные дома, сложенные из кирпича, без изысков. Некоторые отштукатурены. Только появлялось стойкое впечатление, что строили их по проектам вековой давности. Ни бетона, ни тонированного стекла. И ни одной высотки.

А церкви! – взгляд выхватывал их сразу три! Две колокольни с башенками и шпилями, и один храм покрупнее, с куполами и православными крестами. В Южнореченске сохранились всего три действующие церкви на весь город, а здесь их столько же в перспективе одной единственной улицы!

Вначале Сосновцев не заметил, что мысленно уже разделил «дома» и «здесь», это произошло неосознанно. Но когда понял, впился глазами в картину, раскрывшуюся перед ним. Вдоль тротуаров – фонари: кованые, с гроздьями светильников на верхушке. Сейчас ещё достаточно светло, но позже, когда стемнеет, их зажгут. Интересно, чем освещают это странное место? Может, и не электричеством вовсе?

Неожиданно вспомнился сюжет, виденный по телевизору. Про то, как американцы снимают свои вестерны. Берут, и строят фальшивые городки «а ля Дикий Запад» – салун, резиденция шерифа, жилые дома. Коновязи перед постройками. Может, здесь так же? Кино снимают?

В начале улицы прохожих не было, но дальше, у двухэтажных домов, где виднелись вывески магазинов, двигались человеческие фигуры. Рассмотреть их детально отсюда не представлялось возможным, зато хорошо просматривался экипаж, запряжённый парой лошадей и припаркованный у тротуара. Пролётка. Фаэтон. Карета, или как там её правильно! И опять же – не декоративная, на каких катают порой нынешнюю публику для потехи, вся в цветах и надписях типа «Эх, прокачу!». Совершенно рабочий аппарат, вон и кучер скучает на облучке, подняв хлыст кверху. Что-то не похоже, на кино-то…

Андрей оглянулся. То, что он увидел за спиной, его добило.

За оврагом протекала речка. Ничего особенного, обычная речка-вонючка, какую в любом городке найти можно. Мост, от него идёт грунтовая дорога, скрывается в облетевших садах, если он ничего не путает – яблоневых. Но вот на дальнем плане… На дальнем плане просматривались гигантские сооружения, похожие на авиационные ангары, но поражающие воображение своими размерами. С огромными воротами до самой крыши. Рядом с каждым таким сооружением располагались четыре решётчатые башни, с закреплённой между ними прямоугольной платформой. Всё это было бы загадочно и удивительно, если бы объяснение не парило тут же, рядом – в воздухе.

Дирижабль! Исполинская серебристая «сигара» висела у одной из площадок. На борту красовался двуглавый орёл, сжимающий в лапах скипетр и державу. Андрей невольно прикинул размеры эмблемы, получалось метров двадцать по вертикали, никак не меньше! На платформе даже отсюда, издали можно было разглядеть движение человеческих фигурок в ритме несуетливой, но целеустремлённой деятельности.

Вот оно что! Не ангары – эллинги! А конструкции из четырёх башен – причальные мачты. Ребристый корпус цеппелина нёс две гондолы – на носу и у хвостового оперения. Да не обычные пассажирские люльки, полное впечатление – боевые рубки. Если приглядеться, – а на зрение Андрей не жаловался, – можно было различить орудийные стволы.

Да, встречаются и в наши дни чудаки, грезящие воздухоплаванием. Изготавливают монгольфьеры, воздушные шары и дирижабли. Даже фирмы есть, производящие летательные аппараты легче воздуха на поток. Но никто не будет вооружать такую штуку артиллерией. Раскрасят рекламой, посадят любопытных туристов, которым денег не жалко, и всё. А тут – военный аппарат. В полной – такое ощущение – боевой готовности.

Нет, ну это уже ни в какие ворота, ребята!

В голове всплыли ходовые фильмы «Мы из будущего», «Туман», ещё какая-то лабуда про попаданцев. Традиция гласила, что для возвращения в своё время требуется в точности повторить условия перехода. И на какое-то время Андрей элементарно утратил контроль над собой.

Кубарем скатился по тропинке на дно оврага. Разбежался и прыгнул в дыру, памятуя, впрочем, о ржавой железяке на дне колодца и делая на неё поправку. Приземлился мягко, сказано – опыт. Огляделся, всё как и было: земля под ногами, кирпичи вокруг, труба-гидрант по центру. Принялся судорожно взбираться по скобам обратно – соскальзывая, обдирая ладони и матерясь…

Но, уже вскарабкавшись к дыре, понял – ничего снаружи не изменится. Ни звуков привычных не появилось, ни чувства, что вернулся туда, откуда пришёл. Не увидит он стоящий поперёк проезжей части кроссовер, не ухмыльнётся пьяный бомж на другой стороне улицы. Вот же гад, накаркал про путь-то…

Выглянул в пролом – так и есть. Гнутся на лёгком ветерке жухлые травинки, поднимается по склону тропинка. И вновь эти звуки – постукивание, позвякивание, шуршание…

Он выбрался из колодца. Минутная слабость прошла, прыгать больше не хотелось. Так и без ног остаться можно. Ничего не оставалось, как опять взобраться по склону. Поднялся. Сзади плескала речушка, мостик… На дирижабль Андрей старался не смотреть.

Кстати, насчёт вонючки, это он погорячился. Сейчас, приходя в себя, Сосновцев невольно отметил, что вокруг чисто. Ни кострищ, обложенных кирпичами, ни баночно-бутылоных навалов, ни рваных целлофановых пакетов. Никто не использовал свободное пространство для пикников. А ведь для жителей ближайших домов – это соблазн. Почти как за городом, почти на природе! Да и бичи могли обжить овраг, место удобное. Могли бы, да вот нет их. И мусора никакого нет.

Но сейчас его интересовал источник звуков, и тот сразу нашёлся. Совсем недалеко, менее чем в десятке метров, пятеро мужиков занимались самым обыденным делом – рыли канаву. Рыли привычными на вид лопатами. Только состояние полной ошарашенности не позволило Андрею увидеть их в первый раз.

Мужики были самые обыкновенные, только показалось почему-то, что одежду свою они повытаскивали из прадедовских ещё сундуков. Пиджаки длинные, до колен, в книгах про такие писали «кафтаны». Это кто ж такое сегодня носит? Какие-нибудь ролевики, не иначе? Но и всё остальное… Шапки заломлены, рубахи у многих подвязаны кушаки. Ну, ей-богу, простонародье начала прошлого века, да и только! При всём при этом мужики были абсолютно серьёзны, сосредоточенно делали своё дело, не обращая внимания на окружающее.

– Эй, ребята! – окликнул Сосновцев и запнулся. И правда, что у «ребят» спрашивать-то? Как пройти в библиотеку?

Рабочие прервали своё занятие. Вперёд вышел один.

– Чего угодно, барин? – спросил серьёзно.

Теперь стало видно, что у работяг простые, русские лица, но все стрижены «под горшок» и бородаты. Не модная этакая трёхдневная небритость, не колючая щетина, которую попросту лень или недосуг тронуть бритвой, а окладистые, ухоженные бороды, без дураков. Такие ещё называли «борода лопатой». И называли опять же в давно читаных книжках про старину, ушедшие времена. Хотя сейчас мода на растительность на мужских лицах возвращается, но попробуйте поставить современного юнца – с его тонюсенькой, вычурно выбритой, будто нарисованной бородёнкой – рядом с таким вот посконным бородачом, и… И посмотрим, какие чувства вы при этом испытаете.

– Я говорю, бог в помощь… – смешался Андрей. Вид копачей почему-то к шуткам не располагал. Ясно было – он отрывает людей от серьёзного дела.

– И вам не хворать, уважаемый, – всё так же серьёзно откликнулся мужик, бывший, судя по всему, у копачей за бригадира. – Нужна помощь?

– Да не так чтобы… – ещё более смутился Сосновцев.

Ну вот, и что дальше? Спросить у этих рабочих который год? Где он очутился? Как-то выглядело это глупо. Но и оставаться в полном неведении не было больше сил. Решился.

– Что за город? – спросил напряжённым голосом.

– Так Володимир город-то, – ответствовал бригадир. Впервые в его голосе прозвучали нотки удивления. – Володимирской губернии.

– А в Москву как попасть? – очумело спросил Андрей первое, что в голову пришло.

– В Москву на поезде надо, с вокзала.

– Ага. А вокзал далеко?

– Так у речки.

Сосновцев невольно оглянулся.

– Не… – понял его движение бригадир. – То Боровок. А надо к Клязме. – И махнул рукой куда-то в сторону города.

– Понял, – пролепетал Андрей и на ослабевших ногах направился в указанном направлении.

Копачи разом поклонились, сняв шапки, и вновь взялись за лопаты, будто ничего не произошло.

Конечно, ни в какую Москву ему не нужно. И Владимир, губернский город – ему тоже до фени. Он хочет обратно, в Южнореченск, домой! Согласен в компанию к бомжу, казавшемуся теперь ближе и роднее, чем бородачи, копающиеся в земле. Во всяком случае, привычнее. Опустив глаза долу (почему-то построение фраз само по себе напрашивалось на старинный, книжный манер), Сосновцев побрёл по улице, по мощёной булыжником мостовой. Оружие пролетариата, вдруг всплыло в памяти. Булыжники, в смысле. Может, тут и большевики есть, затевающие революцию?

Впрочем, Великую Октябрьскую теперь в газетах кличут переворотом. И ему от этого, в любом случае, толку никакого. Но надо же что-то делать! Найти кого-то, узнать, спросить. Быть может, ещё возможно исправить положение…

– Вы что-то ищете, сударь?

Вопрос заставил Андрея споткнуться и остановиться.

Перед ним стоял человек, которого иначе как колоритной личностью не назовёшь. Возрастом немногим более сорока, ростом пониже Сосновцева, мужчина однако был широк в плечах и крепок. Спину держал ровно, словно аршин проглотил, бросалась в глаза гордая посадка головы. Всё это придавало осанке некое особое достоинство.

Одет он был в длинный, лишь немного выше колен, двубортный приталенный пиджак тонкого сукна. Сюртук, выплыло откуда-то из закоулков памяти. Это называется сюртук. Шёлковая рубашка, белоснежный воротничок которой выглядывал поверх элегантного галстука. Уголок платка из нагрудного кармана – ослепительно белый. Картину дополняли полосатые узкие брюки и штиблеты.

Но самым примечательным было лицо: чуть удлинённое, нос с горбинкой, румянец на щеках. Русые ухоженные усы органично переходили в аккуратные бакенбарды, не слишком густые, но пушистые. Круглые глаза смотрели на Сосновцева внимательно, со смешанным выражением интереса и чуть прикрытого узнавания. А весь облик будто сошёл с портрета дворянина дореволюционной эпохи.

На голове мужчины красовался шёлковый цилиндр, в руках он вертел тонкие лайковые перчатки.

– Вы что-то разыскиваете? – повторил свой вопрос незнакомец. – Или кого-то?

Но тут в Андрея словно бес вселился:

– А вы, случаем, не в театре играете? В пьесах Чехова не участвуете?

– Вы кого имеете в виду? – вздёрнул бровь собеседник. – Если Антона Чехонте, то что ж – достойный драматург. Недавно давал в Москве премьеру – «Вишневый сад». Я ездил, смотрел, хотя завзятым театралом себя не считаю. Но ваш намёк на актёрство мне неприятен. Или я похож на лицедея?

– А на концерты Петра Ильича не ездили? – елейным голосом продолжал Сосновцев. Он понимал, что ведёт себя по-дурацки. Как полный идиот ведёт себя, прямо скажем. Но ситуация складывалась настолько фантастично, что ничего с собой поделать не мог.

– Мне не нравится ваш тон, сударь, – надменно проронил «чеховский персонаж» и вздёрнул теперь уже не только бровь, но и подбородок. – Потрудитесь объяснить, что вы хотите этим сказать?

– Ну, блин, воще! – сорвался Сосновцев. – Вы тут что, совсем с ума сбрендили?! В небе – дирижабли, шмотка, будто театральный реквизит, мужики траншею роют, так будто только сошли с картины Репина… Вы в какие игры играете, а?

– Не понимаю, причём здесь блины. Однако должен вам заметить, сударь, что порядочные люди так себя не ведут. Тем более, в незнакомом месте. Так ведь? Вы пока не понимаете, куда попали?

– Отчего же, очень даже понимаю, – шутовски раскланялся Андрей. – В ба-ла-ган! Да-да! В балаган. А вы тут все – шуты!

– Вы переходите все границы дозволенного, сударь! – воскликнул незнакомец. Щёки его заалели, бакенбарды воинственно встопорщились. Он принялся лихорадочно натягивать перчатки.

Ого! – несколько охолонул Андрей, – уж не собрался ли этот ряженый броситься врукопашную? А мужчина тем временем принял боксёрскую стойку.

– Знаете, что такое аглицкий бокс, сударь? Придётся поучить вас манерам, коль больше некому…

Сосновцев слегка опешил. Он был выше, мощнее, тяжелее соперника. Принимать усача всерьёз как-то не получалось. Но накопившееся нервное напряжение требовало выхода. Не просто требовало – аж пищало! Что ж, дядя, держись! Он поднял руки и… в следующий миг от хлёсткого, точного удара в челюсть подкосились ноги. Перед глазами поплыло, уши словно заткнули ватой, и через эту вату, заглушающую посторонние звуки, быстрым перестуком слышался собственный пульс. Сосновцев отпрянул, тряся головой как лошадь, пытаясь прийти в себя.

А противник бойко подпрыгивал на месте, держа высоко поднятые кулаки. Он был заряжен энергией и желанием врезать чужаку ещё разок.

В спортзале, куда Андрей ходил регулярно, умелые ребята тренировали приёмы рукопашного боя. Они не уставали повторять – у боксёра сильные руки. Не пытайся его перебоксировать, он постоянно тренирует свои двойки-тройки и выбрасывает их на автомате. Слабое место боксёра – ноги. Ноги у него только для передвижения…

Ах ты, Тайсон недоделанный! Вот так, значит? Кулаком в морду, да?!

Андрей пошёл на сближение, выманивая противника на себя, но в последний момент резко присел, нырнул под его руки. А следом, с поворотом, резко подсёк опорную ногу. Незнакомец, начавший движение, рухнул лицом в булыжную мостовую. Однако не разбился – сгруппировался, перекрутился, подпрыгнул мячиком. Миг, и он снова на ногах.

– Где вы этому научились?! Борьба? Джиу-джицу? – забросал он Андрея вопросами. – Непременно покажете, как это у вас получается! Здесь благородному искусству борьбы не обучены, знаете ли. Всё норовят засветить с размаху в скулу и вся недолга. Никакой хитрости. Так, договорились? Покажете?

Злости в его голосе не слышалось совершенно, лишь искренний интерес. Да немного участилось дыхание.

– Покажу… – оторопел Сосновцев. – Только это лучше в зале делать…

– Нужно будет, найдём и зал. А вы молодец, не тушуетесь! Представьтесь.

– Андрей Сосновцев… – постепенно приходил в себя Андрей.

– Так у нас не принято, вы не басурман какой. Русский человек имеет имя и отчество. То есть чтит родителя своего, на чём и стоим.

– Андрей Павлович, – совсем уже смутился Сосновцев.

– Вот это правильно. А я – Никодим Митрофанович Селивёрстов, штабс-капитан в отставке. Будем знакомы? – и протянул руку.

– Будем! – выдохнул Андрей, отвечая на рукопожатие.

– Что ж, идёмте, – предложил Селивёрстов.

– Куда? – тупо спросил Сосновцев.

– Так уж получилось, милостивый государь, что на всей этой улице один я, наверное, знаю точно, куда вам нужно сейчас пройти. Там найдутся люди, способные внимательно вас выслушать и ответить на многие ваши вопросы. Поверьте, так будет лучше…

– Кому? – задал ещё один глупый вопрос Андрей.

– В первую очередь – вам. Сейчас вы удивлены и растеряны. Наверняка ведь заметили дирижабль, правда? А предстоит узнать ещё много другого – нового и интересного. Вот я и хочу отвести вас к людям, которые посвящают в это профессионально.

– Рассказывают новое и интересное?

– Да. Таким господам как вы…

В это время из-за поворота вырулила самобеглая коляска. Почему-то именно это устаревшее название, где-то когда-то вычитанное, вспомнил сейчас Сосновский. Всплыли в памяти виденные в энциклопедиях фотографии, картинки из интернета. Всё выглядело точь-в-точь так же: карета, только без лошади. Вместо цокота копыт благородного животного раздавалось жуткое тарахтение, перемежающееся выхлопами наподобие выстрелов. За аппаратом тянулся шлейф сизого дыма, на брусчатке его нещадно трясло, однако водитель – в кожаной кепи, крагах и огромных очках – имел вид столь гордый и независимый, что Андрей невольно им залюбовался. Пилот величаво двигал поворотным рычагом, заменявшим когда-то автомобилям руль, и нажимал грушу клаксона, издававшего резкий, неприятный звук.

Именно самобеглая коляска поставила последнюю точку в сомнениях Сосновцева. Вдруг стало окончательно и бесповоротно ясно – он в другом мире, в другом времени, может быть, в другой вселенной. Он чёрти где, только не дома, не в Южнореченске осенью 2013 года.

Что-то такое, видимо, отразилось на лице Андрея, потому что Селивёрстов сказал успокаивающим тоном, каким говорят с испуганными детьми:

– Вот я и говорю – нового и интересного. Это французский автомобиль, ездит при помощи специального мотора. Ничего особенного по нынешним временам, не стоит так волноваться. Право слово, идёмте, сударь. Там, куда я вас отведу, найдутся ответы на все вопросы.

Они пошли не вверх по улице, а вниз, к речке. Перебрались на другой берег по мосту. Только теперь Андрей заметил, что отсюда можно двигаться не только по грунтовке в сады, но и налево. Там тоже проходила дорога, и в некотором отдалении виднелись строения.

– Видите пожарную каланчу? – спросил на ходу собеседник. – Нам туда.

Каланча хорошо просматривалась, и было до неё что-то примерно с километр. Сосновцева терзали сомнения – куда ведёт усач? Судя по его виду, он не слишком-то и удивлён появлением парня в одежде, какую здесь не носят, и для которого катящие по дорогам музейного вида автомобили и военные дирижабли в небе – ситуация более чем нестандартная. Значит, он тут не первый? И как с такими обращаются – в узилище сажают? К стенке ставят? Пытают, с тем, чтобы выведать секреты будущего времени? Узнать самую главную тайну мальчиша…

Ничего злодейского в усаче не наблюдалось, даже наоборот. Шагает себе рядом лёгкой походкой, поглядывает иногда, хоть и со значением. Но кто их знает, людей из прошлого, прикинуться добрыми дядями, а потом шкуру спустят. Бейсболку с джинсами уже никуда не денешь, но вот содержимое карманов… Лучше на первое время прикинуться дураком, и оглядеться. Посмотреть что за расклад сил в этом неведомо царстве-государстве, чем живут, как относятся к чужакам?

Тем временем Селивёрстов бодро вёл нового знакомого к группе зданий у каланчи. Справа тянулись яблони, лишённые плодов и большей части листвы. Слева – река. Идти было ещё порядочно, когда Андрей заметил среди деревьев полуразрушенный пакгауз. Надо думать, здесь когда-то хранили урожай, прежде чем вывезти в город.

– Никодим Митрофанович, мне бы это… до ветра бы сходить… – смущённо проговорил Андрей.

– Но, любезный, отхожих мест вокруг не наблюдается. Потерпите уж, скоро придём. Там и…

– Мочи нет, господин штабс-капитан! – взмолился Сосновцев. – Понимаю, что недалеко. Но не дотяну! – и бросил выразительный взгляд в сторону заброшенного строения.

– Вообще-то, у нас так не принято. – На лице офицера отразилось неодобрение, но, как видно, во все времена позволяли себе мужчины порой подобные вольности, коль припечёт нешуточно. И он смилостивился: – Что ж с вами делать. Давайте, только быстро…

– Ага, один момент! – крикнул Андрей и припустил к цели.

Забежал за угол. Принялся искать подходящее место, и быстро нашёл естественную нишу между кусками обвалившейся кладки. Внутри было сухо, место укромное. Он быстро вытащил пакет с надписью «Адидас», бросил в него китайские кварцевые часы, телефон с голой как сосна в степи антенной (ни малейшего приёма, да и откуда ему здесь взяться?), немного денег. Паспорт он с собой не брал, так что назваться можно кем угодно. Да какой в этом смысл? Он что – шпион или диверсант?

Далее, зажигалка. Курил Сосновцев редко. Так, за компанию, чтоб разговор поддержать. Табак не покупал, а вот огонь свой имел. Угостят тебя сигареткой, ты прикурить дашь в ответ, вот уже почти и подружились. Этот приём он вычитал в книжонке «Искусство устанавливать контакт с незнакомым человеком». Для себя этот шедевр коммерческой психологии Андрей назвал: «Как залезть человеку в задницу без мыла, даже если он этого не хочет». Основа основ продаж и продвижения товара. Глупая была книжонка, да и вся затея глупая.

Зажигалка отправилась вслед за часами и телефоном. Аккуратно сложив целлофан, он засунул пакет в нишу, сверху заложил фрагментами кладки. Похлопал себя по карманам – журнал! Тоже примета иного времени. Засунул его в щель между кирпичами, чтоб не видно было. Ну вот, теперь вроде всё. И налегке вернулся к сопровождающему.

Селивёрстов притоптывал от нетерпения – идёмте уже! Добрались они быстро.

Дом, куда привёл Сосновцева новый знакомый, оказалось добротным двухэтажным строением, над дверями которого было написано «Первое полицейское управление. Гор. Владимир». Ну да, чего ещё можно было ожидать? Не на бал же вёл его усач-капитан, не к себе в гости на блины. Конечно, в полицию. И как теперь держаться?

Рядом возвышалась та самая пожарная каланча, заметная ещё от оврага. У входа вытянулся самый настоящий городовой. Такими их показывают в фильмах про «царские времена» – фуражка с кокардой, напоминающей формой ленточку, пышные усы и строгий взгляд. Тёмного сукна мундир с красным кантом, шнуры, портупея, галифе. На поясе шашка и кобура. Там что у него, наган? Ну, наверное, тогда это было самое распространённое в России личное оружие.

Каждый мужчина в душе немного мальчишка. И даже взрослых, солидных мужиков привлекают до старости всякие стреляющие и колюще-режущие штуки. Кто-то становится охотником, кто-то идёт в зал исторического фехтования. Но даже если ничего этого не делает, любой мужчина с интересом перелистает каталог стрелкового оружия.

Сосновцев не был исключением. Кобура большого размера невольно заинтересовала его: для маузера мала, да и форма не та. У парабеллума она тоже другая. Может, американский кольт? Неужто городовых вооружали иностранным оружием, что-то он такого не слышал. Так что, скорее всего солдатский наган, без самовзвода… Погодите, а парабеллум – это у нас «люгер» образца 1908 года… И тут, его словно током пробило. Битый час он общается с представителем этого мира, и не удосужился спросить?!

Селивёрстов, тем временем, негромко что-то сказал городовому. Тот козырнул.

– Прошу, Андрей Павлович, – сделал приглашающий жест штабс-капитан и первым направился к двери.

– Никодим Митрофанович! – проходя в здание, ухватил за рукав провожатого Сосновцев. – А год-то у нас сейчас какой?

– Одна тысяча девятисот первый, батенька. Октябрь, двадцать первое число.

– Ё-ё-ё!.. – не сдержался Андрей. Вот вроде и ждал уже чего-то подобного, а в голове всё равно всё смешалось. Это куда же его занесло? Это как же возвращаться обратно-то? Ну точно, фальшивый городок, съёмки исторического фильма. Вот сейчас покажется режиссёр с ассистентом, послышится жужжание камеры. Хлопнет хлопушка – снято! Дубль второй!..

Вместо этого его провели в типично казённое помещение. Лавки у стен, конторка и два стола под тёмным сукном с писчими приборами – массивные чернильницы, перьевые ручки, пресс-папье. Бумаги на столах в серых папках с подвязками, надписи на обложках с затейливыми завитушками. Тяжеленные фолианты в книжном шкафу у дальней стены. Шкаф тоже тяжёлый, резной, то ли дубовый, то ли из граба – на века.

От конторки отошёл высокий моложавый мужчина с гладко зачесанными назад волосами и аккуратными усиками. Сюртук его более походил на мундир: тёмно-серый, двубортный, с чёрным бархатным воротником. На плечах погоны со звёздочками.

– Наше почтение, Никодим Митрофанович! Давненько к нам не заглядывали. По делам или в гости? На огонёк, так сказать?

Чувствовалось, Селивёрстова здесь знают, притом под радушием и любезным обращением явственно проглядывала существенная доля уважения.

– Здравствуйте, Михаил. Осмелюсь надеяться, что по делу. Амвросий Потапович у себя?

– Его высокоблагородие частный пристав сейчас прибудут. Присаживайтесь, господа. Никодим Митрофанович у нас любитель сигар, а вам, молодой человек, могу предложить папиросу. Не желаете ли?

Он достал коробку с надписью «Магнолия» и цветком на этикетке. Видно, менты всех времён налаживают контакт с подозреваемыми через курево. Андрей вспомнил пособие «Как залезть…» и отказался.

– Вольному воля, – легко согласился мужчина и спрятал папиросы в карман. – Табак нынче, видите ли, стоит недёшево. В управлении выдают по разнарядке три коробки в месяц, но для курильщика – это слёзы…

В это время из боковой двери вышел дородный господин. Благородная седина в шевелюре, роскошные усы с бакенбардами, особая стать и спокойная, неторопливая уверенность выдавали в нём начальника. Глазастый Сосновцев углядел, что звёзд на погонах у него нет, зато на стоячем воротнике мундира – петлицы, шитые серебром. На груди блестела медаль «За непорочную службу в полиции». Михаил как-то сразу подтянулся – не в струнку, но заметно. Чиновник, в свою очередь, окинул Андрея быстрым взглядом и едва заметно кивнул.

– Приветствую вас, Никодим Митрофанович, – обратился он к Селивёрстову низким голосом. – Вы вновь нам помогаете. Буду ходатайствовать перед господином полицмейстером о премии, право слово. – Начальник обозначил улыбку.

– А я не откажусь, ваше высокоблагородие, – весело отозвался усач. – Только награду попрошу добавочными днями посещения тира, никак не иначе. Но вначале нужно бы разобраться с этим господином. Может, я на воду дую?

– Разберёмся, не извольте беспокоиться. – И обратился к помощнику: – Михаил Васильевич, сопроводите господина в кабинет номер три. И отправьте вестового за Постышевым. Здесь одного взгляда достаточно – его поля ягода.

Сосновцева провели в другую комнату, явно допросную: стол и стул для дознавателя, напротив – привинченная к полу табуретка. Голые стены, выкрашенные свинцовой краской, зарешёченное окошко под потолком, едва пропускающее дневной свет.

Михаил прошёл к столу, запалил светильник. Электрический, между прочим, не керосинку какую или масляную лампадку. Всё цивилизованно. А вот улицы, наверное, ещё газом освещают, вспомнил Сосновцев чугунные фонарные столбы. Ну да какая разница… Он уселся на табурет. Больше никого в комнате не было. Или Михаил был уверен в своих силах и не опасался задержанного, или бежать отсюда было попросту невозможно. А может, то и другое вместе.

– Ну-с, приступим, – сказал полицейский, доставая из стола листы бумаги, перо и чернильницу. – Назовитесь, сударь. Фамилия, имя, отчество.

– Сосновцев Андрей Павлович.

– Документы, подтверждающие личность, имеете?

– Нет…

– Так и запишем – документов не имеет. Где родились, национальность, вероисповедание?

– Русский я. Родился в Южнореченске…

Ручка с пером, напоминающая мамину (она не признавала ни шариковых, ни авторучек, предпочитала писать, макая перо в чернильницу), – застыла над листом бумаги:

– Такого города в реестре Российской империи нет, Андрей Павлович.

– У вас здесь нет, а у нас – есть, – твёрдо ответил Сосновцев.

Что уж теперь – он в совершенно ином мире, это ясно. Возможно ли выбраться отсюда, попасть домой – неизвестно. Но в любом случае, пока что нужно привыкать к здешним реалиям. Россия начала двадцатого века, империя, давно канувшие времена, известные лишь по историческим фильмам да небольшому количеству прочитанных на эту тему книг. Но и начинать знакомство со лжи – ни к чему.

– Стало быть, вы осознаёте, что попали в другой мир?

– Трудно не понять. Да и я сам наверняка выгляжу как белая ворона.

– Здесь вы правы, Андрей Павлович.

– Что со мной будет? – не сдержался Сосновцев.

– Это будет зависеть от многих причин. И не мне решать подобный вопрос. Год рождения?

– Тысяча девятьсот восемьдесят шестой.

– В Бога веруете?

Тут Андрей замялся. По национальной принадлежности он должен считаться православным, но в церковь не ходит. Обрядов не соблюдает. Пробовал как-то поститься, так больше для очищения организма, чем ради веры. Тогда это модно было, да не очень-то получилось. В глубине души он верил в некое высшее начало, организующее всё сущее на земле. Некий высший промысел. Можно называть это судьбой, можно – предназначением, а можно – Богом. Но причислить себя к истинным христианам?…

– Я могу записать вас как атеиста, – видя затруднения пришельца, помог Михаил Васильевич. – В империи свобода воли. Лишь бы вы не состояли в какой-нибудь опасной секте.

– Нет, сектантом никогда не был, – уверенно открестился Андрей.

– Вот и славно. А с верой ещё, быть может, определитесь. Каждый приходит к Господу своей дорогой. Род занятий?

Опять заминка. Художником себя назвать, у Андрея язык не повернулся. Не вышло из него художника. Бизнесмена – тем более. Да здесь и слов таких не знают. Купец, а какой он купец – курам на смех!

– Учитель, – решился Сосновцев. – Преподавал в школе рисование и черчение.

– Так и запишем, – склонился над бумагой полицейский. – Под судом, следствием не состояли? В политических партиях, кружках, обществах числитесь?

Андрей отчаянно затряс головой, и тут хлопнула дверь.

– Мишенька, дорогой, вы совершенно загоняли нашего гостя вопросами! – прозвучал сзади чей-то мягкий голос.

– Никак нет, ваше высокоблагородие! – вскочил дознаватель. – Только основные данные…

– Да полноте, не подскакивайте, словно юнкер перед генералом. Идите-ка, покурите своих цветочных папиросок. Мне с господином поговорить необходимо.

– Слушаюсь!

Полицейский скорым шагом покинул помещение. Его место занял другой человек. Совсем другой человек…

2. Иной мир

Вошедший мужчина был невысок ростом, полноват и грузноват, возрастом за пятьдесят. Совершенно лысая голова, но на щеках обязательные бакенбарды – пышные, расчёсанные вразлёт, шикарные! Человек этот обладал удивительной манерой – не смотреть в глаза собеседнику, щуриться, скользить взором по окружающим предметам. Во всяком случае, в чём Андрей убедился позже, до тех пор, пока сам не хотел встретиться с тобой взглядом.

Одет он был просто: мятая визитка из простого серого сукна с трудом застёгивалась на поясе, того же цвета жилет, скромный галстук. Это потом уже Сосновцев начал различать сюртуки и визитки. О фраке, правда, кое-какое представление имел и раньше, но смутное, больше по фильмам из жизни высшего общества.

Мужчина вразвалку прошёл к стулу, на котором только что сидел полицейский. Кряхтя, опустился, начал читать записи, сделанные Михаилом.

– Так, стало быть, господин Сосновцев Андрей Павлович, – начал он тем же мягким голосом и как бы с ленцой, словно предстоящий разговор не вызывал у него ровно никакого интереса. – Что ж, разрешите представиться и мне: Постышев Пётр Афанасьевич. Специальный агент Особой комиссии при Жандармском управлении по Владимирской губернии.

Проговорил буднично, слегка выделив голосом лишь слово «особой», но слова «специальный агент», а ещё более того «жандармское управление», неприятно поразили Сосновцева. Это уже не полиция: жандармы, охранка, политический сыск империи, закружилось в голове незадачливого путешественника во времени. Держиморды, сатрапы, душители свободы… что там ещё? Хотя, последние годы на глазах Андрея история активно пересматривалась. Не сатрапы и палачи, а защитники законности и порядка, передовые борцы с террористами типа эсеров-бомбистов и анархистов. Да и с большевиками, расшатывающими устои общества, не нянькались, чего уж там… Но ему, Сосновцеву, от этого не легче. Да и «ваше высокоблагородие» Андрей запомнил. Как там раньше различали чины и звания? Благородия, потом, кажется, превосходительства, и прочее… Но и высокоблагородие – не слабо.

Он невольно подобрался на табурете.

– Расскажите, как жили всё это время? – будто не замечая смущения Сосновцева, продолжал Постышев без нажима.

– Да как жил – как все. Родился, учился…

– Крестился, – подыграл дознаватель.

– Нет, у нас это редко делают. В основном, дань моде.

– А жаль. При крещении человек приобщается к Богу, Высшему Началу. Получает Божественную поддержку и защиту, в какой-то степени. Родители-то кто, братья-сёстры?

Андрей рассказал о родителях. Про то, что отец в конце жизни много пил – промолчал. Стыдно стало. Сказал, мол, заболел и умер. И мама тоже.

– Так вы, Андрей Павлович, один на всём белом свете? А жена, детишки?

– Да вот, как-то не сложилось… – замялся Сосновцев. – Думал, после армии, да тоже…

– Ну как же так, батенька! Вам скоро тридцать лет. К этому времени мужчина должен обзавестись собственной семьёй, потомством. Как это, знаете – построить дом, посадить дерево, и…

– Родить сына, – закончил Андрей.

– Вот-вот. А служили в армии, извините, в каком чине? В каких войсках?

– Мотострелком. Демобилизовался старшим сержантом.

– Это пехота?

– Она самая.

– А дальше?

– Пошёл учиться в художественное училище имени Сурикова.

– Так вы художник?!

– Вообще-то, готовили из нас больше преподавателей. Художниками стали единицы, и я в их число не попал. Таланту не хватило.

– Бывает. Но не отчаивайтесь, искра божья в каждом человеке есть. Только поискать её нужно. Живописцами Русь всегда славилась, может не всё ещё потеряно? А детишек учить – что может быть прекраснее?!

– Да, учительствовал… – поддакнул Сосновцев. – Мог бы и здесь… то есть… – тут несостоявшийся живописец замялся.

– Об этом позже. Всему своё время. Давайте пока о прошлой вашей жизни. Вот окончили вы училище имени Серова…

– Сурикова, – поправил Андрей.

– Да-да, Сурикова, конечно. Уж не взыщите, Андрей Павлович, старею, видно. Память уже не та…

Так и протекал этот допрос, больше похожий на беседу двух милых, интеллигентных людей. Только что чаю Постышев не предложил, так может, его здесь и не пьют? Что другое употребляют? Сам дознаватель, чем дальше, тем больше страдал забывчивостью – переспрашивал, возвращался к уже сказанному. То вдруг пускался в пространные рассуждения о религии, нравственности и долге человека перед обществом. То неожиданно переходил на несерьёзный тон и сыпал шутками. Или принимался выпытывать пристрастия Андрея – что он читает, чем увлекается. Ах, планеризмом? – но это же чудесно! Планёры у нас в чести. Парашют? Тоже очень модно и престижно. Барышни обожают прыгунов!

И ни слова, ни одного вопроса о том, откуда прибыл Сосновцев. Будто всё ему было об этом известно. Тем не менее, политические взгляды гостя интересовали дознавателя. То и дело возвращался он к самодержавию, потом вдруг переходил к парламентаризму, а следом прямо спросил – как он, Андрей Павлович то есть, относится к революциям всякого рода и смене власти?

– Вот Французская революция 1789 года, к примеру? Это же чудесно! «Либерте, Эгалите, Фратерните!» Разве не об этом доложен мечтать любой свободолюбивый и мыслящий человек?!

– А июльский расстрел парижан в девяносто первом году на Марсовом поле? – парировал Сосновцев и сам поразился, откуда всплыли в памяти даты и названия? Никогда ведь не интересовался историей, тем более французской. Правда, пару раз замещал заболевшего историка, может, оттуда и выскочило? Как бы то ни было, успех стоило закрепить, не хватало ещё быть заподозренным в симпатиях к социалистам. – А якобинский террор, диктатура, казни, кровь?…

– Да… – задумчиво протянул Постышев, – это тоже революция… Власть вынуждена себя защищать. Всегда. Так было и так есть.

– Цена только великовата, – подыграл Андрей. Интересно, а о событиях 1917 года здесь знают? Не могут же не знать, он явно не первый такой, из далёких, ещё не состоявшихся времён… Может, спросить?

Но Постышев неожиданно изменил направление беседы, вытащил из стола лист бумагу и карандаш.

– А нарисуйте-ка нашего Мишеньку? – проговорил с улыбкой. – Вы с ним калякали давеча.

У Сосновцева неплохо получались шаржи. В студенческую бытность свою он баловался этим, смешил девчонок на лекциях, изображая особенно нудных лекторов. Сделал набросок.

– А ведь, похоже! – развеселился Пётр Афанасьевич. – Ей-богу, похоже. Но Михаилу Васильевичу мы этого показывать не будем, у него с чувством юмора не того… – и спрятал листок в стол. – Стало быть, в политических партиях вы не состоите, как заявили давеча Михаилу Васильевичу. Но политикой вообще интересуетесь? Взгляды какие-то свои на этот вопрос наверняка имеете, по-другому быть не может…

Сосновцев прямо посмотрел в глаза дознавателя и произнёс тихо, но твёрдо:

– Простому человеку, тому, что без выверта мозгов, и вынужден на хлеб себе зарабатывать, нет большой разницы, кто у кормила власти – коронованная особа, всенародно избранная или ещё какая. Лишь бы в государстве твёрдо соблюдалась законность и порядок, одни народы не притесняли другие, и была уверенность в завтрашнем дне. Уверенность, что власть не бросит тебя на произвол судьбы, без куска хлеба, без надежды и веры. Вот так я думаю, ваше высокоблагородие.

Какое-то время специальный агент смотрел на Сосновцева, как бы взвешивая его слова и определяя для себя степень их искренности. Видимо, ответ его удовлетворил, и беседа потекла в прежнем ключе. Как полноводная, неспешная река. Пороги начались тогда, когда речь зашла о переходе. Добродушия у Постышева сразу как-то поубавилось, вопросы посыпались быстрые, резкие. И взгляд стал острым и зорким, зрачок в зрачок.

Вы упали в люк – в котором часу? Что было у вас в руках? Ничего, но вы ведь отправились за покупками? Ах, да… на прогулку. Простите, милостивый государь, запамятовал. А в карманах, что было в карманах? Вот так прямо и ничего? Любой человек что-то имеет при себе – портмоне, портсигар… Вы курите? Иногда, но ведь курите! В парк шли, а почитать – газетку там, книжонку для развлечения? Тоже нет? И денег не брали – у вас там всё бесплатно? А девушку пригласить? Вы видный мужчина, барышни на вас наверняка заглядываются. А вы?

Теперь Сосновцев понял, что такое напор опытного следователя. Порой ему приходилось доказывать самому себе, что было так, а что – этак. Почему не сложилось с Верой, а ещё раньше с Галей и Мариной? Почему не получилось торговать, почему он не любит пить вино, а предпочитает пиво, и что бы он сделал с водителем внедорожника – источником всех его бед? И далее: а здесь, когда выбрался из оврага – что делал, с кем говорил, о чём? Поминутно, во всех подробностях.

Скоро Андрей взмок, но тут Постышев вновь превратился в безобидного, стареющего, усталого чиновника, занимающегося рутинной работой. После нескольких малозначащих реплик он безразличным голосом проговорил:

– Вы солгали мне по мелочам, Андрей Павлович. При вопросе, в котором часу вы к нам попали, непроизвольно глянули на левое запястье. Там были часы? При упоминании портмоне – хлопнули по карману. Взрослый человек выходит из дому хоть с какими-то деньгами, так заведено во все времена и под любыми небесами. Так что, кое-что у вас при себе было. И это «кое-что» вы припрятали по дороге, воспользовавшись какой-нибудь нехитрой уловкой. Мы сейчас поедем и заберём сие «кое-что». Негоже предметам чужого мира валяться где попало. Да и правила у нас такие. Поехали. Сами покажете, или попросить Никодима Митрофановича, чтоб в точности провёл нас по маршруту, коим вы сюда добирались?

– Сам покажу, – подавленно ответил Сосновцев. Под дурака закосить не удалось. Сыскарь выпотрошил его как карася, он и сам не заметил как. Теперь уже лучше отдать всё, тем более что в пакете сущие безделицы. Ничего опасного или угрожающего этому миру там нет. И пусть специальный агент решает его судьбу. Может, ещё и обратно отправит? Вот было бы здорово!..

Постышев отворил дверь и кликнул Михаила.

– Приготовьте автомобиль, Михаил Васильевич. Съездим… – и обернулся к Сосновцеву, – далеко?

– Нет, тут близко.

– Вот видите, – подхватил специальный агент, – недалеко съездим. А пока прошу сюда, Андрей Павлович.

Они вышли во внутренний двор управления. Слева высилась пожарная каланча, справа шёл глухой забор. В дальнем конце двора было устроено что-то вроде стрельбища – бревенчатые щиты с мишенями. Видимо, здесь тренировались полицейские.

Постышев повёл Андрея прямо к щитам. Не доходя двадцать метров до мишеней, они остановились. Здесь была очерчена черта – рубеж.

– Вам эта вещь знакома? – спросил эмиссар таинственной Особой комиссии, подавая Андрею пистолет Макарова. – Вы ведь в армии служили, обращаться умеете?

Сосновцев непроизвольно принял протянутое оружие. Точно, ПМ. Выщелкнул магазин, масляно блеснули патроны – боевые, без дураков. Загнал обратно и вопросительно уставился на Постышева.

– В мишень попадёте? – спросил тот скучным голосом.

– Что – стрелять? – не поверил Андрей.

– Ну да. Пистолет, он ведь для того чтобы стрелять.

Двор был совершенно пуст. Забор перепрыгнуть, при его-то спортивной подготовке, раз плюнуть. А там, с пистолетом, его ещё взять нужно. Или можно захватить в заложники «его высокоблагородие», потребовать возвращения в свой мир, поговорить с местными с позиции силы. И тогда он уже не пленник, судьбу которого решают чужие дяди, а сам себе хозяин…

Постышев стоял, отвернувшись.

Мысли вихрем промчались в голове Сосновцева. И как неожиданно налетели, так и схлынули. Ты что, парень, боевиков насмотрелся? Держать ствол у виска пожилого человека и орать дурным голосом – вертолёт мне сюда! И миллион баксов! И беспрепятственный перелёт до Южнореченска! Это ж анекдот! Стало вдруг и смешно, и тошно одновременно.

Андрей передёрнул затвор и выстрелил навскидку. На мишени – около семёрки на три часа, – взвилось лёгкое облачко.

– Неплохо, – похвалил Постышев.

– Ещё? – едко спросил Андрей.

– Довольно, – спокойно ответил особист. – На этом упражнение в стрельбе будем считать законченным. Давайте, – и протянул руку за оружием.

Андрей вложил ребристую рукоять ПМ в ладонь Постышева. Тот поставил пистолет на предохранитель и спрятал в карман.

– А вот и транспорт, – как ни в чём не бывало промолвил он. – Прошу, Андрей Павлович.

На сей раз аппарат подали гораздо более привычного абриса, нежели виденный на улице с Селивёрстовым. Этот был вполне узнаваемый автомобиль – архаичный, с огромными фарами на куцем капоте, с большими колёсами на спицах. Оно и понятно, здесь в чести гужевой транспорт, о качестве дорожного покрытия можно только догадываться. Но всё же, это был настоящий автомобиль с местами для пассажиров и застеклёнными окнами. Вместо ручки уже присутствовало рулевое колесо. «Renault voiturette – 1901» – прочел он там, где позже будет располагаться решётка радиатора. Однако!

Внутри Андрея ждали мягкие сидения. Пахло хорошей кожей, и ни малейшей примеси запаха бензина. Видно, топливо пока предполагалось иное. Ничего, усмехнулся про себя Сосновцев, скоро и вы поймёте ценность нефти. Салон показался крошечным, но достаточно удобным. Приборная панель простая, и школьник бы управился. Всё это забавляло Андрея.

Водитель в фуражке вопросительно посмотрел на Постышева.

– Трогай, Фёдор. Господин Сосновцев укажет путь.

Фёдор отжал последовательно несколько ручек. В утробе автомобиля заклокотало, заурчало, потом громко выстрелило. Потом раздалось ужасное тарахтение двигателя, вибрация от которого передавалась на весь корпус, и экипаж тронулся. Городовые распахнули ворота, самобеглая коляска выкатилась на мощёную улицу. Водитель поддал газу, и железный конь приёмисто покатил по дороге.

Они вновь сидели в кабинете номер три. Горела лампа, ярко освещая порядком обшарпанный казённый стол. На столе лежали пластиковый пакет с надписью «Адидас», телефон «Нокия», китайские кварцевые часы и дешёвая зажигалка. Ещё тощая пачечка купюр, сложенных вдвое.

На всё это богатство Постышев смотрел без особого интереса. Чувствовалось, подобные предметы он уже видел и цену им знал.

– Давайте поговорим начистоту, Андрей Павлович, – сказал он спокойным размеренным тоном. – Вы уже наверняка поняли, что попали в далёкое прошлое вашей родины. Нашей с вами Родины. Вы когда родились – в одна тысяча девятьсот восемьдесят шестом году? А жили в более поздние времена. Нынче на дворе год совсем иной. Эту Россию вы знаете лишь по учебникам истории. И не уверен, что информация, которой вы обладаете в той или иной мере, точна. Есть различия. Даже старые газеты, – старые, конечно же, для вас, с моей точки зрения их ещё не издавали… Так вот, даже эти газеты, содержащие описания того или иного события, не абсолютная гарантия, что это событие повторится в точности. В назначенное время и в указанном месте. Всегда найдутся какие-то несовпадения, неточности. Что-то всегда пойдёт не так. И даже то, что оно произойдёт вообще – тоже не факт. Находились хитрецы, пытались играть на бирже, якобы зная наперёд котировки акций. Обогатиться мечтали, легко и быстро. Не вышло. Точного повторения хода истории не происходит. Основные, эпохальные события – да, они, как правило, имеют место. Но… тоже не всегда и не совсем таким образом, как указано в будущих летописях. Поэтому мы не пытаем вас о грядущем. Не требуем прогнозов, не заставляем пророчествовать. Мы живём своей жизнью, следуя естественному ходу вещей. В противном случае наступил бы полный хаос…

Постышев сделал паузу. Сосновцев смотрел на него, усваивая услышанное. На дворе 1901 год, через какие-то четыре года первая революция, русско-японская война. Неужели всё это их не интересует? Или интересует, и информацией этой здесь уже располагают, и принимают меры? А Мировая бойня, что унесёт миллионы жизней? Неужели такое событие оставлено без внимания?

– Почему вы у нас оказались? – продолжал между тем специальный агент. – Над этим ломают голову лучшие умы нашего времени. Может быть, и вашего тоже, но эти знания не для широких масс. Визитёров, как мы называем людей, являющихся из другого времени, случайных жертв несчастливых обстоятельств, начали находить не так давно. Около двух десятков лет назад. До этого никаких упоминаний о подобных случаях в документах разыскать не удалось. У наших учёных есть основания полагать, что причина кроется в вашем времени, возможно, в развитии техники, переступившей некую дозволенную черту. Возможно, причина другая. Во всяком случае, рабочая гипотеза на сегодняшний день такова – образовались некие проходы между нашими мирами. Щели, прорехи, трещины – называйте, как угодно. Предугадать место возникновения такой трещины невозможно. На сегодняшний день известно одно – проходы односторонни, и вернуться вам в своё время не удастся. С этим придётся смириться, принять как данность. Нам, например, не удалось найти ни одной щели, и мы не смогли отправить в будущее ни одного своего человека. Хорошо это или плохо – не знаю, но вам с этим жить.

Андреем овладевала тоска. Одно дело смутно подозревать нечто подобное, другое, когда рубят тебе вот так, прямым текстом, что ты, парень, в мышеловке, в западне, и выхода из ловушки не существует.

– Итак, вы далеко не первый, кто попадает к нам подобным образом, – продолжил после короткой паузы Постышев. – Именно поэтому была создана Особая комиссия при Штабе Отдельного корпуса жандармов. И я – специальный агент этой Комиссии при Губернском жандармском управлении. Я знаю, например, что вот это, – он указал на телефон, – средство связи. Как оно работает, мне неизвестно, у нас таких нет, но предмет безобидный. Далее, хронометр. Забавный, но у нас подобными не пользуются. Всяко солидная «луковица» на цепочке смотрится предпочтительнее. Деньги вашего мира, огниво. Сумка сделана из удобного материала, у нас такого пока не выпускают. Ничего криминального. И знаете, я считаю, что вам в какой-то степени повезло. Ведь можно было вывалиться в бушующий океан, к примеру, или куда-нибудь в дикий уголок Африки, где водятся опасные хищники. Вы же попали в Россию, в цивилизованную местность. И мы с вами оба – русские люди.

– Вернуться точно нельзя? – с робкой надеждой спросил Сосновцев.

– Точно, – отрезал Постышев. – Но что я хотел сказать, Андрей Павлович. Положа руку на сердце – ведь вас в вашем времени ничего не держало. Семьи у вас нет. Даже близких родственников нет. Богатства не нажили, положения в обществе, должностей – тоже. Профессия учителя в будущем, как я понял по вашим интонациям, не в большой чести. Так что случилось трагического? Тем более, изменить ничего нельзя. Право, если дождик испортил вам планы на воскресенье, отменил приятную прогулку, или, там, рыбалку, вы ведь не теряете головы, не лезете в петлю? Испытываете лёгкую досаду, не более того. Пример, конечно, не вполне корректен. Здесь ситуация иная, но некоторые схожие черты есть…

– Зачем вы заставили меня стрелять? – неожиданно спросил Андрей.

Постышев откинулся на стуле:

– Мне было интересно, как вы себя поведёте. Пистолет из вашего времени, забрали у одного из визитёров. Если бы вы, человек, отслуживший в армии и с оружием знакомый, отпрянули, стали бы кокетничать, отнекиваться – я бы сделал одни выводы. Если бы вцепились в него – другие. Кстати, раздумья ваши мимолётные от меня не укрылись. – Особист улыбнулся. – Но вы приняли пистолет спокойно, а это говорит, что силовое решение неопределённых ситуаций вам не свойственно. И это вам плюс. Вы человек разумный, взвешенный, не даёте страстям играть собой.

– То есть, это была проверка? И я её прошёл?

– Безусловно.

– А на каланче, в это время, не притаился ли кто с дальнобойной винтовкой? На всякий случай…

Постышев без улыбки посмотрел в глаза Сосновцева:

– Я не провокатор, Андрей Павлович. У вас был выбор, и вы его сделали. Ну да ладно, давайте вернёмся к нашим баранам. Я хотел сказать – проблемам. Вот это всё, – он указал на разложенные по столу предметы, – я передам в Правовую коллегию. Структура эта существует в рамках Особой комиссии. Представлена она учёными, правоведами, людьми, обличёнными властью и имеющим достаточный жизненный опыт. Они решают, насколько опасен – или безопасен – визитёр для нашего времени.

– Оставьте хоть зажигалку, – невесело усмехнулся Андрей. – На память о прежней жизни.

Особый агент покрутил пластмассовую безделушку в руке, щёлкну кнопкой – появился бледный огонёк газового пламени.

– Держите. Я передавал такие вещицы и раньше. Уверен, всё, что есть в этой штуковине полезного, эксперты уже вытащили и переварили.

– А что будет со мной? – напрягся Андрей.

– Нас с вами ждёт путешествие в Санкт-Петербург. В судьбе вашей поучаствует Главный Комиссар, его превосходительство генерал-майор Дронов Павел Валерианович, а окончательное решение за Главным Экспертом Правовой коллегии. Вам, кстати, ещё предстоит побеседовать с дознавателями этого всемогущего ведомства. Однако я напишу подробный рапорт и отображу в нём своё мнение. Считаю, что опасности для нашего мира вы не представляете, даже напротив, можете быть полезны. Быть ли в наших пенатах художником – вам решать, но вот педагоги, в отличие от вашего времени, у нас в почёте. И дом, и храм с чертежа начинаются. А великолепный дворец – с эскиза. Так что, найдём вам место под солнцем, и оклад содержания положим достойный. А девушки у нас, так просто на загляденье! Женитесь, построите дом…

– Выращу дерево и сына, – закончил за него Андрей, без особой, впрочем, радости.

– Вот-вот! – весело подхватил Постышев. – Какие ваши годы, Андрей Павлович?! Быть может, жизнь для вас теперь только и начинается…

Ночевал Андрей не в камере. В управлении содержали вполне приличную гостевую комнату для приезжающих по какой-либо служебной надобности сотрудников. Командированных, так сказать. На ужин сытно накормили – мясо, каша, кружка горячего сладкого чая. И душевые кабинки имелись, Сосновцев с наслаждением смыл с себя пыль оврага и нервное возбуждение. Правда, потом выяснилось, что все его вещи исчезли. Выдали свежее солдатское исподнее и уложили спать.

Однако обещанный отъезд откладывался. С утра Михаил Васильевич принёс стопку бумаги и перо с чернильницей.

– Пётр Афанасьевич велели подробно описать всё, что вы ему вчера рассказывали, Андрей Павлович. – Положил принесённое на столик у окна и вышел.

До обеда Сосновцев подробно расписывал свою жизнь на бумаге, взвешивая каждое слово. Обед подали прямо в номер, а потом тот же унтер принёс ещё бумаги и довольно толстый журнал, который оказался опросником.

– Вот, велено отвечать на все вопросы по порядку. Бумаги не жалеть, если надобно ещё чернил, принесу.

И вновь началось бумаготворчество, вплоть до самого вечера. Покончив с опросником, Сосновцев отужинал и завалился спать. На следующий день его вообще не беспокоили. Надо полагать, разбирали и оценивали его каракули. Но к вечеру появился Постышев, коротко поздоровался и объявил, что завтра они вылетают.

Рано утром Андрея разбудил Пришвин. На стуле, рядом с кроватью, висела одежда: рубашка, узкие брюки под штиблеты, сюртук простого сукна и шляпа. Сами штиблеты стояли под стулом. Всё новое, необмятое, но пришлось впору. Одежда казалось непривычной, но была удобной и приятной телу.

После короткого завтрака чаем с бутербродами, Андрея повезли на уже знакомом автомобиле «Рено» к эллингам. По дороге Сосновцев жадно смотрел в окно: на здания, вывески магазинов, аптек и трактиров. На церкви, которых во Владимире было не счесть. Ну да, Золотое Кольцо, в его время сюда возят туристов. Смотрел на прохожих, будто сошедших со страниц старинных журналов.

С утра небо затянуло тучами, то и дело накрапывал дождик. Мужчины надели длинные плащи, шляпы и котелки. Многие шли с тросточками. Дамы укрыли плечи пелеринами, в руках миниатюрные сумочки, на головах элегантные шляпки. Мелькали яркие зонтики. Вот ровной колонной прошагали солдатики с сосредоточенными лицами, ясно – в городе военный аэродром. Жизнь текла своим чередом. Сможет ли он найти своё место в этом течении?

Дважды они обгоняли пролётки, потом какое-то время ехали параллельно конке. Чётвёрка лошадей бодро тянула не слишком-то и большой вагон с пассажирами, весело позвякивали колокольцы. А на выезде из города их обошла быстроходная колесница, которую кроме как мотоциклом и назвать-то было невозможно. Правда, задние колёса у него были двойные, а так же имелся лёгкий тент, прикрывающий седоков от дождя. Но без сомнения это был мотоцикл, экипаж, рассчитанный на одного, от силы двух человек.

Зато не резала глаз навязчивая, крикливая реклама. Не было толчеи, транспортных пробок, не тащили неподъёмные сумки пожилые женщины. И вообще, старики на улице если и встречались, то вышагивали чинно, обмениваясь поклонами. Или приподнимали шляпы. Вокруг царила чистота. Да вон, неутомимый бородатый дворник в фартуке и с бляхой на груди, несмотря на накрапывающий дождик, метёт тротуар со всем усердием…

Автомобиль окончательно покинул городскую черту. С обеих сторон замелькали убранные поля и облетевшие сады. Скоро показалось ограждение станции дирижаблей. На проходной стоял солдат в шинели и с винтовкой. Стоило появиться гостям, как из караулки показался офицер в фуражке и накидке. Михаил Васильевич предъявил ему бумагу, офицер коротко отмахнул солдату. Шлагбаум поплыл вверх.

По накатанной дороге они доехали до эллингов. Вблизи величественные сооружения выглядели и вовсе уже грандиозно. Башни и платформы причальных мачт производили впечатление монументальности и надёжности. У одной из них висел дирижабль, такое впечатление – тот самый, виденный вчера. До него было метров тридцать, и Сосновцев смог разглядеть гиганта воздухоплавания получше.

Серебристая сигара корпуса достигала в длину не менее двухсот метров, а в поперечнике, в центральной части – около сорока. Корпус жёсткий, с отчётливыми продольными рёбрами и мощным хвостовым оперением. На борту горделиво вздёрнул оба своих клюва двуглавый имперский орёл, а ближе к носу сияла надпись «Гром Небесный».

Гондолы были без сомнения бронированные. Передняя несла плутонги лёгких орудий – спереди и сзади. Вторая, та, что расположилась ближе к корме, размерами превосходила первую и предназначалась, очевидно, для перевоза десанта или авиабомб. По её периметру щетинились пулемётные стволы. Вынесенные по бокам дирижабля мотогондолы несли двигатели. Вращались пропеллеры, подрабатывая то в одну сторону, то в другую, и удерживая дирижабль в устойчивом положении.

– Что, впечатляет? – улыбнулся Постышев, дожидавшийся у входа в одну из решётчатых башен. Одет он был в тужурку – укороченное пальто – и круглую мерлушковую шапку с синим верхом. – Не правда ли, величественное зрелище! А в полёте и вовсе красота, весь мир на ладони! Вам идёт наша одежда, – без перехода продолжил он. – Надеюсь, вы не в обиде, что пришлось распрощаться с этими вашими кепочкой и штанами непонятного цвета? Согласитесь, ходить в таком наряде по улицам наших городов…

– Да бог с ней, с кепочкой, – отмахнулся Сосновцев. – Мы что, полетим на этой штуковине?

– Не поминайте Бога всуе, сударь, – совершенно серьёзно заметил особист. – Признак дурного тона. И это – не «штуковина». Это боевой дирижабль крейсерского класса, гордость империи. По комфортабельности он, конечно, уступает пассажирским судам, но путешествовать будет достаточно удобно. А главное – быстро. Прошу, – он указал на вход.

Собственно, они вошли не в башню, а в лифтовую кабину. Здесь стоял солдат-лифтёр в фуражке с трёхцветной кокардой и кобурой на поясе. При появлении Постышева он отдал честь. Лишь путешественники заняли место в кабине, солдат закрыл дверь, отжал рычаг, и лифт плавно поплыл наверх. Должно быть, где-то есть и грузовой лифт, подумал Андрей. Если приходится пополнять боезапас дирижабля, запасы горючего и провианта, то без него не обойтись.

Подъём продолжался недолго. На площадке, перед люком в переднюю боевую рубку стоял офицер воздушного флота. Коренастый, крепкий, в свитере грубой вязки и с кожаными нашлёпками на рукавах. На груди – голубой ромб со стилизованным изображением аэростата. На шее – белоснежный шарф. Штаны из толстой, похожей на брезент ткани, заправлены в высокие ботинки на толстой подошве. С чисто выбритого, скуластого лица на гостей смотрели спокойные серые глаза. Сзади маячил часовой с карабином.

– Капитан второго ранга Елецкий, – отрапортовал он, поднося руку к голубой пилотке с изображением молнии, бьющей из грозовых туч.

– Специальный агент Особой комиссии Губернского жандармского управления Постышев, – представился особист и протянул военлёту документ.

– С вами Сосновцев Андрей Павлович?

– Да, кавторанг, в приказе всё чётко сказано.

– Прошу на борт «Грома Небесного», господа. Стародубцев, сопроводи.

И отступил чуть в сторону. В проёме тут же материализовался некто чином пониже, но одетый почти также, как и капитан. Только шарфа на шее не было, вместо него из-под свитера выглядывала тельняшка. На груди не ромб, а клин, направленный остриём вниз, и на поясе – тесак.

Первым в переход шагнул Постышев, за ним – Андрей. Судьба заходила на новый вираж, и каким-то он будет? Один Господь Бог знает. Сосновцев невольно отметил, что даже мысленно произнёс имя Бога с каким-то новым чувством. А ты быстро усваиваешь, учитель…

Входной люк привёл их в первую гондолу, но рассмотреть, как там и что – не дали. Боковым проходом Стародубцев быстро вывел пассажиров в узкий коридор в корпусе дирижабля и повёл в направлении кормы. Вдоль стен пролегали трубы различного диаметра и выкрашенные в разные цвета. С вполне понятным любопытством Сосновцев потянулся было к одной из них – ярко-красной и самой толстой:

– А это что?

И тут же получил жёсткий удар по руке:

– Ни к чему не прикасаться, сударь!

При этом боец воздушного флота России так зыркнул из-под густой брови, что охота проявлять излишнюю любознательность у Андрея вмиг пропала. Сжалился Постышев:

– Тут и правда, куда попадя пальцы лучше не засовывать, Андрей Павлович. А то вот так схватитесь за электропривод подачи боезапаса к главному калибру, и сметёт залпом пол-аэродрома. Шучу, конечно, от простого касания пушки не стреляют, но в каждой шутке лишь доля шутки.

Скоро проход привел во вторую гондолу. А затем, в отдельную каюту. Здесь был широкий иллюминатор, через который открывался отличный вид на город. Как раз и дождик закончился, и тучки разошлись.

Пётр Афанасьевич снял тужурку, под которой оказался сюртук из добротной ткани, с чёрным бархатным воротником и погонами из золотого галуна, белый жилет и тёмно-зелёные брюки-суженки, явно форменные. А на поясе – ого! – короткая шпага. Её Андрей сразу не разглядел под тужуркой. Заметив удивлённый взгляд визитёра, особый агент улыбнулся:

– А как вы думали, к начальству едем. Нужно соответствовать…

Скоро причальный конец отдали, и дирижабль начал плавное движение с набором высоты. Сосновцев припал к иллюминатору. Постышев не мешал, заняв диванчик напротив. Внизу замелькали жилые кварталы, улицы, с двигающимися по ним конными экипажами, автомобилями, пешеходами, которые отсюда, с высоты, казались не больше муравьёв. Дымили фабричные трубы. Человек двадцать первого века жадно всматривался в черты и приметы жизни давно минувшей.

Нет давно 6-й Эскадры военных дирижаблей, да и сами дирижабли в новом времени остались лишь для декора. Их давно вытеснила реактивная авиация, военная и гражданская. И тех фабрик с трубами уже нет, и даже людей, с которыми он разговаривает, смеётся, спорит и даёт показания – их тоже давно нет. Для его времени они история более чем вековой давности. Ан нет – вот оно всё, вокруг. И фабрики, и дирижабли, и люди. Их можно увидеть своими глазами – живых, движущихся, дышащих! Всамделишных!

Неожиданно его внимание привлекла взлётная полоса удаляющегося аэродрома. На ней стоял самолёт. Стоял и раскручивал пропеллер! Всё, что летало, привлекало Сосновского, и сейчас он с изумлением узнавал черты французского аэроплана «Блерио-9». Но ведь великий француз сделал свой самолёт лишь в 1909 году! Значит, прав специальный агент Особой комиссии – полного совпадения в исторических фактах нет. А вот авиация уже есть. Уже расправляет свои неокрепшие пока крылья! Какой восторг!

Он откинулся на сидении. Очевидно, на лице Андрея отразилось столь блаженное выражение, что Постышев только усмехнулся.

И ещё одно непроизвольно отметил визитёр – несмотря на работающие заводы Владимира, дым не застилал небо мутной кисеёй. Андрей напряг память, силясь вспомнить хоть что-либо о городах начала двадцатого века. На ум приходил лишь Лондон с его вечным смогом. Но ведь смог – это сажа, пропитавшая туман. Продукт сгорания угля, пусть даже знаменитого английского кардифа. Да и любой промышленный район, большой город представлялся, прежде всего, колоннадами труб, чадящих чёрными шлейфами. Если это не совсем уже забытая богом сельская глубинка.

Здесь же этого не было. Губернский город, довольно крупный. Позже Сосновцев узнал, что во Владимире имеется и Чулочная фабрика Башева, и Маслобойный завод Вяткина, Горшечный и Гильзовый заводы, да и другие производства. Владимирский вокзал считался мощным железнодорожным узлом. Вон веточка железной дороги, паровозик, словно из мультика, но бежит по рельсам резво. А восточнее – тоже явно крупный населённый пункт, похожий на Владимир. И везде – чистый воздух, голубые небеса. Не испорченный пока мир, не изгаженный ещё. Эх, вот тебе и цивилизация…

В иллюминаторе поплыли квадраты убранных полей, какие-то деревушки. Неожиданно на встречном курсе появился воздушный левиафан, размерами явно превышающий дирижабль крейсерского класса. Под баллоном размещалась длинная гондола с множеством окон – именно окно, а не иллюминаторов. Четыре мотогондолы, яркие цвета, надписи на бортах. Российский триколор на хвостовом оперении. Одним словом, гражданское судно, да такое, что Боинг удавился бы от зависти.

Постышев заметил интерес Андрея:

– Нравится? Пассажирский лайнер, трёхпалубный. Таких всего несколько на всю Россию. Там и ресторация имеется, и спальные места, даже дансинг для желающих. Одних смотровых площадок около десятка. Идёт маршрутом Москва-Тобольск. Да, можно путешествовать с комфортом. К сожалению, воздухоплавание не слишком развито в империи, много других, более насущных забот.

Что за проблемы довлеют над империей, Постышев уточнять не стал. А Сосновцев напряжённо вспоминал – были у России подобные воздушные титаны, или нет? Славились своими цеппелинами немцы, в Европе, а позже и в Америке, их покупали, давали свои имена и запускали на дальние линии. Но происходило это уже после войны, когда начался «золотой век» воздухоплавания. «Граф Цеппелин», «Гинденбург», прочие гиганты – все они бороздили небесные просторы в двадцатые и тридцатые годы, сейчас для подобных левиафанов не время. Или прав Постышев, в истории всё шло не совсем так, как написано в исторических документах? Или просто достижения родной державы не нашли себе места в летописях и хрониках? Такое могло случиться вполне…

– Долго нам ещё лететь? – поинтересовался он через время.

– Да успеете, Андрей Павлович. Теперь время не имеет для вас столь большого значения.

– Ну не скажите, судьба моя решается.

– В Российской империи отношение к визитёрам достаточно лояльное. Если, конечно, вы не бомбист какой, не социалист, стремящийся перевернуть устоявшееся мироустройство, и не замышляете против короны другие какие-либо пакости. Ну и бандитов всяческих, ворьё, мошенников – этих, по-моему, ни в одном приличном обществе не жалуют, а отлавливают и сажают в тюрьму. Так вот, милостивый государь, если перечисленные мерзости вам несвойственны, то дальнейшая жизнь ваша представляется мне вполне достойной. Попадают к нам порой личности, несущие опасные знания, а пуще того – идеи. С ними и разговор иной. Но вы-то не из таковских?

И улыбнулся с простецкой хитринкой – мол, уж ты, учитель, точно не идеологическая бомба. Чертёжная доска, ватман, наточенные карандаши – что может быть безобиднее?

За непринуждённой беседой о том о сём пролетало время. Разрезал воздушное пространство дирижабль крейсерского класса «Гром Небесный». Внизу показался крупный город, похожий на Владимир, но больше.

– Ярославль, – прокомментировал Постышев. – Приятный, скажу я вам городишко. Довелось служить там когда-то.

Через недолгое время внизу засеребрилась водная гладь.

– Рыбинское водохранилище, – вновь просветил особист. – Этакая Мекка наших любителей соревнований на скоростных яхтах. Не увлекаетесь?

– Да я больше по планерам…

– Действительно, запамятовал, простите. Планеры, парашюты – ваша стихия воздушная.

И вновь квадраты убранных полей, ниточки дорог, какие-то небольшие городки, или напротив – крупные сёла или деревни. Городской житель, Андрей не различал такие детали.

Однако всякое путешествие имеет свойство заканчиваться. Когда внизу вновь показалась вода, – как оказалось, Ладожское озеро, – дирижабль принял западнее. Петербург остался в стороне, а дирижабль приземлился у такого же эллинга, что и во Владимире. В точности повторилась процедура посадки, с той лишь разницей, что всё проходило в обратном порядке, да у башни их ждала машина. Всё, что успел заметить Андрей, эллингов было не много, а вот самолётов типа «блерио» – несколько штук.

Но толком разглядеть окружающее ему не дали. Постышев быстро повлек его к автомобилю, заднюю дверцу которого уже распахнул некто в цивильном, но с военной выправкой. Сосновцева поместили между этим «некто» и специальным агентом так, что тот не мог сделать ни единого движения. Возможно, виной тому была теснота. Водительское место отделяла шторка. И окна были занавешены, отчего в салоне царил полумрак.

Мотор затарахтел, самобеглый экипаж покатил в неизвестном направлении. Жаль, подумал Сосновцев, не удастся посмотреть на город даже из окошка. Ему позволили выбраться лишь во внутреннем дворе громоздкого, трёхэтажного, казённого вида здания. Сзади захлопнулись металлические ворота на механическом ходу. Андрей невольно разглядел машину и внутренне ахнул – «Форд»! Но ведь до основания знаменитой компании более трёх лет?! Слова Постышева о несоответствиях подтверждались вновь и вновь, так мы скоро до монорельса докатимся! Но долго удивляться Сосновцеву не дали, повели в помещение.

Несколько подъездов вели в строение. Постышев повёл к дальнему справа, «некто» остался в машине. У дверей стоял унтер-офицер с кобурой на поясе. При виде Петра Афанасьевича он отдал честь и беспрепятственно пропустил внутрь. В прихожей расположилась конторка, где другой офицер внёс в журнал запись о прибытии к Главному Комиссару Особой комиссии генерал-майору Дронову П.В. специального агента Владимирской губернской жандармерии Постышева П.А., в сопровождении имярек. Визит назначен, дата, время, подпись.

После соблюдения всех формальностей посетители прошли лестницей на третий этаж. Если на втором этаже просматривались двери каких-то служб, и из одной даже вышел чиновник с папкой, направляясь вглубь по коридору, то здесь дверь была единственной. И без таблички. Постышев деликатно постучал, и после приглушенного отклика толкнул тяжёлую дубовую створку.

Навстречу из-за стола поднялся бравый молодой жандарм в синей форме, широко улыбнулся:

– Рад видеть вас в добром здравии, Пётр Афанасьевич! Его превосходительство ждёт!

– И вам дальнейшего продвижения по службе, Николай Петрович, – по-отечески улыбнулся Постышев. – Ну, коли ждёт, так мы пройдём.

За следующей дверью, не менее добротной и тяжёлой, начиналась собственная территория Главного Комиссара. Человека, имевшего власти поболее иного царедворца, не говоря уже об армейских генералах или высших полицейских чинах.

Кабинет был просторен, но обставлен без роскоши. Большой стол с бумагами и писчим прибором, шкафы с книгами вдоль стен, два кресла для посетителей. За креслом хозяина кабинета большой портрет императора, писаный маслом. В классической манере, невольно отметил Сосновцев. Так всегда пишут коронованных особ.

Андрей сразу уловил запах хорошего трубочного табака. Сам баловался когда-то, в бытность свою начинающим художником. Считал трубку непременным атрибутом знаменитого живописца. Однако времена изменились, взгляды тоже. Да и курение не совмещалось с тем спортивным образом жизни, что он стремился вести. Чубук лёг в ящик стола, но вот память об аромате хорошего табака сохранилась.

Несмотря на различие в чинах, хозяин кабинета встал из-за стола, вышел навстречу. Был он высок, сух и подвижен. На нём был надет мундирный фрак тёмно-синего сукна с красным позументом, золотыми генеральскими погонами и золотым же шитьём на стоячем воротнике.

– Ваше превосходительство! – начал Постышев, даже слегка подтянувшись, что при его изрядно оплывшей фигуре был не столь просто.

– Да полноте, Пётр Афанасьевич, – благодушно махнул рукой Дронов. – Не на приёме у государя императора. Так это и есть Андрей Павлович Сосновцев, наш художник-передвижник?

– Так точно, Павел Валерианович, – отчеканил Постышев, не сумевший в полной мере принять свойскую манеру общения, предложенную начальником. – Он и есть.

– Я не люблю передвижников, – спокойно парировал Андрей. – Предпочитаю старую голландскую школу.

– А он у вас не из робких, – усмехнулся Дронов. – Может, это и неплохо…

Сосновцев, будучи хоть и не состоявшимся, но всё же художником, сразу отметил схожесть этих двух людей. При совершенно различной внешности, фигуре, осанке, невзирая на то, что рядом с Дроновым, – рафинированным аристократом, обладавшим что называется «породой», и что бросалось в глаза даже неискушённому наблюдателю, – Постышев гляделся купчиком из рыночных рядков, по ошибке надевшим мундир. При всём при этом было ещё другое – в повадке, во взгляде… То, что роднит матёрых сторожевых псов. За простодушием и улыбчивостью, нет-нет, да и проглядывала постоянная готовность выследить врага и вцепиться ему в горло мёртвой хваткой.

– Я получил ваш рапорт с курьером, Пётр Афанасьевич. Внимательно изучил его и согласен с выводами и вашим отдельным мнением. И подтвердил это своей резолюцией. Однако процедура вам хорошо известна. В Коллегии вас ждут. Так что, не теряйте времени. Мой автомобиль в вашем распоряжении… – И вдруг неожиданно остро глянул Сосновцеву в глаза: – Желаю удачи, господин учитель.

Тот же «форд» повёз их вновь по улицам столицы. Плотные шторки не давали возможности определить направление. Просто выехали из одного внутреннего двора и приехали в другой. Точно так же автоматически захлопнулись ворота, отгородив от всего остального мира.

Здание было поскромнее, поменьше, этакий двухэтажный особнячок за высоким забором, и не маячил у парадного вооружённый унтер.

– Вам туда, – указал на дверь Постышев. – Смело входите, там вас встретят. Кстати, Андрей Павлович, у них принято обращение «господин эксперт». Можете дополнить «уважаемый», они это любят.

– А можно «большой брат»? – спросил Сосновцев.

– Боюсь, ирония в данном случае неуместна, – с нажимом ответил особист.

Пройдя недлинной аллеей, Андрей отворил дверь и вошёл. В неярко освещённой прихожей – окна закрыты плотными шторами, горят светильники, – его поджидал высокий молодой человек в фуражке, тёмном френче с воротником-стойкой и брюках-галифе, заправленных в высокие кожаные сапоги. На груди поблёскивал круглый жетон в виде широко распахнутого ока.

– Господин Сосновцев? – полувопросительно проговорил он. – Эксперт Коллегии третьего ранга Шнуров. Прошу следовать за мной.

Андрей послушно двинулся за экспертом третьего ранга, по пути гадая – высокий это чин, или так себе. Они шли коридором, с обеих сторон расположились полированные двери без табличек. У одной из них Шнуров указал на стул:

– Прошу подождать. Вас скоро вызовут.

Потянулись бесконечные минуты ожидания. В здании было изрядно натоплено, несмотря на довольно тёплую погоду за окном. Андрей потел, нервничал и гадал – какой сюрприз на этот раз приготовил ему этот неведомый мир. Вновь заставят стрелять, или рисовать, или рассказывать анекдоты? Или сразу – слепящий свет в глаза и дуло к виску: на кого ты работаешь?! Революционер?! Шпион?! Говори, сволочь!..

Конечно, всё это Сосновцев себе нафантазировал. Сказались натянутые нервы и изматывающее ожидание. Всё оказалось обыденнее и проще: дверь вновь распахнулась, вышел другой человек точно в такой же форме, только с непокрытой головой и обаятельной улыбкой.

– Андрей Павлович, заждались? Вы уж простите нас, занятых людей! Везде требуется участие экспертов – то там, то здесь. Ни рук, ни ног не хватает! А ещё более того – головы, – и он заразительно рассмеялся. – Проходите в кабинет, сударь мой, прошу вас.

Это была небольшая, совершенно рабочего назначения комната. Два стола, стулья, сейф в углу. Около одного из столов сидел уже знакомый эксперт Шнуров. Сидел сбоку, сняв фуражку и вольно закинув ногу за ногу.

– Вот сюда, прошу, – указал на стул перед этим самым столом улыбчивый член Коллегии. И сам сел за стол. – Разрешите представиться, эксперт первого ранга Даковский.

И этот с таким же жетоном на груди, невольно отметил Андрей. Любят они тут всякие побрякушки. Впрочем, во всех закрытых организациях их любят.

– Быть может, чаю? – любезно предложил Даковский. – Хотя сегодня такая духота! Лучше я налью вам водички. Холодненькой, специально летом в леднике держим…

Он набулькал из пузатого, запотевшего графина целый стакан и Сосновцев, едва успев поблагодарить, жадно, в три глотка выпил холодную, необычайно вкусную воду.

– Полегчало? – весело осведомился Даковский. – Вот и славно. Ну-с, тогда преступим.

И посыпались вопросы: где родился, кто были папенька и маменька, где прошло детство? А родителей любили, уважали? Ах даже так, примите наши соболезнования… А чем увлекались в детстве?

И так с двух сторон, безостановочно. Даковского сменял Шнуров, Шнурова – Даковский, заставляя Сосновцева крутить головой. А дальше больше – кружок молодых социалистов посещаем? А Маркса читали? И что, согласны с выводами? Ах, не читали, да и бог с ним… а кто из знакомых читал? А кто посещал? И где это было? Ну не было, и ладно… А во Владимире в каком часу оказались? И ещё, ещё, с двух сторон, наперебой и по очереди…

Но странное дело, Андрей совершенно не чувствовал скованности или напряжения. Напротив, воспоминания доставляли ему наслаждение. Откуда-то из уголков памяти всплывали смешные эпизоды школьной жизни, армейские байки, студенческие похождения. И он с удовольствием, со смехом рассказывал свою жизнь этим отличным ребятам – весёлым, кивающим с пониманием, готовно улыбающимся шуткам…

Казалось, Сосновцев мог бы говорить с ними весь день, но когда дошло до перелёта на дирижабле, Даковский неожиданно прервал Андрея:

– Довольно, друг мой. Мы бы ещё с удовольствием послушали, вы отменный рассказчик, но дел невпроворот.

Андрей застыл с раскрытым ртом, чувствую себя как бы даже слегка обиженным, но эксперт первого ранга отошёл к сейфу, погремел замком, поколдовал у открытой дверцы.

– Вот, – вернулся он к столу с рюмкой тёмной жидкости, – выпейте. Это вас слегка взбодрит. Сейчас вам предстоит подняться этажом выше, к начальству. Нужно быть в форме.

Сосновцев с сомнением посмотрел на содержимое рюмки:

– Я, вообще-то, не пью…

– Это не алкоголь, – заверил Даковский, на глазах теряя свою весёлость и обаяние. – Целебная настойка на травах, не более. Пейте и ступайте. Начальство ждать не любит. Шнуров вас проводит.

После рюмки в висках как бы прозвенели колокольчики, а голова стала пустой и чистой. Чувство эйфории, только что поглощавшее его, исчезло, на смену ему пришла усталость и некоторая неловкость. Но эксперт третьего ранга уже надел фуражку, одёрнул френч:

– Прошу следовать за мной.

– Рад был знакомству и приятной беседе, многоуважаемые господа эксперты, – ни к кому конкретно не обращаясь, но и не скрывая сарказма, попрощался Сосновцев.

Ответа он не ждал, однако Даковский отреагировал. Тихо и устало проговорил, глядя в сторону:

– Служба такая, сударь мой. Государева…

На втором этаже оказалась дверь, до чрезвычайности похожая на таковую, ведущую в кабинет Главного Комиссара. Такая же тяжёлая, неприступная, будто пропитанная властью человека за ней восседающего. Не доходя до двери примерно с метр, Шнуров притормозил. Не поворачивая головы, по-уставному вздёрнув подбородок и выпрямив спину, он прошипел:

– Зайдёте на два шага и остановитесь. Сейчас вы предстанете перед Главным Экспертом Правовой коллегии Российской империи, извольте соответствовать. При необходимости обращаться «достопочтимый господин Главный Эксперт». Лишних вопросов не задавать, лучше вообще молчать и слушать.

Несколько мгновений эксперт третьего ранга стоял недвижимо, потом, будто получив неведомый знак (очевидно, всемогущий начальник умел управлять подчинёнными сквозь стены), распахнул дверь. Шагнул внутрь и тут же сместился вправо, там и застыл истуканом. Сосновцев воспринял всё это как предложение войти и тоже переступил порог кабинета. Это была высокая сводчатая комната. Просторная, скорее зал, чем комната. Уже не занавески – тяжёлые гобелены висели на стенах и окнах. По углам горели светильники. Но дышалось здесь легко, никакой духоты не было в помине.

У дальней стены располагался стол, на котором имелись лишь массивный бронзовый писчий прибор и единственный лист бумаги. Никаких стульев или кресел для посетителей не предусматривалось. За столом, склонившись, сидел человек. Ни внешности его, ни возраста при таком освещении и на таком расстоянии рассмотреть было невозможно.

– Господин Сосновцев Андрей Павлович? – глухим голосом спросил он. – Моё имя Артакс.

– Вы – русский, достопочтимый господин? – сморозил Андрей глупость от неожиданности. Все инструкции эксперта третьего ранга отчего-то вмиг вылетели из головы.

– Русский, если вас это беспокоит. Но сейчас важнее другое. А именно то, что я последняя инстанция, принимающая участие в вашей судьбе. Решающее участие. Содержание недавней беседы с экспертами Коллегии меня удовлетворило. Вердикт будет таков: проживать вам надлежит во Владимире, куда и попали. Учительствуйте, либо найдите себе какое-нибудь иное достойное применение. Пока соблюдаете законы Российской империи и трудитесь на общее благо, никто вас не потревожит. Вот и всё, сударь. Если появятся затруднения, обращайтесь к особому агенту Владимирской жандармерии. Именно его заботам вы будете вверены в первую очередь. Есть вопросы?

– Н-нет, – чуть дрогнул голосом Сосновцев, – я всё понял, достопочтимый господин…

– Вот и славно. Эксперт, проводите гостя. Предписание передайте сопровождающему лицу, господину Постышеву, – и толкнул по столу тот единственный лист бумаги, что лежал перед ним.

Эксперт чётким шагом проследовал к столу и подхватил документ. Тут же вернулся. Сосновцев попятился к выходу, вездесущий Шнуров подхватил его под локоть – хватка у эксперта оказалась поистине железная – и буквально вытолкнул из кабинета.

– А вы молодцом, сударь, – усмехнулся он несколько мгновений спустя, сопровождая Андрея по лестнице. – Многие, попадая в эти чертоги, норовят грохнуться в обморок. Ну да ладно – всё обошлось и слава богу…

Постышев, получив предписание, удовлетворённо кивнул. Будто знал наперёд, что так всё и получится.

– К сожалению, не могу показать вам Петербурга, – сказал он Сосновцеву. – «Гром Небесный» ложится на обратный курс уже через полчаса. Нужно успеть. Более удобного способа вернуться, нам не сыскать.

3. Год спустя

– …И вот что я вам скажу, уважаемый Андрей Павлович, – проговорил господин штабс-капитан между двумя ложками стерляжьей ухи, коею поглощал с завидным аппетитом, – планёр – чудесная вещь, но не имеет будущего. Что нам нужно: либо на дальние расстояния и большой грузоподъёмности, а это, без сомнения, цеппелины. Грузовые и пассажирские. Либо быстро и невысоко, с хорошим обзором. Чтоб посмотреть всё внимательно и по инстанции доложить. Это – аэропланы. А что планёры? – спорт. Хотя не спорю – преувлекательнейший!

В ресторацию они пошли по инициативе Селивёрстова. Сосновцев вполне обошёлся бы более скромным заведением. Например, трактиром, что на углу Покатной и Малой Ильинской. И от дома недалеко – на извозчика тратиться не придётся, – и кормят вполне прилично. Однако Никодим Митрофанович настоял. Когда хотел, он мог быть невыносимо упрямым и неотразимо убедительным. В итоге – обед из деликатесов со сменой красного и белого вина. Такое меню могло болезненно отразиться на содержимом его, Сосновцева, бумажника. Одно успокаивало – за обеды, устраиваемые время от времени, Селивёрстов, как правило, платил сам.

– Я и не говорю, господин штабс-капитан, что едино планёрами будет удовлетворяться наше устремление в небо. Кто ж спорит о необходимости дирижаблей и аэропланов? Вопрос саморазумеющийся. Но иногда, в некоторых особенных случаях, хороши и планирующие летательные аппараты. Они бесшумны, экономичны, недороги в постройке. И потом, для планёра необязательны фюзеляж и хвостовые рули. Вы не задумывались об этом?

Селивёрстов даже ложку опустил, столь удивили его слова визави:

– То есть как это? Объяснитесь, милостивый государь.

– А вот так, дражайший Никодим Митрофанович. Крылья, и всё! Конечно, форма их будет несколько иной, непривычной глазу. И материалы понадобятся соответствующие, но как раз с этим, я думаю, загвоздки не будет…

Конечно, с самолётостроением у них пока туго, размышлял Сосновцев. Отсюда и отношение – разведывательные машины, других функций пока не предполагается. Не верят в будущее авиации, на флот упор делают, на артиллерию. Ну да ничего, когда-то всё тоже с планеров начиналось, а во что потом вылилось? В «Ю-87», пикирующих с душераздирающим воем на колонны беженцев? В «Б-29» с «Малышом» на борту? Что бы ни говорил Постышев, а основные повороты истории должны произойти. Впрочем, об этом он как раз упомянул.

Кстати, по части материалов… Прочная парусина, шёлк и вискоза, пропитка лаками, лёгкие, но прочные сплавы – всё это здесь найти можно. Но вот до дельтаплана они пока не додумались. Что ж, удивим господина штабс-капитана.

Андрей вытащил карандаш, всегда носимый во внутреннем кармане сюртука, и набросал на салфетке абрис треугольного крыла. Объяснил, как держаться, и как управлять.

– Вы думаете, это полетит? Да ещё понесёт человека? – В голосе Селивёрстова слышалась хорошая доля скепсиса.

– Не думаю, а знаю, – убеждённо откликнулся Сосновцев, переходя к жаркому из дичи со сложным гарниром. – Более того, мы с вами построим подобный аппарат и поднимемся в воздух.

– Шутите, любезный Андрей Павлович, – приподнял бровь штабс-капитан, подвигая к себе салат из зелёных овощей, но глаза его уже заблестели. Загорелись глазёнки-то, отставник! Эк легко тебя завести, с пол-оборота, чес-слово…

– А вот увидите, – пообещал Сосновцев. – Сделаем, выберем день с ясной погодой и лёгким, попутным ветерком и… полетим!

– Слово?! – даже подался через стол Селивёрстов, чуть не макнув в салат свой дорогой галстук.

– Честное благородное, – ответил Андрей.

Серьёзно ответил, серьёзней некуда. Потому что в этой России «честь» и «благородство» не пустые слова. В прошлой своей жизни Сосновцев мог солгать «во спасение». Или замаскировать враньё красивыми словесами: мол, правда, ребята, это такая штука, что произносить её вслух не всегда возможно. Или удобно. Или полезно. Теперь всё проще, но и труднее. Для него, во всяком случае. Солгал – лишился звания честного, то есть порядочного человека. И отношение к тебе будет соответствующим. То же самое касательно благородства.

Привык он к этому? Да, привык. Было время.

Для начала Сосновцеву предложили ознакомиться с новыми реалиями, присмотреться к здешней жизни. На деле всё это вылилось в этакий «курс молодого бойца» с ускоренным освоением быта, традиций и современного положения в мире. Поселили его на Шишовой улице, что отходит от Базарной площади, в небольшом домике. Помимо него здесь обитал ещё Афанасий, по совместительству дворник, истопник, и вообще, на все руки мастер. Силушки мужик был недюжинной, и как позже понял Андрей, подмечал всё вокруг и умом обладал острым. Не прост, короче говоря, был Афоня, и приставили его к заселённому визитёру тоже неспроста.

Но главной в доме считалась, конечно, фрау Гроссбауэр. Сухопарая немка с усатой верхней губой, седыми, стянутыми в узел на затылке волосами и командирскими повадками. Говорила она с едва заметным акцентом, громким голосом, и Афанасий только что не тянулся перед нею во фрунт. Да и сам Сосновцев поначалу слегка робел в присутствии грозной фрау. Но вскоре понял, что она-то и есть его наставница, лоцман в этом новом, неизведанном пространстве. И принялся, словно губка впитывать знания об удивительном времени, в которое попал.

Всё что касалось моды, этикета, да и обычных бытовых мелочей фрау Гроссбауэр преподавала Андрею в практическом виде. Выражалось это в походах в магазины мужской одежды, посещении рестораций, художественных салонов, выставок и театров. Не было женщины равной фрау в умении подобрать галстук к сюртуку, вино к обеду или цветы для свидания с дамой, и всё это оказалось чрезвычайно полезным. Сосновцев, в прежней жизни не слишком-то обращавший внимание на свой внешний вид, вынужден был учиться хорошим манерам. Встречали здесь по одёжке, а до проводов было ещё далеко.

Одновременно изучались табель о рангах, чтобы не попадать впросак при обращении к чиновникам в присутственных местах, правила заполнения различных прошений и ходатайств, прочей бумажной мелочи, которая в повседневности не заметна, но незримо влияет на жизнь человека очень существенно.

Отдельно фрау преподавала основные законы империи, а так же неписаные правила поведения и традиции, принятые в обществе. И даже дала нечто вроде справочника-энциклопедии, книжицу, в которой имелась масса полезных вещей: начиная с принятой системы мер и весов, и заканчивая ценами на сахар и расписанием поездов до Москвы и Санкт-Петербурга. Порадовало то, что помимо встречающихся ещё фунтов и саженей, большей популярностью пользуются привычные килограммы и метры. Рубль имеет непривычно высокую цену и стабилен. А допотопный автомобиль, увиденный в первые часы пребывания во Владимире, оказался детищем Карла Бенца, модель «Виктория» от 1893 года.

Постепенно Андрей понял, что основной целью наставницы было сделать визитёра не выделяющимся из толпы обычных подданных империи. Добиться того, чтобы человек другого времени не бросался окружающим в глаза, а в обществе при общении его воспринимали бы как своего. Нужно сказать, это у неё получалось. Однако когда дело дошло до политического положения в мире, Сосновцев категорически отказался читать какие-либо учебники, тем более выслушивать лекции немки, а затребовал газеты за последний год. В том числе и немецкие, читать которые ему помогла фрау.

Изучая прессу, Сосновцев одновременно припоминал школьную программу и занятия по истории и политэкономии в училище. Складывая в уме мозаику из событий, международных договоров, заявлений политических лидеров и прочих газетных новостей, Андрей воссоздавал дух эпохи, старался увидеть тенденции и возможное развитие событий в ближайшие годы. И всё отчётливее понимал, что процессы, приведшие к первой большой войне, не исчезли. Они жили и работали, выстраивая линию мировой истории вполне определенным образом.

Европа кипела. Германская империя с Кайзером Вильгельмом II во главе, недовольная разделом колоний между Англией и Францией, активно наращивала мускулы. Уже решительный Бюлов сменил на посту канцлера более умеренного Гогенлоэ и протолкнул в рейхстаге морскую программу, призванную вывести германский флот вровень с самым мощным флотом того времени – британским. Англичане этому не обрадовались, но в Тройственном союзе с Австро-Венгрией и Италией, созданном ещё в 1882 году, Германия всё увереннее занимала лидирующие позиции.

Всё это резонировало в Европе: военный союз России и Франции от 1893 года действовал, Англия вела активную политику и в Европе, и на Ближнем Востоке. Не за горами трогательное единение англичан с французами, которое назовут красивым французским словом «Антанта». Трещала по швам Османская империя, а рядом тёрлись те же англичане, недавно освобождённые Румыния, Болгария, Сербия. И все с амбициями!..

На Дальнем Востоке интриги китайской императрицы Цысе уже привели к вторжению международного экспедиционного корпуса. В августе был разгромлен Пекин, показывая всему миру силу – в том числе – и германского оружия, а также крепость немецкого боевого духа. А внутри страны, на фоне разыгравшегося экономического кризиса, рождались и крепли монополии: сталелитейный концерн Круппа, Рейнско-Вестфальский угольный синдикат, разрастались АЭГ и Сименс.

Нет, экономические интересы просто так не отбросишь, а политика есть продолжение экономики. Что б там ни говорил особый агент о мире, в котором живёт он, исходя из целесообразности и следуя естественному ходу вещей, ход этот вполне определённо может привести к войне и в этот раз. Как и много лет назад. И что ж ему, Сосновцеву, идти на фронт, когда час пробьёт?

Но поделиться своими мыслями Андрею было не с кем. Попробовал с фрау Гроссбауэр, но в ответ услышал:

– Что вы, господин Соснофцефф! Российская и Германская империи находятся в состоянии искренней дружбы! Здесь много немцев, и я со многими знакома, уверяю вас – никто не помышляет о войне с Россией!

Да, пока не помышляют. Посмотрим, как лет через пять-семь дело повернётся. Хорошо хоть, до четырнадцатого года далеко, вздыхал про себя Андрей.

– …Андрей Павлович! Вы меня совсем не слушаете, уважаемый! Замечтались? Уж не влюбились ли часом? – Круглые глаза Селивёрстова на вытянутом лице с залихватски загнутыми кверху усами и в обрамлении пушистых бакенбард смотрели прямо на него.

– Прошу прощения, любезный Никодим Митрофанович, действительно задумался. Так вот, крылья эти обязательно полетят. А ещё – вот интересная мысль. К крыльям – назовём их… ну, к примеру, «орланом», тот тоже парит, высматривая добычу, – можно приделать пропеллер. Только вот двигатель нужен очень лёгкий, типа как от мотоцикла…

– Ну, это вы батенька хватили! – рассмеялся господин штабс-капитан. – Ладно – планировать, но летать на такой вот конструкции с пропеллером?!

Честно говоря, армейская бытность Селивёрстова давно канула в Лету. Служил он в инженерных войсках, но бросил службу лет этак десять назад. Дядюшка Никодима Митрофановича имел не баснословное, но значительное состояние, и когда почтенный родственник почил, выяснилось, что он заблаговременно успел вписать любимого племянника в завещание. Тот мигом подал в отставку и с тех пор жил, ни в чём себе не отказывая.

Натуру бывший штабс-капитан имел непоседливую и слегка авантюрную. Если понимать слово «авантюра» в хорошем, первозданном его значении. То есть, как приключение. Он совершенно не был приспособлен к тихой, домашней жизни и постоянно что-то придумывал. Аглицкий бокс, коим занимался с превеликим усердием, фехтование, верховая езда, стрельба из лука и ружья.

Все перечисленные умения Селивёрстов считал обязательными свойствами настоящего мужчины и тренировал как обязательную программу. Может быть поэтому, несмотря на отставку, для Андрея он оставался офицером. Хоть и сквозила шутливая нотка в его обращении «господин штабс-капитан», или на немецкий манер «герр гауптман», – всё-таки офицером.

Было время, Селивёрстов увлекался бегами, но быстро понял, что волнует его азарт иного рода. Не денежный, карточно-рулеточный, а тот, что заставляет кипеть от адреналина кровь в жилах. В мире Сосновского таких называли экстремалами. В тутошней России подобных личностей тоже хватало. По-видимому, они встречаются во все времена и под любыми широтами.

Андрею нравилось это качество штабс-капитана. С ним было легко, весело и непредсказуемо.

В день, когда фрау Гроссбауэр объявила, что Пётр Афанасьевич подыскал ему, Андрею, недорогое, но приличное жильё, а также устроил его учителем черчения в Мальцевское ремесленное училище (с вполне приличным окладом, между прочим!), Сосновцев внутренне возликовал. Кончился этап нудного ученичества. Теперь можно с головой окунуться в новую, неизведанную жизнь! Да и надоели, если честно, зыркающие взгляды Афанасия и вечный менторский тон фрау. Ясно же, что он под опёкой! Но теперь…

А тут ещё приятная неожиданность. На второй день после заселения в Зелёном переулке, Андрей вышел за газетами. И нос к носу столкнулся с Селивёрстовым. Это был единственный знакомый ему в чужом городе человек. Более того, человек принявший участие в его судьбе. И Сосновцев испытал к нему искреннее дружеское чувство.

– Никодим Митрофанович, какими судьбами?! – заорал он чуть не на всю улицу, улыбаясь до ушей.

– Андрей Павлович, вот так встреча! – казалось, отставник удивлён не менее, но вёл себя более сдержанно. – Я, собственно, здесь живу, – он указал на двухэтажный особняк напротив. – А вы тут как очутились?

– Так и я – живу, – продолжал радоваться Сосновцев. – Пока, правда, в меблированной комнате, но это временно…

– Конечно, временно. Постепенно, я уверен, найдёте себе более достойное жильё. Получается, мы соседи? – Он довольно улыбнулся. – А чем собираетесь заниматься, уважаемый Андрей Павлович?

– Буду преподавать в Мальцевском ремесленном училище, что на Большой Мещанской.

– Рад за вас. Хорошее дело. Ну а досуг?

– Не знаю, пока. Нужно оглядеться.

– В этом я вам помогу, мой друг, – улыбнулся штабс-капитан. – Помните, вы обещали показать приёмчики, что так лихо применили против меня у оврага?

– Да, действительно, обещал… – Андрей несколько смешался. Честно говоря, за всеми событиями, что навалились на него, обещание как-то вылетело из головы.

– И не только приёмы, – Селивёрстов тронул его за плечо. – Чувствую, нам будет, чем заняться!

В отставнике Андрей нашёл родственную душу. С неподдельным воодушевлением Селивёрстов таскал Сосновцева в манеж, в фехтовальные и спортивные залы, в тир. Любимой его одеждой оказались полувоенный френч, галифе, и высокие офицерские сапоги. В день первой встречи он направлялся в гости, лишь этим объяснялись сюртук и штиблеты.

На стрельбище Андрей открыл для себя ещё одно развлечение. Раньше пулевой стрельбой он не увлекался. В армии сдавал необходимый стрелковый минимум, но гораздо больше времени отводилось строевой подготовке и политзанятиям. А то и на строительстве генеральской дачи приходилось потаскать раствор денёк-другой. И случалось это не так редко. Поэтому до оружия солдатиков допускали строго по расписанию.

Зато в тире при офицерском собрании, для «своих», имелся целый арсенал и Селивёрстов с удовольствием показывал и рассказывал, а Андрей слушал и рассматривал образчики здешнего оружия. Револьверы, коих было большинство, поражали разнообразием марок и моделей: американские кольты и смит-вессоны, легендарные наганы, живо напомнившие фильмы о гражданской войне, прочие модели – бельгийские, французские, немецкие. Многих он не знал, не слышал о таких и даже не догадывался, сколь изобретателен человек в изготовлении орудий убийства себе подобных.

С особым восхищением Сосновцев накинулся на знаменитый «Маузер К-96», пистолет большевистских комиссаров и красных балтийский матросов. Брал в руку, покачивал на ладони, целился. Оружие было тяжёлым, но порождало ощущение силы и мощи, несравнимое с каким-нибудь малюсеньким браунингом.

– Что ж мы всё смотрим, Андрей Павлович? – воскликнул штабс-капитан. – Сейчас возьмём патронов да постреляем от души! Это занятие мужское, достойное. Каждый мужчина – воин, каждый должен уметь постоять и за Родину и за себя.

– Да, за Родину постоять, это дело святое. Иногда мне кажется, Никодим Митрофанович, что умение драться может понадобиться многим подданным империи. И в недалёком времени…

– Я понимаю, о чём вы, – неожиданно резко прервал Селивёрстов. – Появление визитёров с некоторых пор наложило на нашу жизнь особый отпечаток. Ну действительно, рядом находятся люди, знающие всё наперёд. От такого, знаете ли, оторопь берёт и мороз по коже. Когда-то подобными знаниями могли похвастаться разве что оракулы, да великие провидицы навроде Кассандры. А ныне… Потому появляются в обществе всяческие слухи, сплетни, пересуды. И более всего – о войне. Вы ведь это имели в виду, Андрей Павлович? – Он строго посмотрел на Сосновцева. – А в противники нам прочите германцев?

Андрей замялся. Прямого закона, запрещающего делиться знаниями, коль скоро они не несут опасности монархии или государству, в империи не было. Но Постышев при первой встрече ясно дал понять – никаких прогнозов, а тем более пророчеств, от визитёров здесь не примут. И даже нежелательно это крайне – пророчествовать. Такой подтекст отчётливо прозвучал в словах специального агента.

Да, Правовая коллегия в лице Главного Эксперта не признала в Сосновцеве носителя опасных знаний и идей, разрешила ему ассимиляцию и проживание в империи с условием, что он займётся простым и праведным трудом. Но так и перейти в разряд нежелательных элементов недолго, если кричать на каждом углу о грозящих бедствиях. Не зря Селивёрстов помянул греческую вестницу несчастий, и чем всё для эллинов закончилось – хорошо известно.

И вдруг перед внутренним взором ясно встал бугристый лёд, чёрная, крутящаяся водоворотами стылая вода промоины, и крик: «Андрюха!.. Помоги!..»

Тогда он тоже не смог принять решения, промедлил, испугался, и друга унесло под лёд. Иногда приходило в голову, что и парашютом, и планеризмом он увлёкся не просто так. Сидело где-то в подсознании стремление доказать самому себе, что он не трус. Что он способен шагнуть в проём самолётного люка, в свистящие и непердсказуемые воздушные потоки. Или воспарить в небо на хрупкой конструкции дельтаплана, и всё ему нипочём. Лишь бы не услышать опять того жуткого крика, мольбы о помощи…

Он гнал от себя такие мысли. Случилось непредвиденное, несчастный случай. От него ничего не зависело, он не смог бы помочь другу, только провалился бы в ледяную воду следом. Но в трудные, опасные моменты жизни появлялся перед глазами тот заснеженный берег, и та бурливая, затягивающая вода.

– Поймите меня правильно, геноссе, – решительно начал Сосновцев. В школе ему преподавали немецкий язык, в отличие от повального и повсеместного изучения английского, и поэтому на язык порой подворачивались немецкие обращения. – История имеет особенность повторяться и без чудесных провалов человека во времени. Я слежу за тем, что твориться в мире, и уверяю вас – так уже было. И начиналось исподволь, в начале века тоже никто не думал о войне. Но в Европе неспокойно, политические расклады устраивают не всех игроков, а тенденции таковы, что обиженными и ущемлёнными чувствуют себя как раз немцы…

– Но у нас с Германией хорошие отношения, – возразил Селивёрстов искренне. – Готовятся русско-германские переговоры, напряжённости в дипломатии нет. С чего вы взяли, что всё это может вмиг перевернуться?

– Не вмиг, постепенно… – подыскивал слова Сосновцев. – Но даже если не брать в расчёт, что я попал к вам из будущего, если принять, что история может изменить свой ход, а события будут происходить совершено по-другому, даже тогда простой анализ показывает…

– Анализ показывает, дорогой друг, что у кормила власти в империи стоит мудрый монарх, и рядом с ним умные и дальновидные помощники. Право слово, давайте не будем о политике. Решать государственные вопросы найдётся кому и без нас. Давайте лучше потренируемся в стрельбе. Ну-с, берите оружие. Что вам любо, маузер? Милости прошу. Вот и патроны…

Селивёрстов показал, как загнать десять патронов в пистолет. Сосновцев молча смотрел, как это делается. От разговора остался неприятный осадок. Никого он здесь ни в чём не убедит, это ясно. Что ж, время ещё есть. Доживём до русско-японской войны, поговорим снова. Может быть, к его словам отнесутся более серьёзно…

Они вышли к рубежу огня. Изготовились. Неожиданно Селивёрстов проговорил:

– Вы взрослый человек, Андрей Павлович, должны понимать, что визитёра, даже если Коллегия признала его безопасным для общества, совсем без пригляда не оставят. Прикрепляют к такому человеку кого-то вроде куратора. Николай Афанасьевич попросил об этом меня, и наша встреча была не совсем случайной. Такое не принято говорить, и инструкциями это не рекомендуется, но мне неприятно с вами лукавить. Вы мне симпатичны, право слово. Поэтому впредь прошу вас подобные беседы со мною не затевать.

И поднял револьвер.

Настрелялись они вволю. Опробовали и револьверы, и пистолеты. Не обошли вниманием и трёхлинейку Мосина. Селивёрстов только похохатывал, глядя на Сосновцева – наша косточка. Вот это нашёл он себе приятеля! Сосновцев тоже успокоился. Стрельба разрядила, сняла напряжение. Куратор, так куратор, решил он для себя. Вообще говоря, мера вполне логичная, странно, если бы о нём вот так взяли, да забыли. Бултыхайся сам, как хочешь. Так что, будем дружить, осваиваться в новом времени, а там видно будет.

В манеже успехи Андрея оказались намного скромнее. Взобраться на лошадь у него получалось, но вот потом приходилось прилагать массу усилий, чтобы удержаться в седле. До джигитовки ли тут?

А вот фехтование понравилось. Ни о какой классической итальянской школе речи не шло, для её освоения нужны годы, но Селивёрстов объяснил новому товарищу, что есть собственно фехтование – приёмы с отточенной техникой, постановкой ног, корпуса, рук и прочая. С экономными движениями в нападении и защите, где все рассчитано и отработано до миллиметра. А есть рубка, где на первое место выходят напор, сила, тяжесть оружия. И ловкость бойца.

Андрей, научившийся владеть своим телом и в рукопашном бою, и при полётах на дельтаплане, быстро оценил преимущество такой манеры ведения боя. С рапирой он лишь слегка поиграл, восхитился изяществом оружия, но быстро отложил в сторону. А вот сабля пришлась ему по вкусу. Тяжёлый клинок со свистом рассекал воздух, с одного удара разваливал пополам крепенький кочан капусты. Это было оружие настоящего мужчины. Недаром к парадной форме жандармов придавалась сабля – это был не только символ…

Никодиму Митрофановичу рукопашный бой, коим худо-бедно владел Сосновцев, не понравился. Больно много выкрутасов, заявил он, и остался верен любимому аглицкому боксу. Но помочь Андрею овладеть искусством саблиста согласился, и теперь Андрей регулярно появлялся в фехтовальном зале. Упражнялся с оружием, или проводил тренировочные бои с наставником на эспадронах.

Работа в Мальцевском ремесленном училище много времени не занимала. Сосновцев проводил несколько уроков с молчаливыми, старательными отпрысками из небогатых семей, мечтавшими стать столярами и плотниками. Мальчишки, сопя, выполняли чертежи, Андрей поправлял, ставил оценки, да и отпускал недорослей восвояси. Основная их учёба происходила в мастерских, под присмотром опытных мастеров.

А вот вторая половина дня полностью принадлежала Андрей, и он проводил всё своё свободное время со штабс-капитаном. Это устраивало Сосновцева. Ну к кому бы он ещё пошёл в этом чужом для него мире? Не к Постышеву же, право. На чашку чая. А Селивёрстов водил Андрея по Владимиру, показывал старинный город. Досуг его был неограниченным, знания о родном городе – энциклопедическими. Всё складывалось как нельзя лучше, но однажды…

Как-то в воскресенье, Андрей уговорил-таки Никодима Митрофановича сводить его к эллингам. Аэродром располагался за Солдатской слободой, севернее Вокзальной рощи. Это была закрытая зона, а вот в стороне, за Стрелецким оврагом, власти выделили поле для любителей планеризма и прыжков с парашютом. Место это во Владимире называли авиапарком, и открыт он был лишь по выходным. Серьёзно парашютизмом или планёрами здесь не занимались, всё ограничивалось аттракционами. Но народу, по слухам, всегда было множество. А у Сосновцева душа зудела, так хотелось вновь – пусть ненадолго, пусть шуточно – окунуться в воздушную стихию! Почувствовать парение, свободный полёт…

– Глупости всё это, Андрей Павлович, – морщился Селивёрстов. – Идёмте-ка лучше в спортзал. Или на стрельбище…

– Но ведь вы там никогда не были! – восклицал Андрей. – А кто говорил, что попробовать нужно всё?

– Имелись в виду серьёзные вещи, достойные настоящего мужчины, – строго поправил штабс-капитан.

– Я слышал, сейчас в армии появляются десантно-парашютные части, – как бы мимоходом проронил Сосновцев. – Сбрасывают бойцов с парашютами в тылу врага, проводят операцию. Для противника всё это, естественно, совершеннейшая неожиданность…

Ничего о подобных подразделениях на самом деле он не знал, может, и не было ещё таких. Но ход был беспроигрышный. Всё, что касалось армии, для Селивёрстова представлялось крайне серьёзным.

– Хорошо, уговорили, – чуть раздражённо ответил он. – Но не надолго, только посмотрим и пойдём обедать.

– Договорились, – облегчённо выдохнул Андрей.

Собственно, аттракционов было два. Первый – двухместный планер, установленный в направляющем желобе. К аппарату были приделаны пружинные тяги. В планер садились двое – желающий из публики и инструктор. Служащие натягивали лебёдками пружины, и словно из гигантской рогатки выстреливали лёгкий самолётик. Поскольку желоб имел положительный угол наклона, планер взлетал и парил недолгое время над авиапарком.

Особого управления летательный аппарат не требовал, высоту набирал небольшую, а садился на специально оборудованную площадку. Аттракцион был совершенно безопасен, но пассажиры, как правило, визжали от восторга.

Вторым номером значилась сорокаметровая вышка. Наверху был закреплён раскрытый купол парашюта. Посетитель, закрепив на себе лямки со стропами, прыгал с вышки и получал иллюзию парашютирования. Там тоже слышались визг и смех. У обоих аттракционов толпились смеющиеся люди.

– Ну что, Никодим Митрофанович, с чего начнём? – азартно спросил Сосновцев.

– Но милостивый государь, это ж ерунда полная! Притом, небезопасная, на мой взгляд.

– Ни малейшего риска, господин штабс-капитан. Да и когда это опасность останавливала русского офицера?!

Такой подход возымел действие. Да тут ещё на виду у друзей приземлилась барышня, хохоча и повизгивая от переполняющих чувств. На девушке были бриджи, высокие ботиночки и жакет: пришла сообразно одетой, видно, прыгать ей уже доводилось. Щёки её разрумянились, глаза блестели, волосы растрепались.

Это добило Селивёрстова.

– Ну, раз дамы… – пробурчал он себе под нос и решительно отправился к вышке.

Да, всё-таки в каждом мужчине до седых волос сохраняется частичка мальчишки-сорванца, сигающего с забора. Андрей видел, как летел отставник – развевались бакенбарды, топорщились усы, но круглые глаза были полны столь неподдельным восторгом, так сияли, что Сосновцев понял – он только что заразил Селивёрстова небом. Заразил на всю оставшуюся жизнь.

– Это ж… это как птица! – восторженно причитал тот, приземлившись. – Свободный полёт!..

Потом штабс-капитан прыгал ещё, и ещё. Потом сел в планер. Андрей тоже совершил несколько прыжков с вышки. Об обеде забыли, а к вечеру Селивёрстов взял с Сосновского слово, что тот научит его настоящим прыжкам с парашютом. С аэростата, как положено.

– Погодите, геноссе, я вас ещё кое-чем порадую. И в ближайшее время, – пообещал Андрей.

Уже на следующий день друзья обошли пол-Владимира, но нашли в магазине подходящий, крепкий щёлк. Следующим шагом была мастерская, где по чертежам и размерам подрядчик взялся изготовить парашют.

В пределах Владимира сохранилось большое количество валов. Когда-то их нарыли для обороны города, но было это во времена седой старины. Сейчас валы порядком осыпались и более напоминали обычные холмы, но высота некоторых достигала двадцати-тридцати метров, а то, что склоны стали пологими, было даже хорошо.

Не откладывая в долгий ящик, пользуясь погожими деньками, стоявшими последнее время, Андрей повёл Селивёрстова к Стрелецкому валу, что расположился неподалёку от дороги на Юрьев. Они взобрались на верхушку. Сосновцев разложил купол особым образом, закрепил на себе лямки, ухватил стропы. Поймав попутный ветерок, он резким движением поднял купол, затем разбежался и подпрыгнул. Дальше купол понёс его по воздуху.

– Андрей Павлович, да это просто чудо! – надрывался внизу Селивёрстов, бежавший следом: спотыкаясь, чуть не падая, но не отрывая при этом восхищённых глаз от летящего Сосновского.

Пролетев метров пятьдесят, парашют спланировал вниз. Андрей приземлился на ноги, чуть пробежался и остановился. Принялся гасить купол.

– Это называется параплан! – крикнул он радостно изумлённому отставнику. – Ничего сложного, Никодим Митрофанович, я вас обязательно этому научу…

Всё, майн либер фройнд, пропал ты, подумал Андрей. Теперь тебе без неба никак.

В своё время, преподавая в школе рисование и черчение, Андрей тосковал. Душа требовала другого – ветра в лицо, острого и знобкого чувства опасности, как у канатоходца над пропастью. Что может в этом плане обычный городской житель – сплавиться на плоту по горной речке, заняться планеризмом и спортивным парашютом. Ещё был спортзал, где кучка энтузиастов осваивала приёмы рукопашного боя. Всё это Андрей прошёл в прошлой жизни.

Здесь же было другое. Планеризм и парашютный спорт – всё это бурно развивалось, привлекало горячие головы, считалось делом новым, свежим и авантажным. Барышни смотрели на покорителей небес как на героев, обыватели благоговели от вида дирижаблей и аэропланов, и ещё более того – от вида пилотов. А ему было чем подивить народ: дельтаплан, мотодельта, со временем, может быть, парашют – свуп и фрифлаинг! Погодите, герр гауптман, отведаете такого, что за уши не оттащишь!

Сосновцев с наслаждением добил сочную свиную отбивную. Готовили в ресторации всё-таки отменно. Не отставал и Селивёрстов.

– Кстати, – вещал он между ликёром и сигарой, – ваша идея напомнила мне статью в одной из газет. Представьте, некий чудак предложил проект – установить на лёгкий планер – над фюзеляжем – небольшой двигатель с таким запасом топлива, который позволил бы набрать значительную высоту. После чего от двигателя избавляются посредством мощной пружины, и далее аппарат планирует на далёкое расстояние. Безусловно, проект этот вызвал более улыбку, чем серьёзное к себе отношение. Ну кто же позволит выбрасывать с высоты дорогостоящий мотор?! Тем не менее…

– А если планер набить динамитом? – из простого озорства спросил Сосновцев.

– Зачем? – не понял штабс-капитан.

– И направить его на позиции противника…

– А если промажете? Или не заладится что? Упадёт такой, с позволения сказать, аппарат на своих же солдатиков, что тогда?

– Ну, можно иначе… Например, реактивный движок на твёрдом топливе, компактное хвостовое оперение и плоскости… Или просто…

– Как вы сказали? Какой движок? – Глаза собеседника, круглые от природы, округлились ещё более.

– А что я сказал? – опомнился Андрей.

– Какое-то странное название…

Но Сосновцев уже не слушал. Чёрт побери! Как он раньше об этом не подумал?!

Журнал! «Техника молодёжи» за прошлый год. Нет, теперь уже за позапрошлый. Что-то ему было интересно в том журнале, сейчас и не вспомнить. Он брал его, чтоб подложить на сырую лавку. Потом забросил в кучу щебня, и думать о нём забыл. Но сейчас Андрей словно воочию увидел журнальный разворот со статьёй о реактивных снарядах и знаменитой «Катюше».

Да, до полноценной авиации здесь дорастут нескоро, для этого нужны годы. Братья Райт ещё только строят планеры, их первые самолёты полетят через три года. Ещё удивительно, откуда взялся «француз», столь похожий на «Блерио-11», но таких, похоже единицы. А китайцы делают свои петарды в течение веков! И с тех же времён используют упаковки, похожие на системы залпового огня! И никто! никто не догадался пока о военном применении подобных штуковин! А он случайно обрисовал нечто похожее на «Фау-1»…

– Послушайте, Никодим Митрофанович, – наклонившись через стол, Сосновцев перешёл на заговорщицкий шёпот, – у меня к вам неотложное дело чрезвычайной важности. Обещайте, что выслушаете меня.

– Да что уж, уважаемый Андрей Павлович, выкладывайте. Заинтриговали, право слово!

– Выслушаете, и отнесётесь к сказанному очень серьёзно, – продолжал напирать Сосновцев. – И никому покамест рассказывать об этом не будете.

– Только если поверенные вами тайны не будут нести угрозы Отечеству! – воинственно вздёрнул подбородок господин штабс-капитан. – И будут согласны с моей честью и достоинством.

– Об этом не тревожьтесь, герр гауптман. Речь пойдёт о том, чтоб напротив – послужить Отечеству. Впрочем, об этом не здесь. И в другое время. Мне необходимо съездим кое-куда. Мы с вами там уже бывали…

4. Чужой интерес

Друзья покинули ресторацию. Никто из них не обратил внимания на художника, занявшего крайний столик. Его не замечали многие, несмотря на броскую внешность и манеру одеваться ярко, даже вызывающе: светло-коричневая, просторная вельветовая куртка, алый шарф, сиреневый берет, лихо заломленный на левое ухо. Из-под берета струились длинные – по плечи – золотистые локоны. Красивое лицо с тонкими чертами имело выражение мечтательное и несколько отстранённое. В руках он держал альбом и карандаш.

Славный обилием храмов, садов и парков, а также живописных уголков на берегах Клязьмы, Владимир издавна привлекал рисовальщиков. Они приезжали сюда из других городов, даже из Москвы и Петербурга, бродили с мольбертами на плече: в длиннополых пальто, накрученных на шею шарфах и широкополых шляпах. Ночевали, где придётся, ели, когда удавалось продать какой-нибудь эскиз. Горожане считали художников бродячим племенем и давно привыкли к оборванцам, стоящим на улицах с кистями и задумчиво оглядывающих очередной объект, прообраз будущего шедевра.

Можно было увидеть их и в трактирах, и даже в ресторациях. Сидя за столиками, набрасывали они в альбомы свои зарисовки. Иногда карандашные портреты посетителей или шаржи на забавных персонажей в зале – только что нарисованные – тут же и продавали, чтобы расплатиться за еду. Как многие творческие люди, живописцы всегда много пили, спорили об искусстве, порой дело доходило до драки. Частенько к художникам пристраивались поэты, и тогда среди перезвона посуды и ресторанного гомона вдруг начинали звучать странные и щемящие сердце стихи, от которых хотелось то ли рыдать, то ли обнимать и целовать всех вокруг. Серьёзно к нищему бомонду никто не относился, половые следили лишь за тем, чтобы избранники муз вели себя прилично.

За привычное не цепляется глаз. Андрей в самом начале пребывания в городе интересовался набросками, подходил чуть ли не к каждому мольберту, но скоро и он привык к обилию живописцев и стал относиться к ним куда спокойнее. Поэтому Сосновцев с Селивёрстовым прошли мимо рисовальщика, не обратив на него внимания. Однако если бы друзья заглянули в альбом, то на этот раз несказанно удивились бы. На листах, в необычной, яркой манере, были мастерски изображены чёткими штрихами грифеля их лица.

Звали художника Анарион Локтев. Происходил он из бедной семьи, и на поддержку влиятельных родственников рассчитывать не мог. Поэтому известностью мастер не обладал, в картинных галереях не выставлялся, да и богатых заказов от влиятельных персон Владимира не получал. Однако ремесла своего не оставлял и верил в своё будущее. Мало кто знал, что помимо художественной деятельности, Анарион регулярно, не привлекая чужого внимания, встречается со скромным представителем небольшой голландской конторы господином Де Фризом. Контора занималась посреднической деятельностью в торговле английской шерстью, применяемой при изготовлении дорогого сукна. И уже совсем узкому кругу лиц в Берлине было известно, что под личиной безобидного фламандца скрывается подданный Кайзера Вильгельма, матёрый шпион и резидент военной разведки Герман Штосс.

В сети Штосса Локтев попал неслучайно. Резидент активно подбирал себе помощников среди неудачников с амбициями во всех слоях городского общества. А художник большого таланта не проявлял, можно даже сказать, был достаточно бездарен. Но попробовали бы вы сказать об этом самому Анариону. Тут, господа, и схлопотать недолго, по сопатке-то. Выработав своеобразную манеру письма, будущий Микеланджело лишь ждал возможности проявить себя перед широкой публикой. Вот только возможность эта всё не предоставлялась, зато богатый фламандец, как бы случайно познакомившись с вольным живописцем, умело играл на струнах возвышенной души. Купил пару его картин и упорно убеждал господина Локтева в его незаурядности.

Резидента устраивала привычность толпящихся в городе приверженцев кисти и холста, чуть насмешливое, но доброжелательное отношение к ним, хорошо известный непоседливый характер творческих людей. Но была и ещё одна особенность, делавшая Локтева особо ценным агентом. Он обладал феноменальным слухом. Сложись судьба чуть иначе, возможно быть бы Анариону Локтеву знатным музыкантом. Однако случилось всё так, как случилось, но вот шпиону эта особенность была как нельзя кстати.

В последнее время агентура доносила Штоссу, что русские готовятся оснастить свой воздушный флот дирижаблями нового поколения. 6-я Эскадра, базирующаяся за Стрелецкой слободой, ожидала прибытия новых машин.

Аэродром накладывал на город свой, особый отпечаток. На улицах частенько встречались пилоты, квартировавшие в городской черте. Многие из них предпочитали столоваться в приличных трактирах и ресторациях, благо, жалование летунам это позволяло. Новые дирижабли «Георгий Победоносец» крайне интересовали германского резидента, и он дал задание своему агенту – толкаться в местах появления пилотов, слушать их разговоры, собирать по крупицам информацию.

Выполнять задание шпион принялся с комфортом – в хороших заведениях, под бокал лёгкого белого вина. Обладая особенным слухом, он умудрялся буквально прочёсывать зал ушами. Улавливал не только слова, но и интонации. Искусством подслушивания агент к тому времени овладел в совершенстве, умел ставить в сознании нечто вроде фильтра, отметающего пустые разговоры, но чутко улавливающего всё, что относилось к летательным аппаратам и воздухоплаванию.

Сегодня, как назло, на обед не явился ни один человек в небесно-голубой форме воздушного флота России, но Анарион случайно зацепил разговор двух статских господ, увлечённо обсуждающих планёры. Поначалу разговор его не заинтересовал, но когда означенные господа неожиданно перешли к неким новым видам планирующих аппаратов, Локтев насторожился.

По необходимости он худо-бедно разбирался в вопросе: лёгкие, скрытого применения планёры, о которых вещал один из беседующих – плечистый, светловолосый, с редкими здесь «немецкими» усами щёточкой и уверенным взглядом светло-серых глаз, – могли заинтересовать куратора. А уж когда собеседники затронули тему авиационных двигателей, и пуще того – новинок в этой области, да плечистый вдруг перешёл на заговорщицкий шёпот!..

Впрочем, это совершенно не помешало Анариону услышать всё, что тот говорил. Шпион незамедлительно набросал штриховые, но точные портреты заинтересовавших его людей. А за плечистым, упоминавшим странные моторы, решил последить. Как только странная пара рассталась, он закрыл альбом, подхватил мольберт и с независимым видом покинул ресторацию. Следить за плечистым оказалось легко – тот совершенно не остерегался…

Сосновцев распрощался с Селивёрстовым, уговорившись встретиться назавтра в Архиерейском саду, где близ Нижней Егорьевской улицы друзья облюбовали удобную беседку. Сад по дневному времени, да ещё в конце сентября, был совершенно безлюдным, и ничто не помешало бы разговору.

Селивёрстов не очень-то любил приглашать гостей, говорил, мол, у него вечный беспорядок. В двухэтажном особняке он жил один, заявляя, что настоящий мужчина всегда может позаботиться о себе сам. Однако имел приходящую прислугу Дуню Как видно, без женской руки даже настоящему штабс-капитану было бы нелегко поддерживать порядок в большом доме. Трапезничать же Никодим Митрофанович предпочитал в ресторациях и трактирах.

Сосновцев тоже не горел желанием принимать друга в своей меблированной комнате. Обставлена она была более чем скромно, по-спартански. Да Андрей и не стремился создать уют во временном жилье, под этой крышей он разве что ночевал. Отсюда и беседка.

А в тот памятный день, не теряя времени, визитёр отправился разыскивать пакгауз. Почти год он не был в этих местах. Зачем? Пластиковый пакет Постышев изъял ещё в первую встречу, а про журнал Сосновцев забыл напрочь. Ну, просто вылетела из головы эта незначительная деталь! Потому и не заикнулся о нём дознавателям, даже после «святой воды» экспертов. Лишь бы журнал сохранился – не размок под дождями и снегом, не сгинул. Бумага – материя нежная, долго храниться в навале мусора не может.

Переход произошёл через канализационный люк, но здесь, на местности, Андрей оказался в овраге. Потом выбрался на улицу, где впервые встретился с Селивёрстовым. Теперь-то Сосновцев знал, что называлась она Царицынской. Он без труда добрался до нужного места через Троицкий вал, мимо Манежа и Конной площади. Вот и тот самый овраг, имевший название Ерофеевского, загибавшийся от Манежа к Царицынской улице. Дальше речка Боровок…

На миг появилось желание спуститься к яме, в которую угодил, и попробовать ещё раз совершить обратный переход. Но Сосновцев подавил искушение. Ему чётко объяснили – проходы работают лишь в одну сторону.

В прошлый раз они с Селивёрстовым, перейдя через мост, направились прямёхонько в полицейское управление. Чин с медалью «За беспорочную службу…» оказался ни кем иным, как приставом Чиховым. Второй – унтер-офицером Пришвиным, оперативником. Но сейчас это не имело значения, главное – управление легко найти по пожарной каланче. Вон она виднеется, за речкой. Нужно пройти по мосту, справа будут сады. Так и есть. Полицейская часть в начале Стрелецкой слободы, напротив чулочной фабрики Башева, а по дороге тот самый заброшенный пакгауз.

Вот и он! Здесь ничего не изменилось, и печатное издание лежало ровно там, где оставил его хозяин. Обложка, конечно, выцвела, уголки загнулись. А сам журнал под действием влаги принял странную волнообразную форму. Но он был цел! Страницы с трудом, но разлеплялись, текст легко читался. Всё-таки место, хоть и впопыхах, он выбрал удачное, защищённое от струй дождя и порывов ветра. И незаметное. А вот и нужный разворот.

Знаменитая «Катюша», БМ-13 – легендарное оружие Второй мировой. Сколько немцы не тужились тогда, сколько не гонялись за русским боевой машиной реактивной артиллерии, так и не смогли создать равноценного оружия. А если такая штука появится на фронтах Первой мировой? И что для этого нужно? Грузовые автомобили, во всяком случае, их прототипы, у Даймлера уже появились. Ещё немного, и покатят по дорогам империи первые грузовики. По большому счёту, можно систему расположить и на телеге. Выехал на позиции, отвёл лошадок в сторону – и пали!

Дальше, снаряды. Вот написано: «оснащены реактивным двигателем на бездымном порохе». Порох-то в наличии имеется! Динамит тоже. Далее, другие технические детали: вес, размер, принцип запуска, направляющие, дальность, двойная детонация…

Он, чистый гуманитарий, разбирается, конечно, не во всём. Но ведь можно отдать статью в руки знающих людей! Инженеры, химики, баллистики, металлурги на Руси найдутся. А артиллеристы просто не смогут пройти равнодушно мимо такого! Это ж какой козырь в рукаве!..

Дрожащими руками Сосновцев отделили нужный разворот, бережно свернул вдвое и спрятал в нагрудный карман. Нужно всё хорошенько обдумать. Даже Селивёрстову будет нелегко объяснить, как это всё работает. А ведь со временем придётся искать тех, кто обладает достаточной властью и готов при этом выслушать безумных изобретателей. Вникнуть в их небывалый проект.

Занятый своими мыслями, Андрей поспешил в город. И конечно не обратил внимания на художника, пристраивающего невдалеке на бережку Боровка свой мольберт. Много их здесь ходит, глядеть на всех – глаз не хватит.

Встреча Локтева с резидентом состоялась уже на следующий день, после получения Штоссом по почте безобидного заказа на партию шерсти. Господин Де Фриз встретился со своим агентом в маленьком трактире, внимательно выслушал его, посмотрел портреты.

– Эти господа мне не знакомы, – промолвил он. – К владимирским летунам они отношения не имеют, а самолётов здесь не строят. Вы уверены, сударь, что всё услышанное не пустой трёп под бокал вина?

– Полную уверенность может дать только имперское казначейство, господин де Фриз, – усмехнулся художник. – Но вот этот, – он ткнул тонким пальцем в портрет Сосновцева, – произнёс незнакомое название, а потом попросил у собеседника содействия. Более того, он не поленился сходить к Боровку, копался в развалинах старого пакгауза. Возможно, что-то извлёк из-под камней. Чувствую, во всём этом сокрыта некая тайна. И тайна это связана с летательными аппаратами. А дальше – вам решать.

– Будь по-вашему, уважаемый Анарион. Присмотрите за этим господином. Если появится что-либо действительно интересное, докладывайте. Но не забывайте о «Георгии Победоносце», он интересует меня в первую очередь.

В тот миг германский резидент не ведал, чем закончится для многих людей новое задание, данное агенту.

В основной массе своей Архиерейский сад известен как место неухоженное, заросшее кустарником да березняком с осинником. В начале Нижней Егорьевской улицы, у железной дороги так оно и есть. Однако ближе к центру, там, где эта неширокая улица соединяется с Верхней Егорьевской, и видны купола церкви Спаса Преображения, появляются сосны, подлесок редеет.

Здесь проложены аллеи и разбиты клумбы с цветами. В тенистых укромных уголках установлены крашеные скамейки. Летом, на выходные дни в саду немало народу: дамы и господа из чистой публики прогуливаются, беседуют, мужчины постарше располагаются на скамьях с газетами. Студенты оккупируют самые скрытые от посторонних глаз уголки, оттуда частенько слышится здоровый молодой гогот.

Но сейчас, в будний день, в начале осени – сад пустовал. Несмотря на солнечную погоду, желтеющая листва с берёз начинала облетать, поблекли цветы. И даже хвоя сосен, кажется, утратила свой свежий блеск, оставляя его уходящему лету. Гуляющих почти не осталось, а в иных аллеях и вовсе не встретить ни души. Скоро зарядят дожди, и сад уснёт до весны.

Сосновцев с Селивёрстовым, гуляя как-то без дела, открыли для себя уютную беседку, расположившуюся несколько на отшибе, за стеной пушистых корейских сосен. Вокруг разрослись кусты рябины в рост человека. Даже летом здесь было тихо, праздношатающаяся публика не заглядывала, и можно было разговаривать, не боясь оказаться потревоженным. Беседка подходила для серьёзного обсуждения более всего.

– Смотрите, господин штабс-капитан. – Андрей разгладил на коленях журнальный разворот. – Вот это – реактивная артиллерия будущего…

И объяснил подробно принцип работы, устройство снарядов, всё, что понимал сам.

– Откуда у вас эти бумаги? – спросил Селивёрстов, вглядываясь в схему.

– Из моего времени. Журнал выпущен в далёком будущем, но описывает дни минувшие. До возможных событий и появления подобной установки ещё лет тридцать с гаком. Но вы видите разницу между ствольной артиллерией и подобной штуковиной?

– Я помню, мы с вами уговаривались не обсуждать будущее.

– Да, но здесь совсем другое! Я же не рассказываю вам, герр гауптман, ход грядущих событий. Я показываю вам новый тип оружия, до которого пока не додумались, но через какое-то время обязательно к нему придут. Так пусть первой будет Россия! В случае серьёзной войны…

– О войне мы с вами тоже уговарились.

– Но… я на всякий случай. Послушайте, Никодим Митрофанович, все государства наращивают свой военный потенциал. Германия – в первую очередь. Это не мои выдумки, достаточно почитать газеты. А не вы ли недавно говорили о том, что англичане заявили о своём намерении приступить к закладке дредноутов, линейных кораблей особой мощи? Да и Российская империя строит флот, развивает армию. Без этого нельзя! И артиллерии в предстоящих возможных столкновениях отводится первейшая роль, не так ли?

– Однако во всём мире идёт соревнование калибров, – несколько смягчившись, но всё ещё скептически ответил Селивёрстов. – Дальнобойность, пробивная сила снаряда, заряд…

– Это всё так, но скажите, сколько выстрелов в минуту может произвести современное крупнокалиберное орудие?

– Три-четыре выстрела, – задумчиво прикинул штабс-капитан. – Если расчет ловкий, чуть больше – пять-шесть…

– А теперь представьте себе, что к цели подлетают одновременно десять тяжёлых снарядов! А двадцать? А то, что дальнобойность увеличится многократно? Видите, написано – до семи километров! Это вам как?!

– Вы считаете, это возможно? – поразился Селивёрстов.

– Дорогой друг, я наверно плохо объясняю. В отличие от единовременного сгорания пороха в гильзе при выстреле орудия, реактивное топливо продолжает толкать снаряд ещё и в полёте!

– Это мне ясно, – слегка обиделся отставник. – Что вы со мной как с дитём малым, право слово. Но ваши бумаги слишком фантастичны! Быть может, они годятся для вашего времени, но у нас…

– А вот и нет, – улыбнулся Сосновцев. – Пройдёт всего два года, и в свет выйдет труд костромского учителя Константина Эдуардовича Циолковского «Исследование космического пространства реактивными приборами». Этот человек живёт и работает сейчас, он уже теоретически доказал состоятельность реактивного движения! Я не поленился сходить в публичную библиотеку, пока данные об открытиях освещены крайне скупо. Его не сразу поймут и признают, увы. Новое всегда вынуждено пробивать себе дорогу…

– Вот, видите! – обрадовался Селивёрстов. – Научная мысль движется, те, кому положено, изучают вопрос. Куда ж вы-то лезете со своими картинками из будущего? Зачем? Придёт время, и…

– Да за тем, геноссе, – озлился Андрей, – что чертовски хочется видеть Россию сильной! Не униженной, не задвинутой на второй план международной политики, не бросающей своих сыновей в мясорубку полками, в угоду европейским хитрецам, а державой-победительницей! Знаете, как враги называли такую вот «Катюшу»? Красная фурия. И боялись смертельно. Представьте себе, Никодим Митрофанович, что на хвалёный английский дредноут, коими они кичатся ещё ни одного не построив, падает одновременно десяток шестидюймовых снарядов! Да что с него останется, с того корабля?!

– Сказки! – отрезал Селивёрстов. – Ни за что в такое не поверю!

– Так и будет, я вам точно говорю!

– Не могу я себе этого представить. Ствол, снаряд, затвор – тут всё ясно. Но у вас… как такие штуки называются?

– Бесствольная артиллерия. Она и похоронила и сверхкрупные линейные корабли, и крепостные укрепления. Так случится…

– Вот заладили – будет, случится! – огорчился штабс-капитан. И обличительно воздел палец, жёлтый от никотина: – Запомните, милостивый государь, вы живёте в нашем времени! И то, что произойдёт когда-то, нам не указ! Хоть из рогаток там стреляйте!..

– От, дьявол! Да я вам модель построю! – завёлся Сосновцев.

– А давайте! – загорелся азартом собеседник. – На бумаге-то оно всё красиво получается. А вы, Андрей Павлович, покажите эту штуку в металле. Чтоб летала, огнём плевалась, в цель попадала! Хоть в ящик от мадеры!

– И сделаю! Вот возьму, и сделаю. Будете знать…

Честно говоря, Сосновцев не представлял, как можно сделать действующую модель реактивного снаряда, да ещё пусковую установку к нему. Но и отступать не хотелось. Где-то, в самых отдалённых уголках памяти испуганный мальчишка всё ещё отползал от бурлящей воды, двигаясь задом наперёд…

– Сделаю чертёж, – твёрдо заявил Андрей. – Поможете найти мастера, который возьмётся изготовить по нему установку?

– Есть один кузнец – блоху подкуёт. Мастер, каких поискать. Если он не возьмётся, то и не знаю…

– Договорились, герр гауптман. Прошу два дня.

Собеседники не видели за стеной из корейских сосен художника с мольбертом. Наверное, он писал чудный пейзаж.

Отпущенное время пролетело быстро. В училище Андрей сказался больным, отправив по почте уведомление в дирекцию и испросив три дня на поправку здоровья. Так что, на это время студенты остались без своего преподавателя.

Сам же учитель засел за кульман, создавая чертёж снаряда и установки. Получалось плоховато. Сосновцеву катастрофически не хватало инженерного образования. В итоге родился эскиз сродни художественному рисунку, а не рабочий чертёж.

Честно признавшись себе в том, что – да, сапоги должен точать сапожник, а пироги… ну и далее по тексту, и набравшись мрачной решимости, он собрался уже было идти к Селивёрстову, посоветоваться, – как выпутаться из трудного положения? Когда в дверь постучали.

Удивившись про себя, кто бы это мог быть? Или Селивёрстов сам испытывает нетерпение и пришёл поинтересоваться, как идут дела? – Андрей открыл дверь.

На пороге стоял необычный господин: пухлый коротышка, с розовой лысиной, лишь слегка прикрытой пухом жалких остатков волос. Ёжиком торчали подстриженные усы, маленькие глазки бегали: с косяка двери на собственные руки, мнущие шляпу, с рук на ботинки, потом куда-то за плечо Андрея. В общем, странный визитёр смотрел куда угодно, только не в глаза собеседника.

Одет господин был в визитку простого сукна, атласный жилет, расшитый бисером, что смотрелось достаточно комично, и галстук, совершенно не подходящий по цвету. В руках помимо шляпы он держал трость, которая ему, судя по всему, изрядно мешала.

– Нижайше прошу меня извинить, милостивый государь, – высоким голосом проговорил он. – Я без приглашения, и вам не представлен… – тут гость, похоже, немало смутился, но продолжил, – и всё же прошу покорно выслушать. Для меня это очень важно.

Совершенно сбитый с толку, Сосновцев отшагнул, пропуская странного посетителя.

– Раз уж пришли, сударь, так зайдите. Что ж я вас буду, на пороге держать?

Он провёл господина в комнату, указал на один из двух имеющихся стульев:

– Прошу.

– О, не стоит беспокоиться, – залопотал коротышка. – Право, я не займу у вас много времени. Разрешите представиться: Птолемей Вавилович Кутькин, мещанин.

– Сосновцев Андрей Павлович, – коротко кивнул хозяин квартиры. – Слушаю вас.

– Дело у меня к вам несколько странного свойства. Видите ли, я являюсь председателем Владимирского отделения общества «Технический прогресс на службе человека». Мы собираем сведения о всяческих инженерных диковинках и даже выпускаем газету! – с жаром заговорил Кутькин. – Точнее листок. Крошечный тираж – только для своих…

Тем временем скользящий взгляд председателя цепко и внимательно пробежался по комнате, и Андрею показалось, что при виде кульмана с незаконченным чертежом что-то дрогнуло в щекастом лице.

– Замечательная идея, – согласился Сосновцев. – Хотя мене несколько удивительно, чем я могу быть вам полезен в столь благородном начинании. Я, с вашего позволения, учитель рисования и черчения, к технике – тем более новинкам – отношения не имею.

– Нас тоже интересуют идеи провинциального учителя Циолковского! Его металлический дирижабль, статьи о летании с помощью ракетного двигателя. Нам известно об изысканиях учёного в области исследования космоса, других планет. Это же так интересно! Константин Эдуардович пишет книгу, которая, возможно, перевернёт современные взгляды на воздухоплавание!

Патетика незваного гостя начинала утомлять.

– Позвольте, господин Кутькин, какое отношение это всё имеет ко мне? Я не друг, и не родственник Константина Эдуардовича, даже не единомышленник. Не проще ли съездить в Кострому, поговорить с учёным, обсудить интересующие вопросы?…

– Но вы интересовались трудами Циолковского! – неожиданно резко спросил посетитель. – И взяли на дом газету под залог!

– Откуда вам это известно? – поразился Андрей.

– Представьте, я был в читальном зале ровно в то же время, что и вы. Сидел неподалёку.

Андрей попытался вспомнить, видел он этого господина в библиотеке или нет? И не смог. Помниться, рядом сидела барышня, прехорошенькая. Читала какой-то роман. Напротив примостился мухомор академической наружности, всё делал выписки из толстенного фолианта. Толстяка он не припоминал, хотя так уж внимательно посетителей читального зала не рассматривал.

– А хоть бы и так, что из того? Взял газету, хотел прочесть повнимательнее в спокойной обстановке.

– Поймите меня правильно, господин Сосновцев, – вновь смущённо улыбнулся Кутькин. – Нас чрезвычайно интересуют все документы, связанные с техническими новинками. Мы собираем архив, для нас ценен любой клочок с записями о необычных исследованиях. Книга с заметками на полях, что угодно…

– Ничего подобного у меня нет, – легко открестился Сосновцев. – Просто увлекла статья.

– Быть может, вы являетесь счастливым обладателем трудов, пока неизвестных научному сообществу? – вкрадчиво проговорил Кутькин. – Это нас тоже крайне интересует. Это ведь тоже «технический прогресс на службе человека».

– С чего вы взяли? – несколько грубовато спросил Андрей. – Я не учёный, всего лишь учитель рисования.

– Мне так показалось, – ответил Кутькин и посмотрел прямо в глаза Андрея. Пожалуй, первый раз за всё время беседы.

Неожиданно Сосновцев понял, что поведение гостя меняется на глазах. Он уже не теребил свою шляпу, не стряхивал беспрестанно несуществующие пылинки с визитки. Не переминался с ноги на ногу, а стоял устойчиво, широко расставив ступни. Корпус чуть подал вперёд, будто готовился к прыжку, и неотрывно смотрел в глаза Андрея.

– Я уже упомянул, среди членов нашего общества есть вполне состоятельные люди, – продолжал между тем странный гость, просительность в его голосе куда-то подевалась. – Мы готовы платить деньги за любые бумаги, связанные с интересными техническими новинками. Вот, – он достал из внутреннего кармана тугую пачку радужных ассигнаций, – тысяча рублей. Для учителя это очень неплохие деньги.

Огромные деньги, если учесть размер оклада учителя рисования, мысленно поправил Сосновцев посетителя.

– И за что вы готовы дать мне столь внушительную сумму?

– За любые, повторяю – любые! – документы, связанные с техническими особенностями новых летательных аппаратов для исследования воздушного пространства.

Андрей был неприятно поражён. Кутькин намекал, – да что там! говорил почти открытым текстом, – что готов купить статью из «Техники молодёжи»! «Методы исследования воздушного пространства» по Циолковскому, это реактивные аппараты.

По-своему оценив сомнения Сосновцева, Кутькин прищурился:

– Пять тысяч.

Кто ж ты такой? – лихорадочно думал Андрей. Откуда прознал, где потекло? Селивёрстов проговориться не мог, не тот человек, да и сам ещё не верит в затею. А больше он этой информацией ни с кем не делился. Может, действительно – сумасшедший? Ведь встречаются субъекты – втемяшит себе в голову идею-фикс, и творит безумства, немало удивляя всех вокруг.

– Всё, что я могу продать, так только ту самую газету, – светски улыбнулся Сосновцев. – Предложенные вами деньги с лихвой покроют залог.

– Жаль, что мы не находим взаимопонимания, – проскрипел в ответ гость.

– Я действительно не понимаю, господин Кутькин, что вы намеревались купить за столь значительную сумму.

– У меня создалось впечатление, что вам известно нечто, напрямую связанное с теорией реактивного движения Циолковского.

– Ложное впечатление, уверяю вас. Статью я прочёл из чистого любопытства.

– Пусть будет так, – Кутькин быстро спрятал деньги. – Сожалею, что побеспокоил вас, господин Сосновцев. Разрешите откланяться.

– И вам всего доброго, – с облегчением произнёс Андрей. – Желаю дальнейших успехов вашему замечательному обществу.

Коротышка уже направился к двери, и лишь у порога проронил, не глядя на Сосновцева:

– Иные знания бывают дороже жизни.

С чем и вышел вон.

От разговора остался неприятный осадок. Да ещё и чертёж никуда не годился. Кульман торчал посреди комнаты немым укором. Нет, нужно идти к штабс-капитану. Одному ему такую задачу не осилить. Правда, Никодим Митрофанович всегда просил договариваться о встречах заранее, но после визита этого подозрительного Кутькина некая тревожная струна зазвенела в груди. Откладывать встречу Сосновцев не мог теперь просто физически.

Плюнув на приличия, он свернул чертёж, сунул его в тубус. Туда же положил странички из журнала. На глаза попалась зажигалка, которую Андрей давно хотел подарить другу, да всё забывал. Сунул в карман – если что, будет чем сгладить неловкость. Рысью пересёк он Зелёный переулок и принялся теребить ручку звонка у входа в особняк Селивёрстова. Лишь щёлкнула щеколда на хитрой пружине с тросиком, протянутым в покои, Андрей прошёл через калитку и входную дверь, и вломился в прихожую со словами:

– Чёрт побери, майн либер фройнд, вы ведь служили по инженерной части! И вы патриот – не отпирайтесь, я знаю! Так помогите благому делу!

Однако выяснилось, что господин штабс-капитан в служивую бытность свою строил фортеции и переправы, в механике мало что смыслит, не говоря уже о том, что совершенно не верит в затею друга. А кто смыслит, спросил Сосновцев? Нам позарез нужен такой человек. Это «нам» слегка подкупило бравого военного строителя, и он, пощипав пушистую бакенбарду, сдался:

– Обождите здесь, я только оденусь. Есть человек, способный здраво оценить ваши фантазии.

Вечерело, сентябрь на исходе, но дни стояли погожие. Селивёрстов быстро, по-солдатски переоделся во френч и галифе с офицерскими сапогами, накинул тужурку, и они отправились.

– Нам в Стрелецкую слободу, – определил штабс-капитан на ходу. – Человек живёт за казармами 9-го Гренадерского полка, недалеко от лазарета. Возьмём извозчика, так быстрее…

Под разговор они вышли за ворота особняка, намереваясь переулком пройти на Покатную улицу, где легче поймать экипаж. Однако не успели друзья одолеть и половины пути, как дорогу им заступили четверо.

Впереди выступали двое повыше ростом. Оба в тёмных плащах, котелках, надвинутых на глаза, и с тростями в руках. Чем-то они очень походили друг на друга. Быть может, холодными взглядами из-под нешироких полей шляп, а может, претензией на «благородных», чистую публику. Трости имели подозрительно одинаковые набалдашники в виде головы собаки, тяжёлые даже на вид. Сзади пристроились мужики видом и повадками попроще. В армяках, картузах, с угрюмыми рожами. Бандиты! В любые времена людей, готовых к насилию, не спутаешь ни с кем. Достаточно минимального жизненного опыта, чтоб сразу догадаться – вот эти собираются на тебя напасть.

– Бумаги! – без предисловий просипел один из длинных, указывая тростью на тубус в руках Сосновцева. В тубусе находились сложенный журнальный лист и чертёж-неудачник.

– Какие бумаги? – попытался сработать под дурачка Андрей, одновременно отшагивая от Селивёрстова и высвобождая пространство для манёвра. Сыграть не получилось – напряжения в голосе прозвучало больше, чем наивного удивления.

– Сам знаешь, какие, – продолжал сипеть налётчик. – Дважды просить не буду. Не отдашь – отберу, но тебе хуже будет.

– Позвольте, милостивые государи! – выступил грудью вперёд штабс-капитан. Бакенбарды и усы его воинственно встопорщились. – Возможно, вы нас с кем-то путаете. Однако ваше обращение, по крайней мере, невежливо. Извольте извиниться!

– Щас, дядя, извинюсь! – каркнул второй «котелок», перехватывая трость, и снизу, без замаха попытался достать собачьей головой виска Селивёрстова.

Но отставник оказался не прост. Едва заметным движением он убрал голову и сместился назад. Тут же принял боксёрскую стойку, смешно подпрыгивая на месте. Досмотреть представление Сосновцеву не удалось. Первый «котелок» пошёл в атаку, нанося тростью страшный рубящий удар сверху.

В маленьком спортзале из прежней жизни преподавал энтузиастам рукопашку мужичок. Невзрачный на вид, он прошёл все мыслимые «горячие точки» и умел ударом кулака убить человека. Будь у Андрея время, он с благодарностью вспомнил бы сейчас сенсея, но времени не было. Зато сохранились некоторые навыки, вколоченные мужичком ради их же, учеников, блага.

Тубус полетел в сторону. Правая рука, вытянутая копьём, пошла навстречу орудию длинного с одновременным поворотом туловища. Трость скользнула по предплечью, опасная собачья морда проскочила мимо. Кисть Сосновцева легла на трость рядом с кистью противника. Продолжая естественное движение вниз, Андрей ещё и резко присел, «вешая» на оружие килограммы своего тела, и следом резко вывел руку нападающего кнаружи, придавая противнику крутящий момент.

Момент получился столь хорош, что длинного закрутило винтом, подбросило кверху и грохнуло оземь. Он остался лежать без звука и движения, даже котелок с головы не слетел. Только пыль взвилась с мостовой лёгким облаком.

Словно в рапиде Андрей успел заметить чудесную тройку, проведённую Селивёрстовым второму: правый боковой – левый – и акцентированный правый прямой точно в челюсть! – противник валится ничком, как и положено при хорошем нокауте!

Но тут время вновь бешено сорвалось вскачь, и вот уже пудовый кулак мужика летит к нему на уровне груди. Как средневековое стенобитное орудие, чес-слово!

Поймав начало движения, и пользуясь длиной своих конечностей, Андрей коротко и сильно приложил носком башмака в опорную ногу атакующего. Башмаки тачают здесь хорошие: из настоящей кожи, с толстой жёсткой подошвой и усиленным носком. Мужик «провалился», его повело вперёд – прямо на выставленное колено Андрея. Аут, считать не надо!

В этот миг послушался заливистый свисток – к месту происшествия спешил городовой. И тут случилось неожиданное. Четвёртый участник – низкорослый, но широкоплечий – не стал ввязываться в драку, а подхватил обоих «котелков» за шкирку и шустро потащил их, едва шевелящих ногами, в сторону Большой Ильинской. Ну и силища в этом человечке! Троица свернула за угол и была такова.

Второй «армяк», только что пребывавший в глубоком нокауте, встрепенулся, перевернулся на четвереньки. Встряхнулся как собака, и на четырёх костях, но бойко, скрылся в ближайшей подворотне.

К моменту, когда блюститель порядка, основательно запыхавшись, подоспел к месту недавней потасовки, лишь одинокий картуз лежал в пыли на мостовой.

– Что здесь происходит, господа? – вопросил городовой грозным голосом.

– Шпана уличная, служивый, – ответил за обоих Селивёрстов. – Представляешь, братец, прямо среди бела дня деньги клянчат. Пришлось их немного поучить уму-разуму.

– Надеюсь, господа не пострадали? – озаботился городовой.

– Нет, всё в порядке. Босякам дорожку наладить мы в состоянии.

– Может, пройдём в околоток, ваше благородие? – городовой, бывший унтер, интуитивно почувствовал в Селиверстове человека достаточно высокого положения. – Составим протокол, господа опишут приметы мазуриков, и выловим их как миленьких. Чтоб неповадно было.

– В другой раз, братец. Сейчас мы очень спешим. А за усердную службу – благодарность. Я сообщу околоточному, чтоб отметил тебя поощрением. Какой номер жетона? Ну вот. Неси службу справно и впредь…

Городовой расплылся в улыбке – благодарность от начальства всегда приятна.

Сосновцев собрался двигаться в прежнем направлении, но цепкие пальцы Селивёрстова вцепились в плечо:

– Пойдёмте обратно. Планы изменились. Ко мне пойдёмте, милости прошу.

Скорым шагом, повинуясь штабс-капитану, который только что в спину не подталкивал, они вернулись в особняк. На первом этаже расположилась столовая, чуть дальше виделся проход в другие комнаты. Везде царил порядок и чистота. Видно, Дуня отрабатывала свой хлеб на совесть. Но где же тот пресловутый кавардак, на который всегда ссылался штабс-капитан, предлагая встречаться на нейтральной территории?

Однако Селивёрстов, не мешкая, повёл Андрея на второй этаж. Как выяснилось, там находился его кабинет. И здесь обстановка поразила Андрея. Хоть и играла ещё кровь после недавней схватки, дрожали руки от избытка адреналина, а мысли в голове метались, словно зайцы при виде охотника – всё равно поразила. Небольшой стол, скорее конторка, диван, пара кресел – тут ничего из ряда вон. Книжные полки с томами, судя по всему, посвящёнными строительству, тяжёлые гобелены на стенах и окнах – тоже как у многих. Но вот остальное…

Всё свободные поверхности были заставлены кубками. На стенах висели вымпелы и грамоты в золочёных рамах. «За I место в городских соревнованиях для ветеранов армии по стрельбе из винтовки и револьвера», «Победителю губернского турнира по английскому боксу», «Второе Почётное место по конкуру среди некавалерийских частей»… И ещё, и ещё…

– Господин штабс-капитан… – ошарашено пролепетал Сосницкий, – да вы прославленный человек!..

– Не обращайте внимания, так, ерунда всё… – неожиданно сконфузился Селивёрстов и даже покраснел, словно барышня, которой шепнул на ушко непристойность пьяный гусар.

– Да полно вам, чего стесняться-то! Ведь это всё – честно заработанные трофеи! – Андрей переводил взгляд с одного сияющего кубка на другой. Не тут ли кроется секрет странных приступов мизантропии, что случаются у друга, стоит завести речь о посещении его дома. Офицер стесняется?! Вот уж, право слово, было бы чего…

– Не желает сигару? – попытался отвлечь внимание Андрея Селивёрстов. И спохватился: – Ах да, вы ж не курите. Тогда я…

– Хорошо, что напомнили. Уже без малого год лежит без дела. Это вам презент из будущего. – Сосновцев протянул зажигалку. – Вечное огниво. Здесь вот кнопочка, видите? Нажимайте.

После щелчка вспыхнул язычок пламени.

– Оно действительно вечное? – грустно улыбнулся отставник.

– Ну… по-настоящему вечного нет ничего под луною. Но какое-то время послужит.

– Забавная безделица, – задумчиво покрутил в руках зажигалку штабс-капитан. – Но знаете, Андрей Павлович, спрячьте-ка вы её от греха. А ещё лучше – выбросьте подальше, чтоб никто не нашёл. Сейчас вам лучше не напоминать окружающим лишний раз, что вы визитёр. Те, кому следует – знают, и ладно. Остальным это без надобности.

– Всё так серьёзно? – напрягся Сосновцев.

– Более чем, – кивнул Селивёрстов. – Налётчики нападают, почитай, среди бела дня!.. И ведь явно поджидали именно нас. Мы сами только что собрались на прогулку, десять минут назад ни вы, ни я не знали, что пойдём в город. А нас караулили. Плохо. Очень плохо. – Он прошёлся по тесному кабинету, совершенно забыв о сигарах. – И вывод тут напрашивается только один. Кто-то уже знает о ваших бумагах и сильно хочет заполучить их, Андрей Павлович.

– Тут ещё вот что… – и Сосновцев рассказал о визите странного господина Кутькина.

– Очень интересно… – протянул отставник. – Никогда не слышал о существовании подобного общества в нашем городе. Не находите, что всё это очень напоминает попытку выкупить у вас нужный документ? А когда не получилось за деньги, злодеи не погнушались на нас напасть.

– Похоже на то. Но как они могли узнать о существовании статьи? Кроме вас, я ни с кем своими мыслями не делился.

– Да и я пока никому ни слова не говорил. Этот вопрос остаётся открытым. Надеюсь, мне вы доверяете? – Селивёрстов испытывающе посмотрел на Андрея.

– Как вы могли усомниться? – укоризненно ответил Сосновцев.

– Я и не усомнился. Так, расставил точки над «i». К инженеру, как я планировал, мы не пойдём. Не стоит вовлекать хорошего человека в опасное предприятие помимо его воли. Тем более что консультация его нам, возможно, более и не потребуется. Мне – во всяком случае. Коль открыли охоту за вашими бумагами, – а флажки развешивают люди серьёзные, тут и сомневаться не приходится, – значит, есть толк в ваших рассуждениях. Так что поедем мы завтра прямиком в Москву. Там, в военном ведомстве есть у меня старый, добрый знакомец. Инженер, умница, и просто большой души человек. К тому же, ныне в чинах. Если идея его заинтересует, у него будет возможность вынести её в верхи. А там и расклады другие. Это единственный путь, который я пока вижу.

– Согласен, – кивнул Сосновцев. – Кстати, Никодим Митрофанович, почему вы не сказали городовому, что бандиты нас поджидали?

– По одной простой причине – тогда служивый точно свёл бы нас в околоток. И пришлось бы объяснять, что такого ценного могло оказаться у двух обывателей? Здесь, знаете ли, подобные нападения случаются крайне редко. А далее всё доложили бы Постышеву. Я очень уважаю господ из Особой комиссии. Более того, имею, так сказать поручение… приглядывать за вами. Но узнав правду, Пётр Афанасьевич просто обязан будет незамедлительно связаться с начальством.

– Это плохо? – насторожился Андрей.

– Не то, чтобы плохо… – замялся штабс-капитан, – но дело автоматически передадут в ведение Коллегии. А как расценят ситуацию господа эксперты? Ничто не помешает им перевести вас, Андрей Павлович, в разряд визитёров, несущих опасные для нашего времени знания. Для вас это означает немедленную изоляцию, а бумаги ваши изымут. И очень легко может получиться так, что осядут они где-нибудь на полках архивов Коллегии. Дальних, пыльных полках, куда никто годами не заглядывает. А я успел к вам привыкнуть, даже полюбил вас, чёрт побери, как брата. Если вас изолируют, мы никогда больше не увидимся. Да и в затее вашей – ей-ей! – что-то есть.

– Расставаться было бы грустно. – Сосновцев посмотрел Селивёрстову в глаза. – Я тоже к вам привязался, геноссе. И попадать в какие-нибудь казематы совершенно не хочется.

– Вот я и думаю: если протолкнём идею нужным людям, глядишь, и появится у русских войск новое, невиданное оружие. Не сразу, конечно, со временем, но появится. Не затеряется ваша статья в ворохе бумаг, не застрянет в бюрократических инстанциях. У нас чиновников знаете сколько? О! Да их всегда хватало. А мы попробуем довести бумаги сразу к понимающим людям, тем, кто сможет различить рациональное зерно в этом вашем фантастическом предложении…

Неожиданно перед Сосновцевым открылся новый Селивёрстов – человек, отчаянно болеющий душой за Отчизну. Мечтающий о блеске её и славе, а не одном лишь покорном существовании в ряду других великих держав.

– Я с вами, Никодим Митрофанович, – твёрдо сказал Сосновцев. – Едем в Москву, рискнём, и будь что будет.

– Благодарю вас, Андрей Павлович, – штабс-капитан серьёзно посмотрел в глаза. – Сейчас поступим так. Есть у меня гостевая комната, не роскошная, но вполне удобная. Там переночуете, а утром на поезд.

Так и сделали.

Гостевая комната оказалась не слишком большой, но уютной. Кровать с резными деревянными спинками, столик, платяной шкаф. Ничего лишнего здесь не было, но убогости нежилого помещения не чувствовалось совершенно. Заботливые руки Дуни и здесь поддерживали идеальный порядок. Даже хризантема в вазе стояла на столе, а над кроватью на стене висела сабля в инкрустированных ножнах.

– Дедовская, – похвастал Селивёрстов, указывая на оружие. – Гости, честно сказать, бывают у меня крайне редко, да и то, всегда хорошо знакомые люди. А оружие в доме офицера должно иметься, как же без этого?…

Выпив чаю с бубликами, друзья разошлись по комнатам.

Проснулся Сосновцев поздней ночью, довольно неожиданным и неприятным образом. От прикосновения холодного металла к горлу.

Только он хотел выругаться, как чья-то сильная рука зажала рот. В ухо зашептали:

– Лежи тихо, учитель. Попытаешься орать или дёргаться – перехвачу глотку от уха до уха…

– Что хочешь? – придушенно просипел Андрей.

– Бумаги. Те, что ты должен был отдать ещё днём. Тогда тебе повезло, сейчас – шутки в сторону. Или отдашь добровольно, или я тебя прирежу, а бумаги найду сам.

– Как я тебе их отдам, если двигаться не могу?

Противник находился в изголовье. Одной рукой – локтем – он перехватил Андрею горло, другой приставил клинок. Каков грабитель из себя, Сосновцев видеть не мог, но чувствовал горячее дыхание в ухо, тяжесть навалившегося на плечи тела.

– Говори, где лежит труба, что была при тебе днём. Если бумаги на месте, я заберу их и уйду. Если соврёшь – получишь нож под рёбра.

– Кто ты, зачем тебе неудачный чертёж? В нём никто не разберётся, я начертил его неправильно.

– Это теперь не твоя печаль. И не моя. Мне нужно выполнить поручение. Если для этого потребуется тебя пришить, учитель, я это сделаю. Ну!..

Во время беседы Андрей незаметно подтягивал ноги к животу. Понемногу, осторожно, незаметно. Правая рука бандита, которой он держал нож, была на отлёте, до неё не добраться. Но вот левая лежала на шее. Точнее, не лежала, а сжимала горло крепким захватом.

– Хорошо, – просипел Андрей. – Жизнь дороже. Смотри, видишь за столом тумбочку?

Никакой тумбочки там не было, стоял стул, но в комнате темно, а налётчик тут наверняка впервые.

– Где? – злым шёпотом спросил он.

– Да вон же, прямо за столиком, ближе к окну…

Бандит чуть приподнялся, вглядываясь в сумрак, и ослабил хватку. В тот же миг Андрей обеими руками ухватился за руку, удерживающую его в захвате, и дёрнул её вправо, навстречу руке вооружённой. В то же самое время он сумел просунуть под локоть подбородок, исключая удушение, а ноги резко забросил на голову противника, пытаясь провести захват.

Помешало одеяло. Оно сковало, не позволило развести ноги. Но получилось даже лучше – нечто тёмное, обрушившееся на голову налётчику, сбило его с толку. Он отпрянул, выпуская жертву, а Андрей кубарем слетел с кровати в другую сторону.

Они вскочили одновременно. Убийца, освободившийся от одеяла, словно свалившегося с потолка, и тот, кого нужно было убить и ограбить – безоружный, в пижаме, босой.

Они стояли с разных сторон кровати. Андрей видел темную фигуру, коренастую, плечистую. Лица не разобрать, а может, его скрывала маска. Но вот в руке тускло отсвечивал нож – длинный, слегка изогнутый, наверняка бритвенной остроты. Бандит играл клинком, менял хват с переднего на задний, опасно поводил оружием. Ясно было – он чувствует полное своё превосходство.

Прыжком Андрей вскочил на кровать и рванул со стены дедовскую саблю.

Противник отступил в центр комнаты. Сосновцев пружинисто оттолкнувшись, попытался достать его ударом в прыжке, но грабитель ушёл вбок. И тут уже сам Андрей с трудом увернулся от мелькнувшего у груди лезвия.

Но раскручивая корпус в обратную сторону, рубанул по диагонали – сверху вниз.

Бандит ловко присел, сабля просвистела рядом. Фигура метнулась к столу. В тёмной комнате поединок напоминал игру теней – Андрей видел лишь нечеткий, постоянно двигающийся силуэт убийцы и продолжал рубить крест-накрест, наступая. Сабля легко развалила попавшийся на пути стул, полетели осколки вазы, клинок срезал бутон хризантемы…

А грабитель был уже у окна. Ударом локтя он растворил створки, вскочил на подоконник. Андрей попытался достать его длинным выпадом, но тот уже спрыгнул во двор, скрылся с глаз.

– Что случилось? – ворвался встревоженный Селивёрстов с лампой в руках. – Что у вас здесь твориться?!

– Сбежал, гад! – прорычал Сосновцев, вглядываясь в черноту двора. Нигде не было видно ни единого движения. – Да ловок как!

– Кто сбежал?! Объясните же толком, что произошло?

Андрей в двух словах рассказал о происшествии. Извинился за стул и разбитую вазу.

– Пустое, – отмахнулся штабс-капитан. – Однако намерения наших недругов куда серьёзнее, чем я предполагал. Паршивец через крышу пробрался, там есть пролаз возле дымохода. Но кто мог подумать, что они на такое отчаются?

– Да, приключение продолжается, – невесело пошутил Сосновцев.

– Боюсь, Андрей Павлович, приключения, столь похожие на неприятности, только начались. До рассвета четыре часа. Вы прилягте, а я подежурю.

– Вряд ли они сегодня сунуться.

– Бережёного бог бережёт. Первый поезд на Москву в восемь утра. К этому времени мы должны быть на вокзале и взять билеты. Завтра пятница, последний день присутствия. Либо мы попадём к моему знакомцу к окончанию приёма, либо, ещё лучше, договоримся на субботу. Чем быстрее ваша статья попадёт в надёжные руки, тем нам безопаснее. И вот ещё…

Селивёрстов вышел, но скоро вернулся с полированным плоским ящичком примерно пятьдесят на сорок сантиметров. В ящичке, на тёмно-синем бархате лежали два револьвера, очень похожих на те, из которых так нравилось Андрею палить по мишеням.

– Это так называемые дуэльные револьверы, – поведал отставник. – Как офицер я имею право иметь такие, хотя дуэли в империи официально запрещены. Но традиции невозможно отменить указом, даже высочайшим. Так что, пользоваться нельзя, а иметь можно. Благодаря связям, я заказал дуэльное оружие в виде точных копий офицерских револьверов. Полагаю, пришло время иметь кое-что для самозащиты. – Он вытащил из футляра один револьвер и подал Андрею. – Оружие пристреляно и снаряжёно. Завтра, точнее, уже сегодня, выдам запасные патроны.

Сосновцев взял в руку тяжёлый револьвер. Ребристая ручка придавала уверенности.

– Похоже, Никодим Митрофанович, не по нраву кому-то сильная Россия. Едва забрезжило нечто, сразу отобрать пытаются.

– А вот этого, батенька, мы им не позволим, – твёрдо ответил Селивёрстов и взял второй револьвер.

– Точно! Хрен им через всю…

Штабс-капитан поднял бровь.

– То есть, ни за что не позволим. Честное благородное.

5. Вояж

Поспать не удалось. Андрей полежал немного, поворочался. Впечатлений было столько, что сон не шёл. Встал и присоединился к Селивёрстову, расположившемуся в столовой так, чтобы видеть входную дверь и лестницу на второй этаж. Так и просидели до рассвета, держа наготове револьверы и думая каждый о своём.

Утренние сборы были недолги. Штабс-капитан намеревался надеть мундир офицера инженерных войск, но потом передумал. Сказал, нужно будет уговорить сослуживца на приватную беседу. Лучше в спокойной, дружеской обстановке рассказать чиновнику суть замысла. Как бы посоветоваться даже. Чем выше сидит человек, тем более привыкает, что его мнение решающее.

Но, добавил, и нам провинциальными сапогами выглядеть нельзя. Поэтому выбрал из собственного гардероба строгие, хорошего сукна сюртуки, спокойных цветов галстуки, белые рубашки. Сосновцев был несколько шире в плечах и выше ростом, тем не менее, одежда пришлась впору. Обувь подобрали под стать платью. Набросили лёгкие плащи – мало ли, сказал, отставник, сентябрь на дворе. Да и револьверы легче прятать.

Надели английские кепи, вошедшие в моду. Никодим Митрофанович прихватил элегантную трость.

Чертёж они уничтожили ещё ночью: всё равно плох, толку никакого, одна морока. А вот цветную схему со статьёй зашили за подкладку плаща, предназначенного Андрею. Больше Сосновцеву и брать было с собой нечего, но Селивёрстов насобирал саквояж белья, полдюжины носовых платков, взял несколько сменных сорочек. Андрею тоже сунул в руки дорожную сумку:

– Негоже садиться в поезд с пустыми руками, внимание привлекает. Хоть полотенце туда положите, зубную щётку, бритву.

Андрей так и сделал.

В четверть восьмого они были на вокзале. Вокзальное здание – длинное, оштукатуренное и выбеленное, с высокими, закруглёнными кверху окнами. Второй этаж выглядел тремя надстройками – с торцов и посередине. Рядом тянулась череда каких-то служебных пристроек. Вывеска над входом гласила: «Станция Владимир Центральная». Перед зданием располагался неширокий перрон, потом начинались пути.

Селивёрстов предложил приехать пораньше с целью оглядеться – нет ли слежки, не будут ли крутиться поблизости подозрительные личности. Но, оказалось, сделать это на перроне не так просто. Несмотря на утреннее время, народу понаехало – тьма. Толпа отъезжающих колыхалась, гудела разноголосо. Кто-то стоял, чинно ожидая состава, другие прогуливались, выглядывали – не покажется ли паровоз? Все в дорожном платье, с небольшими баулами или дорожными сумками в руках. И через это столпотворение, с извечным своим «поберегись!», прокатывали тележки с чемоданами усатые, широкоплечие носильщики в фартуках.

– Да-с, тут нам некоторым образом не повезло, – прокомментировал обстановку штабс-капитан. По-видимому, он не ожидал такого количества желающих проехаться до Москвы. Где уж тут, в такой кутерьме уследить, преследует тебя кто или нет? Но всё равно напомнил Сосновцеву об осторожности. Мол, не забывайте, Андрей Павлович, смотреть по сторонам.

Сосновцев кивал согласно, но оглядывался не слишком активно. Обычный вокзал, за прошедшее столетие он, наверное, не так уж и изменился. Только что на путях сплошь паровозы, ни одного электровоза, да окружающая обстановка – наряды пассажиров, здания, вывески, написанные с «ять» – всё чуть-чуть напоминает кадры из фильма про старину. Вот уже год, как Сосновцев здесь живёт, но чувство это нет-нет, да появляется.

К тому же, выспаться за остаток ночи не удалось. Голова отяжелела, мысли крутились вялые. Страхи отставника начали казаться надуманными – ну какие тут могут быть шпионы? Андрею вдруг остро захотелось в вагон. На миг он представил, как комфортно должно быть внутри. Какие там, наверное, удобные, мягкие диваны, и обязательно с подушечками. Лечь на такой, вытянуться во всю длину и подремать. И чтоб проводник на подъезде к Москве принёс чаю – крепкого и ароматного.

Седоусый кассир сказал, что билеты остались только в последний вагон, купейный. Увы, господа, пятница. Под выходные дни многие направляются в Москву, которую здесь называют второй столицей, а на завтра и вовсе все билеты уже проданы. И спальные вагоны расхватывают в первую очередь. Похоже, такого понятия как «общий вагон» здесь не знают вовсе, подумалось Сосновцеву.

– Купейный, так купейный, – согласился Селивёрстов. И обернулся к Андрею: – Ехать-то тут неполных три часа. Сам я выбираюсь из города редко, не учёл, что под выходные желающих попасть на московский поезд хоть отбавляй.

В ожидании состава друзья прогуливались по перрону. Селивёрстов постоянно крутил головой во все стороны, выискивая злоумышленников. Выглядело это несколько комично. Андрей предложил купить газету, проделать в ней отверстие, и через дырочку наблюдать за окружающей обстановкой, делая вид, что читаешь. Дескать, все опытные сыщики так поступают, он в книжке читал. Штабс-капитан насупился, но оглядываться не перестал.

Андрей же ничего подозрительного вокруг не замечал – люди как люди. Смеются, улыбаются, весело переговариваются. Предвкушают посещение второй столицы, отдых. Но поневоле, следуя примеру друга, поглядывал вокруг, всматриваясь в фигуры будущих пассажиров. Неожиданно в пёстрой, мельтешащей толпе мелькнул голубой лёгкий плащ. Тонкая талия, перетянутая широким поясом, очаровательная шляпка с белыми цветами. Расстояние и снующие фигуры, перекрывающие поле зрения, не позволяли разглядеть женщину как следует, но почему-то ему показалось, что она молода и красива. Стройная фигурка, милое лицо, обворожительная улыбка…

Вдруг пришло на ум, что он уже год не общался с женщинами. Фрау Гроссбауэр можно в расчёт не принимать. А ведь он молодой мужчина. Селивёрстову проще, тот убеждённый холостяк. Потребность в женском обществе он легко удовлетворяет на нечастых торжествах в офицерском собрании, где собираются штаб- и обер-офицеры 9-го Гренадерского полка с жёнами и дочерьми. Танцы, светские разговоры, шампанское. Женщины слегка кокетничают, мужчины чуть-чуть обозначают флирт, но всё в рамках приличий. И другу этого достаточно.

А вот Андрей познакомился бы с приличной барышней. К сожалению, до сих пор возможности для этого не представилось. На балы его не приглашали, дома терпимости он не посещал – секс за деньги, без любви вызывал отвращение. А в училище, как назло, сплошь недоросли мужского полу. Да и кто пойдёт учиться на плотника, девушки что ли?

Наконец, выбрасывая султаны пара, к перрону подвалил паровоз. Началась суета посадки. Селивёрстов заговорщицким шёпотом предложил сесть в вагон в последний момент. Мол, тогда, если за ними и увяжется кто, это сразу будет заметно. Шпионские игры штабс-капитана порядком надоели Андрею, но он уступил. Взялся отставник руководить, пусть командует. Лишь бы быстрее добраться до диванчика.

Вот и вагон. Проводник проверил билеты:

– Вам в третье купе, господа. Не взыщите, там уже есть пассажир.

Селивёрстов всем своим видом выразил неудовольствие, а Сосновцев, поднявшись в вагон, определил, что всего купе было шесть. Проход не слишком широкий, но застланный ковровой дорожкой. Широкие окна слева, и перегородка полированного дерева справа. Шесть дверей и седьмая – узкая, около тамбура – купе проводника. Везде идеальная чистота, на окнах занавески, сейчас раздвинутые по причине дневного времени.

Проходя на своё место, он отметил, что вопреки утверждениям кассира и рассуждениям штабс-капитана, народу в вагоне не так много. Приоткрыта лишь четвёртая дверь, где устраивалась в дорогу пожилая пара. Остальные пребывали закрытыми, в том числе и в купе номер три. Отставник постучался и вошёл. Андрей заглянул из-за его плеча, и спать ему моментально расхотелось.

Да, диваны присутствовали, и как раз такие, какими он их себе представлял. С подушечками. Под белоснежными покрывалами. А помимо этого ещё изящный столик у окна, и неглубокий, встроенный платяной шкаф слева от входа, скорее даже ниша. И бархатные шторки, и начищенная медь, и паркет под ногами.

Но Андрею всё это показалось сейчас мишурой и цыганским золотом. Потому что на столике лежала та самая шляпка с белыми цветами. В шкафу висел голубой плащ, а на диванчике сидела девушка в тёмно-сером дорожном платье. Каштановые волосы собраны узлом на затылке. Гладкая, очень нежная кожа, маленький, чуть вздёрнутый носик. Пухлые губки, казалось, в любой миг готовы сложиться в улыбку. Большие карие глаза смотрели на вошедших вопросительно.

– Прошу прощения, сударыня… – несколько смешался Селивёрстов. Не иначе, ожидал обнаружить в купе наймита со свирепой рожей и ножом в кармане. – У нас билеты на эти места.

– Располагайтесь, господа, – тут же улыбнулась попутчица. – Места хватит всем.

Улыбка у неё была чудесная. Она будто освещала лицо девушки, делала его ещё мягче и привлекательнее. Есть женщины, улыбки которых преображают всё вокруг: будто весь день висели на небе хмурые тучи, и вдруг – раз! – выглянуло солнышко. Андрей почувствовал, как ёкнуло в груди, и сердце пропустило удар.

– Позвольте представиться, штабс-капитан в отставке Никодим Митрофанович Селивёрстов. Со мной товарищ – Андрей Павлович Сосновцев, учитель.

– Как мило, офицер и педагог! – засмеялась девушка. – Не думала, что у меня будут такие интересные попутчики. А я – Натали Русланова. Да присаживайтесь же, господа. Поезд сейчас тронется…

Обустроились, присели. Дверь Андрей оставил чуть-чуть приоткрытой, чтобы видеть проход. На всякий случай.

– Вы путешествуете одна? – продолжал между тем Селивёрстов. – Столь юное создание…

– Ничего не юное, – упрямо наклонила головку Натали. – Мне уже двадцать один год, и в Москву я еду учиться на театральных курсах. Хочу стать актрисой. Это моё самостоятельное решение, папенька пробовал отговорить, да потом оставил. Понял, что бесполезно.

– Если вы чувствуете в этом своё призвание, у вас наверняка всё получится! – не удержался Андрей. Девушка вызывала у него симпатию всё больше. – Уверен, время подтвердит правоту и моих слов, и вашего выбора.

– Между прочим, поступить на курсы не так просто, – сделала серьёзное лицо собеседница. – Там сложный экзамен. Нужно прочесть стихи или отрывок из прозаического произведения, лучше пьесы. И экзаменаторы – ведущие театральные режиссёры. А господа едут в Москву по делам, или развлечься?

– По делам, – важно кивнул Селивёрстов.

– Развлечься, – улыбнулся Сосновцев.

Получилось одновременно, и Натали заразительно рассмеялась. После смеха девушки беседа потекла легко и непринуждённо. Андрей много шутил, рассказывал байки из жизни училища и анекдоты, что порой происходили со студентами. Он не отрывал глаз от Натали, девушка это заметила и время от времени постреливала ответными лукавыми взглядами. Она охотно смеялась шуткам, делилась планами, даже продекламировала стихи. Сосновцеву понравилось, о чём он не замедлил сообщить во всеуслышание. Попутно выяснилось, что живёт Натали с отцом и экономкой в доме на берегу Клязьмы, и что у отца верфь, где он закладывает быстроходные яхты.

С Андреем Натали чувствовала себя на равных, но перед штабс-капитаном если не робела, то относилась к отставнику с явным почтением. Никодим Митрофанович и рад – сидел этаким мудрым, снисходительным дядюшкой, приставленным присматривать за молодёжью. Даже тон высказываний принял некоторый менторский оттенок. Ай да герр гауптман! Ну убеждённый холостяк!

Однако, несмотря на интерес к Натали, Сосновцев не забывал посматривать в приоткрытую дверь. И всё чаще, потому что в вагоне происходило странное. Вначале проводник вывел пожилую пару с чемоданами, ту самую, из четвёртого купе. Куда? В соседний вагон, больше некуда. А зачем? Ведь желающих уехать много, он сам видел столпотворение на перроне. Значит, свободных мест, наоборот, должно быть мало. Правильно, нет?

Селивёрстов принялся рассказывать нечто смешное из своей прежней армейской жизни, Натали смеялась, а в это время проводник вывел ещё троих – мужчину с баулом и молодую пару с сумками. Всё это почему-то не понравилось Сосновцеву. Он не мог логично объяснить происходящее, но в том, что пассажиры покидают вагон виделось нечто зловещее. Невольно напрашивалась аналогия с крысами и кораблём.

– Что-то никто не торопиться угостить нас чаем, – вступил он в беседу, когда отставник умолк, а Натали отсмеялась. – Пойду, узнаю, в чём дело. Вы предпочитаете крепкий, фройляйн? Или фрау? – пробросил наудачу.

– Фройляйн, – улыбнулась девушка. – Не очень крепкий, но сладкий.

Со словами «принято, выполняю», Андрей подошёл к двери и выглянул в проход. Слева, возле двери в тамбур, стоял некий господин незапоминающейся наружности, в канотье и с папиросой в руке. Под мышкой субъект держал массивную трость. Он спокойно курил, пуская дым в приоткрытое окно. А справа, у купе проводника, наблюдалась странная картина: высокий, с худым лицом мужчина в котелке что-то втолковывал железнодорожнику. Вид у служивого был жалкий и крайне напуганный. Все двери в вагоне были закрыты.

Заметив Андрея, высокий буквально затолкал проводника в его закуток и закрыл дверь. Сам повернулся лицом к проходу, контролируя выход. Андрей встретился с ним взглядом – холодные, без всякого выражения глаза. И жёсткая складка у рта, и плотно сжатые губы. Оч-чень интересно.

– У нас незадача, Никодим Митрофанович, – негромко проговорил Сосновцев. – Проводник вывел из вагона всех пассажиров. Осталось несколько господ – я вижу двоих, – которые явно по нашу душу.

Селивёрстов пружинисто вскочил, от добродушного дядюшки не осталось и следа. Миг – и он около двери, рядом с Сосновцевым. Револьверы были у них во внутренних карманах, зато штабс-капитан не расставался с тростью.

Андрей посмотрел на девушку:

– Натали, вам лучше присесть под столик. Это не слишком эстетично, и просьба моя наверно выглядит достаточно странно, но так будет спокойнее и безопаснее, поверьте. И в любом случае, не покидайте купе…

Глаза Натали округлились:

– Господа, что это значит? Вы – разбойники?

– Напротив, злоумышленники преследуют нас. На объяснения сейчас нет времени, просто сделайте, как я сказал, – и шагнул в проход.

Следом – Селивёрстов.

Андрей повернулся лицом к высокому типу в котелке. Тот нехорошо усмехнулся. В руке его блеснул нож. А следом – скользящим, неуловимым движением – он оказался совсем рядом с Сосновцевым, опасно поводя клинком. Андрей понял, что достать револьвер не успевает: чуть согнул ноги, чуть выставил руки, приготовился встретить противника.

Высокий играл ножом, перекидывал его из руки в руку, менял хват. Оп! – выпад! Андрей едва успел отпрянуть.

Для рукопашной схватки пространства явно не хватало – ни развернуться, ни уклониться толком. И он безоружен, что противопоставить клинку? Слева – вагонные окна. По-над ними, по всей длине прохода тянулся тонкий металлический карниз для занавесок, состоящий из отдельных звеньев в креплениях. Андрей ухватился за ближайшее звено и дёрнул, что было сил, вкладывая в рывок вес тела. Крепления не выдержали – с металлическим щелчком полутораметровый прут с занавеской оказался у него в руках.

Высокий на телодвижения Андрея лишь криво ухмыльнулся. Но Сосновцев уже сдёргивал ткань с прута, обматывал занавеской левую руку. А следом, недолго думая, сделал выпад металлическим жалом, метя в лицо противника.

Высокий ухмыляться перестал. Он легко уклонился, и тут же, качнув корпус мятником, нанёс секущий удар ножом. Андрей едва успел подставить левую руку, и клинок вспорол плотную ткань занавески, рукав сюртука и кожу на руке. Под рукавом стало горячо и мокро.

А противник уже колол, целя ножом в горло!

Перехватив спасительный прут обеими руками, Сосновцев успел отбить клинок. Противоборцы сблизились – и на! – Андрей резко и сильно засадил коленом врагу в пах! Высокий взвыл, согнувшись пополам, и Сосновцев от души перетянул его через спину прутом. С оттягом, как учил когда-то невзрачный сенсей, прошедший все «горячие точки».

Противник отпрянул. От боли он плохо соображал и видел окружающее словно в тумане. Слепо размахивал перед собой ножом, стараясь не подпустить к себе близко этого светловолосого увальня. Так говорил главарь: два объекта, один бывший офицер, но уже в годах, второй – учитель рисования. Очкастый увалень, обращаться умеет только с карандашом. Ничего сложного.

Вот тебе и карандаш. Железный. И никаких очков…

Краем уха Сосновцев слышал сзади топот и перезвон, но не мог понять, что там у Селивёрстова происходит. И обернуться не было возможности – враг не был ни сломлен, ни побеждён. Он давал Андрею лишь малую отсрочку, перемогая боль. Ещё миг, и острейший клинок вновь начнёт полосовать – теперь уже тело Сосновцева.

Вот противник разогнулся. Выставил нож – ещё немного, и он придвинется на дистанцию удара. Не дожидаясь, когда бандит полностью придёт в себя, Андрей перехватил своё оружие, примерился и ударил, словно копьём, в голову высокого. Закруглённый конец прута вошёл в левую глазницу, проваливаясь податливо и глубоко. Только голова врага дёрнулась, да слетел котелок, всё это время сидевший на макушке как приклеенный.

Высокий покачнулся и рухнул навзничь. Прут так и остался торчать из его головы.

Андрей обернулся, и стал свидетелем потрясающего зрелища. Трости Селивёрстова и курильщика, что стоял у противоположного выхода, чудесным образом превратились в рапиры. Раньше Сосновцев только читал о таком скрытом оружии, теперь увидел его воочию. Противники фехтовали – в позициях, как положено по школе, с постановкой ног и отставив левую руку крендельком. Узкое пространство нисколько не смущало бойцов, они передвигались приставными шагами, попеременно переходя от атаки к защите. Клинки так и сверкали! Вот, что за звон слышался за спиной. Увлечённый азартом схватки, Селивёрстов не замечал, что творится вокруг.

Зато видел Андрей. Из тамбура в голове вагона, и из последнего купе в хвосте его выныривали фигуры. В руках – нечто длинное, наверняка стреляющее. Очевидно, друзей хотели взять по-тихому, не привлекая лишнего внимания. Попросту говоря, прирезать и забрать заветную статью. Однако задуманное явно не складывалось. Один бандит уже лежал мёртвым, второй ещё бился…

Но вот – с громким криком: «Туше!» – Селивёрстов пронзил его грудь клинком! Не зря штабс-капитан получал призы на соревнованиях, даром что отставник.

А бандиты уже поднимали стволы – с обеих сторон! – взяв друзей в клещи! Спасало лишь то, что противники боялись попасть в своих, и медлили, выцеливая. Этого короткого замешательства хватило, чтобы Андрей отчаянно выкрикнул:

– Геноссе!

Селивёрстов, в азарте ещё размахивая рапирой, быстро попятился на зов. Вот он приблизился и Сосновцев сгрёб его сзади – рывком, падая, втянул в купе! Они рухнули на пол. Стук колёс не мог заглушить хлопки выстрелов, по коридору засвистели пули, застучали в двери и перегородки, оставляя в благородном дереве уродливые дыры.

Друзья выхватили револьверы. Андрей успел обернуться, увидел круглые от ужаса глаза Натали. Девушка не последовала его совету, она всё так же сидела у окна, превратившись в отличную мишень! Достаточно одной шальной пули или рикошета…

– Из армейских карабинов бьют, сволочи! – просипел штабс-капитан.

Сосновцев, немыслимо изогнувшись, дотянулся до женской руки и неделикатно сдёрнул Натали на пол. Громко вскрикнув, барышня оказалась под столиком, прикрытая массивным диваном. О чём, собственно, и просил Андрей с самого начала.

Но мешкать было нельзя. Пальба на время прекратилась, стали слышны звуки шагов, приближающиеся с обеих сторон. Нападающие не заботились более о скрытности, и было им невдомёк, что жертвы вооружены.

– Герр офицер, бери левую сторону, а я правую!

Что нужно делать, оба понимали без дальнейшего обсуждения. Лишь только шаги приблизились, друзья открыли огонь через стенки купе. Пули армейских револьверов легко пробивали дерево вагонных перегородок. Снаружи послышались крики боли и звуки падения тел. Глухо стукнуло об пол оружие, выпущенное из рук.

Стрелки перезарядили оружие, вслушиваясь в малейший шорох за дверным проёмом. Дробный перестук колёс, но вот и сдавленный стон. Сосновцев метнулся к двери, осторожно выглянул. Справа, на убитом прутом бандите, лежало бездыханное тело. Слева, рядом с незадачливым фехтовальщиком, покоились ещё двое. Один не подавал признаков жизни, второй слабо шевелился. Но главное, четвёртый нападавший скрылся в тамбуре… Сосновцев успел заметить мелькнувшую спину за качнувшейся дверью.

– Герр гауптман, приглядите за дамой, – проронил Андрей и с опаской выбрался в проход.

Первым делом отодвинул ногой от того, который шевелился, карабин. Хотя разбойник, судя по всему, был тяжело ранен и вряд ли мог участвовать в дальнейших событиях. Огляделся – всё спокойно, никто не целится из-за угла. Сосновцев принялся по стеночке красться к тамбуру, когда рассмотрел впереди пугающую картину.

Через застеклённую дверь просматривалась торцевая стенка следующего вагона, в которой тоже имелась дверь. Между вагонами располагалась сцепка, переходов для пассажиров здесь не предусматривалось. В случае нужды пришлось бы прыгать из тамбура в тамбур. И сейчас через окно было хорошо видно, как следующий вагон медленно, но верно удаляется.

Четвёртый бандит разомкнул сцепку, и поезд уходил на Москву без них! И значило это, что на помощь со стороны рассчитывать не приходится, а прячутся ли в соседних купе ещё злоумышленники – бог ведает?!

Уже не скрываясь, не заботясь об осторожности, Андрей рванул к тамбуру. Дверь – рывок на себя! – и пауза – пошарить стволом, где ты, гад?! Покажись!.. И он показался, выглянул из-под вагона, где прятался – отвратительная злобная ухмылка, противная рожа под козырьком картуза. Быть может, один из тех, кто напал на них рядом с особняком Селивёрстова? Да какая разница! Сосновцев вскинул револьвер и начал палить в ненавистную голову…

Вначале слетел картуз, потом и голова лопнула кровавыми брызгами. Налётчик канул под колёса, замедляющих свой бег.

Держа оружие наготове, Андрей прошёлся по вагону. Пусто. Бандитов больше не было. Проводник лежал в своём закутке с ножом в груди. На лице застыла гримаса ужаса, рана уже не кровоточила. Кто из налётчиков и когда успел с ним разделаться? Может, последний, перед тем, как отцепить вагон?

Сосновцев вернулся к другу и попутчице. Окно было разбито, пули хоть и по касательной, но не пощадили стекла. В проём залетал ветерок осеннего погожего денёчка. Солнечная погода совершенно не вязалась с кровавыми событиями, только что здесь разыгравшимися.

А ведь у окна сидела Натали, внутренне содрогнулся Андрей. Сама девушка уже выбралась из-под столика и сейчас пыталась привести себя в порядок. При виде Андрея она фыркнула и надула губки.

– Экий вы грубиян, господин учитель. Чуть руку не оторвали!

– Поймите меня правильно, фройляйн, – прижал к груди руку с револьвером Сосновцев. – Не было времени на реверансы. Я заботился о вашей жизни.

И выразительно взглянул на разбитое стекло. В ответ сердито сверкнули карие глаза.

– Их было шестеро, – повернулся Сосновцев к штабс-капитану. – Один из них остался цел после нашей канонады, низкорослый, гад, я-то метил на уровне среднего роста. Он отцепил наш вагон.

– То-то я вижу, что мы теряем скорость, – откликнулся Селивёрстов спокойно. – Стало быть, мы уже не в составе…

– Да, поезд ушёл без нас. Последнего я… – Андрей запнулся, взглянув в сторону Натали, – наказал. Он бы нас, сложись всё иначе, не пощадил бы.

– Безусловно, – кивнул штабс-капитан.

– Итого, пять мёртвых бандитов. Плюс один тяжело ранен, скорее всего, умирает. Плюс кто-то разделался с проводником.

Натали встрепенулась:

– Быть может, раненому ещё можно помочь?! Хоть он и бандит, но тоже человек. Господа, я должна его осмотреть! – и начала подниматься с диванчика.

Андрей взглянул на того, который недавно шевелился и глухо постанывал. Налётчик лежал неподвижно, кровь запеклась на голове, щёки покрывала мертвенная синева.

– Боюсь, фройлайн, ему нужен священник, а не доктор. Если, конечно, эти душегубы верят в Бога. Сидите, прошу вас. У меня нехорошее предчувствие, подозреваю, не всё ещё закончилось.

– Прям вагон смерти, – молвил Селивёрстов. – Однако негодяи сами нарвались. Кто их просил трогать мирных пассажиров?

– Да уж, кто-то попросил, – ответил Сосновцев со значением. – И что будем делать? Как думаете, Никодим Митрофанович, далеко мы от Владимира?

– Километрах в шестидесяти-семидесяти.

– Н-да, пешком не дойти. Тем более с барышней. Разве что, до ближайшей станции в обратном направлении?

– Я, между прочим, в пешие походы ходила, – вздёрнула подбородок Натали. – Мы с папенькой по берегам Клязьмы столько прошагали, вам и не снилось. У нас дом прямо у реки, вот и гуляли…

– Это всё хорошо, дитя моё, – включился Селивёрстов, – но нам сейчас, в нынешнем положении, вряд ли поможет. И топать вдоль железной дороги, это совсем не то, что пешая прогулка по живописным местам. До станции километров двадцать, не меньше. Однако надо что-то придумать, Андрей Павлович.

– Нужно, – согласился Сосновцев, – но я пока ума не приложу, как выбираться из этой передряги.

Вагон еле катился. Пассажиры задумались. И в задумчивой этой тишине вдруг явственно послышался приближающийся рык мощного мотора, пыхтение, позвякивание, металлическое громыхание. Селивёрстов встрепенулся и высунулся в разбитое окно. А потом бессильно обвалился обратно на диван:

– Андрей Викторович, предчувствие вас не обмануло. О нас не забыли. И такого я, честно сказать, ещё не видывал.

Сосновцев тоже выглянул, открывшаяся картина его поразила. Вдоль железнодорожного полотна тянулась просёлочная дорога. Очевидно, ею пользовались местные крестьяне, потому что любой транспорт кроме телеги здесь вряд ли мог передвигаться. Но так только казалось – по просёлку, отфыркиваясь клубами сизого выхлопа, легко преодолевая ухабы и колдобины широкими большими колёсами, пёрло настоящее бронированное чудовище. Скорее всего, это был грузовой автомобиль, какой-то первый прототип будущих тягачей, но до неузнаваемости изменённый умелой рукой: моторный отсек был обшит стальными щитами, над колёсами также имелись металлические заслонки, закрывающие их по ступицу. Не хуже обстояло и с кабиной – бронированные листы закрывали её со всех сторон, оставляя лишь неширокую смотровую щель для водителя. Грузовой отсек был представлен бронированным коробом с амбразурами для ведения огня.

Но основная неприятность поджидала на крыше короба, где была установлена круглая башенка. Её прорезала достаточно широкая амбразура, защищённая с боков щитками, и оттуда торчал гладкий толстый кожух со слегка выступающим снизу стволом. Пулемёт Максима! Точно, так он и выглядел вплоть до десятого года. Только потом появились ребристость и характерная горловиной для залива воды. В полумраке башни смутно маячил силуэт пулемётчика, готового открыть огонь. Он явно примеривался, поводил стволом, будто ядовитым жалом.

– Броневик! – воскликнул Андрей. – Откуда он здесь мог взяться?!

– Представления не имею, – откликнулся Селивёрстов. – В армии я ничего подобного не видел!

– Конечно, сейчас их должны ещё только разрабатывать, – прошептал себе под нос Сосновцев. – Англичане придумали какой-то «утюг», так он никого пока не заинтересовал. Интерес придёт позже, во время войны… – И тут же гаркнул во всю глотку: – Ложись!

Все трое повалились на пол, и вовремя. Пулемёт застучал громко и уверенно, как отбойный молоток. Такой же настырный и пробивающий звук. К перестуку очередей присоединились: звон битого стекла, тупые удары пуль в дерево, треск, грохот обвалившейся полки где-то по соседству. Стрелок не знал, где расположена цель, и работал по всей длине вагона. Пока что пули не свистели над головой, но беспрерывная очередь неумолимо приближалась. Стук и грохот звучали уже поблизости, судя по звуку – в сопредельном купе.

– Что делать?! – сдавленно просипел Селивёрстов.

– Всем лежать! – откликнулся Сосновцев. – Вжимайтесь в пол, может, повезёт!..

Внезапно перестук пулемёта и удары пуль по расстрелянному вагону прекратились.

– Перезаряжаются, – выдохнул Андрей.

Он не преминул выглянуть в окно. Действительно, стрелок менял патронную ленту. Вагон окончательно остановился. Стал и броневик. Теперь пулемётчику ничего не мешало закончить своё дело в спокойной обстановке – вдумчиво и методично издырявить их последнее убежище. А внутри машины наверняка скрывается группа захвата, которой не составит труда осмотреть вагон на предмет оставшихся в живых людей и найти нужную бумагу. Пусть и на трупе, так даже проще.

При этом неминуемо погибнет очаровательная девушка Натали, и бравый отставник Селивёрстов, неожиданно ставший другом, прикрывавший спину в бою. И он сам. От бессилья Андрей чуть не взвыл. Перед глазами мелькнул заснеженный берег и тёмные, бурливые струи воды. Чувство злости и обречённости охватили Сосновцева – неужели никогда не уползти ему с того острова? От той реки?! Он вскинул револьвер и выпустил весь барабан в ненавистный броневик. Однако пули отскакивали от башенки, не причиняя пулемётчику видимого вреда. Только бесполезно визжали рикошеты…

Стукнул боёк, возвещая об опустевшем барабане. А ребристый кожух угрожающе пошевелился, стрелок навёл оружие на Андрея. Сосновцев застыл, завороженный чёрной дырой дула. Казалось, это страшное оверстие заглядывает ему прямо в душу. Весь мир застыл, даже облака прекратили своё извечное скольжение по синеве небосклона. Замерли в ожидании последнего акта трагедии, что разыгрывали люди на земле.

В это мгновение, будто выпавшее из бега времени, Андрей сразу не понял, что за фонтанчики пыли неожиданно образовались вокруг броневика? Почему стрелок вдруг перестал наводить пулемёт, засуетился, а потом и вовсе исчез? Что за тень накрыла жуткую машину? А пули уже звонко цокали по её броне…

И время сорвалось со стопора, понеслось бешеным галопом. Сверху раздался гул моторов, перестук отбойных молотков – явно не одного, а двух или трёх. Забыв об опасности, Сосновцев высунулся из окна – дирижабль! Размерами поменьше «Грома небесного», с одной бронированной гондолой, вооружённой по периметру пулемётами, похожими на тот, который торчал на боевой рубке броневика. Два из них сейчас работали, плотно окучивая штурмовую машину.

Несколько долгих секунд броневик стоял, замерев. Как видно, попадание тяжёлых пуль было небезразлично даже такому бронированному монстру. Но потом двигатель фыркнул, взревел, провернулись огромные колёса, и машина тронулась, набирая ход. В это время пропеллеры дирижабля из вялого вращения холостого хода перешли в рабочий режим, превратившись в полупрозрачные круги. Цеппелин плавно поплыл, вначале вроде нехотя, потом всё быстрее, заложил вираж, и вышел на удирающую цель. От гондолы отделилась быстрая тень, скользнула под колёса броневика. И тут же лопнул взрыв.

Тяжёлую машину подбросило, одно колесо сорвалось с оси и откатилось в сторону. Броневик просел, ткнулся капотом в грунт и задымил. В коробе распахнулся люк, из темного провала полезли фигуры. Охотники, неожиданно сами превратившиеся в дичь. Немедленно застрочил пулемёт из гондолы, череда фонтанчиков окружила беглецов, взяла их в огненное кольцо. А с небес раздался голос, многократно усиленный громкоговорителем: «Прекратить сопротивление! Сложить оружие! Лечь лицом вниз, руки на затылок, или открываю огонь на поражение!»

Андрею почудилось, что это глас небесный. Разбойникам, наверное, тоже. Кто-то всё же вскинул карабин, но тут же был сражён метким выстрелом сверху. Четверо остальных незамедлительно выполнили команду и замерли носом в землю. Дирижабль умерил вращение винтов, замер над поверженными разбойниками, плавно разворачиваясь на месте.

А по дороге, подпрыгивая на ухабах и ныряя в рытвины, мчалась тачанка, забитая стрелками. Кучер в шинели натянул поводья, из кузова, не дожидаясь полной остановки колёс, посыпались бойцы. С ходу они развернулись цепью, охватывая кольцом лежащих ниц головорезов, наводя на них стволы винтовок. С сидения, что располагается рядом с кучером, выпрыгнул офицер в фуражке, выхватил пистолет из кобуры, присоединился к своим воинам.

Следом пылил легковой автомобиль, уже знакомый Андрею «рено». Он обогнул тачанку, заехав на пашню, и тоже затормозил. Из него не спеша выбрались двое: один в тужурке и круглой мерлушковой шапке, другой в шинели и фуражке. Постышев! А с ним пристав Чихов! Андрей отшатнулся было от окна, да ему двинуться не дали – Селивёрстов с Натали стояли вплотную, с любопытством наблюдая происходящее.

Тем временем Постышев достал белый платок и помахал им крест-накрест. Очевидно, это был сигнал летунам. Дирижабль взвыл моторами, раскручивая пропеллеры, плавно развернулся и взял курс на Владимир. Оба высокоблагородия направились к вагону, предоставив офицеру пеленать арестованных налётчиков.

– Начальство пожаловало, – констатировал Никодим Митрофанович ровным голосом, будто не были они с десяток минут назад на краю жизни.

– Это хорошо или плохо? – спросил Андрей.

– С какой стороны посмотреть, – отозвался штабс-капитан. – Я бы предпочёл общаться только с поручиком.

– Который командует стрелками?

– Да, отрядом дорожной полиции. Офицер этот, Потапов, раньше служил в армии и шапочно мне знаком. Полицейские легко доставили бы нас в город, а с начальством объясняться придётся.

– Господа, – негромко произнесла Натали, и мужчины разом обернулись, – я вам чрезвычайно благодарна. Нас всех могли убить, если бы не ваше мужество. Эти страшные бандиты, эти пулемёты!.. Какой ужас!.. Я непременно должна отблагодарить вас, и приглашаю в гости. Поездка сорвалась, поэтому милости прошу хоть завтра, в воскресенье. К примеру, в два часа пополудни. – Она посмотрела поочерёдно на Селивёрстова и Сосновцева, ожидая ответа. – Согласны? Наш дом найти легко: за вокзалом, на берегу реки, «Верфь Анисима Русланова». Да там вам любой подскажет…

– Натали, – проникновенно проговорил Андрей, – мы обязательно придём. Я так рад нашему знакомству!

– И я рада… – ответила девушка, потупив взор. – Очень…

– Значит, мы будем, – поддержал Никодим Митрофанович. – Непременно придём, хоть камни с неба посыплются!

– Благодарю вас, господа, – к опущенному взору добавился очаровательный румянец. Кончилось всё целованием ручки.

Однако идиллия длилась недолго. От тамбура послышалось властное:

– Есть кто живой?

В изувеченный вагон забрались стрелки полицейского отряда. Двое, настороженные, с винтовками наперевес.

– Не стреляйте, братцы! – откликнулся отставник. – Я – штабс-капитан инженерных войск Селивёрстов. Со мной двое пассажиров, нас хотели убить грабители.

– Выходь по одному! Руки держать на виду. Если есть оружие – на пол его.

– Не горячитесь, ребята! Не пальните ненароком! Мы выходим… – прокричал Селивёрстов и первый бросил револьвер в проход. За ним сделал то же самое Сосновцев. Натали просто вышла, вытянув перед собой руки с растопыренными пальчиками.

– Барышня, вы это… – смутился один из полицейских, – руки-то опустите. И вы, господа… Бандитов живых нету? Вот и славно, следуйте за мной.

Так, цепочкой, жертвы недавнего налёта покинули своё убежище. Мужчины спрыгнули на землю, помогли спуститься Натали. Прямо у вагона стояли Постышев с Чиховым.

– Ну что, Никодим Митрофанович, погибаю, но не сдаюсь? – усмехнулся Пётр Афанасьевич.

– Так напали, мерзавцы, слова сказать не дали! – взялся оправдываться штабс-капитан. – Едем себе мирно, беседуем, тут – на тебе!

– Знаем вас, военную косточку. Чуть что не так – бац из револьвера, и вся недолга, – не унимался Постышев.

– Да Христом Богом клянусь, набежали супостаты с ножами, с карабинами, – рассердился Селивёрстов. – Потом, сами видите, технику подогнали. Как тут не обороняться?!

– А у вас – заметьте, у обоих с учителем, – по счастью оказалось по револьверу в кармане. Ваши знаменитые, так называемые дуэльные револьверы. Коим положено лежать в лакированном ящичке, в вашем, Никодим Митрофанович, особняке. И доставать кои должно только на показ близким друзьям, а не тащить с собой в Москву. Вы что, в златоглавой палить собирались?

Селивёрстов только фыркнул.

– Хорошо, потом поговорим. За спасение барышни, благодарность вам от лица полиции. Вас, милая, Амвросий Потапович любезно согласился подвезти домой. А вас, господа, милости прошу в мою машину, потолкуем в дороге…

Чихов, стоявший рядом с особистом, во время разговора не проронил ни слова. Лишь кивнул при упоминании «подвезти домой». Действительно, подъехал ещё один легковой автомобиль. И со стороны Владимира пыхтел уже трубой локомотив-тягач, что отбуксирует истерзанный вагон в депо.

Пристав галантно подал Натали руку, приглашая к машине, а друзьям ничего не оставалось, как проследовать вслед за Постышевым. На прощание девушка обернулась и помахала рукой, в белых цветах на шляпке сверкнуло битое стекло. Сосновцев ответил взмахом руки. Суждено ли нам увидеться, Натали? Он-то пообещал, но, чёрт возьми, многое будет зависеть от разговора с агентом Особой комиссии. В его власти запереть Андрея в узилище, или попросту передать в Коллегию. Он же, Андрей, визитёр, этим всё сказано.

Специальный агент Пётр Афанасьевич Постышев прошёл на службе государевой долгий и нелёгкий путь. Начинал в полиции Ярославля, сыскным агентом. Насмотрелся всякого – и ужасов, и мерзостей. Но там же обрёл цепкость и чутьё истинного сыскаря, умение отличать главное от второстепенного, важное от несущественного. Замечать полезные мелочи в обстановке и поведении людей.

Оценив острый ум, склонность к анализу и служебное рвение, тогдашний начальник рекомендовал его в столицу, да не куда-нибудь – в Отдельный жандармский корпус. Постышев прошёл курс переподготовки и оказался в оперативном отделе, а ещё немного позже – в Особой комиссии означенного учреждения. Комиссия занималась визитёрами.

Начинать пришлось с оперативной работы, а как иначе, не в начальники же сразу после курсов? Вот где пригодились навыки сыска, равно как знания и умения, приобретённые в полиции. Вдоволь погонявшись за жуликами и налётчиками, Пётр Афанасьевич с усердием взялся применять чутьё своё и ум в деле выуживания и предварения в Коллегию незваных гостей из будущего. Как оно выглядит, это будущее, Постышев представлял себе туманно. Да и как могло быть иначе, если задачей его являлся в первую очередь сыск, а раскручивали визитёра уже эксперты Коллегии. За ними же сохранялась последнее слово в решении судьбы пришельца.

Однако оперативник Постышев не изменял своей привычке анализировать и делать выводы. Позже, поднявшись на очередную карьерную ступеньку и став следователем, оточил аналитические способности до бритвенной остроты. Особист догадывался, что его будущее, ставшее для визитёров состоявшимся прошлым, в какой-то мере всё же остаётся материей зыбкой и ненадёжной. И взял для себя правило – защищать настоящее. Честно нести службу, выполнять свой долг, который видел в служении царю и отечеству. А всё остальное – от лукавого. Пусть над загадками времени ломают свои светлые головы учёные, его, Постышева, обязанности другие.

Служба забрасывала в родной Ярославль, в Тверь и Суздаль. Наконец, осел Пётр Афанасьевич во Владимире, но уже в должности специального агента при Губернском управлении. Много лиц прошло с тех пор перед его глазами, много судеб.

Взять хотя бы того парня, что провалился во временную щель с пистолетом в кармане. Дело было зимой, визитёр вывалился в сапогах и ватнике, и поначалу не привлёк внимания полиции. Да вдобавок, произошло это на окраине города, в конце Подьяческой улицы, рядом со Вспольем и землями села Красного. Глушь, одним словом, к тому же опасная. Славилась Подьяческая притонами и воровскими «малинами». Вот на такую хазу и вышел болезный, там его принял как родного.

Местные громилы, не мудрствуя в преступном ремесле, ходили с кистенями да ножичками на Суздальский тракт, грабили одиночных, припозднившихся купцов после ярмарок. Раздевали пьяных прохожих, баловались вымогательством у мелких торговцев. Их ловили, отправляли на каторгу, но на смену приходили другие, молодые. Одно слово – болото. Но душегубством не занимались, и ружей в руки не брали, даже охотничьих.

С появлением визитёра всё изменилось. Тот быстро растолковал подельникам, что легче один раз ограбить банк, чем собирать мелочь у пропитых купчишек и нищих торговцев. И сподобил братву на дело, устроив налёт на Первый Коммерческий. При этом погибли служащий банка и городовой. Тут и начались поиски. Однако отыскали злодея быстро, и взяли без шума и кровопролития. Равно, как и дружков его. Один унтер Пришвин чего стоит. И не смотри, что молод – хват!

Выяснилось, что бежал ходок из заключения, обагрив в своём времени руки кровью. И не одного человека, а многих. Склад ума имеет совершенно криминальный, и ничего хорошего от его пребывания в империи ждать не приходится. Забрала его Коллегия, и где он сейчас, бог весть. А может и помер уже. Почему вспомнился беглый? Да из-за Сосновцева же!

Постышев вылавливал многих визитёров. Были среди них люди приличные, были – не очень, но впервые за много лет пришельца ассимилировали в его городе. Пистолетик тот, из иного времени, он выбил себе, написав толковую докладную на имя самого начальника Штаба Зуева и заручившись поддержкой Главного Комиссара Дронова. В виде исключения начальник Штаба пошёл навстречу подчинённому, оставив ему оружие, но под личную ответственность Комиссара. И теперь иногда, когда Постышев считал это необходимым и правомерным, проводил он психологический тест для визитёров.

Вспомнилась история с беглым преступником по пути к машине, когда слышались за спиной шаги Сосновцева и Селивёрстова. Думалось о нынешнем подопечном, пока устраивались на кожаных сидениях, водитель заводил двигатель, выезжал на дорогу. Постышев держал паузу и думал, думал…

Не мог он ошибиться в этом человеке! И не только потому, что Сосновцев прошёл «пистолетный тест»: опыт, результаты дознания, чутьё, наконец, всё подсказывало, что визитёр криминальной личностью либо низвергателем устоев не является. Вся его жизнь в течение почти года доказывала это. Но почему тогда, чёрт возьми, его и Селивёрстова преследуют второй день подряд? Да ещё как преследуют – охотятся! Травят как зверей!

Отставной штабс-капитан здесь ни при чём, это ясно. Постышев его давно знает, да его здесь все знают, и жизнь отставника прозрачна, как вымытое Дуней оконное стекло. А выступает он с визитёром в паре уже не столько по его просьбе, сколько из дружеских чувств к Сосновцеву. Из солидарности мужской…

А теперь за них идет настоящее сражение. Это ж надо – вагон отцепили! Соорудили бронированного монстра, каких здесь отродясь не видывали. И смекалку проявили, да что смекалку – инженерный талант! – и деньги нашли. С этим тоже придётся разбираться, но после. Так что же в тебе такого интересного, Сосновцев? Что лакомого такого, из-за чего людей вокруг кладут как снопы в страду? Или ты, несмотря ни на что, обманул нас всех? И меня, и экспертов с их «святой водой»?

Протащил в наш мир нечто – идею или знания… Идеи – вряд ли, их нужно планомерно высаживать в умах людей, взращивать. Тут массовость нужна, организация. Тайными кружками попахивает. Ничего подобного нет, иначе он, Постышев, уже знал бы. Скорее некая информация, и, похоже – технического характера. Мало ли чего в будущем понапридумывали. Ну не картину же нарисовал художник, шедевр достойный Зимнего дворца или Лувра… И за ней, за картиной этой, гоняется опаснейшая банда империи. Чушь какая-то! Никаких ценностей при Сосновцеве нет – ни духовного порядка, ни материального. И здесь он создать их не мог. Что же тогда?

Будем толковать, Андрей Павлович, крепко толковать. Или ты расскажешь свои тайны, или объяснишь доступно, что происходит. Или поедешь в Коллегию, чёрт тебя дери, пусть там ломают голову.

6. Возвращение

Да, автомобиль, в который усадил друзей Постышев, был тот же, что возил Андрея за пакетом «Адидас». Но вот настроение было не в пример более скверным, чем тогда. Пассажиры не без труда разместились на заднем сидении, Постышев сел рядом с водителем. Велел ему:

– Поезжай, Фёдор. А отъедем подальше, сделай остановочку. Мне с господами поговорить нужно.

Машина тронулась. Сосновцев успел перехватить взгляд Селивёрстова: мол, не торопись рассказывать всё начистоту. Помни, о чём я тебя предупреждал. Андрей и сам понимал это, хотя сомневался. Рядом сидел представитель власти, который имел право узнать о журнальной статье по закону. Более того, Сосновцев, как лояльный визитёр, просто обязан всё честно рассказать агенту, а тот – принять меры. Но вот как поступит Постышев? Станет ли вникать в суть, примет ли идею нового оружия, сочтёт её полезной и нужной для России, или же посчитает опасной фантазией и передаст подопечного в Правовую коллегию?

Тогда будущее его, Сосновцева, становится столь неопределённым, что и думать об этом не хочется. А как же Натали? Он мечтает встретиться с девушкой ещё раз! И Селивёрстов, из соглядатая ставший другом? Ведь штабс-капитан уже загорелся идеей реактивной артиллерии, стал союзником и единомышленником!

Тем временем Постышев велел водителю Фёдору остановиться, а пассажирам выйти, прогуляться на свежем воздухе. Они отошли от авто по раскисшей дороге. Слева и справа простирались убранные поля.

– Ну-с, господа воители, рассказывайте, – проронил Пётр Афанасьевич.

Друзья молчали, будто в рот воды набравши.

– Нечего сказать? – удивился специальный агент. – Или трудно начать? Хорошо, тогда начну я. Итак, сводка о нападении уличных хулиганов на двоих прохожих легла мне на стол вчера вечером. Хоть убейте, сам не понимаю, чем этот случай привлёк моё внимание. Интуиция, что ли? С другой стороны, во Владимире хулиганство не столь частое явление. Так ли, этак ли, но я не поленился, съездил в околоток. Городовой Измайлов в личной беседе сообщил, что господа пострадавшие отказались пройти к околоточному надзирателю для составления словесного портрета преступников, равно как и заявлять о нападении. Однако приметы самих жертв живописал довольно красочно. Узнать вас, судари мои, не составило труда. Андрей Павлович, что можете сказать на это?

– Ну да… Э-э-э… То есть… – промямлил Сосновцев. – Да, напали. Шушера, уличная босота. Бумажники хотели отобрать, часы. Да не вышло, сами получили по зубам. Правильно я говорю, Никодим Митрофанович?

Селивёрстов кивнул, однако Постышев не позволил столь откровенно согласовывать показания.

– Подождите заручаться поддержкой господина штабс-капитана, – буркнул он, быстро глянув на отставника. – С ним тоже разговор будет. Отдельный. А вы, Андрей Павлович, ничего добавить не желаете?

– Н-нет… Всё как было…

– Понятно. Стало быть, уличное нападение и ничего более. В определённых кругах это называется «гоп-стоп». Однако всё, что связано с визитёрами, касается меня непосредственно. И я счёл своим долгом приставить на ночь к особняку господина Селивёрстова человека. Для наблюдения, а в случае необходимости – и вмешательства. И вот что доложил наблюдатель на следующий день. Оказывается, из дома Никодима Митрофановича по ночам выпрыгивают люди. Надеюсь, это были не вы, Андрей Павлович? Вы ведь не страдаете лунатизмом? Или, быть может, существует такой особый вид тренировок, поддержания спортивной формы?

– Вор, – быстро ответил за Сосновцева Селивёрстов. – Представляете, ваше высокоблагородие, в мой дом забрался ночной воришка! В страшном сне такого не привиделось бы, чтоб в нашем городе… Хорошо, господин Сосновцев его погнал…

Постышев только поморщился, и Селивёрстов замолк на полуслове.

– Здорово получается, – с нескрываемым сарказмом произнёс Пётр Афанасьевич. – Вначале уличные грабители, потом ночной вор. Им что, ваша парочка мёдом намазана? А сегодня что случилось? Не поделили места в вагоне с честными обывателями и принялись палить друг по другу из револьверов? А те вызвали на подмогу машину с пулемётом, купленным в Англии. Слыхано ли?!

– Не знаю, – убитым голосом ответил Андрей. – Я не знаю, кто это был, и чего они хотели. Никодим Митрофанович правильно сказал – злодеи слова не проронили, сразу бросились в драку. Не предъявив претензий, так сказать…

– Угу, – кивнул Постышев, – но это не всё, что мне поведал наблюдатель. Преследовать прыгуна у него приказа не было, потому филер не решился покинуть пост и продолжал следить за особняком. Ранним утром наши герои отправились на вокзал с дорожными сумками в руках. Взяли билеты до Москвы. Мой человек, воспользовавшись полицейским жетоном, допросил кассира. И выяснил интересный факт – сразу после вас некто неизвестный выкупил все оставшиеся свободные места в том же вагоне. Филер выбрался на перрон, там он наблюдал посадку. И вот что любопытно, за считанные секунды до отправления в вагон загрузилась целая группа пассажиров подозрительного вида. А командовал ими человек с худым, костистым лицом, высокий, в приличном сюртуке. Вам такой не встречался, господа?

Сосновцев и Селивёрстов подавленно молчали. А ведь прав был герр гауптман, когда предлагал сесть в последний миг, подумал Андрей. Да только они чуть-чуть поспешили, а во время посадки злоумышленников он уже любезничал с Натали. Чёрт, как нескладно всё получилось! А мужчина с худым лицом лежит сейчас на полу вагона с металлическим прутом в глазнице. И как теперь объясняться с господином специальным агентом?

– Молчите? – продолжал Пётр Афанасьевич. – И правильно. Человек за вами присматривал опытный, в высоком господине он опознал Матвея Скрягу. Который есть не кто иной, как правая рука Фёдора Нужды, главаря самой опасной разбойничьей ватаги последнего времени. Банду эту полиция преследует давно. Вначале налётчики взялись обносить банки во Владимире. Когда здесь стало горячо, перебрались в Суздаль, следом в Ярославль, Нижний Новгород. Потом отметилась в Москве, Киеве, Харькове. Затем на время затихли, надёжно укрывшись от полиции. Те с ног сбились, разыскивая хоть какие-то следы, но преступники как в воду канули. А недавно вновь объявились в наших краях. И вот, столь опасные головорезы охотятся за вами. Такие никого не пощадят – ни славную девушку Наталью Русланову, ни вас, судари мои.

Постышев пристально смотрел на друзей, ни для сарказма, ни для подначек места не осталось.

– К сожалению, филер не имел возможности сообщить мне всё это незамедлительно. Пока он добрался до канцелярии, а я в это время уже встречался с Чиховым… В общем, пока он отыскал меня, поезд ушёл. А поехали вы, господа, экспрессом, и первая остановка у него планировалась только в Орехово-Зуево, то есть без малого через сто километров от Владимира. Всё, что я сумел, это договориться с командиром 6-й Эскадры. Он любезно направил вдогонку военный дирижабль, а там и Потапов, слава богу, подоспел. И вовремя! Ещё немного, и мерзавцы издырявили бы вас вместе с вагоном в решето.

– Быть может, бандиты охотились не за нами, а ещё за кем-то? – предположил Андрей, рассказать о статье из журнала он так не собрался. Не делал этого и Селивёрстов, молча поддерживая товарища кивками. – Может, кто-то вёз ценности, но успел улизнуть? А мы остались и приняли бой. Ну действительно, Пётр Афанасьевич, ну чем мы могли заинтересовать налётчиков? Ни денег у нас больших нет, ни других каких ценностей…

– Возможно, – с сомнением протянул Постышев. – Я ещё не имел возможности изучить всех пассажиров злополучного вагона. Но сделаю это обязательно. Однако согласитесь, господа, слишком много совпадений. Случайные гопники на улице, случайный вор ночью, случайно ватажники Фёдора Нужды нападают на вас в поезде… Не находите всё это странным? Будто бандиты знают нечто мне неизвестное, и хотят заполучить сие «нечто» любой ценой. Андрей Павлович, вы можете прояснить ситуацию?

– Ей-богу, ваше высокоблагородие, не ведаю! – Андрей вложил в голос и выражение лица всю искренность, на какую был способен. – Может, этим душегубам всё равно, кого стрелять и резать? Одно слово – бандиты!

– Не скажите, – покачал головой Постышев, – до сей поры не замечалось такого за Федькой. Везде он свой интерес соблюдает. Хотя, конечно, злодей, слов нет. Виселица по нему давно плачет… – И после короткой паузы продолжил: – Прошу не забывать, Андрей Павлович, что вы на особом положении. И комиссия Особая, она помнит о вас. Я регулярно пишу отчёты Главному Комиссару. Любые странности в жизни визитёра могут быть истолкованы в пользу изоляции оного с тщательным изучением всех обстоятельств дела. Какое-то время мне удастся сглаживать острые углы, пока я не разберусь в ситуации сам, но если странностей накопится слишком много… Посему вам, Андрей Павлович, приказ, а к вам, Никодим Митрофанович, убедительная просьба – сидеть по домам и носа наружу не казать. Вплоть до моего особого распоряжения. В училище я сообщу, обойдутся пока без чертёжника. А ещё лучше, если вы, господа, какое-то время побудете вместе. Никодим Митрофанович?…

– Да, Пётр Афанасьевич, я и сам хотел просить соизволения пребывать нам с Андреем Павловичем в моём особняке, – откликнулся Селивёрстов и посмотрел на Сосновцева со значением. – Так будет проще нам всем.

– Согласен. Поехали в город. Водитель подбросит вас до Зелёного переулка…

После этого пассажиры заняли свои места в авто и поездка продолжилась. А там и въехали во Владимир: через Гончарный переулок, мимо облетевших садов и церкви Вознесения Христова. Вот и Золотые ворота, Большая Московская. Резиденция специального агента находилась близ казарм 9-го Гренадерского Малороссийского полка. Оттуда до Покатной и Зелёного было не так уж и далеко.

Примерно в это же время, но в другой части города, состоялась беседа следующего содержания.

– Чёрт вас подери, господин Локтев! – Такими словами Герман Штосс, он же голландский купец Де Фриз, встретил своего агента. – Вы обещали, что в операцию будут вовлечены надёжные люди! И каков результат?

– Пока отрицательный, – не мог не согласиться агент. – Семеро погибших, четверо очутились в лапах полиции.

– Вот! – воскликнул резидент. – И это тоже проблема!

– Нет, ко мне ниточка от налётчиков не тянется. Если вы об этом… – возразил Анарион. – Они выполняли приказ своего вожака Фёдора Нужды, а тот не посвящал исполнителей в детали.

– Но приказ-то был: забрать бумаги! Какие, спрашивается? Думаете, в полиции их не расколют?

– Невозможно выведать у человека то, чего он не знает. Забрать бумаги я наказал Матвею, но он мёртв. Те, что приехали на броневике, пороли отсебятину. Не иначе как навыдумывали себе, что у пассажиров саквояжи, набитые золотом. Тупицы! Объектов планировалось взять тихо, без лишнего шума. Кто ж знал, что бывший офицер с учителем окажутся столь прыткими? Однако Фёдору – точнее Скряге, выполнявшему указания Нужды, – пальбы из карабинов показалось мало, он запасся ещё и пулемётом. Идиот! Только других исполнителей у меня всё равно нет. За неимением холста, пишу на обёрточной бумаге, герр оберст.

– Что вы, Анарион! Без подобных обращений, умоляю! – замахал руками Де Фриз.

– Хорошо, минеер[1]

, – усмехнулся Локтев, – но сути дела это не меняет. Бандиты, они и есть бандиты. Однако то, что случилось, меня настораживает. Не удивлюсь, если у Нужды есть свой интерес во всей этой истории.

– Тем более, за ним нужен глаз да глаз. А так ли уж интересны бумаги, за которыми мы охотимся? Вы их видели, хотя бы мельком?…

Разговор не нравился Анариону. В другой ситуации вольный художник ни за что не согласился бы ходить в узде, его уверенность в собственной даровитости была непоколебима. Но в России, как ему казалось, его творчество не понимают. В то же время, живописец понимал, что за пределами родного Владимира никто его не ждёт с распростёртыми объятиями. В Санкт-Петербурге и Москве хватало своих служителей искусства – и художников в том числе. Там без связей делать было нечего. Менять же Владимир на Саратов он не видел смысла.

Другое дело, просвещённая Европа! Вот там, верил Локтев, его творчество оценят. И то, что прикинувшийся голландцем немец купил две картины, казалось ему прямым тому подтверждением. Там-то оценят руку мастера, его своеобразную манеру письма, его широкий взгляд на искусство. Но просто взять, и приехать в Берлин или Париж имело смысла ещё меньше, чем соваться в Москву. Без денег, без поддержки никому не известного художника ждало бы там жалкое существование. Но вот при помощи Штосса!..

За выполнение задания резидент обещал своему агенту в будущем посодействовать перебраться в Германию. И не просто переехать на жительство, но открыть собственную студию. Мало того, Штосс утверждал, что Локтева, с его талантом, ждут вернисажи и выставки хоть в Берлине, хоть в Мюнхене. Мол, у него есть нужные связи, и он поможет художнику выставиться в самых престижных галереях Европы. Ну и деньгами на первое время, конечно, снабдит. На обустройство, на приличную жизнь.

Будущее рисовалось художнику в самых радужных тонах. Нужно было только сделать порученную работу, справиться с заданием, а там – всё само собой образуется, покатится как по маслу. Вот почему Анарион Локтев выслушивал сейчас Германа Штосса и вынужденно отвечал на его вопросы. Глупые вопросы.

– Я вам уже объяснял, минеер Де Фриз, – повторял он, словно учитель нерадивому ученику, – я лично слышал разговор этих двоих. Видел документ, некую цветную схему, которую один показывал другому: этакие вытянутые снаряды с пламенем в хвостовой части. По утверждениям светловолосого – это оружие потрясающей разрушительной силы, равного которому пока нет ни у вас, ни в России, ни вообще в Европе или Североамериканских Штатах. Вы сомневаетесь в моём зрении и слухе? Вам неоднократно предоставлялась возможность удостовериться в их исключительности!

– Безусловно, господин Локтев! – поспешил успокоить агента резидент. Он действительно как-то проводил что-то наподобие экзамена для своего наёмника и был поражён результатами – Я совершенно не ставлю под сомнение ваши способности. Но тогда нам тем более необходимо заполучить эту схему. Хоть от живого визитёра, хоть от мёртвого.

– Я понял. Тут ещё путается под ногами этот штабс-капитан… Однако я сделаю всё необходимое. Вы получите схему. Но не забывайте о своих обещаниях!

– Договорились. Бог с ним, с «Георгием Победоносцем», это задание я поручу кому-нибудь другому. Сосредоточьтесь на новом оружии. Достанете требуемое и поезжайте в Берлин, я всё устрою. И ещё одно. Те четверо разбойников, что попались во время налёта… Я думаю, необходимо подключить ваш контакт и обезопаситься. Вдруг кто-либо из них что-то слышал, или догадывается… Нам это совершенно ни к чему.

– Согласен, – кивнул художник. – Пусть контакт отрабатывает деньги, в него вложенные.

Примерно в это же время в особняке Селивёрстова наши герои сидели за кружкой горячего пунша и тоже рассуждали о дневном происшествии.

– Как думаете, Никодим Митрофанович, поверил нам Постышев? – вопрошал Сосновцев, дуя на огненный напиток и отхлебывая из кружки. – У-м-м-м… Что за чудо вы приготовили?!

– Всё дело в чае и коньяке, любезный Андрей Павлович, – ответствовал Селивёрстов. – Чай настоящий, китайский, такого в лавках бакалейщиков не сыскать. Его контрабандой везут в Европу, но у меня есть приятель, имеющий отношение к таможне. Распродажи экзотических продуктов случаются лишь в Петербурге и Москве, и приятель присылает мне малую толику настоящего чаю, зная мою слабость в отношении этого благородного напитка. Ну и шустовский коньяк «Эриваньская крепость». Тоже из Москвы, здесь такого нет. Притом, что означает слово «крепость», фортификацию или градус напитка, хоть убейте, не знаю, – пошутил штабс-капитан. – А вода, сахар, лимон – не проблема. Но рецепт приготовления я вам не скажу, это мой секрет. Что же до Постышева – нет, не поверил он нам. Ни одному слову не поверил. Однако будет выжидать, проверять все версии. Хочет сам докопаться, в чём тут дело, и предоставить начальству уже разгаданную тайну.

– Так ведь и докопается, – вскинулся Сосновцев. – Проверит, дознается, что охотились именно за нами, и вернётся к разговору. «Андрей Павлович, вы можете прояснить ситуацию?» – смешно и похоже передразнил он голос особиста.

– Но до тех пор у нас есть некоторая фора. Давайте не торопиться, Андрей Павлович. Сказано, сидеть дома, мы и сидим. А помозговать нам никто запретить не может. Глядишь, и придумаем чего…

Собеседники принялись за пунш, который и правда удался. Но что-то мучило Андрея, не давало покоя. Мысль не сформировалась, однако крутилась на краешке сознания и тревожила, словно заноза. Селивёрстов тем временем продолжал:

– Отдать схему Особой комиссии не велик труд. Но, во-первых, я уже говорил, и вы сами понимаете – ваша участь в этом случае туманна. Дело вполне может закончиться вашей изоляцией. Вспомнили одну интересную деталь, пригодную для внедрения в нашем времени, вспомните и другую. И кто тогда окажется рядом, кто завладеет новым секретом? Всё это, конечно, перестраховка, но Коллегия как раз для того и создана, чтобы страховаться от таких вот неприятных случайностей. И, во-вторых. Допустим, передали мы статью, и всё, больше мы о реактивном снаряде в ближайшее время не услышим. Наши мудрецы не любят быстро вводить в армию технические новации. Будут долго всё проверять, взвешивать, посчитают «за» и «против», прикинут, кто какой профит получит от нововведения. И сулит ли новация повышение в чине? И ещё неизвестно, увидят ли в ней пользу. А то вдруг хуже будет? Да и лишнюю ответственность на себя брать никто не захочет. Другое дело человек, обладающий властью, и убедившийся в необходимости технической новинки. Тут и государю императору доложить могут. А с высочайшего повеления ой как всё закрутится!..

– У вас есть мысли, Никодим Митрофанович? На предмет того, кому можно передать схему? По-моему, насчёт доклада на высочайшем уровне вы хватили…

– Может и хватил, но кроме того старого знакомца, что сидит в Москве, больше пока никто в голову не приходит. Однако наш вояж провалился…

– Вот! – воскликнул Сосновцев. – Провалился! Это меня и беспокоит. Постышев, державший возле особняка наблюдателя, не успел вмешаться. Точнее, вмешался, без цеппелина было бы наше дело швах, но к отправке поезда он опоздал! А бандиты проворно так и билеты выкупили, и в вагон проскочили. Спрашивается, откуда знали, что мы едем в Москву? Тоже следили за особняком? Но Постышев говорил, что поставил соглядатаем опытного филера, тот вряд ли не заметил бы постороннего внимания.

– Не факт, – покачал головой Селивёрстов, – как грабитель забрался через крышу, наблюдатель просмотрел. Увидел его только во время прыжка из окна.

– Это другое дело, – не согласился Андрей. – Тот подбирался к дому с другой стороны – с Ильинской улицы или с Нижегородской. Но не с Зелёного переулка. Его филер мог не увидеть, но не заметить слежку непосредственно за объектом, за которым ведёшь наблюдение сам – это ж вообще глаз не иметь!

– А если бандиты сняли комнату в вашем доходном доме? Такую же, как у вас, Андрей Павлович? Сиди себе, поглядывай в окно – всё как на ладони. Ещё и с комфортом…

– В таком случае, бандиты всё продумали наперёд. Не удалось прихватить нас на улице, не смогли забрать бумагу ночью, тут же сняли комнату? Когда успели?

– Могли вселиться заранее, сразу после уличной драки. Оттуда организовали ночную вылазку, получили отрицательный результат и поутру последовали за нами, надеясь получить возможность для новой попытки.

– С ваших слов масштаб принятых мер, и предусмотрительность налётчиков тянет уже не на банду преступников, а на действия опытных разведчиков, – усмехнулся Сосновцев.

– Разведчиков? – приподнял бровь Селивёрстов. – А может вы не так уж и неправы, Андрей Павлович… Шпионов никто, знаете ли, не отменял. Откуда у простых бандитов армейские карабины, тем более броневик? Таких ещё и в армии нет. Допустим, сработали его в частной мастерской, под заказ, но на это тоже деньги нужны. И немалые.

– Да бросьте, геноссе, – не поверил Сосновцев, – какие шпионы! А денег у бандитов хватает. Слышали, Постышев говорил, сколько лет уже по империи куролесят. Наверняка награбили немало. Другое дело, кто ж это у них умный-то такой, что боевую машину придумал? Вы поворотную башню на крыше видели? Часто такое сейчас встретишь?

– Разве только на флоте… – озадачился штабс-капитан. – Слышал я, придумывают сейчас бронепоезда. Там тоже, наверное, будет нечто похожее для артиллерии…

– Во-во, бронепоезда, пушки-пулемёты. А то, что я под подкладкой таскаю, в металле воплощенное, можно поставить в нескольких километрах, где-нибудь за горушкой, да ка-а-а-к врезать! Вся броня с вашего поезда осыплется! – не удержался Сосновцев.

– Меня убеждать в полезности вашей новации не нужно, Андрей Павлович, – откликнулся Селивёрстов как бы даже с обидой в голосе. – Поверил уже.

– И всё же странно всё это… Сейчас приходится исходить из того, что никто кроме нас о статье не знает. Но как-то бандиты оказались на вокзале сразу вслед за нами?…

– Да, этот вопрос остаётся открытым, – согласился штабс-капитан. – Вспомните, к вам ещё присылали этого странного Кутькина. Хотели всё решить деньгами. И ведь не скупились! А когда не вышло, сразу перешли к силовым акциям. Оперативно, ничего не скажешь.

– Осведомлённость бандитов попросту удручает, – проговорил Андрей. – Давайте ещё раз: поездку в Москву мы затеяли поздним вечером. Ночью, после попытки перерезать мне глотку, вы настояли на раннем отъезде. Отправились на вокзал, никому не сказавши ни слова, и буквально тут же, сразу за нами, ватажники Фёдора Нужды выкупили билеты на свободные места и сели в вагон. Даже если предположить, что за нами помимо филера Постышева наблюдал ещё кто-то, как успел он сообщить своим сообщникам о нашем отъезде? Вспомните, Никодим Митрофанович, что вы говорили по пути на вокзал? Я чувствовал себя неважно, клонило в сон, честно сказать, не помню, о чём мы беседовали.

– Ну… да… я сказал, помнится, что нужно успеть на утренний московский поезд. Что это самый удобный для нас состав, позволяющий застать моего знакомца в присутствии. Что-то в этом роде…

– Ага, значит, вы вслух делились планами. И теоретически кто-то мог это услышать? Если предположить, что всё же за нами было установлено наблюдение со стороны бандитов, тогда ясно – поторопившись, они могли успеть на вокзал. Помните, мы долго ловили извозчика, ранним утром те не слишком спешили выезжать на улицы?

– Так и было, – кивнул Селивёрстов. – Действительно… Но, помилуйте, Андрей Викторович, тротуары были пусты. Прохожих – единицы, да и те мелькали где-то в отдалении. Стелился лёгкий утренний туман, но он не ухудшал видимость настолько…

– И всё же, кто-то слышал, куда мы направляемся. А потом эта информация стала достоянием ватажников Нужды. Только так они могли поспеть к нужному поезду, выкупить билеты и прочее…

Друзья уставились друг на друга, переваривая выводы из собственных рассуждений.

Из докладной записки унтер-офицера полиции М.В.Пришвина начальнику полицейской части Первого участка гор. Владимира приставу А.П.Чихову: «…за сим должен уведомить Ваше Высокоблагородие, что сего дня, около часу пополудни (точнее время установить не представилось возможным), на Княгининской улице, напротив Никитской церкви неизвестной пролёткой был сбит сотрудник наружного наблюдения Скороходов Николай. Во время происшествия господин Скороходов не исполнял служебные обязанности, а находился в двухдневном отпуске. От полученных травм означенный господин скончался на месте, о чём свидетельствует заключение врача лазарета 9-го Гренадерского полка капитана Арсеньева (заключение прилагается). Извозчик скрылся с места происшествия, опрошенные свидетели примет его не запомнили, дают противоречивые показания. План оперативно-розыскных мероприятий по розыску преступника прилагается. Унтер-офицер Пришвин».

Постышев положил бумагу на стол Чихова. Он всегда подъезжал в полицейскую часть к вечерней сводке. На всякий случай, узнать, что в городе творится. Два старых служаки уставились друг на друга. Оба знали, именно Скороходов по просьбе Петра Афанасьевича вёл наблюдение за особняком Селивёрстова прошлой ночью. Он же сопровождал беспокойную парочку на вокзал. И вот теперь – несчастный случай? Или что похуже?

– Эх, Коля! – вздохнул Постышев. – На службе орёл был, мышь мимо незамеченной не проскочит. А начальства робел. Меня не покидает ощущение, Амвросий Потапович, что после доклада хотел он спросить что-то. Или добавить. Но информация была столь горячей, что я недослушал, бросился в расположение Эскадры, следом в отряд путейской полиции. Думал, потом расспрошу поподробнее, уточню детали. Ан вот как вышло, теперь не спросишь…

– Не корите себя, Пётр Афанасьевич. Действовать нужно было, не теряя ни секунды. Иначе всех бы там, на железной дороге, положили. А Николай… при всей своей лаконичности, он всегда докладывал чётко и по делу. Прими Господи его душу. Не думаю, что он имел добавить нечто важное.

– Может и так, да вот чувство осталось… и не даёт теперь покоя. Неужели я что-то упустил?

– Не самоедствуйте, Пётр Афанасьевич, сделанного всё одно не воротишь. Давайте-ка лучше помянем раба божьего Николая Скороходова. – Чихов достал из стола початую бутылку шустовского коньяку и нарезанный лимон.

Разлил коньяк, мужчины молча подержали рюмки, думая каждый о своём. Выпили.

– Нужно Сосновцева забирать в участок, – молвил Постышев, пожевав губами.

– До завтра это дело терпит. – Чихов взял дольку лимона. – Что с ним до утра сделается, под охраной-то? Пусть хоть ещё одну ночь поспит на перинах. Когда ещё доведётся, бог знает?

Владимирская тюрьма располагалась рядом с казармами 9-го Гренадерского полка. Именно сюда привезли четырёх арестованных разбойников из ватаги Фёдора Нужды. Случилось это в полдень, а следом – и часа не прошло – прибыли полицейские дознаватели и учинили супостатам допрос по всем правилам полицейского искусства. Однако мужики попались матёрые, понимали: кайся – не кайся, а виселицы всё одно не избежать. Потому молчали, запирались, на ответы следователей только нагибали жилистые шеи и смотрели исподлобья. Слова не проронили, даже имён своих не назвали.

До вечера бились дознаватели, сменяя друг друга, но лишь зря потратили время и силы. Результат оставался нулевым. Хотя, так могло показаться только человеку в деле дознания несведущему. Имена преступников вычислили, и старший следователь Полуектов сказал вечером своему товарищу, младшему следователю Калугину примерно следующее:

– Гришка Косой, которого последним кололи, жидковат будет. Заметили, Василий Фёдорович, как у него глазки бегают. Смерти боится, подельников своих боится, нас тоже боится. Но пока ватажников – более. Однако в одиночной камере страх перед сообщниками ослабнет. Ночку помучается, подумает о судьбе своей горькой, а наутро мы ему и подбросим мысль, что если большой крови на руках его нет, то может он рассчитывать на снисхождение. Мол, мы поможем прошение составить на имя губернатора, да хоть самого государя императора, глядишь, и послабление в наказании выторговать удастся. Нажмём на него сообща: вы за злого следователя сыграете, я – за доброго. И поплывёт наш Гришка, как масло по сковородке. Ничего, утро вечера мудренее…

Всё верно рассчитал опытный следователь. Навидался он за свою службу всякого, психологию преступников изучил досконально, и выводы сделал правильные. На ночь задержанных развели по разным камерам, накормили несытным тюремным ужином и оставили в покое, с тем, чтобы утром приняться за допросы с новыми силами. Чётверо арестантов дожидались рассвета.

Пантелей Чёрный, закоренелый головорез, беглый каторжник, на ком убийств висело больше, чем на дворовой псине блох, завалился спать. На снисхождение он не рассчитывал, признаваться ни в чём не собирался. Судьбу свою понимал, но может в виду крепких нервов, а скорее по природной тупости и душевной грубости о смерти не думал. Упал и уснул. Схожим образом повёл себя и Антон Пила, подручный Пантелея, его правая рука в кровавых делах. Мефодий Жила, напротив, отчаянно наделся на спасение, верил, что придут ватажники и спасут его из темницы. Как им это удастся в хорошо укреплённой и охраняемой тюрьме, он не думал. Нужда был для него полубогом, а богам – пусть даже с приставкой «полу» – доступно всё. Потому Мефодий не спал, чутко ловил звуки, доносившиеся из-за забранного решёткой окошка под самым потолком камеры. Но тихо было на тёремном дворе, лишь изредка перекликались караульные…

Один Гришка Косой сомневался. Он тоже не спал, но в отличие от подельщика Жилы не вслушивался в ночную тишину, а думал. Крови на руках Григория не было – ни большой, ни малой. Не успел он ещё измараться в том дерьме, в котором его товарищи по ватаге плавали по уши. Во время налёта Косой отсиделся в броневике, оружия не применял. Когда с дирижабля последовал приказ сдаваться, первым упал мордой в землю, отшвырнув подальше карабин. Да и в предыдущих делах банды всё больше стоял на шухере, жизней человеческих не губил. Потому всё правильно подумал про него следователь Полуектов – Гришка готов был к сотрудничеству.

Ночь выдалась тёмная. Накрапывал дождик, хотя середина сентября ещё не показала, что есть настоящая осень. Но как раз в ту ночь пахнуло непогодой, стылыми затяжными дождями и раскисшими дорогами. Вот только дождь и слякоть нисколько не мешали крытому фургону с кузовом без окон, запряжённому четвёркой лошадей, плавно вписываться в повороты городских улиц. Фонарь освещали дорогу, его жёлтый свет рассекал косо летящие капли. Всхрапывали лошади, колёса стучали по брусчатке, поскрипывали рессоры на неровностях: фургон упорно двигался своим маршрутом.

Вот и часовня перед тюрьмой – крохотное строение с единственным окошком под куполом. По слухам, здесь облегчали душу в последнюю ночь приговорённые к казни преступники. Сейчас окошко было тёмным, службу – «часы» – не служили. К смертной казни в империи прибегали не так уж и часто. Однако один из седоков, тот, что находился рядом с кучером, перекрестился – свят, свят, не дай Боже оказаться здесь в роли исповедуемого. Быть может, у него были основания для подобных мыслей.

Проехали дальше, к тюремным воротам. Стражник с винтовкой предупредительно поднял руку:

– Стой, приготовь документы! Кто пожаловал в ночь, с какой надобностью?

– По распоряжению его высокоблагородия начальника полицейской части Первого участка господина Чихова! Срочно! – ответствовал тот, который крестился. – Вот предписание!

– Проезжай, бумаги покажешь дежурному по смене.

Фургон вкатился в тюремный двор. Двухэтажное здание с зарешёченными окнами, приземистое и мрачное, ожидало приезжих. На контрольном пункте человек подал пакет. Сам в шинели, поверх фуражки – бушлат, и надет он так, что тень скрывает половину лица, на рукавах шевроны дорожной полиции. Старший надзиратель достал и придирчиво осмотрел документ.

– А что ночью-то? Было велено содержать голубчиков под стражей до утра, наутро назначено дознание… – удивился надзиратель.

– Наше дело маленькое, служивый, – услышал он в ответ. – Приказано доставить арестантов в часть, начальству видней.

Действительно: подпись начальника стоит, бланк полицейского управления, печать. Всё чин по чину. И хоть странно, что столь резко изменились планы, но ему, начальству, и правда виднее. Приказано выдать вчерашних арестованных, выдадим. Наше дело тоже маленькое – исполнять распоряжения.

– Охрана нужна?

– Не нуждаемся, своя имеется. Только выведете голубчиков, мы их тут прихватим.

Из фургона вылезли двое дюжих молодцев в шинелях, винтовки с примкнутыми штыками. На рукавах такие же шевроны. Всё верно, подумал старший надзиратель, арест проводили путейцы. Так говорилось в сопроводительном листе. Им и конвоировать душегубов к новому месту.

– Ты за старшего, что ли? – обратился он к человеку в бушлате. – Зайди в дежурку, распишись в получении арестантов.

– Некогда мне по дежуркам лазать, приложишь предписание к делу, и вся недолга. Да поворачивайся живее, служивый, велено доставить мазуриков срочно. Господин Чихов ждать не любит. Или будешь сам ему объяснять, почему мы вот уже двадцать минут под дождём мокнем, а дело не движется!..

– Какие двадцать минут? И десяти не прошло… – пробурчал себе под нос надзиратель, но властные нотки в голосе конвоира сыграли свою роль. Предписание-то выписано в точном соответствии с инструкций, и она, эта инструкция, дозволяет выдавать арестованного сопровождающему лицу без росписи. – Щас приведём, глазом моргнуть не успеешь. Стропилин! – крикнул куда-то вглубь коридора. – Веди квартирантов по одному: из четвёртой, пятой, шестой и седьмой камер. Сюда веди, в фургон их… – И вновь обратился к «бушлату»: – Как хоть записать тебя? Кто забрал?

– Подпоручик Потапов, пиши, – усмехнулся человек. – Командир отряда дорожной полиции.

– Слушаюсь, ваше благородие! – вытянулся старший надзиратель.

– Вольно, – снисходительно ответил тот. – Давай, поторопи своих вертухаев.

«Вертухаи» неприятно царапнули слух тюремщика, ну да от дорожной полиции, да ещё от офицера ждать особой вежливости не приходиться. К надзирателям они всегда относились свысока, считая тех существами низшего сорта, а себя белой костью. И всё же подпоручик мог вести себя повежливее, не опускаться до тюремного жаргона…

Тем временем выводили арестантов.

Пантелея растолкали, тот ворочал тяжёлой башкой, соображая, где он и что с ним, но удар сапога окончательно сбил сон с громилы. Антон вскочил сразу, будто и не спал, а Мефодий действительно не спал. Услышав стук копыт во дворе, он встрепенулся – быть может, это подмога? Конечно, наверняка это наши, приехали освобождать товарищей из узилища! Тогда осталось потерпеть совсем немного, и вот она – свобода!

И только Косой почувствовал вдруг неясную тоску и душевную муку. Он вообще не любил непредвиденных обстоятельств, как такого только в разбойники взяли? С их-то неспокойной жизнью… А сейчас, когда Гришка твёрдо настроился на доверительную беседу с давешними дознавателями, переезд, на его взгляд, не сулил ничего хорошего. Однако против силы не поспоришь. Стропилин пребольно пнул его сапогом:

– Вставай, нехристь! Приехали за вами, в полиции жилы мотать будут…

Чёрт бы вас всех побрал: и цириков, и полицаев, и Нужду с его ватагой. Будь проклят тот день, когда он пошёл в разбойники!

Арестантов выводили. Звенели кандалы, ругался Чёрный, идиотская ухмылка не сползала с губ Жилы. Крепкие молодцы подгоняли «квартирантов» прикладами:

– Поспешай! Поспешай! И смирно сидеть, не то головёнку-то оторву!

Один за другим ватажники забрались в фургон. Хлопнули дверцы. Подпоручик залез на переднюю лавку.

– Ну, бывайте, служивые! – крикнул на прощание. Всхрапнули лошади, застучали копыта, колёса покатились по выложенному брусчаткой плацу. На миг старшему надзирателю пришло на ум, что это фантастическое чудище увозит прочь свою добычу. Он тряхнул головой, прогоняя глупую фантазию. Фургон беспрепятственно миновал выезд: шлагбаум подняли, часовой отдал честь. Часовня глянула вслед отъезжающим испуганным слепым окном.

Кони умчались в ночь – глухую, дождливую, подлую. В фургоне Мефодий только что не подпрыгивал на лавке, пытаясь разговорить угрюмых конвоиров:

– А куда едем-то, ребята? А? Куда едем?…

– Держи язык за зубами, – был ответ. – Меньше болтаешь, дольше живёшь.

Остальные седоки молча ждали, что ждёт их в конце путешествия. Направление движения из кузова без окон разглядеть было невозможно. Ехали долго, арестантам казалось – вечность, – но вот остановились. Послышалась глухая команда: «Выгружайсь!»

С лязгом провернулся ключ в замке, дверцы распахнулись. Первыми выскочили солдаты. Легко спрыгнув на землю, стали с обеих сторон тёмного зева кузова. За ними в проёме возник Пантелей Чёрный, опустился тяжко, как медведь. И тут же четырёхгранный штык пробил ему гортань. Тёмная кровь заклокотала в горле, потекла по губам. Пантелей начал заваливаться ничком, а за ним, узрев судьбу товарища и понимая уже, что ждёт его за пределами фургона – секунду назад столь ненавистного, а теперь показавшегося вдруг таким безопасным, таким родным! – но не в силах остановить движение, прыгнул Антон Пила. Штык пробил ему грудь слева, там, где сердце. Умер Пила мгновенно.

Жила с Косым забились вглубь обитой металлом коробки и взвыли – оба, враз. Слышалась в том вое смертная тоска привезённых на убой животных. А человек в бушлате уже тут как тут. Запалил фонарь, направил свет внутрь фургона. Конвоиры вскинули винтовки, захлопали выстрелы. Расстрельщики сноровисто передёргивали затворы, летели в мокрую глину горячие гильзы. В коробе кузова корчились под ударами пуль две фигуры. Кровь плескала на щербатый пол.

Через минуту всё было кончено.

– Приберите тут, – обронил «бушлат», гася фонарь и направляясь к кучеру.

Молодцы свалили мёртвые тела в глубокий овраг, располагавшийся поблизости и присмотренный заранее…

В особняке Селивёрстова в это время мирно спали. Хозяин – в своей спальне, Сосновцев – в гостевой комнате. Дедовская сабля на стене охраняла его покой. В новом кувшине, поставленном заботливой Дуней, вновь печалилась осенняя хризантема.

Вечер окончился договором. Убедившись окончательно – или убедив себя, может так будет правильнее, – что догляд полиции и Постышева не гарантирует полной безопасности, друзья принялись лихорадочно искать выход из трудного положения. При этом Селивёрстов резонно заметил, что чем быстрее они избавятся от журнальной страницы, тем вернее прекратится преследование. Вот только как связаться с внешним миром? За особняком следят, поход на почту немедленно зафиксируют, а корреспонденцию наверняка изымут. И послать с весточкой – да хоть с устной просьбой – некого. Не Дуню же засылать, право слово! Перепутает ведь всё, дура…

Селивёрстов, было, приуныл, но Сосновцев разозлился. Вновь замаячил где-то на краю сознания заснеженный берег реки, и мальчишка, в панике отползающий от коварной наледи. Когда же это кончится?!

– А знаете, геноссе, давайте поутру сбежим! Вот так возьмём, да попросту смоемся из особняка. Слиняем. Сдёрнем. И где наша не пропадала! Разыщем Натали и её отца. Их-то вряд ли контролируют. И найдём возможность послать весточку вашему вельможе в Москве. Совсем другие расклады пойдут!..

Штабс-капитан поначалу отнёсся к идее друга скептически. «Вы представляете себе последствия, батенька вы мой?» Да, Андрей представлял, какая физиономия будет у чиновника Особой комиссии, узнай он о том, что персон, посаженных под домашний арест, нет на месте. Ну и чёрт с ним! Существовала ещё одна причина, перечёркивающая все опасения и доводы разума.

Сосновцеву страстно хотелось повстречаться с Натали. Образ девушки волновал его, её карие глаза с озорным блеском и улыбку он не мог забыть, видел как наяву, стоило прикрыть глаза. Андрей понимал, что игры, затеянные на пару с отставником, могут-таки привести его в потаённые казематы Коллегии. И тогда он нескоро сможет повидаться с Натали, а быть может, не встретится с ней больше никогда.

– Заглянем в дом у реки ненадолго, – убеждал он штабс-капитана. – В конце концов, дама нас приглашала, невежливо обманывать её ожидания. И не вы ли обещали, что нас не остановит даже камнепад! – Селивёрстов смущённо прокашлялся. – А там наверняка что-нибудь придумаем. Отправим, к примеру, кого-либо из помощников яхтсмена на почту. Постышев и хватиться не успеет, как письмо уже пойдёт в Москву. Или передадим весточку вашему инженеру здесь, в городе. Дадим ход идее, задвинуть нас после этого окажется не так и просто…

– Тут вы не обольщайтесь, Андрей Павлович, – опускал его на землю Селивёрстов. – Коллегия и не такие орешки колола.

– Всё равно, – с жаром продолжал Сосновцев, – пойдёт волна! Если военные узнают о новых возможностях, их будет не остановить! А там и я уже – не подозрительный визитёр с фигой в кармане, а ценный для Отечества источник информации. А вы – мой покровитель. Да и отец Натали, он же судостроитель? Вдруг подскажет что дельное?…

– Ну уж так прямо и судостроитель, – качал головой Селивёрстов. – Делает яхты для соревнований. Маленькая верфь, скудные доходы, больше хлопот, чем толку…

– Но человек-то грамотный! – восклицал Андрей.

– Это да, университет окончил, – соглашался отставник. – Даже и не знаю, что сказать…

Но с каждым разом сопротивление его становилось всё более вялым. Здоровый авантюризм, желание порадеть за Отечество двигали штабс-капитаном, заставляли идти на поводу у молодого и горячего своего единомышленника. Даже вопреки здравому смыслу.

– Ну! Соглашайтесь, герр гауптман! Вы же офицер! – напирал визитёр.

– Уговорили, сударь вы мой, – наконец сдался отставник. – Но договоримся, долго засиживаться в гостях не будем. Повидаемся с хорошими людьми, деликатно попросим помощи и тихо вернёмся. Чтоб Постышев ничего не заметил. Мы действительно обещали барышне визит вежливости, тут вы правы. Джентльмены своё слово держат.

– И я о чём! – подскочил от радости Сосновцев. – А как будем выбираться?

– А как ночной злоумышленник проник в особняк? – вопросом на вопрос ответил штабс-капитан. – Действительно, пробраться к особняку можно с Ильинской или Нижегородской. Там небольшой пустырь, задники домов почти без окон, густой кустарник. Отследить кого бы то ни было крайне затруднительно. И ничто не мешает нам повторить путь злодея, но в обратном порядке. Через пролаз у дымохода выберемся на крышу, спустимся с другой стороны. Через пустырь я проведу в закоулок на Ильинской, с неё – на Павловскую…

– Не случится такого, что в полиции учтут прежние промахи и выставят наблюдение на сопредельных улицах?

– Могут, но по Павловской ходит конка. Проверить всех пассажиров просто невозможно. Не будут же полицейские останавливать каждый вагон и осматривать всех в личность! Сядем сзади, задёрнем шторки. Попробуй нас, возьми! Потом тем же путём вернёмся обратно.

В рассуждениях друга был резон. Конка, местный аналог трамвая, только на конной тяге, пользовалась в городе заслуженной популярностью. Жаль только, линий было проложено мало, всего три на весь Владимир. Вагоны обставляли лавками с высокими спинками и мягкими сидениями, на окнах вешали занавески. Такое стремление сделать даже обычный «трамвай» более уютным и приятным для пользования было характерно для этого времени и не переставало удивлять Сосновцева. На ум невольно приходили электрички его детства, ободранные, с исцарапанными неудобными сидениями и провонявшими мочой тамбурами.

– Отлично, так и сделаем, – обрадовался Андрей.

Допив пунш и отужинав продуктами, что нашлись в кладовой благодаря запасливой Дуне, друзья улеглись спать, чтоб назавтра проснуться пораньше. Осмотреться, подготовиться. И совершить вылазку. Андрею снилась Натали – в том лёгком плаще, что был на ней в день несостоявшегося вояжа в Москву (подумать только, ведь это было всего лишь вчера!), в шляпке с белыми очаровательными цветами. Снилась её улыбка и карие, озорные глаза. Девушка махала ему рукой, но не прощалась, а будто звала за собой. И лишь одно портило чудесный сон – посверкивало, кололо глаза стекло в цветах. Стекло из разбитого пулями вагонного окна…

Что ждёт тебя, человек из далёкого будущего, со смелой, почти безумной идеей в голове – подарить Российской империи начала двадцатого века реактивную артиллерию? Быть может, на пути к мечте ты обретёшь крылья, что вознесут тебя к любви и счастью, а может, все надежды рухнут, похоронив нового Икара под обломками. Никто не мог сейчас знать наперёд, чем закончится история появления схемы Гвардейского реактивного миномёта на сорок лет раньше положенного. Но то, что предстоящая дорога полна неожиданностей, опасностей полна и приключений, слишком похожих на злоключения, – это уж будьте нате!

7. Прогулка у реки

Наутро вновь распогодилось. Тучи ушли, унося с собой ночной унылый дождь, выглянуло солнце. Лучи его отражались в лужах на дороге, в каплях влаги, собиравшихся на голых ветвях деревьев и кустов. Капли эти набухали и падали в лужи, оставляя круги на воде, а рядом, словно сказочные кораблики, плавали жёлтые осенние листья.

Пролаз у печной трубы располагался очень удобно. В смысле, для скрытного проникновения на кровлю дома. Рядом с ним возвышалось слуховое окно, сделанное наподобие люкарны[2]

, что облегчало незаметное для стороннего наблюдателя перемещение. Зачем строители сделали именно так, на этот вопрос не мог ответить и сам Селивёрстов. Пояснил только, что дом он получил в готовом виде от прежнего владельца, то ли дефект, то ли особенность конструкции трубы сразу не заметил, а когда обнаружил, всё руки не доходили заделать. Но сейчас эта особенность оказалась кстати: можно было незаметно покинуть дом.

Друзья стояли на чердаке, около узкой щели. Селивёрстов надел шинель и фуражку, не иначе как для представительности. Сосновцев ограничился светлым плащом и шляпой. Сейчас, когда предстояло протискиваться в узкий лаз, он всерьёз озаботился судьбой своей одежды. На ткани неминуемо останутся пятна сажи и полосы от соприкосновения с кладкой. Штабс-капитан, при его комплекции, подобных проблем не ведал.

– Да вы снимите плащ-то, – резонно предложил отставник. – Сейчас не холодно, а светлое пятно на тёмном фоне крыши будет хорошо заметно. Даже люкарна не прикроет… То ли дело у меня – маскировка!

Оценив правоту друга, Андрей, недолго думая, сбросил плащ, аккуратно сложил его, и остался в удлинённом, по последней моде пиджаке. Путешествие по крыше прошло без осложнений. На задней стене была приспособлена лестница, внизу – небольшой дворик, заросший кустами. В ограде имелась калитка. К счастью, здесь наблюдателя не поставили, очевидно Постышев ограничился слежкой за прилегающими улицами.

Они выбрались в переулок, окружённый задниками соседних двух- и трёхэтажных домов, рядом с помойкой, издававшей жуткое зловоние. Вокруг не было ни души, что и немудрено. Стоически выдержав волну отвратительного запаха, беглецы щербатым тротуаром пробрались на Ильинскую, затем на Павловскую, и притаились в неприметном проходе между домами. В двух шагах блестели рельсы конки. Андрей так и не стал надевать плащ, перекинув его через руку. Погода стояла действительно тёплая.

Скоро послышался характерный металлический грохот и цоканье копыт – «трамвай» приближался. Полной остановки извозчик не делал, лишь придерживал лошадей. В этот момент нужно было запрыгнуть на подножку. Горожане проделывали этот нехитрый трюк с поразительной ловкостью. А дамы, так даже грациозно. Не сплоховали и друзья. Миг – и они на подножке.

Прошли вглубь вагона, к зашторенным окнам. Тут же появился кондуктор:

– Билетики приобретаем!

Протянутые монетки он положил в один карман кожаной сумку, билеты достал из другого.

– Приятного пути! – улыбнулся пассажирам.

Далее всё прошло как по маслу: промчались по Ильинской, Нижегородской, Вокзальной улицам и оказались у Жандармских казарм. Перебрались по переезду через железнодорожные пути – и вот она, Клязьма. Здесь сошли с конки и дальше пошли пешком.

Найти верфь Анисима Русланова не составило труда. Первый же мужичок в рабочей робе указал дорогу. Собственно, сама верфь располагалась на берегу реки, а дом – в некотором отдалении, ближе к дороге. Одноэтажный, выстроенный без особых претензий: бревенчатые стены, крытая листовым железом кровля, но конёк украшен искусной фигуркой петушка, окошки с резными наличниками, красиво оформленное крыльцо. Прямо домик-пряник! И внутри, судя по всему, просторно и удобно. Перед входом клумбы с астрами и хризантемами.

Друзья прошли на крыльцо, Сосновцев испытал неожиданную робость, и в колоколец позвонил Селивёрстов. Вышла пожилая служанка в опрятном платье и переднике.

– Что угодно господам?

– Мы званы Натальей Анисимовной, – за двоих ответил Селивёрстов. – Попутчики в несчастной поездке в Москву. Передайте госпоже.

Служанка поклонилась и исчезла, и скоро в прихожую выбежала взволнованная Натали.

– Господа, я так рада! С утра хожу сама не своя, всё думаю: придут или нет? – защебетала она. – Вдруг какие-то сложности с полицией, а может, господа устали? Ведь вы дрались со злодеями как львы! Наверное, сегодня вам хотелось отдохнуть?

– Для визита к даме у нас всегда найдутся силы, – вполне серьёзно ответил штабс-капитан. – Тем более, мы обещали.

– Мне очень хотелось вас увидеть, Натали, – просиял Сосновцев. При виде девушки глупая улыбка растягивала рот помимо воли. Он понимал это, но ничего не мог с собой поделать.

– Я тоже по вам ужасно соскучилась! Хоть прошёл один только день! – рассмеялась девушка. – Но проходите в дом, господа. Я познакомлю вас с отцом…

Внутри, как и предполагалось, было светло и просторно. Гостей провели в большую комнату, служившую одновременно гостиной и столовой. Посередине стоял стол с самоваром, вокруг стулья с резными спинками. Небольшое трюмо в одном углу, а в другом роскошный диван – кожаный, с пуфиками и подушечками. Перед диваном разместился столик поменьше, на нём была выставлена ваза с конфетами.

– Дальше папин кабинет и моя комната, – оживлённо рассказывала девушка. – Там у меня фортепьяно, я обязательно поиграю вам, господа. Но вначале – чай! Дарья, это наша экономка, кухарка, и вообще, мастерица на все руки, спекла чудесные пироги! И варенье, господа, вы такого наверняка не пробовали!..

– И по рюмочке ликёра! За знакомство… – послышался густой мужской голос.

В гостиную вошёл высокий широкоплечий мужчина, гладко выбритый, с густой гривой пшеничных волос. При взгляде на него не оставалось сомнений, что это отец Натали, так они были похожи. Особенно глаза – карие, задорные, живой ум светился в них. Оделся господин Русланов по-простому: в косоворотку, свободные штаны и мягкие сапоги. Последовала церемония представления, при рукопожатии Андрей заметил, что рука у судостроителя крепкая, в мозолях, наверняка знакомая со стамеской и рубанком.

– Господа, дочь рассказала мне о вашем героическом сопротивлении налетчикам в поезде, – чуть высокопарно начал Анисим Дмитриевич. – Благодарность моя безмерна! Воистину, если бы не вы, я мог больше не увидеть свою девочку. Так что, считаю себя в неоплатном долгу, и если вам что-либо понадобиться, я полностью в вашем распоряжении.

Друзья переглянулись. После таких заверений самое бы время испросить помощи, однако они не торопились. Селивёрстов медлил по природной своей деликатности и осторожности: признательность, это хорошо, но не скажешь же едва знакомому человеку в лоб, что вот, мол, нужно обмануть полицию и Особую комиссию. Да и кто приступает к делам прямо с порога? А Сосновцев, к чести ли, к стыду ли своему, при виде разрумянившейся, радостной Натали и вовсе забыл, с какой целью они со штабс-капитаном затеяли визит.

Вокруг стола началась весёлая кутерьма: Анисим Дмитриевич взялся растапливать самовар, Дарья, принятая было друзьями за служанку, а на самом деле являвшаяся, по сути, членом семьи, носила блюда с пирогами и вазочки с вареньем. Натали рассаживала гостей, ставила посуду, не переставая рассказывать какие-то очаровательные пустяки. Наконец расселись.

Мужчины выпили ликёра, потом все принялись за сдобу, отдавая должное кулинарному искусству Дарьи. Обстановка за столом сразу же сложилась весёлая и непринуждённая. Для поддержания беседы Селивёрстов спросил о яхтах.

– О, это чрезвычайно интересно! – воскликнул Русланов. – Вы могли заметить, возле Владимира река неширокая и неглубокая. Больших судов здесь нет, баржи гоняют ниже по течению. Зато лёгкие яхты нынче в моде. Вот и строю под заказ. Да и сам грешен, люблю, знаете ли, промчаться по водной глади на скорости! До недавнего времени ходили под парусом, но теперь появилась возможность ставить двигатели. Гребные винты или воздушные пропеллеры могут разгонять лёгкие суда до неимоверной скорости! Скажу вам по секрету, господа, мне посчастливилось достать очень мощный мотор…

Андрей слушал в пол-уха, больше поглядывая на Наташу, но Селивёрстов кивал и вставлял восхищенные замечания, всем видом показывая интерес к теме. Анисим Дмитриевич, увлеченный рассказом – чувствовалось, что он оседлал любимого конька – продолжал.

– Да, господа, очень мощный! Не так давно появилась возможность выписывать двигатели из Германии. Отличного качества! И мне удалось приобрести такой мотор. Сам же я сконструировал и построил лёгкий тримаран. Новый двигатель с пропеллером даст мне все шансы выиграть Большую гонку на Рыбинском водохранилище в начале октября. О, это будет знаменательный день, достойное завершение сезона!

– А вот Андрей Павлович увлекается парашютизмом, – вставила Натали, стрельнув в Андрея лукавым взглядом. – Ты, папенька, покоряешь водную стихию, а господин Сосновцев – воздушную. Это так романтично!

– Безусловно! – подхватил Анисим Дмитриевич. – Стало быть, вам, Андрей Павлович знакомо это восхитительное чувство – скорости, скольжения, полёта! Мы одного поля ягоды. Я обязательно покажу вам своё творение…

– Чур, я! Я покажу Андрею Павловичу твою красавицу! – захлопала в ладоши Натали. – К тому же на берегу очень красиво, там есть такая живописная излучина…

Застолье незаметно перетекло в общение по интересам: Русланов с Селивёрстовым вышли на воздух выкурить по сигаре (позади дома располагалась веранда), а Сосновцев ушёл в девичью комнату, послушать, как Натали музицирует. На столике и полках лежали томики стихов и сборники пьес. Но в скором времени девушка предложила прогуляться к реке, дескать, погода прекрасная, и хочется подышать свежим воздухом. Да и на папино детище стоит посмотреть.

Андрей ничего не имел против. Селивёрстов тоже выказал желание пройтись, Анисим Дмитриевич же сказал, что присоединится к молодёжи чуть позже. Уличив минутку, когда рядом никого не было, штабс-капитан прошептал Сосновцеву:

– Похвалим яхту, укрепим отношения с Руслановым, тогда можно будет осторожно перейти к главному. А там и в обратный путь… Да, возьмите-ка мою шинель. У воды будет свежо, а барышня в лёгкой накидке. Наверняка будет зябнуть, – и заговорщицки подмигнул круглым глазом.

Ох уж эта мужская солидарность, улыбнулся про себя Андрей. Но геноссе вновь оказался прав, извечный способ мужчин показать свою заботу о женщине – набросить ей на плечи своё пальто или пиджак. Или шинель.

– Тогда уж и фуражку давайте, – весело проговорил он. – Хоть недолго побуду офицером.

– А я накину ваш плащ, – согласился Никодим Митрофанович.

Кода друзья оделись, Натали заразительно рассмеялась:

– Что за маскарад, господа? Вы часто меняетесь нарядами?!

– Нет, иногда, в виду особых обстоятельств… – смешался Селивёрстов.

– Да, частенько, из озорства… – улыбнулся Сосновцев.

– Вас не поймешь, господа! – вновь рассмеялась девушка. – Идёмте же! – и увлекла Андрея за руку.

Селивёрстов пошёл несколько сзади, с любопытством разглядывая всё вокруг. Они спустились с веранды, прошли мимо мастерской Русланова, потом миновали сарай, оказавшегося складом материалов для постройки судов, и вышли к берегу реки. Здесь Клязьма достигала в ширину около четырёх сотен метров. Тёмная вода неспешно катилась в сторону Коврова и была совершенно свободна – ни лодки, ни баркаса.

Берег был достаточно пологим, здесь Русланов обустроил стапель – желоб для спуска готовых яхт на воду. Чуть впереди виднелся пирс, там покачивался на лёгкой речной волне причаленный тримаран. За спиной, вверх по течению, располагались ещё верфи, какие-то постройки, эллинги, сараи. Людей не было видно – выходной день. Противоположный берег был круче и порос лесом.

Андрей с Натали прошли к пирсу, взошли на дощатый настил. Вблизи яхта поражала воображение. Конструкция держалась наплаву благодаря трём широким лыжам-поплавкам, сзади был установлен двигатель с полутораметровым, четырёхлопастным пропеллером. Кабина пилота, закрытая прозрачным фонарём, более походила на таковую у самолёта. Судёнышко рождало ощущение стремительности и лёгкости, и казалось, если раскрутить хорошенько пропеллер, тримаран может взлетать в воздух.

– Нравиться? – спросила Натали. – Папенька строил «Иоланту» без малого год. Лишь недавно опробовал её на ходу. Но меня с собой не взял… – опечалилась она.

– Уверен, отец ещё прокатит вас на своей чудо-яхте, – улыбнулся Андрей. – Вначале нужно обкатать судно, довести до совершенства. Выступить на соревнованиях. А потом Анисим Дмитриевич обязательно прокатит вас по реке. Я хотел бы быть в этот час рядом с вами…

Он взял Натали за руку и почувствовал лёгкое пожатие в ответ.

– А там, – девушка указала вниз по течению, – излучина. Река делает несколько поворотов, папенька за это Клязьму не любит. Говорит разогнаться можно только в фарватере, да и то, не в полную силу. Зато у излучины очень красиво: небольшая заводь с лилиями, лесистые берега напротив тронуты позолотой. Река величаво катит свои воды. Говорят, древние философы любили наблюдать течение воды, это рождало у них мысли о вечном движении и переменчивости всего сущего.

– Ну да, – глубокомысленно кивнул Сосновцев. – Нельзя дважды войти в одну и ту же реку. Или воду? Гм, призабыл…

– Идёмте, прогуляемся вдоль берега. – Натали рассмеялась и взяла его под руку.

Они пошли по мягкой земле. Андрей вдыхал полной грудью запах влажной осоки, желтеющих береговых трав и тонкий аромат, исходивший от девушки. Её лёгкая рука лежала на его руке, край платья шуршал о полу шинели. Он слышал её дыхание, и эта близость несказанно волновала Андрея. Казалось, они знакомы много лет, хорошо знают друг друга, и даже молчание, возникшее неожиданно, не тяготило, а напротив, рождало между ними нечто сокровенное, связывающее обоих крепче всяких слов.

Так бы шагать и шагать вдоль берега…

В этот миг Сосновцев ухватил краем глаза движение на воде. Всмотрелся – реку пересекала большая лодка, методично поднимались и опускались две пары вёсел. На носу сидел человек, командовавший гребцами. Натали проследила взгляд Андрея.

– Наверное, рыбаки… – неуверенно проговорила она.

– Больше похоже на регату, – усмехнулся Сосновцев. – Смотрите, как загребной отмахивает. Кстати, а где Никодим Митрофанович?

– Я думала, идёт за нами…

Они обернулись, берег был пуст. Ни души – около пирса, вокруг мастерской и у склада.

– Быть может, он вернулся в дом? – предположил Андрей, но чувство тревоги уже поселилось в груди. Деликатный Селивёрстов мог приотстать, чтобы дать молодым людям возможность свободно общаться. Но уйти, не сказав ни слова, это было на него не похоже.

– Никодим Митрофанович! – прокричал Андрей.

– Господин Селивёрстов! – вторила Натали.

– Герр гауптман, где вы!

Тем временем лодка, сносимая течением, достигла излучины и скрылась за поворотом. Андрей повернул обратно, девушка следом. Они звали отставника на два голоса, обошли верфь, все постройки – штабс-капитана нигде не было. Наконец, встревоженные молодые люди вернулись в дом.

– Где Селивёрстов? – с порога обратился Сосновцев к Русланову.

– Помилуйте, Андрей Павлович, разве господин штабс-капитан не с вами?

– Был с нами, а потом пропал. Я думал, быть может, он вернулся?

– Ничего подобного, – возразил судостроитель. – Как вы покинули дом вместе, так больше я его не видел.

– Что бы это могло значить? – задумчиво прошептал Андрей. – И лодка… У вас тут часто ходят баркасы на тот берег?

– По выходным, считайте, никогда не ходят, – покачал головой Анисим Дмитриевич. – В километре выше по течению мост. Обычно рыбаки удят там. Иногда промысловики ставят снасти ниже по течению, за излучиной, но это редкость. Правый же берег у них и вовсе не в чести. Крутоват, удобных для лова мест мало, а главное, пользуется дурной славой. Облюбовали его браконьеры, по весне и осенью бьют перелётных птиц. Ходят слухи, у них там обустроены хорошо замаскированные, укрытые от постороннего взгляда заимки. К заимкам этим ведут тайные тропы, но отыскать таковые в зарослях, не зная местности, крайне затруднительно.

– А если Селивёрстова… того… похитили? Уложили в лодку и переправили на тот берег? – спросил Сосновцев.

– Какой ужас! – всплеснула ладошками Натали.

Русланов тоже изменился в лице:

– Помилуйте, голубчик, но зачем красть любезнейшего Никодима Митрофановича?!

Сосновцев обхватил голову руками. Как наяву представилось лицо Постышева, а заодно и то, что он скажет. Самонадеянные идиоты! Мы от бабушки ушли, мы от дедушки ушли. А от бандитов Федьки Нужды – врешь, не уйдешь. Да ладно Постышев, но что эти нелюди сейчас вытворяют с Селивёрстовым?!

– Как его отыскать на том берегу? – глухо спросил Сосновцев.

– Вы уверены, что он там? – на всякий случай спросил Русланов. – Может, Никодим Митрофанович отлучился, ну… – и не нашёлся, что сказать.

Действительно, куда гостю идти? На вокзал, в город, на соседнюю верфь, где он никого не знает? Чушь! Сомнений у Сосновцева не осталось – друга похитили, и скоро предъявят требования. И Андрей догадывался – какие.

– Анисим Дмитриевич, нужно его отыскать.

– Давайте обратимся в полицию, – предложил яхтсмен. – У них есть речной отдел для борьбы с браконьерами. Те худо-бедно знают правобережье, могут помочь…

– Где ближайший околоток? У вокзала? – прикидывал Андрей. – Пока мы до них доберёмся, пока обратимся, пока полицейские поднимут речников и те прибудут на место… Да ещё выходной день – тот оказался пьян, другой уехал к родственникам. За это время с Селивёрстовым может случиться всё что угодно.

– А всё же, вы уверены, что это похищение? – допытывался Русланов. – В голове не укладывается, что человека могут утащить среди бела дня? Зачем? Почему?!

Андрей понял, что столь откровенно темнить, как они с Селивёрстовым делали это до сих пор, дальше нельзя. Нужно дать судостроителю хоть какую-то информацию, иначе помощи не дождаться.

– Всё началось с нападения в поезде, – сознался он. – Какие-то негодяи уверовали, что мы со штабс-капитаном владеем некой тайной. Важным для них секретом. Понятия не имею, чего они хотят, но добиваются заветной информации, не стесняясь в средствах. Вначале предлагали деньги, потом вот… Им нужен был я, а попался Селивёрстов. И виной тому – наше переодевание. Но именно поэтому, распознав ошибку, они могут убить славного Никодима Митрофановича!

– Просто какое-то наваждение! – воскликнула Натали. – Нужно что-то делать!

В это время вошла Дарья. Вошла тихо и деликатно стала в сторонке, но все немедленно оборотились к ней.

– Что? – спросил хозяин дома несколько нервно.

– Анисим Дмитриевич, вам письмо.

– Письмо? – удивился Русланов. – Я не жду корреспонденции! От кого, что значится на конверте?

– Оно не подписано. Принёс мальчуган, сказал, что нужно передать хозяину.

Анисим Дмитриевич взял конверт плотной бумаги. Надорвал, достал листок размером с тетрадный и уставился на него.

– Ничего не понимаю, – сердито пробормотал он. – Андрей Павлович, взгляните. Может быть, вам откроется истина в сём послании?

Это был рисунок, выполненный в необычной манере: паутина лёгких штрихов, будто мастер долго примеривался к образу, а потом нанёс поверх чёткими линиями – птица, сложившая крылья и потому более похожая на снаряд. Вот только птичья голова оканчивалась огромным клювом, сильно смахивающим на секиру. С зазубренного лезвия стекали капли алой крови.

– Это предупреждение. Даже требование. – Андрей поднял глаза от рисунка. – Мне необходимо уйти, Анисим Дмитриевич. Займусь поисками сам, вашей семье ничто не должно угрожать. – Он посмотрел на девушку. – Я никогда не пришёл бы в ваш дом, будь у меня малейшее сомнение в том, что это может навредить вам и дочери. Но обстоятельства вынудили… Я сейчас же ухожу, простите.

– Должен вам заметить, сударь, – гордо выпрямился судостроитель, – что мужчины из рода Руслановых никогда не бегали от опасности. Мой дед был офицером, воевал. Отец служил во флоте, и тоже не посрамил чести семьи. Я сам хоть и пошёл по статской линии, но трусом никогда не был. И вы с Никодимом Митрофановичем – мои гости. Вы защитили Наташеньку в трудную минуту. Говорите, что требуется, окажу любую посильную помощь.

Несмотря на некоторую высокопарность речи, Андрей в тот миг залюбовался этим человеком. Столько было в нём достоинства и готовности помочь, коль скоро ближний попал в беду.

– Я не сомневался в вашем мужестве, Анисим Дмитриевич, – невольно вырвалось у него. – Есть мысль: ведь браконьерам нужно готовить пищу? Обогреваться? Наверняка они жгут костры или топят очаг.

– Пожалуй, – согласился Русланов. – Это здесь, на солнышке достаточно тепло. А в зарослях облетающего ивняка, да когда с речки потянет зябким ветерком… Без огня им не обойтись. Но учтите, там большие мастера прятаться. Углядеть дымок с этого берега не удастся.

– А если сверху. С высоты, так сказать, птичьего полёта?

– Ну, тогда конечно… Можно и дым костра засечь, и даже стоянку браконьерскую рассмотреть. Но как вы это сделаете? Возьмёте дирижабль? Вот, кстати, мысль. Если мы обратимся в полицию, те могу затребовать воздушный корабль в Эскадре.

– О полиции мы уже поговорили, Анисим Дмитриевич. К тому же, если похитители заметят кружащий военный дирижабль, ни что не помешает им убить Селивёрстова и по-тихому, скрываясь в зарослях, покинуть место стоянки. Нет, мне нужен парашют.

– Господи, сударь вы мой, да где ж я вам его возьму?!

– Понимаю, здесь у вас такие звери не водятся. Но может, есть парашютный шёлк?

– Нет, Андрей Павлович, паруса шьют совсем из другого материала…

– Папа, а господин Чижиков?… – неожиданно напомнила о себе Натали, всё это время жадно ловившая каждое слово мужчин.

– Хм, и правда… – задумался Русланов. – Ты у меня умница, – с любовью посмотрел он на дочь и обратился к Сосновцеву: – Дело в том, что был у меня один клиент, большой чудак. Желал непременно яхту с парусом из шёлка. Я объяснял ему абсурдность подобного требования, но доводы разума оказались в тот раз бессильны. Он купил и приволок большой отрез. Из затеи, конечно, ничего не вышло, я поставил ему обычную парусину, но отрез так и лежит на складе. Клиент его не забрал. Не знаю, насколько уж этот шёлк подойдет для парашюта, но качество очень хорошее.

– Идёмте смотреть, – встрепенулся Андрей.

Втроем они прошли в склад. Шёлк оказался несколько тяжеловат, но нужной плотности. При необходимости готовили парапланы из материала и похуже.

– Теперь вот что, сейчас я нарисую эскиз, отмечу размеры. Нужен человек, который быстро сошьёт всё это. Найдёте такого?

– У Антона Филипповича есть мастера Фрол и Аким! – вновь вмешалась Натали, чуть не подпрыгивая на месте от нетерпения. – Шьют паруса, и вообще, что угодно! Хоть штаны для слона!

– И опять в яблочко, дочь, – одобрительно улыбнулся Русланов. – Антон Филиппович – владелец соседней верфи, мой приятель. Хотя и соперник тоже, но в любом случае хороший человек. С утра я его видел в эллинге, сейчас же схожу и договорюсь. А вы пока вытаскивайте шёлк и встряхните его, а то пыли на нём…

Пока Русланов ходил к соседу, Андрей с Натали успели вытащить и расстелить на просушку большой отрез шёлка, а Сосновцев ещё и нарисовал эскиз с размерами купола и строп. Когда Анисим Дмитриевич привёл мастеров, парашютист сунул бумагу им под нос со словами: «Сделаете?»

Мужики принялись рассматривать чертёж, негромко переговариваясь. Пока они совещались, Сосновцев чуть не подпрыгивал на месте от нетерпения. Наконец Фрол почесал косматую бороду:

– А что ж, сделаем.

– Сколько вам потребуется времени?

– Два часа…

– Много. Нужно уложиться в час. Иначе погибнет очень хороший человек.

– Хороший человек? Умрёт?! – вскинулись мастера. Потом Аким насупился и ответил: – Ладно. Спроворим за час.

И пошли собирать щёлк.

– А вас, Анисим Дмитриевич, я попрошу выслушать меня очень внимательно, – обернулся Сосновцев к яхтсмену. – Без вашей помощи вся моя затея провалится…

– Отдать швартовы! – скомандовал сам себе Русланов и, отцепив верёвочную петлю от причального быка на пирсе, ловко забросил её на крюк, укреплённый на кабине.

Капитан тримарана был одет в летчицкий шлем и очки в пол-лица, и хотя необходимости в подобных атрибутах не было, смотрелся яхтсмен очень мужественно. Андрей понял, что это дань традиции. Поднявшись по трапу в три ступени, Анисим Дмитриевич обернулся:

– Андрей Павлович, вы готовы?

– Всегда готов! – ответил Сосновцев и отдал пионерский салют.

Русланов такого клича раньше никогда не слышал, но смысл жеста понял правильно, кивнул и полез в кабину. Сосновцев тоже выглядел хоть куда. Яхтсмен дал ему кожаную куртку и шлем, такой же, как у него, прорезиненные штаны и высокие сапоги. Сейчас Андрей сидел на пирсе, руками он сжимал держак, от которого к яхте протянулся прочный трос, а на ногах были надеты наскоро сделанные водные лыжи. Анисим Дмитриевич выстрогал их из обрезков, сохранившихся после изготовления поплавков тримарана.

За Сосновцевым на деревянном настиле был разложен парашют с необычным, удлинённым в продольном направлении куполом, а стропы крепились к широкому ремню, который Андрей туго затянул на поясе. Парасейлинг, развлечение столь популярное на морских курортах будущего, был не чужд и Сосновцеву. Когда-то он ездил отдыхать к тёплому морю, и первое, что его заинтересовало, когда он вышел на пляж, это парящий в небе человек под ярким куполом. Движение летуну придавала моторная лодка, с которой он был связан длинным тросом. В сущности, разница с парапланом здесь была небольшая, и Андрей, обожавший всё связанное с небом и крыльями, немедленно опробовал новый способ полёта.

Сейчас, при помощи «Иоланты» он собирался проделать подобный трюк. Опыта в парасейлинге у него было маловато, да и судно, несущее внешний воздушный пропеллер, несколько смущало. Однако Андрей прикинул, что скорости яхты должно хватить, а когда он воспарит, воздушный поток от винта мешать не будет. Главное, углядеть дымок среди наполовину облетевших зарослей, не пропустить схрон браконьеров, где наверняка держат Селивёрстова. Что он будет делать, когда засечёт стоянку злоумышленников, Андрей пока не думал. Ясно одно – нужно спасать товарища. Что ж, будет действовать по обстановке.

Русланов дал ему охотничье пневматическое ружьё. Снаряжалось оно металлическими стрелками, такими охотились на уток. По утверждению Анисима Дмитриевича, оружие обладало достаточно сильным боем и с двадцати шагов пробивало утку насквозь. Только вот человек – не утка, и Андрей про себя пожалел, что верный «дуэльный» револьвер остался у Постышева. Ну да что уж теперь…

У начала пирса, накинув на плечи шинель Селивёрстова, стояла Натали. Она не махала рукой на прощанье, не выкрикивала ободряющих слов – просто стояла и смотрела на Андрея. И он чувствовал этот взгляд кожей, будто принимал горячую, трепетную волну, исходящую от любимой женщины. Словно между ними протянулась некая нить, провод, на который подали ток высоко напряжения. Присутствие Натали придавало сил и уверенности, и Сосновцев мысленно поклялся, что вернётся. В этот дом, к этой девушке. Чего бы ему это ни стоило.

Русланов задвинул фонарь. Заурчал двигатель, выдал струю сизого выхлопа, и вот пришёл во вращение пропеллер. Обороты нарастали, тугая струя воздуха ударила в лицо. И тотчас ожил парашют, начал вздымать купол, поймав воздушный поток. Как бы ни взлететь раньше времени! Тримаран заскользил по речной поверхности, под поплавками вспенились буруны. Длинный, уложенный до времени в бухту трос, пошевелился, начал разматываться.

Андрей покрепче вцепился в держак, чуть согнул ноги. Вот, сейчас!.. Тут нужно не пропустить момент… Ещё немного и… В краткий миг, когда фал готов был максимально натянуться, не дожидаясь рывка, Сосновцев всем телом подался вперёд. Его буквально снесло с пирса, лыжи со шлепком ушли под воду, ноги погрузились по колено, но Андрей потянул носки на себя, создавая лыжам положительный угол – подскочил над рекой, весь в пенных брызгах – снова приводнился, и вот заскользил по водной глади. Всё быстрее и быстрее! Купол бился за спиной, наполненный воздухом от пропеллера, хлопал, словно гигантские крылья.

Тримаран двигался под углом к берегу, Русланов выруливал на фарватер. Стремительно надвигалась излучина, сейчас яхтсмен заложит вираж, и подняться будет труднее! Но и фал не бросить! Андрей перехватил деревянный брусок так, чтобы высвободить левую руку. Дотянулся до строп, вцепился в направляющую и дёрнул её, что было сил!

Левый край купола пошёл вверх, за ним устремился правый, и вот уже крыло распростёрлось над летуном, властно потянуло в небо! Лыжи оторвались от воды, когда до излучины оставалось совсем чуть-чуть. Сосновцев вихрем промчался над песчаной косой, жухлой травой, блёкнущими цветами, – но он уже набирал высоту! Стремительно уходил в небо!

Тримаран вышел на фарватер Клязьмы, развил приличную скорость, а планерист вольно разрезал стихию воздушную, поднимаясь над землёй, водой, травой – над миром. Отсюда открывался дивный вид: меандры реки, серебряные блики на воде, берега – левый, плоский и поросший травой, и правый – лесистый, в золоте. И прозрачный купол неба – над головой, слева, справа – вокруг. Сколько хватало взгляда! Андрей задохнулся от восторга…

Однако времени на восхищение и любование не оставалось. Разбойники вряд ли повезут пленника далеко. Перебрались через реку, и быстрее на сушу, в кусты, в берлогу. Передали ультиматум в виде рисунка и ждут. Пока не получат статью, за жизнь друга можно не опасаться, но насколько велико терпение бандитов? Ясно, каждая минута на счету!

Сосновцев направил крыло по дуге над правым берегом. Лыжи он сбросил сразу после взлёта и сейчас весь превратился в зрение – не потянется ли дымок среди зарослей, не мелькнут ли фигуры людей? Конечно, можно нарваться и на обычных браконьеров. Тоже хорошего мало, но бандиты, всё же, опаснее. Он вглядывался в мелькание стволов с остатками листвы до ломоты в глазах.

Тримаран, вынужденный держаться в фарватере, тянул Андрея в сторону, ближе к реке. Русланов делал поворот, сбрасывал скорость, но нужный участок берега всё равно уплывал назад и вправо. Пользуясь тягой судна, летун ещё поднабрал высоты и бросил фал. Теперь предстояло переходить на чистый парапланеризм, ловить попутные воздушные потоки и кружить над нужным участком суши. При этом Сосновцев очень надеялся, что одинокий парашютист не встревожит бандитов. Вряд ли им придёт в голову, что эта странная птица по их душу.

Сверху берег смотрелся серым, однотонным полотном с мазками зеленоватого, бурого и жёлтого. Структура его была везде одинакова, но вот, делая пятый или шестой круг и уже порядочно снизившись, Андрей разглядел некое разряжение в зарослях. Едва заметное, проявившееся только потому, что Андрей буквально выглядел все глаза в поисках подходящего объекта. Полетай он над берегом на дирижабле или самолёте, ни за что бы не заметил эту крохотную полянку, а так…

Что-то там было, в этом разряжении ветвей и стволов, что-то выглядело не так, как всё вокруг. И располагалось подозрительное место на уровне излучины, как раз там, где скрылась та злосчастная лодка. Андрей ещё снизился, облетая свою находку по широкой дуге. Точно! Вот и дымком напахнуло, и фигуры людей шевелятся меж кустов. Но садиться в заросли, на острые ветки – опасно. И тут Сосновцеву несказанно повезло – он разглядел лодку, спрятанную в высокой прибрежной осоке. Туда летун и спланировал.

Приземлился удачно, на мягкий речной песок. Сбил купол, снял парашют и припрятал его в кустах недалеко от лодки. И тут же взялся обследовать берег. Скоро он нашёл едва заметную тропу, уводящую от реки вглубь зарослей. Пройдя по ней какой-то десяток метров, Сосновцев заметил в бочажке, на влажной земле отпечаток подошвы – то ли сапога, то ли ботинка крупного размера. Расположение каблука и мыска чётко указывало – человек недавно прошёл от реки вглубь берега. Тут и следопытом быть не надо.

Сосновцев осторожно тронулся по тропе. Была она узкой и извилистой, и Андрей не раз мысленно поблагодарил Русланова за предоставленную одежду – ветки хлестали по коже куртки и толстой ткани штанов, но не цеплялись за них, не мешали идти. Леса Андрей не знал, даже охотой никогда не увлекался, поэтому насчёт собственных способностей индейца-следопыта не обольщался. Тем не менее, старался пробираться по возможности бесшумно.

Скоро тропу пересекла довольно широкая просека, на мягком грунте были видны следы шин тяжёлого колёсного транспорта. Видно, этой дорогой пользовались, притом совсем недавно. Сосновцев удвоил осторожность. Где-то рядом должно быть логово бандитов. Теперь после каждого шага он замирал, вслушиваясь в лесные звуки. Но ничего опасного пока не слышал – голоса птиц, шуршание опадающей листвы, стук веток под лёгким ветерком. Когда вдруг отчётливо прозвучала человеческая речь.

Андрей пригнулся, потом и вовсе лёг, пополз между стволов, преодолевая не слишком густой подлесок. Поляна показалась как-то сразу и неожиданно. Вот только что вокруг были сплошные кусты, и вдруг – свободное пространство. Андрей замер и осмотрелся. Поляну окружали ветвистые деревья, кроны которых смыкались в вышине. Из-за этого разглядеть её даже с воздуха было не так-то просто.

Под одним из деревьев расположилась бревенчатая избушка без окон, скорее сруб, чем изба, из трубы курился едва заметный дымок. Чуть левее между стволами был оборудован навес, под ним стояли два механизма. В одном Андрей без труда опознал трёхколёсный мотоцикл, какие он здесь уже видел, а вот аппарата, подобного второму, он раньше не встречал. Транспорт поразительно напоминал квадроцикл. Те же крупные, с протектором как у трактора – для лучшей проходимости – колёса количеством четыре штуки. Между ними лёгкая рама, место водителя и площадка сзади, способная взять ещё двоих. Металлическая дуга над водителем, призванная, должно быть, защищать от веток. Такая штука может легко скакать по бездорожью, факт. Но откуда он вообще мог здесь взяться, на заре автомобилестроения, когда и сами авто ещё очень похожи на самобеглые коляски?!

Но нужно было искать Селивёрстова. Между избушкой и автопарком на земле сидели два разбойника. Сложив карабины, они жевали, черпая пищу из котелков. Между ними горел костерок, на удивление тоже почти не дававший дыма. Что они используют как топливо, оставалось только догадываться. Больше на полянке никого не было видно, и вообще, картина представлялась до крайности мирной. Не хватало ещё тихого ржания лошади и отдалённого женского смеха.

Однако всё это не упрощало, а скорее усложняло задачу Сосновцева. Сколько бандитов в избушке? Здесь ли Селивёрстов? Если здесь, то как его выручать, и на чём драпать? На мотоцикле, который он, Андрей, водил когда-то в прежней жизни? Те, правда, были двухколёсные, но большой разницы быть не должно. Нужно было срочно что-то придумывать, да только получалось плохо. Андрей оставался на месте, время шло.

Русланов снабдил его запасом стрелок к ружью, и что? Затеять перестрелку? Даже если ему удастся снять этих двоих, негромкие хлопки выстрелов могут услышать остальные разбойники. Обложат, возьмут тёпленьким. Да и Андрей – не «Ворошиловский стрелок». Не факт, что вот так запросто получится завалить злодеев. Тем более, стрелками, предназначенными для уток…

Тут дверь сруба распахнулась, наружу вышел человек. Что-то в его облике показалось Андрею смутно знакомым. Как многие художники, он обладал хорошей зрительной памятью, и сейчас эта светло-коричневая свободная куртка, алый шарф и сиреневый берет что-то напоминали… Есть! Ресторация, где они с Селивёрстовым впервые заговорили о реактивных снарядах! Даже не о самой «Катюше», о возможностях планёров, начинённых взрывчаткой. И тогда он взял обещание с друга выслушать важную информацию, заинтриговал его. Как видно, не его одного. За одним из столиков скучал живописец, делал наброски в альбоме. Сидел довольно далеко, неужели с такого расстояния можно было услышать их беседу? Выходит – можно. Во всяком случае, у неизвестного рисовальщика это получилось. Теперь хотя бы становилось понятным, откуда ветер дует, почему от него требуют «бумаги». Очевидно, художник шпионил за ними со штабс-капитаном.

Так вот кто нарисовал предупреждение и отправил его с уличным мальчонкой Русланову. Сделал это художник ещё в городе, а потом быстро подъехал сюда. На мотоцикле или вездеходе. Ну точно, вон прогал между деревьями, там наверняка есть наезженная дорога, ведущая к мосту. Вот только в сложившейся ситуации новое знание не решало насущной проблемы – как выручать Селивёрстова?

Андрей взял художника на прицел, решая, что же делать, но тут события неожиданно приняли новый оборот. Из избушки вышел ещё один разбойник – косматый, нечёсаный, с бородой лопатой, в свободной рубахе и кожаных штанах. За верёвку, будто в поводу, он вёл отставника. Путы стянули кисти штабс-капитана, а свободный конец как раз и держал душегуб. Он резко обратился к художнику, явно с интонациями требования и угрозы. Слов разобрать было невозможно, но тон говорившего не оставлял сомнений – лиходеи ссорились, делили что-то. Живописец высокомерно вздёрнул подбородок, ответил отрывисто. Разбойнику ответ не понравился, он выхватил револьвер.

Сидевшие у костра ватажники застыли с ложками у рта, наблюдая разборку старших, но к оружию не прикасались. В отличие от них, бородатый направил револьвер на художника и принялся громко ругаться, почти кричать. Дальше Андрей действовал, не пытаясь найти рациональное объяснение своим поступкам.

Он прицелился в голову бородатого и выстрелил. Негромкий хлопок пневматики утонул в оре разбойника, но эффект был налицо: голова бородатого дёрнулась, он начал заваливаться на бок. Для окружающих это оказалось полнейшей неожиданностью, однако разбойники у костра расценили произошедшее единственно возможным образом – чужак убил их главаря!

Побросав котелки, бандиты схватились за карабины. Ещё миг, и они откроют стрельбу! Художник не стал дожидаться, сам выхватил оружие и уложил одного из недавних сообщников. Тем временем Селивёрстов, со связанными руками, но освободившийся от повода, упал и перекатился подальше от перестрелки, а Сосновцев дважды выстрелил во второго бандита. Одновременно хлопнул и револьвер художника. Разбойник повалился прямо в костёр. В тот же миг сиреневый берет с завидной прытью скрылся в избушке…

Более не скрываясь, Сосновцев рванул к костру – пригибаясь, виляя как заяц, он бежал так, как не бегал никогда в жизни. Из дверного проёма захлопали выстрелы, и, судя по звуку, били из карабинов или винтовок. Пули запели над головой. Но Андрей добежал уже, добрался, завершил бросок длинным прыжком и приземлился с переворотом. Слава тебе, далёкий сэнсэй, научил когда-то и этому!

Он укрылся за телом мертвого ватажника. Труп дергался, принимая пули, предназначенные визитёру, казалось, он вздрагивает от боли. Теперь только Андрей рассмотрел, что костёр разжигали особыми брикетами, дающими жаркое и почти бездымное пламя. Недолго думая, Сосновцев схватил один из едва занявшихся брикетов и метнул его в избушку. Следом, обжигаясь, подхватил второй – и туда же его, в дверной проём!

Годами просушенное дерево сруба, – а дожей последние дни не было! – с благодарность приняло «красного петуха». Из избушки повалил дым, послышались заполошные выкрики. Кто-то сунулся было в распахнутую дверь, но Сосновцев уже вооружился карабином и сделал по дымной завесе несколько выстрелов. Крик отчаяния превратился в вопль боли…

Сосновцев бросился к другу, прихватив у того же убитого бандита длинный нож из-за пояса.

– Андрей Павлович, друг сердечный! – задохнулся Селивёрстов. – Откуда вы здесь?!

– Молчите, герр гауптман! – просипел Андрей, перерезая путы на его руках. – Бежим под навес! Оседлаем мотоцикл, я когда-то водил подобный и дёру!..

– Да! Быстрее… Там есть дорога… – Селивёрстов лишь махнул рукой в ту сторону, где пролегал путь к спасению.

Они кинулись к навесу. Сосновцев быстро нашёл рычаг стартёра, принялся заводить железного коня. Отставник метнулся к высокому колесу вездехода с карабином в руках. Один угол сруба пылал жарким пламенем, но за другим мелькнула тень, показался ствол. Селивёрстов пальнул дважды из ружья, отбив охоту у неизвестного стрелка высовываться.

Но вот фыркнул и застучал двигатель. Сосновцев оглянулся – Селивёрстов отстреливался. Андрей оседлал трёхколёсную машину и сейчас поддавал газу, нетерпеливо поглядывая на друга.

– Никодим Митрофанович, хватит палить! Перебьёте всех разбойников, что полиции останется?

Штабс-капитан не заставил себя ждать, вскочил в седло сзади. В облаке густого выхлопа, с прогазовкой, мотоцикл развернулся и с места рванул вдоль кромки леса, подпрыгивая на неровностях.

Андрей вцепился в ручки управления, сосредоточился на вождении, и всё же успел разглядеть неясные фигуры в дыму возле сруба. Мелькнул ненавистный сиреневый берет. И тут же о ближние стволы и ветки деревьев защёлкали пули, штабс-капитан обхватил друга за плечи, прикрывая спину. Сосновцев – на лихом вираже, на двух колёсах! – вписался в поворот и вырулил на плотную грунтовку, уводящую в лес. Ветер свистел в ушах, нещадно тарахтел двигатель, выпуская, время от времени, густые султаны дыма, но беглецы мчались вперёд!

Грунтовку пересекали какие-то тропы и просеки, на поверку правобережье оказалось не таким уж диким уголком, но Андрей не позволял себя сбить с толку, уверенно колесил по едва различимой дороге. До тех пор, пока откуда-то справа, с рёвом и посвистами, не выкатился четырёхколёсный вездеход, облепленный бандитами. Их преследовали! Им стрелял вслед!

Седоки пригнулись, Андрей резко свернул на какую-то очередную дорожку, потом ещё поворот, и ещё, чуть не вылетев с узкой тропы в чащобу кустов, но преследователи не отставали. Вездеход позволял им срезать углы, ехать по бездорожью, между стволами деревьев. Но Сосновцеву пока удавалось угадывать очередной манёвр бандитов. В последний момент он умудрялся свернуть на какую-нибудь и вовсе уж едва заметную тропку.

Как долго продолжалась эта сумасшедшая гонка? Сосновцеву показалось – целую вечность. Но вот наконец-то – в облаке пыли, нещадно подскакивая на колдобинах, под стрекот перегрето двигателя мотоцикл вырулил на наезженную дорогу, ведущую к мосту через Клязьму. Сосновцев хотел уже было выдохнуть с облегчением, когда к ужасу своему увидел, как невзрачный дедок в безрукавке заворачивает поперёк въезда на мост лошадёнку, запряжённую в телегу.

А из телеги той сноровисто выскакивают дюжие молодцы с карабинами в руках, деловито занимают позиции вдоль дороги, вскидывают стволы…

Сосновцев тормозил, разогнавшийся мотоцикл несло юзом – прямо чёрту в пасть! Сзади нарастало тарахтение вездехода, крики, улюлюканье и хлопки выстрелов.

Мотоцикл остановился.

Западня захлопнулась.

Сосновцев опустил ручки управления:

– Кажется, на этот раз мы попались, геноссе…

8. Прогулка посуху

Сосновцев оглянулсь на приближающийся квадроцикл.

– Едем к мосту! – отрывисто крикнул Селивёрстов. – Если повезёт, сможем добраться до воды!

– Нет! У телеги затаились стрелки! Нас снимут на подходе!

– Тогда… тогда бегите, Андрей, бегите к кювету! У меня остались патроны, я отвлеку их на несколько мгновений! Только вы знаете, где схема установки. Она не должна попасть в лапы этих…

Полуобернувшись в седле, он вскинул карабин, наводя его на приближающийся вездеход.

– Я вас не брошу, геноссе! – орал Сосновцев, подкручивая ручку газа. – Вместе начали дело, вместе и закончим!

За перепалкой друзья не заметили, что на дороге начало происходить нечто странное. Из-под опор моста, от реки, бестелесными призраками выскакивали ладные ребята в облегающей форме защитного цвета, в касках, с пистолетами и ножами в руках. Действовали они чрезвычайно быстро и эффективно. Бандиты один за другим роняли винтовки и клевали носом в придорожную пыль. Не прошло и минуты, как те противники, что приехали на телеге, были стреножены.

Похожая картина наблюдалась и около вездехода. От придорожных кустов метнулись быстрые тени. Ватажников – улюлюкающих, гогочущих, уверенных в своей безнаказанности – попросту сдёргивали с квадроцикла, угощали крепкими ударами, обезоруживали и укладывали штабелем у обочины.

Сосновцев с Селивёрстовым ничего не успели понять, когда к ним подошёл высокий человек с офицерскими нашивками на куртке. Лицо его с румяными щеками было невозмутимым.

– Господин Селивёрстов, опустите оружие, – произнёс он с лёгкой усмешкой. – Не ровен час, пальнёте в кого из наших ребят, неприятности будут. Всё закончилось к всеобщему удовлетворению…

– С кем имею честь?… – едва выравнивая дыхание, но гордо вздёрнув подбородок, как это и полагается военному человеку, пусть даже и в отставке, вопросил Селивёрстов.

– Командир второго взвода роты специального назначения при Губернском жандармском управлении поручик Севастьянов, – козырнул офицер.

– О, «спецназ»! – округлил ещё больше и без того круглые глаза штабс-капитан. – Слышал о вас немало, а вот увидеть вживую довелось впервые. – Он оглянулся вокруг. – Отлично работаете, ребята!

– Да, эти парни своё дело знают, – послышался сбоку знакомый голос. Из-за телеги вышел его высокоблагородие Пётр Афанасьевич Постышев. Рядом с ним шёл подтянутый офицер в синем жандармском мундире. – А что до вас, господа, то мне кажется, что вы у меня в неоплатном долгу. Второй раз я спасаю вас от неминуемой гибели. Чем расплачиваться будем?

Друзья слезли с трофейного мотоцикла, стояли, не глядя на специального агента: Селивёрстов устремил задумчивый взгляд на реку, Сосновцев с нескрываемым интересом рассматривал тележную ось.

– Информацией, – ответил за обоих Постышев. – Ею, родимой будем долги отдавать, господа. Андрей Викторович, беседа нам предстоит наисерьёзнейшая. Но допрежь того, раз уж так карта легла, придётся помочь в одном крайне деликатном деле. И для этого мы сейчас проедем по энному адресу. Однако вначале заглянем к господину Русланову. Успокоите нашего бессменного призёра в скоростных регатах, а заодно и Наталью Анисимовну. – Постышев хитро прищурился на Сосновцева. – Барышня, я чаю, места себе не находит. Да и переодеться вам, господа, не мешает. А то видок у вас… чересчур романтический.

– А где дед? – неожиданно озаботился Андрей.

– Какой дед? – не понял Постышев.

– Тот, что телегу поставил поперёк дороги. Я б ему сказал пару ласковых…

– Оставьте, Андрей Викторович, – отмахнулся особист. – Не до него сейчас. Наверняка бандиты заставил первого встречного крестьянина выполнять их волю, угрожая оружием. А как «спецы» появились, так он и дал дёру, только его и видели. И правильно сделал. Но у нас сейчас есть дела поважнее. Прошу в машину.

На середине моста стоял хорошо знакомый автомобиль марки «Рено». За рулём, к удивлению Андрея, разместился не Фёдор, которого он успел запомнить, а унтер Пришвин. Сосновцев кивнул ему как старому знакомому. Жандармский офицер сел вперёд, за всё время он не проронил ни слова. Особист и освобождённые герои умостились на заднем сидении. Пётр Афанасьевич тронул Пришвина за плечо, промолвил: «Трогайте, Мишенька».

Стоило подъехать к домику-прянику, из ворот выбежала Натали. Волосы девушки растрепались, щёки горели, на глазах блестели едва сдерживаемые слёзы. Но стоило Андрею выбраться из салона, как она негромко вскрикнула и бросилась к нему. Вцепилась пальчиками в отвороты кожаной куртки, припала, спрятала лицо на груди. Плечи её вздрагивали. Сосновцев несколько опешил, но одновременно у него сладко защемило в груди…

– Ну что вы, Наталья Анисимовна, – прошептал он ей на ушко. – Всё уже позади. Всех спасли, похитителей поймали и теперь сурово накажут…

Девушка отпрянула:

– Да вы просто троглодит какой-то, сударь, а не учитель! Представляете, что я пережила, когда вы отцепились от папенькиной яхты? Убился! Висит израненный на ветвях деревьев! Пойман этими ужасными разбойниками: его пытают, мучают, убивают! Что могла я ещё подумать?!

– Но я был на парашюте! – воскликнул Сосновцев. – И вообще, всё хорошо, что хорошо кончается.

– Несносный, толстокожий, неотёсанный… рисовальщик! Я запрещаю вам впредь подобные упражнения. Слышите – запрещаю! Если с вами что-нибудь случиться, я этого не переживу! – и девушка принялась колотить кулачками по выпуклой Андреевой груди.

Ох, уж эти женщины. Сосновцев довольно жмурился под градом ударов, которые были ему сейчас милее самых ласковых объятий.

Из авто выбрался, покашливая Селивёрстов – грязный, в ободранной одежде, с фантастическим фингалом под глазом.

– Наталья Анисимовна, не сердитесь так, право слово. Андрей Викторович мне ныне жизнь спас…

– Ах, Никодим Митрофанович, если б вы знали, как мы тут все переволновались! Но я ужасно рада, что вы в безопасности! Надеюсь, на этом рискованные предприятия кончились, и мы сможем допить чай?

Со светским поклоном штабс-капитан приложился к ручке барышни.

Тут вихрем налетел Русланов:

– Друзья мои, я чертовски рад, что вы живы-здоровы! Не скрою, я тоже обомлел, когда Андрей Викторович бросили фал. Я-то думал, что мы произведём разведку, а потом вместе подумаем, как быть дальше. А тут – будьте нате! – оторвался и спланировал прямо чёрту в зубы! Я восхищён вашей смелостью!

– Или безрассудством? – неожиданно вмешался Постышев, незаметно подкравшийся к разгорячённым, увлёкшимся обсуждением собеседникам. Подкрался, и остудил восторги. – Я не сомневаюсь, Анисим Дмитриевич, господа ещё погостят у вас, и чаю с пирогами отведают. Но не в этот раз. К сожалению, дела государственной важности вынуждают нас сей час отъехать. Лишь об одном попрошу, подберите господам одёжку поприличнее, да пусть штабс-капитан умоется. А то за него прям неловко, право слово…

Покинув гостеприимный дом Русланова, «рено» переехал железнодорожные пути, миновал вокзал, далее двинулись по Нижней Егорьевской. Слева простирался Архиерейский сад. Где-то там, в кустах рябины, высотой в человеческий рост, за стеной пушистых корейских сосен пряталась беседка, где они с Селивёрстовым впервые обсуждали возможность рождения реактивной артиллерии. Давно ли это было? Каких-то несколько дней прошло, а кажется – целая вечность. Сколько событий произошло с тех пор!

Из головы Андрея не выходило прощание с Натали. Как он держал её за руки, как она смотрела на него! «Я буду тебя ждать…» – шептали её губы. «Я обязательно вернусь», – отвечал он. Невдалеке Анисим Дмитриевич запустил пятерню в густую гриву пшеничных волос. И пробурчал себе под нос: «Хотел бы я иметь такого зятя…»

Да, пообещал вернуться, а как сложится – бог знает? События накручивались одно на другое, и одно было тревожнее другого. Похищение Селивёрстова вполне могло окончиться плачевно. Несмотря на бодрые улыбки, Андрей понимал, что ему в большой степени повезло. Он мог не найти заимку, потерять друга, и потом всю жизнь винил бы себя за это. Мог погибнуть в перестрелке.

Что ж за силы вступили с ним в единоборство? Бандиты хорошо вооружены, имеют и броневик, и другую технику, непривычную для этого времени. Очевидно, не испытывают недостатка в средствах, да и связь у них налажена. Вон как реагируют на изменение обстановки – моментально! А статья из журнала! Малейший промах, и реактивное оружие окажется в их руках. Представить страшно, что может случиться, если они возьмутся воплощать идею в жизнь. Повидав некоторые технические новинки налётчиков, Андрей уже не был так уверен, что им подобное не по силам. Нет, этого допустить нельзя ни в коем случае. Нужно сдаваться Постышеву. Подключать государственную службу, пусть даже это грозит Правовой коллегией. Вот только Натали ему тогда не видать. А как теперь без неё жить?!

Терзания Сосновцева прервал голос Петра Афанасьевича:

– Господа, позвольте представить вам нового участника наших… непростых дел. Оперативный сотрудник Главного управления военной контрразведки Генштаба капитан Фома Потапович Мешанин, прошу любить и жаловать. Прибыл ночью, вместе с взводом специального назначения. И, как видите, вовремя.

– Контрразведка?… – протяну Селивёрстов, только что не присвистнув.

– Да, она самая. Фома Потапович, скажете слово?

Офицер обернулся, положив руку на спинку сидения.

– Сведения о том, что во Владимире действует резидент иностранной разведки, появились у нас два месяца назад. Агентура из Берлина доносила, что Генштаб имперских войск Кайзера Вильгельма имеет исчерпывающую информацию по 6-й Эскадре военно-воздушных сил. В том числе и такую, которая не должны была покидать пределов Российской империи ни при каких условиях. С проверочной целью во Владимир была вброшена дезинформация о скором размещении в Эскадре дирижаблей нового поколения «Георгий Победоносец». Операция имела успех, вызвала повышение разведывательной активности и проявила часть шпионской сети. Но наша главная цель – взять резидента.

– Прошу прощения, господа, – неожиданно вклинился Пришвин. – Куда ехать-то?

Действительно, Нижнюю и верхнюю Егорьевскую проехали, вывернули на Большую Московскую.

– К Конной площади езжайте, Мишенька, к Манежу, – проговорил Постышев. – Там разберёмся.

Стоял ранний вечер. Жизнь в городе кипела: по тротуарам сновали прохожие, с лотков бойко торговали всякой всячиной, зазывно распахнулись двери магазинов и трактиров. Городовой в белом парадном кителе отдал машине Особой комиссии честь. Какое-то время ехали молча, обгоняя извозчиков, но скоро автомобиль начал тормозить. В салоне образовалась гнетущая тишина.

– Манеж, – напряжённым, осипшим голосом сказал Пришвин. – Куда дальше?

– Останови, – распорядился Постышев. – Хочу я, господа, рассказать вам одну занятную историю. Она короткая, много времени не займёт. Знавал я одного полицейского. Крепкий оперативник был – смелый, решительный. Профессионал высочайшей пробы. Быть бы ему начальником участка, да вот не стал. А почему? Страстишку имел – играл наш герой и из долгов не вылезал. А когда приличные люди поверять в долг ему перестали, взял денег у личностей откровенно криминальных. Что делать, если кредиторы за горло держат…

Андрей видел, как напряглись плечи Пришвина, и почувствовал, что у самого в груди натянулась некая струна. А Пётр Афанасьевич продолжал, только тон его из расслабленно-повествовательного вдруг превратился в твёрдый и острый, как нож хирурга:

– Михаил Васильевич, ты вчера поутру Николая Скороходова видел?

Пришвин дёрнулся, сделал движение в сторону дверцы, но Мешанин, не убиравший руки со спинки, хлопнул ладонью по коже сидения резко и звонко. И этого предупреждения – не дёргайся, дескать, братец, не сучи ножками, я из тебя одной левой котлету сделаю – хватило. Пришвин обмяк, на шее выдавились крупные капли пота.

– Так что – видел? – напирал Постышев.

– Видел… – просипел унтер.

– Как это произошло? Что он тебе сказал?

– Я отправился в участок пораньше, были незаконченные дела. А тут Скороходов бежит, запыхался весь. Я пошутить хотел, мол, что фамилию отрабатываешь, а он за лацкан меня прихватил и шипит в лицо: «Найди Постышева, передай – объекты едут на вокзал», и припустил дальше…

– И вы, Михаил Васильевич, так и сделали? Нашли меня, передали сообщение?

– Нет, – глухо ответил Пришвин. – Я передал информацию людям Нужды.

– Николая ты убил?! – свистящим шёпотом спросил Постышев. Даже Сосновцеву стало не по себе – сейчас достанет особист из кармана «макара» из далёких будущих времён и всадит предателю пулю в затылок, без всякого суда и следствия…

– Нет! – взвыл Пришвин. – Христом Богом клянусь, не я! – И тут же сник, начал всхлипывать: – Хотя догадывался, конечно, что это они Кольку пролёткой переехали… Никогда себе не прощу…

– И сидельцев из тюрьмы вывезти тоже ты помог? Экие наглецы, дружки твои, один из них Потаповым не постеснялся назваться! Знаешь, что все арестованные в овраге лежат, мёртвые? Бандиты, конечно, но умереть должны были по-людски, после суда и следствия, чтоб вся правда наружу выплыла. А не по-скотски, хоть и жили как звери…

Пришвин тихо заскулили. Постышев только сплюнул в сердцах.

– Способ связи с бандитами? – резко спросил Мешанин.

– На Троицкой улице домишко есть, да… – давился словами полицейский. – В любое время в ставенку стукнуть можно условным образом, выйдет человечек. Ему всё и говоришь.

– Кто поручил передавать информацию о Сосновцеве?

– Матвей Скряга свёл с вольным художником, Анарионом Локтевым звать. Сказал, выполнишь поручения этого господина, весь долг тебе спишем. А уже тот повелел – всё, что касается Сосновцева и Селивёрстова должно незамедлительно становиться известным ему. Ты, дескать, часто в полиции толчёшься, приставу помогаешь. Много слышишь, много разумеешь. Так и будь к начальству поближе. Закончим дело, ты меня больше не увидишь.

– То-то, любезный, ты утром ухо вострил, когда мы с Фомой Потаповичем ситуацию обсуждали, – заметил Постышев. – Ловок, шельмец! Я ещё про вылазку нашей парочки не знал, филеры докладывали, мол, окна настежь, и музыка играет. Никодим Митрофанович, что за фокус?

– Да сработал я механизм как-то от безделья, – сконфуженно пробормотал штабс-капитан. – На патефоне пластинку ставит при помощи системы рычагов и пружинных часов. Безделица, чтоб лишний раз в залу не ходить…

– Механизм, безделица… – передразнил Постышев. – Вот и сыграли нам музычку, чуть похоронным маршем всё не обернулось. Будь моя воля, посадил бы вас обоих в камеру, – не на шутку рассердился специальный агент. – Ну да ладно, до вас ещё доберёмся. А вот Мишенька наш – хват. Недаром я тебя за профессионализм ценил. Я ведь Русланова лишь упомянул, в порядке бреда, так сказать. А унтер уже выводы сделал, да безошибочные! И передать умудрился. Это когда в банк отпрашивался?

Пришвин подавленно молчал. Глова его склонилась на грудь, дышал он тяжело, со всхлипом.

– С кем ещё знакомил Локтев? – жестяным голосом спросил Мешанин.

– Ни с кем. Деньги давал Скряга, два раза виделся с Локтевым. Один раз художник упомянул голландского купца. Мы у Троицкого вала повстречались, он и ляпнул, мол, самый жирный гусь тут рядышком обитает, на Безымянной. Из его кармана все денежки и сыплются. Но сам я того купца не видал… – И следом заголосил, давясь слезами: – Ваше высокоблагородие, Пётр Афанасьевич, пощадите! Бес попутал! Всё что знаю – расскажу! К картам, будь они неладны, вовек не притронусь! Отслужу, кровью грех смою – только пощадите!..

Мешанин коротко и жёстко стукнул Пришвина по шее, – всё той же левой, не меняя позы, – а Постышев произнёс ледяным тоном:

– Ты спрашивал, куда ехать? Так на Безымянную, Мишенька, и езжай. Угадывай дом своего голландца. Очень он нас интересует…

Анарион Локтев после перестрелки в лесу не бросился вместе с ватажниками вдогонку за беглецами. Резонно рассудил, что не его это, агента, дело – трястись на тарантасе по кочкам с посвистом и молодецким гиканьем. Вместо этого он быстро спустился к реке, сел в лодку и скоро был на левом берегу. Издали пронаблюдав захват бандитов спецназовцами, шпион отправился в единственное, как он думал, безопасное место. Пока безопасное – к резиденту.

Домик на Безымянной улице ничем не отличался от других похожих строений – одноэтажный, оштукатуренный, без помпезных колонн и прочих архитектурных излишеств, и со скромной вывеской «Торговая контора Де Фриз». Отворил сам минеер. При виде агента брови его полезли на лоб, но в прихожей Штосс смолчал. Зато проводив гостя в свой кабинет, дал волю чувствам.

– Ну как так можно, господин Локтев! Сколько раз говорено, сюда ко мне не приходить. Только если самый крайний случай…

– А сейчас и есть крайний случай, – оборвал его агент. – Такой крайний, что дальше некуда. Акция с похищением визитёра провалилась самым позорным образом. Для начала, эти тупицы, ватажники Нужды, перепутали объекты. Правда, против нас сыграл непредвиденный фактор, отставник с учителем за каким-то рожном вздумали поменяться одеждой. А исполнители имели приказ: брать штатского в плаще. Вот и вышло – притащили на правый берег тело, глядь, а это не тот.

– Что, трудно было описать объект более детально? Дать словесный портрет, например?

– А вы попробуйте, пообщайтесь с этими дуболомами! Раскроить кому-любому башку – это мы за милую душу, а запомнить, как выглядит человек – не в состоянии. В общем, пришлось перестраиваться на ходу. Удалось выманить учителя на правобережье, но тот оказался не прост. Не по воде приплыл, а прилетел по воздуху.

– На дирижабле?! – поразился Штосс.

– Кабы так! Уж военный дирижабль мы бы всяко обнаружили заблаговременно. Нет, как утверждал наблюдатель, оставленный у реки, он спустился на парашюте! При этом ни одного летательного аппарата поблизости не было! Как ему такое удалось, знают только черти в аду…

Анарион с ожесточением снял перчатки, буквально сорвал их с рук, и швырнул на конторку резидента. Тот вздрогнул.

– Но и тогда ещё можно было организовать встречу, всё-таки дозорный опередил учителя, предупредил о его приближении, – продолжил художник. – Всё испортил Космач, второй помощник Нужды после Скряги. Но Матвей обладал хотя бы какими-то мозгами, а у этого кроме гонора и лютой злобы на весь свет ничегошеньки за душой не было. Начал тянуть одеяло на себя, примерять роль командира, хамить… А вы, минеер, знаете – я хамства не терплю! Дошло до того, что этот ублюдок направил на меня револьвер. А учителю только того и надо… В общем, визитёру удалось освободить товарища, и вместе они бросились наутёк. Не буду утомлять вас подробностями, перейду к главному. Ватажники преследовали беглецов, и загнали бы их у моста, но вмешались… как вы думаете, кто? – Агент выдержал эффектную паузу. – Жандармский спецназ! Теперь вам ясно, какого уровня игроки вступили в партию?

– Что вы предлагаете? – спросил побледневший резидент.

– Сматывать удочки! Делать ноги! Тикать, пока хвост не прищемили! Или как вам ещё будет понятнее?

– Это невозможно, я не могу всё бросить и уехать! У меня обязательства перед Кайзером Вильгельмом…

– К дьяволу вашего Кайзера! – вне себя вскричал Локтев. – Вы разве не понимаете – скоро эти ребята будут здесь! И начнут задавать очень неприятные вопросы. Вы даже не обладаете дипломатическим статусом, всего лишь шпион, под крышей торговой конторы. По законам Российской Империи вас повесят, и международное право будет на их стороне!

Агент нервно прошёлся по кабинету.

– Не хотите уезжать, чёрт с вами. Оставайтесь, выполняйте свои обязательства. Только дайте обещанные рекомендательные письма, и я ближайшим поездом отправлюсь в Москву. А оттуда без промедления – в Берлин.

Он подошёл к окну, слегка отодвинул занавеску, обозревая улицу. Картина, открывшаяся взору Локтева, не на шутку испугала его. По проезжей части катил большой чёрный автомобиль, катил медленно, будто седоки высматривали что-то, разыскивали определённый дом. Но ещё хуже было то, что Анарион, пользуясь своим отличным зрением, легко определил личность водителя. Это был унтер-офицер полиции Пришвин, его контакт. Рядом с Пришвиным сидел офицер в жандармском мундире.

Вот машина затормозила и остановилась. Аккурат напротив конторы Де Фриза. Из салона выбрался грузный господин в видавшей виды визитке, осмотрелся безразличным взглядом, и махнул рукой. Тут же в поле зрения возник конный городовой. Господин что-то сказал ему, помахав перед конской мордой зажатым в кулаке предметом. Жетон! Он показывает жетон, догадался Локтев. Городовой тут же пришпорил коня и поскакал вдоль улицы, господин же неспешно направился в противоположном направлении. Увиденного было достаточно.

– Кажется, мы опоздали, герр оберст. Не знаю, как будете выпутываться вы, а мне необходимо немедленно скрыться. Имейте в виду, вы должны передать мне документы и рекомендации. Если не вы, то ваши помощники. Я знаю, у вас тут целая сеть! Если попаду в лапы контрразведки, ни минуты молчать не буду. Выложу про вашу деятельность всё, что знаю. Прощайте.

С этими словами Анарион бросился к чёрному ходу, расположение которого было ему хорошо известно. Проскочив кладовку, заваленную тюками шерсти, он ухватился уже за дверную ручку, намереваясь распахнуть её рывком, но та неожиданно легко подалась, будто некто толкнул створку снаружи. А в следующий миг зубодробительный удар опрокинул вольного художника на тюки с первоклассной английской шерстью, и свет для него померк.

Резидент проводил бывшего агента ненавидящим взглядом. «Шайзе, с кем приходится работать! – подумал он. – Беги, унтерменш, будет тебе и рекомендация под ребро, и документ на местное кладбище. В ближайшее время!» Но мысли его прервал стук открываемой входной двери.

Они входили по одному. Подтянутый, худощавый офицер в жандармском мундире, с аккуратно расчёсанными на пробор пепельного цвета волосами, и такими же, будто золой присыпанными глазами. Полицейский унтер со знакомой мордой – Пришвин! наймит окаянного живописца! – с идиотской улыбочкой на губах. Следом – плечистый молодец с редкими здесь – щёточкой – усами и твёрдым взглядом серых глаз. И наконец, господин с круглыми как у совы глазами и пушистыми бакенбардами, державший спину так, словно аршин проглотил.

Бакенбарды у последнего визитёра смешно топорщились и развевались, вот только Герману Штоссу было не до смеха. Догадывался он, чем для него может закончиться подобный визит. Однако посмотрел на гостей надменно, мол, я вас не звал, с чем пожаловали?

– Господин Де Фриз? – благожелательно спросил офицер.

– С кем имею честь? – процедил «купец».

– Оперативный сотрудник Главного управления военной контрразведки Генштаба капитан Мешанин. Эти господа со мной. Однако, как я посмотрю, здесь кое-кого не хватает…

– Кого же? – любезно осведомился Де Фриз. – Больше здесь никого нет.

– Думаю, вы ошибаетесь, – скупо обозначил улыбку капитан.

Тут дверь, ведущая в кладовку, распахнулась, и вошёл грузный господин невысокого роста, в простой визитке и котелке. Единственное, что бросалось в глаза, это шикарные, расчёсанные бакенбарды вразлёт. Но не эта мужская гордость приковала взор Де Фриза. На вытянутой руке, словно тряпичную куклу, господин тащил художника, не испытывая при этом, судя по всему, ни малейшего затруднения. Голова агента болталась из стороны в сторону, ноги волочились по полу, время от времени он нечленораздельно мычал.

– Экий шельмец, убежать хотел! – простодушно заявил господин. – Уйти, значит, не попрощавшись. Еле на выходе перехватил. Ваш, господин Де Фриз?

– Э-э-э…

– Что смутились, господин купец? Не знаете этого человека? Так, может, он вор? За шерстью повадился, негодник. Да нет же, это человек творческий, сразу видно. Художник, быть может, или музыкант. Имя не напомните?

– Однако вы незнакомы, – озаботился Мешанин. – Позвольте представить, Постышев Пётр Афанасьевич, специальный агент Особой комиссии при Губернском жандармском управлении. Вот какие гости к вам сегодня, господин Де Фриз.

– Мишенька, голубь мой, а знаком ли тебе сей господин? – проворковал Постышев. – И если да, то при каких обстоятельствах познакомились?

Пришвин застыл в углу. Казалось, будь это возможно, он вжался бы в стену, растворился в побелке. Но особист не отставал: «Ну, говори, голубь. Да как на духу». И унтера прорвало: захлёбываясь, искательно заглядывая в глаза то Постышеву, то Мешанину, повторил всё в присутствии шпионов. И про долги, и про вербовку его художником, и про задание следить за Сосновцевым с Селивёрстовым.

Анарион потихоньку пришёл в себя, и теперь с ужасом смотрел на объекты слежки. Почему-то именно присутствие визитёра и штабс-капитана вгоняло его в ступор, повергало в шок. Чувство было почти мистическим, быть может потому, что и того, и другого он хотел уничтожить, но не смог. И вот теперь несостоявшиеся жертвы явились, словно ангелы мщения – для того, чтобы обвинять.

– Господин Локтев, вы подтверждаете сказанное бывшим унтер-офицером полиции Пришвиным? – проскрежетал Мешанин.

– Я не знаю этого человека и не понимаю, о чём он говорит, – слабым голосом пробормотал Анарион. – Я вольный художник, лояльный подданный Российского императора. Я протестую!

– Я также не понимаю, господа, на каком основании вы вломились в мою контору, – приободрился Де Фриз. – У меня законная торговля, все бумаги в порядке, и я знать не знаю никаких художников, унтер-офицеров, и прочих личностей, не имеющих отношения к шерсти… И уж совсем непонятно, чем моя скромная персона могла заинтересовать такие серьёзные организации как контрразведка и отдел по выявлению визитёров. Я требую консула королевства Нидерландов!

– Будет вам и консул, – усмехнулся Мешанин. – Только боюсь, в реестрах королевства Нидерландов данных на купца Де Фриза не сыщется, либо они не будут соответствовать истине. В то время как в тайных списках германской разведки можно почерпнуть много интересного о некоем Германе Штоссе, действующем шпионе.

– У вас нет доказательств! – пискнул Штосс.

– Есть, господин Де Фриз, есть у нас доказательства, и они будут вам представлены. Что до вас, господин Локтев, – обернулся офицер к художнику, – вы обвиняетесь в похищении подданного Российской империи, покушении на убийство человека, принявшего подданство Российской империи, и сотрудничество с незаконной группировкой, проще говоря, с бандой Фёдора Нужды, уголовного преступника. Свидетели означенных деяний присутствуют тут же и могут подтвердить мои слова, не сходя с места. – Неожиданно поручик прянул к агенту и гаркнул ему в лицо: – Отвечайте немедленно, вы получали от Де Фриза поручения разведывательного характера?! Да или нет! Ну, говорите!

Переход на крик – после монотонного, размеренного зачитывания прегрешений – был столь страшен, что Локтев не выдержал:

– Да! Это он, всё он!.. Никакой он не голландец – фриц, колбасник, германский лазутчик! Приказывал, принуждал, обещал увезти в Германию! Я всё скажу!

Тут дверь распахнулась, сверкнула белозубая улыбка на румяном лице поручика Севастьянова:

– Я вовремя, господа?

Следом за своим командиром в помещение втягивались ладные спецназовцы с карабинами наперевес.

– Как нельзя более кстати, господин поручик, – откликнулся капитан Мешанин. – Забирайте этих субчиков. Более детальный разговор состоится в другом месте.

Под бряцание оружием и стук каблуков арестованных вывели вон.

Кабинет Постышева оказался подстать хозяину – такой же простоватый, без претензий, обставленный на спартанский манер, но одновременно наполненный духом старого сыскаря. Его хитростью, ловкостью, умом – так показалось Сосновцеву. Они с Селивёрстовым сидели на старом продавленном диване, в углу – стол, за столом Пётр Афанасьевич. Высились у стен стеллажи с книгами, вот, пожалуй, и всё. Да, ещё чайная тумбочка – со спиртовкой, чайником и коробочками с сахаром и печеньем.

За окном стояла ночь. В полнакала горела лампа. Постышев был задумчив:

– Что ж, господа, дело о шпионаже будет разбирать соответствующее ведомство. Я уверен, они раскрутят шпионскую сеть фальшивого фламандца. А теперь, Андрей Павлович, проясните мне, дураку старому, за какие такие коврижки гонялась за вами иноразведка? Да не просто гонялась, жизней человеческих не жалела. Это последняя вам возможность исповедоваться, в противном случае едем в Коллегию.

Андрей посмотрел на штабс-капитана, тот согласно прикрыл глаза. Сосновцев достал страницу из журнала, заблаговременно извлечённую из-под подкладки, и положил на стол перед особистом.

– Что сие значит, – спросил Постышев, рассматривая рисунки.

Андрей коротко, но чётко и доступно объяснил суть новации. Показал – вот реактивный снаряд. Все составляющие для его изготовления можно подобрать. Инженеры рассчитают размеры, диаметр сопла, прочие технические тонкости. Вот установка залпового огня такими снарядами, тоже ничего чудесного. Что не написано в статье, специалисты наверняка смогут просчитать сами. Главное, будут знать – такая штука существовала и действовала.

– Это работает? – спросил Постышев.

– Ещё как! – ответил Сосновцев. – Подобные установки, называемые реактивной артиллерией, были чрезвычайно эффективны во время большой войны и наводили ужас на врага. Да и в том времени, откуда появился я, они сохранились, усовершенствовались и считаются мощным оружием.

– Здесь нужны инженеры и учёные, чтобы разобраться детально, что к чему. И те, и другие в Правовой коллегии найдутся.

– Ваше высокоблагородие, – вступился Селивёрстов, – ну неужели мы не можем передать эти знания напрямую военным? Вы же знаете, как Коллегия относится к новациям из будущего. Осторожно, с опаской… Будут проверять и мурыжить информацию годами.

– И правильно сделают, – отрубил Постышев. – Вы тоже немного в курсе, Никодим Митрофанович, накладки уже случались.

– Но здесь-то всё прозрачно, – не сдавался штабс-капитан. – Я не артиллерист, и то понимаю, как это будет работать. И какой это козырь на полях сражений. И мощность, и дальнобойность!..

– Вот насчет дальнобойности, к примеру, вам могут возразить. Нынешняя артиллерийская наука считает предстоящие войны битвой трёхдюймовок на близком расстоянии. Я случайно оказался в курсе вопроса. Разбирали одно дело, пришлось пообщаться с пушкарями. И это только первое «но», пришедшее в голову мне, неспециалисту. А знатоки столько вопросов накидают, что в них и артиллерист будущего утонет. Я догадываюсь, почему вы стремитесь отдать информацию в военное ведомство – не хотите расставаться с другом. – Он посмотрел на Сосновцева. – Знаете, что Коллегия вцепится в него мёртвой хваткой, а там и до изоляции недалеко. Да, теперь мне многое понятно: почему молчали, бегали, в Москву рвались на свой страх и риск… Хотели схему прямо в рученьки наших пушечных дел мастеров вручить? Зря, господа. Если бы не ваша самодеятельность, был бы жив Коля Скороходов. Проводник в поезде, ни в чём не повинный человек. Не подвергалась бы опасности семья Русланова. Об этом вы подумали?

Друзья молчали. После сказанного авантажное приключение, предпринятое из благородных побуждений, оборачивалось чистой воды авантюрой. В худшем значении этого слова. Да ещё и с человеческими жертвами.

– Ну да что уж теперь… – вздохнул Постышев. – Сделанного не воротишь. Новация пойдёт по инстанции, как тому и положено. И разговора с экспертами вам, Андрей Викторович, не избежать, но временно беседа эта откладывается. И дело вот в чём.

Особист сделал паузу, снял со спиртовки чайничек. Разлил в крохотные чашечки ароматную жидкость.

– Пейте, господа. Не вам одному, Никодим Митрофанович, редкие сорта чая из второй столицы присылают, – хитро прищурился он на Селивёрстова. – Мы тоже не лапотники какие. Итак, для более полного понимания обстановки… Прошлой ночью я получил донесение, что из тюрьмы вывезены, будто бы по распоряжению пристава Чихова, бандиты, участвовавшие в нападении на поезд. Распоряжения такого Чихов не отдавал. Естественно, начали розыск преступников. Трупы нашли под утро, в овраге, на землях Ямской слободы. Поскольку нападение предпринято, в том числе, и на визитёра, то есть на вас, Андрей Павлович, я рапортую о случившемся в Петербург. В ответ Дронов сообщает, что к нам уже выехал ночным поездом опер военной контрразведки, и поднят в ружьё взвод роты специального назначения Главного жандармского управления. Тут филеры докладывают, что особняк в Зелёном переулке пуст. Мы советуемся с Чиховым. Догадаться, что вы отправитесь к Руслановым, было не слишком трудно, но господа, я всё ещё надеялся на ваше благоразумие. Мысли не допускал, что вы подвергнете девушку и её отца опасности!

Борцы за российскую реактивную артиллерию потупились.

– А Пришвин постоянно крутился рядом, предлагал услуги. И, чёрт его дери, опередил-таки нас! После смерти Скороходова у меня на сердце скребли кошки. Пытался Николай в тот день спросить что-то, да я отмахнулся, думал – успеется. Очевидно, узнать хотел Коля, дошло ли я его устное сообщение через унтера. А потом эта история с арестантами. Я поднял старые связи, активизировал законсервированного агента, но данные, что Пришвин играет, и деньги берёт от бандитов, получил слишком поздно. Едва успели на берег Клязьмы, где уже разыгралось форменное сражение. Андрей Павлович, вы дедка помните, что телегой вам выезд перегородил?

– Конечно, я ещё тогда удивился, куда старый подевался?

– А дедок ли это был?

– Ну… – задумался Андрей, – седой, сгорбленный. Лошадёнку свою худую понукал, знаете, как старые люди это делают – неспешно так, будто с усилием…

– А в телеге-то лежали не дрова на зиму, и не сено, а вооружённые бандиты. Не кажется странным?

– Кажется, – согласился Андрей. Теперь и ему показалось, что было в деде что-то не то. Впрочем, может всему виной дар убеждения Постышева? А тот продолжал:

– Личность Фёдора Нужды на сегодняшний день остаётся загадкой. Мышление насквозь криминальное, отличные организаторские способности, удивительная способность к перевоплощению. Никто не берётся достоверно описать его внешность. Да что внешность, даже определить сословие не могут. Один источник убеждён, что он из крестьян, другой клянётся – бывший банковский служащий, третий и вовсе божится, что Фёдор из солдат, службу нёс в гренадерах. Кому верить? Первые громкие дела имёют тринадцатилетнюю давность, но до этого его никто не знал. Ни где родился, ни где крестился. Появился как ниоткуда, и в криминальной среде слывёт фигурой легендарной и загадочной. Сколотил банду и принялся грабить. Да так ловко и умело! Со временем Нужда подельников своих сдаёт полиции. Так или иначе, но все они оказываются кто на каторге, кто на виселице. А кого находят с перерезанным горлом в канаве. Те, что живы остались, про главаря молчат, боятся. Время от времени Нужда пропадает, потом появляется с новой ватагой – и за старое. Поймать его при такой стратегии полиция не может. Какие-нибудь мысли рождаются?

– Он из наших! – оторопело выпалил Сосновцев. – То есть, я хотел сказать – из визитёров!

– Вот, и я так думаю, – согласился Постышев. – И оттого, что бандит до сих пор не попадал в поле зрения нашей комиссии, он вдвойне, втройне, в сто крат опаснее. А вы, Андрей Павлович, последний, кто видел его во плоти. К тому же, вы – визитёр, возможно, вам понять, а главное – узнать его будет легче. Возьмётесь помочь?

– После того, что вы нам рассказали, отказаться было бы полным свинством, – с чувством ответил Сосновцев.

Селивёрстов лишь одобрительно крякнул.

– Дело вот в чём. В настоящее время из Сибири в Москву поездом перевозят большую партию алмазов. Естественно, вагон с драгоценностями находится под усиленной охраной, в пути следования завладеть ими не представляется возможным. Остановки состав делает короткие, только для дозаправки водой и углем, но во Владимире он задержится. Ювелир Куприянов заключил договор с Горным Департаментом о продаже небольшого количества камней для собственной мастерской. А банда Нужды в последние годы очень интересуется драгоценными камнями, отметилась несколькими налётами на ювелирные магазины и мастерские, и не только во Владимире, наладила связи с киевскими нелегальными ювелирами. Так вот, в полиции появилась оперативная информация, что бандит заинтересуется грузом. Чихов считает, что Федька не упустит такого шанса. Вскрытие вагона, длительная остановка – всё это узкие места в охране алмазов. Фёдор должен появиться на вокзале. И эта редкая возможность схватить лиходея. Нужно лишь с точностью его опознать. Возьмётесь, Андрей Павлович?

– С чего начнём? – спросил Сосновцев.

Начали с совещания у Чихова ранним утром. Пристав прохаживался по кабинету, под его грузными шагами поскрипывали половицы. Постышев и Сосновцев сидели на диване, румяный поручик Севастьянов пристроился у окна с папиросой. Напросился на совещание и Селивёрстов, доказав Постышеву, что он с самого начала в теме и может оказаться полезен, хотя бы советом. Да и злополучного деда он тоже мельком видел.

– Итак, господа, что мы имеем, – рассудительно начал Чихов и огладил роскошные усы и бакенбарды. – По сути, весь состав – это локомотив с тендером, вагон охраны, запломбированный вагон с грузом и ещё один, замыкающий вагон охраны. Из Нижнего Новгорода он уже вышел, ходу до Владимира четыре часа. Однако со станции Придорожная, что в шестидесяти километрах от Нижнего, по путевому телеграфу сообщили, что в локомотиве обнаружились какие-то неполадки. До Владимира он ещё дотянет, но здесь паровоз необходимо поменять. Заблаговременно на станцию должен прибыть Куприянов. Его встретят: начальник станции Владимир-Товарная, представитель Горного Департамента, имеющий право вскрыть пломбы и изъять часть груза, и полицейский чин, назначенный мною.

Пристав сделал паузу и оглядел присутствующих.

– А локомотив когда менять будут? – поинтересовался Постышев.

– Всё будет сделано одновременно. Пока ювелир встречается с комиссией, предъявляет бумаги, пока они отбирают часть алмазов для ювелира, паровоз заменят. Как только процедура будет закончена, состав тронется в путь.

– Честно говоря, я пока не вижу возможности выкрасть драгоценности, – проговорил Севастьянов. – Среди бела дня, из вагона, оцепленного взводом охраны, когда всё контролируется… Только если путём прямого вооружённого нападения. Что, Нужда развяжет на вокзале маленькую войну? Я, конечно, скрытно размещу вокруг ребят из своего взвода, но появление бандитов кажется мне сомнительным.

– Не нужно недооценивать изобретательность этого преступника, Илья Фомич, – ответил Постышев. И повернулся к Чихову: – Куприянов приедет один?

– Нет, с ним будут приказчики, в том числе и вооружённые. Ведь с вокзала ювелир повезёт купленные камни самостоятельно.

– Куприянова мы знаем, всех его приказчиков – нет. Не появится ли у бандитов возможность сделать подмену? Я бы Амвросий Потапович, послал людей проследить за ювелирами – от дома до вокзала. На всякий случай.

– Будет сделано, Пётр Афанасьевич, – ответил пристав. – А где мы расположим нашего опознавателя?

– Где-то поблизости, чтобы Андрею Павловичу были хорошо видны все участники сделки. Особенно со стороны ювелиров. Если ждать подвох, то именно от них.

– Согласен, – покивал Чихов, – и чтоб рядом находился Илья Фомич. Будет что подозрительное, вы сразу подаёте знак своим бойцам. А те пусть не церемонятся, скрутят голубчиков, и на дознание. Думаю, господину поручику и господину Сосновцеву имеет смысл прямо сейчас съездить на будущее место проведения операции и хорошенько оглядеться.

– Слушаюсь, – подтянулся Севастьянов.

В это время в дверях появился унтер и доложил, что господину приставу прислали срочную, важную депешу.

– Кто прислал? – спросил Чихов.

– От господина Куприянова, ваше высокоблагородие, – отрапортовал унтер. – Принёс посыльный, на словах велел передать, что ответа не требуется.

– Свободен, – отпустил унтера пристав, вскрывая конверт. Прочёл текст на листке и положил на стол. – Новая вводная, господа. Господин Куприянов просит его извинить, но самолично на вокзал прибыть не сможет. Неожиданно занемог, пишет, отравился несвежей рыбой. Вместо себя пришлёт старшего приказчика Станислава Ковальского, которого дополнительно снабдит письмом и доверенностью на проведение сделки. Почерк Куприянова, я его узнаю.

– Стал быть, на вокзал явится совершенно неизвестный нам человек, да ещё в окружении вооружённых помощников, – подытожил Постышев. – Для меня нет сомнений, господа, это комбинация. Не знаю, какой дальнейший план у похитителей, но всё это неспроста.

– Я должен быть рядом с этими людьми, – неожиданно для себя выпалил Сосновцев. – Лучше всего, в группе встречающих.

– Вы представляете, как это опасно?! – вскричал Селивёрстов. – Мы его видели на мосту, но и он нас тоже! А если бандит вас узнает?…

– Тем не менее, ни вы, Никодим Митрофанович, ни Андрей Павлович, не можете внятно описать старика, выведшего телегу на мост, – возразил за Сосновцева Постышев. – А ему было тем более трудно рассмотреть ваши лица, на несущемся мотоцикле-то! И потом, неизвестно, кто приедет на вокзал. Быть может, действительно приказчик Куприянова, и мы дуем на воду. Но уверенность у нас должна быть железная. Или хотя бы близко к этому. Мне нравится идея Андрея Павловича.

– Оденем вас полицейским, господин Сосновцев, – задумчиво проговорил Чихов, оглаживая бакенбарду. – Фуражку наденете, козырёк надвинете пониже, на глаза. Держаться нужно по возможности незаметно, за спинами начальника станции и чиновника Горного Департамента. Молодцы Севастьянова будут поблизости, если что – вмешаются. Я думаю, такое сработает.

– Тогда и меня введите в состав группы! – выпалил Селивёрстов. – Могу нарядиться железнодорожником, могу – пожарным, кем угодно, но я должен быть рядом!

– Это уже перебор, Никодим Митрофанович, – мягко возразил Постышев. – Никто не сомневается в вашем желании помочь товарищу, но в процедуре участвуют три человека. Это обычный протокол, и Нужда может знать об этом. Увидит издали, что к встрече подготовились, может не подойти вовсе. Ищи его тогда по вокзалу.

– Хорошо, но я буду поблизости, – пообещал Селивёрстов.

– Да уж, господин штабс-капитан, – хохотнул поручик, – найдём мы вам местечко. В первом ряду, а то и среди действующих лиц…

9. Приключения на железной дороге

Сосновцеву подобрали полицейский китель, шаровары и сапоги. Тужурку, укороченное пальто, с таким же красным кантом по карманам, обшлагам и рукавам, как и на кителе. Особенно тщательно примеряли фуражку, чтобы она козырьком затеняла верхнюю часть лица, но смотрелась бы естественно. К форме полагался ремень и кобура. Тут между Постышевым и Селивёрстовым возникли разногласия – стоит ли давать Андрею оружие? Отставник настаивал на револьвере, мол, негоже в такое опасное предприятие пускаться безоружным. Постышев не соглашался, ссылаясь на уложения и инструкции.

Спор прекратил Севастьянов, заявив, что пустая кобура выглядит не так, как снаряжённая, не так-де оттягивает ремень, имеет другой объём, и прочее. Опытный человек такие детали сразу подмечает. Поэтому револьвер визитёру нужно дать, а вот патроны – не обязательно. Опыта у человека в таких делах нет, вдруг пальнёт сгоряча? Так Андрей стал обладателем незаряженного нагана.

Скоро Сосновцев в компании с Севастьяновым и Селивёрстовым прибыли на вокзал. Последовали мимо перрона, прошли по-над путями и очутились на дебаркадере около ста метров в длину и глубиной метров тридцать. Сзади громоздились склады и пакгаузы, между ними высились штабеля каких-то ящиков и упаковок. Всех грузчиков и прочих служащих заблаговременно удалили, помещения закрыли. Свободного пространства оставалось не так много, но поручик заверил, что этого достаточно.

– Своих парней я расположу за этими навалами, – указал он на штабеля. – Примерно здесь остановится вагон с алмазами, стрелки охраны выстроятся шеренгой вдоль него. А вот тут вы встретите приказчиков Куприянова. – Рассказывая, Севастьянов всё показывал на местности. – Ювелиры окажутся между стрелками и моими спецназовцами. Если что, возьмём их в клещи. Учтите, путейцу и горняку о возможности налёта не сообщали. Гражданские люди, могут своим поведением выдать засаду. Это, конечно, риск, но иного выхода нет. Мои спецы вмиг спеленают кого угодно, подайте только знак. Думаю, обойдётся без жертв.

– Как я дам вам знать о своих подозрениях? – спросил Андрей.

– Если этот Ковальский, либо кто-то из его сопровождающих вам не понравится, скажете: «Покажите ещё раз ваши бумаги, господин Ковальский». Вы полицейский, имеете право дотошно смотреть документы и перепроверять. Это будет условной фразой, говорите громко. Мы тут же навалимся и возьмём голубчиков.

– А где буду я? – встрял Селивёрстов.

– Рядом со мной, – ответил поручик. – И никуда от меня не отходить, слушать мои приказы. Только на таких условиях, господин штабс-капитан, я позволю вам участвовать в операции. Даже если вы узнаете фальшивого старика с моста, всё равно ждём подтверждения от Андрея Павловича.

– Хорошо, – хмуро согласился отставник, хотя такой вариант ему явно не слишком понравился.

– Внимание, господа, вот и остальные участники встречи, – молвил Севастьянов.

К ним приближались двое. Один невысокого роста, грузный, в шинели и фуражке железнодорожника. День выдался погожий, светило неяркое осеннее солнце, но было прохладно, дул холодный, порывистый ветер. Несмотря на нежаркую погоду, на щекастом лице путейца выступал пот, который он вытирал время от времени клетчатым платком. Было заметно, что человек взволнован предстоящим событием – выгрузкой драгоценностей.

Сосновцев, которому вначале не понравилось, что членов комиссии не оповестили о возможной угрозе, теперь подумал, что спецназовец, пожалуй, не так уж неправ. Знай щекастый, что может произойти, пот лился бы с него ручьём, и руки бы тряслись. Ничего, бог даст, всё обойдётся…

Второй, в форме горного инженера, был, напротив, высок и худ. На костистом невозмутимом лице выделялись пышные усы. Он представился первым:

– Начальник Владимирского губернского отделения Горного Департамента Ларионов.

– Начальник станции Владимир-Товарная Кречетов, – вторил железнодорожник.

Представились и Сосновцев с Севастьяновым. Никодим Митрофанович отмолчался за спиной поручика.

– О, взвод спецназа жандармерии?! – удивился Ларионов. – Такого раньше не бывало! Вы ждёте подвоха, господа? Продажа по договорам небольших партий камней в пути следования практикуется давно, всегда обходились своими силами. Вагон хорошо охраняется…

– Не могу знать, ваше высокоблагородие, – ответствовал с каменным лицом поручик, сообразив, что начальник губернского отделения Горного Департамента должен быть в чине восьмого класса по табели о рангах. – Его превосходительство обер-полицмейстер распорядился включить в состав лиц, контролирующих сделку, квартального инспектора полиции и прикрыть силами моего взвода. Я лишь выполняю приказ.

Упоминание обер-полицмейстера подействовало, вопросов больше не возникало. Только начальник станции нервно утёрся платком.

– Через сколько времени пребудет состав? – уточнил Селиванов.

– Прибытие через тридцать минут. Поезд идёт по расписанию, – ответил Кречетов.

– С минуты на минуту должен появиться Куприянов, – добавил Ларионов.

– Куприянова не будет, – возразил поручик. – Мастер занемог, сообщил в полицию, что пришлёт доверенного человека, старшего приказчика Ковальского. Со всеми необходимыми бумагами. Мы с помощником, – Севастьянов кивнул в сторону Селивёрстова, – понаблюдаем со стороны. А вы делайте свою работу, господа.

Они остались на продуваемом дебаркадере втроём – натянутый как струна Сосновцев, невозмутимый, кутающийся в шинель Ларионов и обильно потеющий Кречетов. Минуты текли, ювелиры не появлялись. До прибытия поезда оставалось всё меньше времени. Вот уже стало возможным увидеть султан дыма от приближающегося локомотива.

– Наш, – проговорил Кречетов. – Конный экипаж можно подогнать лишь с задней стороны дебаркадера, за загородкой. Приказчики появятся с той, дальней стороны площадки.

– Должно быть, приедут в последний момент… – добавил Ларионов.

Так и вышло. Паровоз из далёкой Сибири призывно загудел. Навалился грохот колёс, встречающих обдало волной тёплого воздуха, пахнуло разогретым металлом и угольной гарью. Скрежетали тормозные колодки, останавливая тяжёлый состав…

В этот момент показались трое – на дальнем конце платформы, как и предсказывал Кречетов. Двое держались чуть сзади – в модных широких пальто и котелках, а первый – очевидно, он и был Ковальским – в бежевой тужурке и мягкой шляпе. Приказчики уверенно шагали к чиновникам: сияли начищенные штиблеты, выглядывали по-над отворотами пальто белоснежные стоячие воротнички…

Андрей впился глазами в переднего. Ну нет же, ничего похожего на возчика с моста! Тот был согбенным старцем, двигался замедленно, будто спал на ходу, вяло шевелил кнутом, понукая свою лошадёнку. А этот, хоть и ростом невелик, но – прямая осанка, пружинистая походка, глядит соколом. Разве может человек так разительно меняться? Или он действительно великий актёр?

Те, что сзади, выглядели обычными приказчиками средней руки. Только что одеты хорошо, да в плечах широки. Нечасто у конторских работников такие плечи. Но и это всё объяснимо. Владимир – губернский город, отсюда молодёжь частенько мотается во вторую столицу – Москву, следит за модой. Подобных молодых людей Сосновцев уже навидался в дорогих магазинах и ресторациях, и эти ничем не отличались от прочих. А плечи – так у самого не меньше, хоть и учитель.

Андрей вновь сосредоточился на переднем приказчике, который явно смотрелся лидером в маленькой группе. Нет, он никогда не видел этого человека. Хотя… в какой-то миг показалось Сосновцеву что-то знакомое то ли в походке, то ли… И объяснить-то трудно… Что-то на уровне подсознания, какой-то толчок, будто задели внутри ненароком некую потайную струну, и та зазвенела тревожно. Или это нервы?…

Ювелиры приближались. Уже стало возможным различить стук их каблуков по каменной кладке, но звук этот тут же заглушил грохот кованых сапог. Из вагонов охраны высыпали стрелки, замелькали шинели. Солдаты быстро разобрались и стали частой цепью перед охраняемым объектом. Винтовки со штыками на плече, но в любой момент могут быть пущены в ход. До шеренги было около пяти метров, когда придёт время, строй разомкнётся, пропуская доверенных лиц к вагону с алмазами. Андрей, кстати, в этот круг не входит. Если он не произнесёт условленную фразу, то отойдёт в сторонку. Дальше не его дело…

– Добрый день, господа! – Оказывается, посланцы Куприянова уже подошли вплотную. – Разрешите представиться, старший приказчик Владимира Семёновича Куприянова и его доверенное лицо Станислав Андреевич Ковальский. Со мной помощники, они участвуют в транспортировке груза. Вот документы, доверенность, договор, всё необходимое, – он протянул бумаги Ларионову.

Тот, не глядя, передал паспорт Сосновцеву, сам же принялся изучать договор. Андрей такого не ожидал, хотя всё правильно, он полицейский. Кому же ещё заниматься документами, как ни ему? Так, Паспортная книжка с гербом Российской империи, номер, дата… Всё правильно, у него такой же… Владелец – Ковальский Станислав Андреевич, звание, дата рождения, вероисповедание, род занятий…

– Владимир Семёнович занемог, велел передать глубочайшие извинения и низкий поклон, – продолжал между тем старший приказчик. – Однако мне и ранее доводилось участвовать в крупных сделках…

Сосновцев не слушал, делал вид, что листает паспорт, а сам исподтишка рассматривал объект опознания. Живое, подвижное, симпатичное лицо. Часто улыбается, и ему это идёт. Аккуратные усики. У возчика, кстати, была борода лопатой, но это дело такое – вчера была борода, сегодня её нет. Но всё остальное?! Правильная речь, гордая осанка, по возрасту примерно ровесник Андрею или чуть старше. Директор Мальцевского училища выглядит и держится так же…

Ларионов закончил изучение договора, кивнул, приступил к чтению доверенности. Приказчики за спиной Ковальского не проронили ни слова, стояли со спокойными, даже скучными лицами, передоверив все дела старшему. Тот продолжал что-то говорить…

От состава отцепили паровоз, и тот с протяжным гудком начал отходит малым ходом. На ближней стрелке он повернёт, а справа, вдали, уже виден новый локомотив, двигающийся задним ходом. Его и пристегнут к составу…

Андрей вновь и вновь скользил взглядом по лицу Ковальского. Глаза говорили, что они никогда не встречались, а сердце бунтовало, трепетало в груди тревожно, словно протестовало против выводов зрения. Что, что его смущает?! Почему тоска подкатывает к груди?

Пора было возвращать паспорт, чтобы – если он примет такое решение – успеть сказать условную фразу, попросить документ для повторного досмотра. Говорил уже Ларионов, что-то о том, что всё, мол, в порядке, оформлено должным образом, и можно приступать к изъятию оговоренного количества камней…

Паровоз с неисправностями уже покинул путь, тендером вперёд накатывал вновь прибывший локомотив…

Он или не он? Тот это человек, что был на мосту, а сейчас блестяще играет роль приказчика, или совсем другой? Вдруг это настоящий служащий ювелирной мастерской Куприянова, не имеющий к бандитам ни малейшего отношения, честный, ни в чём не повинный торговец? Но у полицейских была оперативная информация… И что, оперативная, ещё не значит достоверная. Сорока на хвосте принесла. Но почему так тревожно, так невыносимо тоскливо на душе?! Или он просто волнуется, вынужденный решать чужую судьбу?

– Что-то не так с паспортом, ваше благородие? – неожиданно спросил Ковальский и посмотрел в упор.

– Нет-нет… всё в порядке… – окончательно смешался Андрей, подавая Ларионову книжечку с гербом.

– Ну так давайте приступим?… – улыбнулся приказчик. – Время – деньги.

Время – деньги, так разве говорили в начале двадцатого века? А может, и говорили. Сосновцев не знал истории американской поговорки, а Североамериканские Штаты уже вовсю эти самые деньги зарабатывали. Сейчас паспорт передадут владельцу, начнётся сделка, а он отойдёт в сторону, так и не произнеся условную фразу…

Ларионов взялся за краешек документа, но Андрей ещё не отпустил паспорт, глядя на Ковальского. И тут приказчик нервно потеребил мочку уха.

Сосновцев замер, вцепившись в Паспортную книжку. Ларионов тянул её к себе, и, почувствовав сопротивление, удивлённо обернулся к Андрею. А тот держался за документ мёртвой хваткой, не в силах выговорить ни слова и оторвать взгляда от человека в бежевой элегантной тужурке и модной шляпе.

Это был жест Полухина! В школе у доски, не зная, что отвечать, он всегда теребил ухо. И в любой другой трудной ситуации или в минуту принятия важного решения, он всегда так делал. Помниться, ещё смеялись одноклассники: смотри, дескать, Полуха, останется у тебя и вправду пол-уха. Эту привычку бывшего друга он не мог спутать, даже если бы захотел. И следом, как по волшебству, проступили на лице приказчика знакомые черты. Да, так и должен выглядеть Юрка спустя пятнадцать лет!..

На миг мелькнул перед глазами заснеженный берег реки, прозвучал в ушах детский крик: «Андрюха! Помоги! Тону!..»

А в следующий миг лицо приказчика исказилось, быстрым, едва уловимым движением он выхватил из-за отворота тужурки револьвер. Видимо, вся маскировка слетела в тот миг с Андрея, узнавание отразилось в его глазах, потому что лже-приказчик направил оружие прямо ему в лоб.

Дальше сработали рефлексы выживания: пальцы разжались, ноги подогнулись, и тело начало заваливаться вправо. И когда грохнул выстрел, головы Андрея уже не было там, куда целил преступник – пуля просвистела у самого виска. Но Сосновцев рухнул, ноги не держали. Снизу, с настила платформы он видел, как Ковальский-Полухин чуть перевёл ствол и влепил пулю Ларионову между глаз. Голова горного инженера дёрнулась, фуражка с перекрещенными молоточками слетела, но рука так и осталась поднятой, сжимающей фальшивый паспорт. Он так и рухнул – навзничь, с поднятой рукой…

И тут же всё завертелось в какой-то жуткой, сумасшедшей карусели. Приказчики, что до поры безучастно стояли за спиной Ковальского, выхватили оружие. Сбоку к ним метнулись быстрые тени спецназовцев. Стрелки охраны ещё только сдёргивали с плеч винтовки, кода из тендера подъехавшего паровоза, над бортом возник длинный ствол, и тотчас по платформе хлестнула пулемётная очередь. Пули густо прошлись по цепи стрелков, выкашивая их словно серп колосья.

Сосновцев перекатился вглубь платформы, отсюда ему хорошо бы виден ствол, плюющийся огнём, и диковинный, торчащий кверху, загнутый магазин. Кто мог знать, что и «ручник» у них найдётся?! Оставшиеся в живых стрелки сместились к головному вагону, залегли, начали отстреливаться. Но из-за борта тендера появились ещё и ружейные стволы, началась жестокая перестрелка. Пулемётчик продолжал окучивать охранников и не торопился пока переводить огонь на платформу. Спецназовцы тоже не спешили с захватом преступников, прикинувшихся купцами.

Причиной тому был Ковальский. Он держал в захвате шею несчастного начальника станции, прижав к его виску дуло револьвера. Рот бандита раскрывался в крике. В грохоте выстрелов Андрей не слышал, что выкрикивает бывший друг, но нетрудно было догадаться – захват заложника, требование никому не приближаться, дать проход. Полухин ловко пятился, прижимая ствол к голове железнодорожника и прикрываясь его телом, как живым щитом.

Андрей невольно потянулся к кобуре. Чёрт, ему же дали незаряженный наган! Но где же Севастьянов, где его бойцы?! Позади налётчика оставалось открытое пространство – стрелки остались в стороне, у поезда. Тут ещё пулемётчик хлестнул длинной очередью поперёк платформы, отсекая от главаря возможное преследование. Ничто не мешало Полухину уйти к краю дебаркадера, нырнуть за состав. Сейчас и спецназ не мог помочь, сунься только на открытое место, вмиг скосят из пулемёта…

Так всё и вышло. Добравшись до последнего вагона, бандит оттолкнул тело путейца – жив тот или мёртв, разобрать было невозможно – и сиганул на пути. Буквально тут же по соседней колее пропыхтел маневровый паровоз, на подножке будки машинистов мелькнуло бежевое полупальто…

– Андрей! – послышалось сзади.

Сосновцев обернулся – Селивёрстов! Показывает рукой куда-то на пути. Андрей проследил направление – велодрезина! На платформе ещё продолжалось сражение, когда друзья, вначале прижимаясь к штабелям и постройкам, а потом – где наша не пропадала! – рванули через открытое пространство на пути. Проскочили одну колею, вторую, вот и заветная цель! Селивёрстов крикнул, чтоб Андрей сразу садился на педали, сам толкнул лёгкую конструкцию, подразогнал её и только потом заскочил на раму. Дрезина ходко заскользила вслед удаляющемуся маневровому паровозу. Но на первой же стрелке свернула налево.

– По окружной ветке пойдём! – прокричал штабс-капитан. – Ему кроме как в депо деться некуда, там выход в город! А мы его допрежь перехватим!..

Андрей изо всех сил крутил педали, дрезина разгонялась – ветер засвистел в ушах. Паровоза не было видно, с двух сторон мелькали старые вагоны и ржавые платформы, перемежающиеся с ветхими строениями заколоченных складов. Колея загибалась, дрезина опасно кренилась, порой отрываясь одной парой колёс от рельса, но это не останавливало преследователей – они с удвоенной энергией налегали на педали.

Вот железнодорожный хлам остался позади, а впереди замаячило приземистое здание депо с распахнутыми воротами. К нему и рвался маневровщик с беглецом на борту, однако путь перегородил товарняк, буксируемый на другой путь. Паровозик притормаживал, свистел, выдувая струи пара, но не останавливался. Товарный состав катился, не меняя скорости. Они стремительно сближались, казалось – столкновение неизбежно!.. Но удача на сей раз была на стороне главаря – маневровщик и платформа, гружённая лесом, разошлись в каких-то сантиметрах!

Однако эта заминка в движении дала дрезине некоторую фору. На подъезде к депо виден был разъезд: прямая колея к воротам, и вторая, уводящая в тупик. Селивёрстов толкал Андрея в плечо, показывая, что ему нужно туда, к стрелке. «Повернёшь против часовой!..» – услышал Сосновцев, и, сообразив в чём дело, выпрыгнул из дрезины. Приземлился удачно, с перекатом, тут же вскочил на ноги и припустил в нужном направлении. И успел…

Паровоз накатывал, плюясь паром, перестукивая колёсами на стыках рельсов, оглашая пространство пронзительными гудками. Но Сосновцев уже добежал, добрался до заветной стрелки и, налегая всем телом на руку, перевёл её. Маневровщик, только что стремительно мчавшийся по прямой, резко завернул на запасной путь. Впереди был тупик: рельсы кончались, в нескольких метрах от последней шпалы стоял кирпичный домик – мастерская или небольшой склад. Паровоз принялся тормозить. Отчаянно визжал металл по металлу. Так пронзительно, что Андрей покрылся «гусиной кожей» с головы до пят. Но инерция тяжёлой машины была столь велика, что остановиться она уже не могла…

Рельсы кончились, взрывая колёсами землю, локомотив со всего размаху врезался в домик. Удар, гром, скрежет, осколки кирпича вразлёт! Тут же взорвался паровозный котёл, и всё кругом заволокло паром и пылью! Сквозь мутную пелену просверкнуло пламя. Откуда-то сбоку появился Селивёрстов, устремился было к месту катастрофы, но Андрей схватил его за рукав:

– Куда, геноссе?! Давно не поджаривал себе пятки? В этом аду остаться в живых невозможно…

– И то правда, – остановился, тяжело дыша штабс-капитан. – Сгинул наш разбойничек.

Они сели на землю. Не сели – упали без сил. Оба разом. Со стороны депо, тревожно звоня колоколами, катили пожарные экипажи.

– Что ж, господа, миссия наполовину выполнена, наполовину провалена, – заговорил пристав Чихов, постукивая по столу сухим пальцем. – Алмазы мы сохранили, и это хорошо. Разбойников побили нешуточно, банду ослабили, это тоже нам плюс. Но основной злоумышленник, Фёдор Нужда ушёл, и это плохо.

Совещание проводилось утром следующего дня, что называется, по горячим следам. В кабинете собрались все участники недавних событий. Пристав сидел за своим столом, на гостевом диванчике расположились Постышев, Сосновцев и Селивёрстов. Селиванов по своей привычке расположился у окна с папиросой.

– Всё пошло не по плану, – вступил специальный агент. – Просто было на бумаге, да забыли про овраги. Однако, что вас так смутило, Андрей Павлович? Судя по рассказам очевидцев, вы неожиданно совершенно вышли из роли.

– Я теперь знаю наверняка, что под именем Фёдора Нужды скрывается визитёр. Более того, я был знаком с ним в прежней жизни, мы дружили в детстве. Он пропал пятнадцать лет назад…

– Пятнадцать лет? – воскликнул Постышев. – По срокам примерно сходится!

– Да, но это теперь совершенно другой человек. От того мальчишки, которого я знал когда-то, не осталось и следа. Опасный, безжалостный преступник. Он выстрелил в меня не раздумывая. А узнавание так потрясло, что я просто растерялся.

– Представляю, – задумчиво прокомментировал сказанное Чихов. – Тем не менее, результаты есть. Выявлена германская агентурная сеть во Владимире, в месте дислокации эскадры военных дирижаблей. Арестован резидент, к прискорбию, обнаружен и «крот» в наших рядах. Но он также нейтрализован. Совместными усилиями удалось сорвать похищение большой партии алмазов. Очевидно, Нужда рассчитывал пройти внутрь вагона, уничтожить сопровождающих, возможно, закрыться там. Сменный локомотив, как видите, оказался подставным, там находились разбойники. Скорее всего, они собирались отогнать состав недалеко от города, перебить охрану и без проблем завладеть алмазами.

– Откуда у них пулемёт, чёрт возьми? – откликнулся Постышев. – Датская модель, ручной пулемёт Мадсена. Массовое производство этого оружия ещё не начато, в армии – ни в датской, ни в какой-либо иной – его пока нет, а у наших налётчиков – пожалуйста. Экспериментальный образец, вполне рабочий, к слову – сколько наших ребят положил, пока не забросали тендер гранатами.

– Боюсь, здесь без Штосса не обошлось, – вставил Севастьянов. – Хотя, такой прохиндей как Нужда мог наладить связи и с заграницей. Даже я был ошеломлён…

– Не могло случиться, что Юрка… или Фёдор, так привычнее, всё же погребён под обломками строения? – спросил Сосновцев Чихова. – Там ведь живого места не осталось – сплошь искорёженный металл и кирпичная крошка. Да и огонь сделал своё дело. Может, мы его просто не нашли?

– Я вас понимаю, Андрей Павлович. Увы, заключение экспертов на данный момент таково – обнаружен обгоревший труп машиниста, прикованный наручниками к рычагу управления. Второе тело не найдено. Зато свидетель, рабочий депо, видел человека в тужурке, с внешностью, подходящей под описание Нужды. Человек этот покинул здание через запасной выход. Поверьте, я был бы только рад, найдись труп главаря. Сразу всем стало бы легче, а банда, лишившись предводителя, скорее всего распалась. Переловить их по одному или малыми группами не составило б труда. Однако покамест всё указывает на то, что хитрый бандит умудрился вовремя спрыгнуть с гибнущего локомотива, незаметно пробрался через депо и бежал в город. Найти его ещё предстоит.

Постышев лишь покивал. Дело принимало совсем скверный оборот. Если главарь действительно визитёр, ловить его теперь входит в его прямые обязанности. Единственно, что радует, можно полностью задействовать взвод жандармского спецназа, такие ситуации предусмотрены инструкцией. Но от дела уже не отвертеться, не переложить на полицию. Да и не привык он, если по чести, отлынивать от своих прямых обязанностей и ответственности.

Сосновцев внимательно слушал разговор. Вчера на вокзале он сделал всё, что мог. Бандит оказался проворнее и хитрее, чем ожидалось. Даже «спецы» за ним не угнались, что же требовать с него, учителя черчения? Пошедший вечер помнился как в тумане. Их с Селивёрстовым, получившим лёгкий ожог плеча (не удержался отставник, сбегал-таки к горящему маневровщику), отправили в лазарет. Там Никодиму Митрофановичу наложили повязку на обожжённый участок тела, и обоих уложили в постели. Андрею дали какую-то микстуру, от которой потянуло в сон, и он проспал до вечера.

Проснувшись, Сосновцев обнаружил, что они с другом лежат в просторной палате. Селивёрстов ещё похрапывал. Никто не приходил к ним, никто не тревожил расспросами или рассказами о случившемся. Чуть позже подали ужин, тут зашевелился и штабс-капитан. После еды Андрей испросил позволения помыться в душе, а Селивёрстова увезли на перевязку. Так получилось, что друг с другом они почти не общались. После мытья Андрея опять напоили микстурой, похоже, той же самой, и он вновь провалился в сон. А утро началось с совещания.

– Да, Фёдора предстоит искать, – согласился Постышев, – и будет это не просто. Нужда правит в ватаге железной рукой. Его боятся и уважают. Да вот хотя бы разбойники, что были арестованы при налёте на поезд. Ведь никто из них и слова не проронил. Личности вычислили по описаниям очевидцев с прежних дел, да по агентурным данным, а сами налётчики – молчок. А Федя разобрался с ними жестоко, но максимально эффективно. Даром, что получил аналогичный приказ от Штосса через Локтева. У германца он брал деньги и оружие, использовал резидента в своих целях. До чего ж ловкая бестия! Но картина вырисовывается удручающая, господа. Ничто не мешает сейчас Нужде залечь на дно. Или уйти с ватагой в другую губернию – и тогда ищи его, свищи.

В кабинете пристава повисла тишина. Члены совещания погрузились в глубокую задумчивость.

Ни Постышев, ни, тем более Сосновцев с Селивёрстовым не могли знать, что за несколько дней до описанных событий, ранним утром из Владимира выехали трое мало примечательных мужичков. Отправились они якобы на заработки, и выглядели соответствующе: видавшие виды дождевики, кафтаны, сапоги. На плечах сумки с инструментом – плотницким да столярным. Где пешком, где попутными телегами, с крестьянами, едущими на ярмарки и базары, колесили мужички по России.

И всё бы ладно, но почему-то не стремились они в губернские центры, где рабочие руки всегда в цене. Всё норовили проскочить по сёлам да уездным городкам, и старались пореже попадаться на глаза полиции. А если всё же довелось столкнуться с урядником, да тот спросил грозно, куда, дескать, путь держите, да с какой такой надобностью, так отвечали смиренно, что едут на хлеб заработать, и называли ближайший городишко. Там-де, по слухам бригаду строителей собирают. Однако документы у мужичков были в порядке, и урядник отпускал Ивана, Фрола и Савву восвояси. Идите, мол, своих шалопаев хватает.

Так, не привлекая внимания, продвигались они через Муром, Моршанск и Мценск на Брянщину. Нигде долго не задерживались: там забор поправят, тут кровлю подлатают, вот на хлебушек-то и заработали. И дальше в путь отправляются. Добрались до посёлка Унеча, что в Брянской губернии. За околицей начинаются леса дремучие вплоть до речки Ипуть, бездорожье, захолустье. Зато станция Унеча стоит на железнодорожной ветке Брянск-Могилёв, поездов проходит много. В посёлке путешественников ждали.

Как раз в то время, когда собрание в кабинете пристава во Владимире погрузилось в глубокую задумчивость, Иван постучал в окошко неказистой, вросшей в землю избы. Долго никто не откликался на стук, но путники терпеливо ждали. Знали, их сейчас разглядывают, и если что-нибудь не понравится хозяину, может и пальнуть из хитро устроенной бойницы под крышей. Наконец, занавеска на окне шелохнулась.

– Кто? – спросил грубый мужской голос. – Какого рожна в обеденное время стучишь?

– Привет тебе, хозяин, от Фёдора Матвеича из города Владимира.

– Какого такого Фёдора Матвеича?

– Да который в прошлом месяце тебе камушки передавал. Аль запамятовал?

– Какого числа и месяца передавал?

Иван назвал, ответ, видимо, устроил хозяина избы. Стукнул засов, дверь отворилась.

– Заходьте, да поживее. У нас тут чужих не любят…

В полутёмной комнате стоял стол со скамьями. В углу прибранная кровать, да шкаф – вот и всё убранство. Икона в красном углу. На столе, несмотря на день-деньской, горела свеча. Виной тому были плотные занавески на окнах. Нехитрая снедь: картошка, варенная «в мундирах», квашёная капуста и солёные огурцы. Полуштоф казённой водки венчал угощение.

– Садитесь к столу, гости дорогие, – прогудел хозяин. – Угощайтесь, чем бог послал. Да выпить за встречу не грех.

Налил в гранёные стопки, выпили. Фрол захрустел капустой, Савва откусил от огурца, Иван, который был за старшего, достал кисет и закурил самокрутку. Хозяин обдирал кожуру с картофелины, ждал, что скажут гости.

– Так что привет тебе от Хозяина, Прохор, – начал Иван. – Велел спросить, договор наш в силе?

– В силе, если задаток принёс. – Прохор продолжал своё занятие.

– Наше слово верное, – ухмыльнулся старший и кивнул Фролу.

Тот вытащил из сумки топор, отделил топорище, оказавшееся полым внутри, и высыпал на стол камни – алмазы. Прохор взял камень заскорузлыми пальцами, поднёс к огоньку свечи, прищурился.

– Не сомневайся, обходчик, – ухмыльнулся Иван. – Из Сибири камешки. Качество первостатейное.

– Я и не сомневаюсь, – спокойно ответил Прохор. – Слушай сюда: я вам в Куличах две избы купил. Справные, сам бы жил. Место тихое, рядом Ипуть протекает, а там и Белая Русь рядышком. В Куличах всего десяток дворов, меня селяне знают, а я им сказал – родня, мол, приезжает, погорельцы. Познакомлю с Николаем Щербатым, тот при случае поможет, с урядником договорится. Живите пока, после видно будет. А когда остальное?

– Будут, – ощерился Иван, – будут камни. Много. И тебе хватит, и нам. Хозяин их сам привезёт, скоро уже. Ты мне другое скажи, принять-то их сможешь? Хозяин сказал, мы в Куличах твоих долго рассиживаться не собираемся. Так, отдохнём чуток, жирок нагуляем, и айда – в Гомель, а может в Харьков. Или в Ростов, Хозяин знает – куда. Он же голова, за ним не пропадёшь! Ты-то как, не подкачаешь?

Прохор Завалов действительно числился на станции обходчиком. Но мало кто знал, что помимо этой скромной должности, косматый мужик, заросший до глаз бородой, и ходивший зимой и летом в замасленной телогрейке и стоптанных сапогах, ворочал огромными деньжищами, обеспечивая связь между криминальным миром Ярославля, Рязани, и даже Москвы с подпольными ювелирами Гомеля и Минска. Именно благодаря ему транзитные поезда перевозили ворованные драгоценности, и в помощи обходчика нуждались очень серьёзные люди.

Поэтому трёп залётного владимирского бандита Прохор пропускал мимо ушей. Другое дело – его Хозяин, Фёдор Матвеич. Тот птица высокого полёта, сразу видно. В начале августа Прохору пришлось съездить во Владимир. Договорился с начальником станции, дескать, тётка болеет, помочь надо. На самом деле выгорала сделка по сибирским алмазам, ворованным на приисках. Ехал к одному человеку, хорошо знакомому по прежним делам, а на встречу явился совсем другой. Невысокого росточка, с незапоминающимся лицом. К его немалому удивлению, в форме железнодорожника. И с холодным взглядом отпетого душегуба. Прохор только глянул в эти глаза, сразу понял – этому дяде человека жизни лишить легче, чем ему крицу на обед зарезать. Ничего больше он о Хозяине не запомнил – только синюю форму и глаза.

– Будешь теперь камни от меня получать, – сказал «железнодорожник». Негромко вроде сказал, но сразу стало ясно – так и будет. С тех пор дважды передавали от Хозяина большие партии алмазов, деньги оседали в банках, но об этом Прохор мог только догадываться. Зато свой процент он получал звонкой монетой и тугими пачками ассигнаций.

Теперь вот прибыли гонцы. Об их появлении Хозяин сообщил заранее через верного проводника поезда Кострома-Минск. Сообщил также, что собирается менять место жительства, и нужна берлога – отсидеться. Попросил помочь, обещал щедрую оплату и хороший задаток. Слово своё сдержал, значит, и он выполнит свою часть договора.

– Завтра утречком выезжаем, – сказал Прохор, разливая водку. – Я на станции лошадь возьму, телега тоже есть. Оглядитесь на месте, посмотрите жильё, с людьми познакомлю. Там чужаков тоже не любят, а вот своим завсегда помогут.

Выпили. Фрол захрустел огурцом, Савва накинулся на картошку, а Иван закурил вторую самокрутку.

Утром следующего дня, когда трое пришлых и Прохор Завалов отправлялись по лесным дорогам Брянщины в богом забытые Куличи, Сосновцев с Селивёрстовым проснулись в управлении, в ставшей уже родной гостевой комнате. Ни одного командированного полицейского они так и не увидели, зато хорошо выспались. На том, чтобы друзья ночевали в участке, настоял Постышев.

– Главарь скрылся, о том, что бумаги вы отдали, Андрей Павлович, он не знает. Мало ли, что придёт головорезу в голову? И Никодим Митрофанович – вы ж постоянно вместе! Нет, господа, пока дело не окончено, оставайтесь тут. С Амвросием Потаповичем, господином приставом, я поговорю. Думаю, он будет не против. Мне так спокойнее будет. Так что, отдыхайте, ужин вам принесут из трактира. А я, с вашего позволения, пойду писать отчёты. Да-с, главная наша работа – писанина, а главное оружие – писчее перо.

Однако наутро никто ограничивать свободу друзей не собирался. Чихов занимался своими делами, новый унтер-офицер, присланный из полицейского управления вместо Пришвина, принимал дела. Постышева не было видно, и «постояльцы нумеров» отправились завтракать. Плотно перекусив в трактире, они внезапно ощутили некую пустоту вокруг себя. Несколько дней события следовали друг за другом плотной чередой, не давая порой дух перевести. Им грозила смертельная опасность, приходилось бросаться в погоню за злоумышленниками или удирать самим. И всё ради высокой цели, а теперь – вроде как стали никому не нужны.

Селивёрстов заказал ликёр, принялся раскуривать свою любимую сигару. Сосновцев задумался: когда Постышев передаст его в Коллегию? Произойти это должно непременно, предстоит ещё объяснение по поводу знаний, принесённых из будущего. Как там всё повернётся, что решат эксперты? И очень хотелось повидать Натали. Вспомнилось, как стояла она на пирсе, когда Андрей готовился взлететь с помощью Русланова и его «Иоланты». Как смотрела, и взгляд этот придавал сил…

– Сударь, вам велели передать, – вывел Сосновцева из задумчивости голос полового. Детинушка с перекинутым через руку полотенцем подавал сложенную вдвое записку.

– Кто? – удивился Андрей.

– На словах передавать ничего не велели-с, – поклонился половой. – Господин в пальто, не посетитель. Кликнули, указали, кому передать, и вышли вон.

– Странно, – приподнял бровь Селивёрстов. – Однако не томите, Андрей Павлович, посмотрите уж скорее, что там?

Сосновцев развернул листок. На нем ровным почерком было написано несколько строк: «Если тебе дорога та, которая живёт в доме у реки, спустись по Стрелецкой улице до часовни. Приходи один, или разговора не будет». И всё, но и этого было много. Натали! Неужели ей угрожает опасность?! Недаром, видно, только что вспоминал девушку, тут и со стороны напомнили – но в каком смысле?

– Геноссе, я на минутку… – пробормотал Андрей вскакивая. – Посидите, покурите сигару, я быстро вернусь…

И боком выбравшись из-за стола под недоумевающим взглядом друга, бросился на выход. Трактир располагался на Стрелецкой, неподалёку от полицейской части, а ниже, почти на берегу Боровка, действительно стояла старая часовня. Служили там ещё службы, или православный народ предпочитал ходить в церкви, коих во Владимире было великое множество, Андрей не знал. Но вид часовня имела запущенный и заброшенный.

Сосновцев, с трудом сдерживая себя, чтобы не перейти на бег, добрался до скромного теремка без окон и с покосившейся дверью. С обеих сторон улицы высились глухие заборы, и ни единого прохожего на тротуарах. Он обошёл часовню вокруг – ни души. Подошёл и толкнул дверь. Та неожиданно легко, без скрипа отворилась. Внутри царил густой сумрак, свет едва пробивался откуда-то сверху. На миг Андрей застыл на пороге – слишком уж всё это напоминало элементарную ловушку, – но вспомнил о Натали и решительно шагнул внутрь.

Ослеп с яркого света, зажмурился, чтоб глаза быстрее привыкали к полумраку, и тут же почувствовал, как в поясницу упёрся твёрдый предмет. Ствол, тут не перепутаешь! И подтверждая самые неприятные предчувствия, сзади прошелестел голос:

– Ну что, привет, Андрюха.

– Юрка… Я думал, ты погиб тогда.

– Ясное дело. Друга течением под лёд уносит, помочь – кишка тонка. Конечно, погиб.

Сосновцев молчал. Перед глазами маячил мальчишка на заснеженном берегу реки, отползающий от опасной закраины задом наперёд.

– Я не смог. Нам ведь было по двенадцать…

– Да я уже и не обижаюсь, – неожиданно спокойно заявил Полухин. – И правда, пацанами были, да и столько лет прошло. И потом, не погиб же. Я даже тебе благодарен. Попытайся ты мне помочь, вдруг всё пошло бы иначе? Потонули бы оба, например. А так, видишь, провалился в эту чёртову щель – жив остался. Только принял меня этот мир неласково. Ты-то, видать, нормально устроился: сюртуки приличные носишь, в ресторациях обедаешь, с местными полицаями дружишь. А я попал сюда мальчишкой – испуганным, замёрзшим, только что едва не погибшим. И никому здесь ненужным. Берег реки, зима. Что за река, что за места? Ничего не понять. Добрёл до ближайшего жилья, мычу, слова выговорить не могу. Немой, спрашивают? А меня трясёт всего, подумали – соглашаюсь, мол, немой. Но народ в этих временах сердобольный живёт, пустили в хату, отогрели, накормили. Оставили жить, так и прикидывался немым да убогим. Потом рассмотрел, что попал в деревеньку где-то в средней полосе. Понял, какой год на дворе. У хозяина семеро по лавкам, самим жрать нечего, а тут ещё подкидыш. Дело шло к весне, через деревню цыгане табором шли. К ним прибился.

Андрей слушал. Чувствовалось, Полухину, столько лет скрывавшему, что он из другого времени, и, по сути, совсем из другого мира, хочется выговориться. Откровенничать он здесь ни с кем не мог, а тут такой случай. Между тем бывший друг продолжал:

– Да, пошатался я с цыганами по империи. С ними уже разговаривал, назвался именем, что первым в голову пришло – Федькой. Да им это без разницы было. Заставляли воровать по мелочи, ножом пользоваться от них научился. Но живой, сыт, одет – что ещё нужно? Больше года с ними бродил, но потом табор в Бессарабию собрался. Подумал, не с руки мне туда. Оторвался. Бродяжничал, мир познавал новый, как здесь и что устроено. А потом сюда попал, во Владимир. Мне тогда пятнадцать минуло, подумал, нужно остановиться. Дело себе найти. И нашёл.

– Дело-то кровавое. Ничего внутри не ёкает, Юра, когда людей убиваешь?

– Ты серьёзно, Андрюха? – удивился бывший друг. – Эти люди, они же все умерли давно! Их нет! Как это произошло – другой вопрос. Быть может, убиенный моей пулей приказчик в банке попал бы под колёса пролётки или умер от чахотки, не суть. Главное, история не изменилась. Я думал об этом – мы с тобой дожили до две тысячи тринадцатого года, там, возможно, остались далёкие потомки этих людей, но здесь и сейчас у меня развязаны руки!

Сосновцев пытался сосредоточиться, сообразить. Что-то в словах Полухина было заложено неправильное, хотя звучало вроде логично. Действительно, попробуйте всерьёз подумать обо всех этих «временных парадоксах» и «темпоральных петлях» – голова кругом! Но лишение человека жизни во все времена называлось «убийством» и считалось тяжелейшим преступлением. Грехом считалось тяжким, если это только не открытый бой с врагом за родную землю. Так понимал вопрос Андрей, но возразить не получалось. Может, мешал ствол, упёртый в спину, а может, застарелое чувство вины перед Полухиным.

– Нет, брат, врёшь, – продолжал Юрка. – Раз уж так получилось, то здесь я хочу пожить всласть. В нашем времени, ну что бы я делал? Окончил школу, отслужил армию, и пошёл бы вкалывать на завод или стройку. Или торговать на рынок, да какой из меня купец? А то – в бандиты, но, опять же, какие? Быком бы стал в мелкой шайке, пушечным мясом. Завалили бы на очередной «стрелке». Как там, кстати, жизнь в двадцать первом веке? Что нового?

– Мы с тобой в конце девяностых расстались, – сглотнув, ответил Андрей. – Жизнь потом спокойнее стала. Стрелять на улицах перестали, цены установились. А вообще, как ты и сказал. Я школу окончил, отслужил. Хотел художником стать, не получилось, сделался учителем. Пока тоже… не провалился.

– Моих видел? Как они, живы?

– Живы. Горевали здорово, тебя три дня искали, как положено…

– Ты им не сказал!?

– Нет. Я слёг с воспалением лёгких.

– Ты дважды струсил, дружище. За такое полагается прирезать тебя прямо сейчас. Это было бы справедливо. Но мы сделаем по-другому. Что ты там приволок такого из нашего времени, что немцы готовы платить золотом?

– Старый журнал в кармане оказался, а там схема реактивной артиллерийской установки «Катюша». Хотел нашим отдать…

– Ты меня удивляешь, Андрюха, – рассмеялся Юрка. – Наши, ваши, какая разница? Скоро тут начнёт твориться чёрти что: войны, революции. Я ждать всего этого не намерен. Нужно валить из Европы, но с хорошей денежкой в кармане. В конце концов, и во время мировой войны были тихие, благодатные уголки. Обе Америки, например. Я никогда не был в Бразилии, самое время мир посмотреть. Где журнал?

– Его нет у меня, – с лёгким злорадством ответил Сосновцев. – Статья в надёжных руках, скоро будет у русских оружейников.

– Вот как? Успел, значит. Ничего, кое-кто об этом пока не знает. И второе, я пообещал своим людям, что ты сам принесёшь мне ценные бумаги. В зубах принесёшь. И ты это сделаешь. Ватага должна видеть, что атаман всегда держит слово.

– Где ж я тебе возьму ещё один журнал за две тысячи седьмой год? – удивился Андрей.

– А и не надо, в смысле, журнала. Сам всё нарисуешь и напишешь подробные объяснения, как оно работает. Ты ведь художник, и человек грамотный. Только помни, я тоже грамотный, всё проверю.

– Так сам и нарисуй, раз грамотный, – озлился Сосновцев. – Броневик ведь ты придумал?

– Идею подал и нашёл, кто сделать сможет. Грузовик из самой Германии пригнали, с заводов господина Даймлера. Опытный образец – знаешь, сколько денег стоил?! Но с «Катюшей» дело другое. Меня считают местным, а про тебя известно, что ты визитёр. Нет, пусть бумаги от тебя исходят, так им цена выше. Теперь слушай внимательно. Зазноба твоя у меня. Останется она живой или нет, от тебя зависит. Пока я своих ребят сдерживаю, но долго не смогу – больно лакомый кусочек. Так что не тяни. Где дорога на Юрьев знаешь? Есть там Стрелковый вал, торчит посреди поля как кукиш. Дальше выгонные земли. На границе этих земель силосная башня, заброшенная. К вечеру, как темнеть начнёт, придёшь к башне и разожжёшь костерок. Сядешь у огня и будешь ждать. Сам понимаешь, прийти нужно одному. Замечу, что ведёшь кого – девчонке смерть, солдат притащишь – девчонке смерть, хоть в чём ослушаешься – смерть тебе и твоей паве. Будешь умницей, барышню отпущу на все четыре стороны. И с тобой решим…

– Мне нужны гарантии, – выдавил из себя Сосновцев.

– Гарантии? – удивился Юрка. – Моё слово – вот тебе гарантия. А что, есть другой вариант? Девчонка мне ни к чему. Я и тебя убивать не стану, чёрт с тобой, живи. Но идея нового оружия интересна определённым людям. Обменяю старого друга с рисунками на деньги, и только меня здесь и видели. Запомни, Андрюха, – вечером, как сумерки упадут. Один…

И замолчал. Андрей лихорадочно соображал, что бы такое спросить, чтоб стало понятнее, как действовать дальше? На чём можно подловить одноклассника, превратившегося в хитрого, изворотливого преступника. Как назло, в голову ничего стоящего не приходило. В мозгу билась лишь одна мысль: Натали! – Натали! – Натали! Как она там, среди бандитов, мужиков, для которых нет ничего святого? А вдруг её бьют, издеваются?! Об изнасиловании даже думать не хотелось…

С губ уже готовы были сорваться слова, над которыми сам когда-то ржал, услышав в американских фильмах: типа, если хоть один волос упадёт с её головы – ты труп! Или какую иную похожую дребедень… Только вот было не до смеха, потому что сейчас он и правда готов был растерзать и Полухина, и всю его ватагу за единую слезинку Наташи!

Андрей вдруг понял, что в часовне необычайно тихо.

– Юрка! – позвал он, – ты что молчишь!? Ещё что скажешь?

Тишина. Но твёрдый предмет всё также упирается в спину.

– Ты ещё здесь? – задал Сосновцев глупейший вопрос, и сам понял, что бывшего друга нет рядом. Он осторожно повернул голову – в спину упирался металлический прут приличной толщины – как раз в размер ствола револьвера. Прут был вставлен в щель между брёвен стены. Когда негодяй успел подменить оружие безобидной железякой? Или он с самого начала купил Андрея как последнего мальчишку? Как сумел скрыться – не скрипнув половицей, не произведя ни звука? Да, ловок, чёрт!

Андрей метнулся на улицу: пустота, тишина, пыль. По-прежнему: ни одного человека на тротуаре, ни единой телеги на проезжей дороге, ни звука за глухими заборами. Место тут, прямо скажем, не слишком оживлённое. А Полухину достаточно было спуститься к Боровку – там заросли осоки, тропы по-над водой, хоть вверх по течению беги, хоть вниз спускайся. Разве теперь его догонишь?

Пришлось возвращаться в трактир. Селивёрстов встретил взволнованными вопросами:

– Андрей Павлович, ну что ж вы, батенька, совсем пропали? – Но поглядев на Сосновцева, и сам побледнел. – Что случилось?

– Идёмте в часть, – с трудом проговорил Андрей. – Нужно увидеться с Постышевым.

Наскоро расплатившись, друзья отправились в полицейское управление. Настроение Сосновцева передалось Селивёрстову, в пути оба сосредоточенно молчали. Андрей был благодарен другу, что тот не засыпает его вопросами, на которые всё равно нет ответов.

У ворот они сразу заметили знакомый «рено». За рулём дремал Фёдор, сам Пётр Афанасьевич, очевидно, был уже в здании. При виде их городовой на входе вскочил:

– Господа, вас разыскивают! Тут такое творится! Просили сразу прибыть в кабинет его высокоблагородия пристава.

Друзья прошли к кабинету, за дверью слышались голоса. Постучав, вошли. Чихов был багров и чрезвычайно зол. Постышев сидел на стуле, был сосредоточен, челюсть отяжелела и твёрдая складка легла у рта. Но более всего Андрея поразил третий присутствующий – Анисим Дмитриевич Русланов. И в каком виде! Одежда изорвана, в грязи и бурых пятнах, на лице кровоподтёки, губы разбиты. Лицо его выражало крайнюю степень страдания столь ярко, что на это было больно смотреть.

Русланов плакал, и слёзы смешивались с пылью на лице, оставляя на щеках тёмные дорожки. Увидев Сосновцева, он протянул к нему руки:

– Андрей Павлович, это ужасно! Я думал, сердце моё разорвётся! Натали!..

– Её похитили! – бросился к несчастному Андрей.

– Да, они увезли её! Если с Наташенькой что-нибудь случится, я этого не переживу. Мне попросту незачем будет жить!

Смотреть на стенания этого сильного и волевого человека было невыносимо.

– Как это случилось?!

Русланов закрыл лицо руками и разрыдался, за него ответил Постышев. Говорил особист негромко и как-то отрешённо, будто читал заметку в газете.

– Они приехали утром, на двух подводах. Около полутора десятков человек. Все вооружённы. Сразу ворвались в дом. Взялись быть хозяина, допытывались, не оставили чего недавние гости – бумаг, чертежей? Не рассказывали о чём-то необычном? Потом опять били. Наталью Анисимовну сразу связали, Дарью… застрелили. Анисима Дмитриевича продолжали истязать. Надо отдать должное этому мужественному человеку – он не проронил ни слова. Тогда бандиты перерыли весь дом. Не обнаружив искомого, подпалили и дом, и эллинги. Анисим Дмитриевич чудом выбрался из огня. Наталью Анисимовну увезли в неизвестном направлении. Вот такие дела, господин Сосновцев.

В это время в дверях появились санитары и врач. Постышев замолчал, Андрей отошел, чтобы не мешать работе медиков.

– Его нужно в лазарет, – категорически заявил эскулап. – Ушибы, ранения, ожоги. Потеря крови. Ещё чудо, что он на ногах держится.

Санитары тут же уложили Русланова, который теперь не плакал, а лишь тихо стонал, на носилки. Доктор открыл свой саквояж, сноровисто собрал шприц и ввёл пациенту лекарство.

– Это его ненадолго поддержит. Но всё равно – в лазарет, господа, непременно! И сейчас же.

Никто и не думал перечить врачу. Санитары подхватили носилки, Русланова вынесли. В комнате воцарилась тишина.

– Видите, к чему привели ваши игры, господа? – проговорил Постышев, не глядя на Андрея со штабс-капитаном. – Стоило отдать мне журнал – сразу, как только о нём вспомнили, – и ничего этого не было бы. Теперь, девушка пропала, а отец выживет ли – неизвестно. Вот к чему приводит безответственность.

Сосновцев с Селивёрстовым потрясённо молчали. А что здесь скажешь? Как оправдываться?

– Я немедленно связываюсь с Петербургом. Думаю, мне дадут особые полномочия. И тогда я переверну этот город вверх дном, но найду девушку.

– Пётр Афанасьевич, я знаю, что делать, – подал голос Андрей.

– Молчите, господин учитель. Вы сделали уже всё, что могли. Вас переправят в Коллегию, будете объясняться с экспертами.

– Я хотел сказать, что знаю, где Натали. И знаю, как её вызволить.

Постышев поднял тяжёлый взгляд. Не хотел бы Андрей увидеть ещё раз такие глаза…

10. Прогулка под облаками

После того, как Сосновцев рассказал о встрече в часовне, на какое-то время в кабинете воцарилось молчание. Неожиданно инициативу взял на себя пристав: подошел к карте города и принялся рубить короткими фразами, будто гвозди заколачивал, помогая себе при этом толстым карандашом вместо указки:

– Вот Юрьевская дорога. Вокруг пустыри. Слева лагерь для сезонных рабочих кирпичных заводов. Сейчас там пусто, к зиме выработка глины прекращается. Справа упомянутый Стрелковый вал. Он старый, порядком осыпался. Южнее – Платницкий овраг, он, как известно, глубокий и длинный. От него до вала расстояние порядка трёхсот-четырёхсот метров. Далее начинаются выгонные земли. Вот тут – упомянутая башня. Раньше здесь активно заготавливали силос, но в последнее время этим не занимаются.

– Почему? – подал голос Постышев.

– В восьмидесятых годах предприниматель Студеницкий арендовал на выгоне значительный кусок земли. Построил башню – добротную, кирпичную, высотой в двенадцать метров. Подвёл воду, наладил доставку угля и установил паровую машину Ватта, от которой крутились ножи. Производство заработало на полную мощность. Однако в памятном восемьдесят девятом году, когда случился падёж скота, большая часть готового силоса оказалась не выкупленной. А потом и количество звероферм поубавилось. Студеницкий посчитал затею убыточной и вложился в строительство кирпичного завода, которых у нас, как известно, несколько. В те времена производство кирпича считалось делом прибыльным. Оборудование с башни снял, но остов остался и стоит по сей день. Никто на него прав не предъявлял.

– Понятно, – кивнул Постышев. – Объявляю получасовой перерыв. Во-первых, я должен телеграфировать Дронову. Коль скоро у нас появились сведения, что Нужда оказался визитёром, дело полностью переходит в юрисдикцию Особой комиссии вплоть до полного выяснения всех обстоятельств. Естественно, Амвросий Потапович, никто не собирается отстранять от дела ваших оперов. Напротив, мы рассчитываем на плотное и действенное сотрудничество. Во-вторых, мы располагаем взводом специального назначения при Жандармском управлении под командованием поручика Севастьянова. Осмелюсь напомнить, что именно второй взвод тренирован для действий в полевых условиях. Я сей же час пошлю за ним, консультация военного человека, на мой взгляд, нам просто необходима. Собираемся здесь же через тридцать минут.

Следующие полчаса стали для Сосновцева сущим адом. Он готов был немедленно бежать на окраину Владимира спасать Натали. Умом понимал, что столь серьёзное дело требует подготовки. Пусть они ограничены по времени, план действий необходимо разработать не менее тщательно. Но сердце!.. Сердце рвалось к любимой женщине, побуждало к действию. Не найдя лучшего применения бурлившей в теле энергии, Андрей ходил взад-вперёд по невеликому коридору управления, словно мечущийся зверь, пока Селивёрстову это не надоело.

– Да сядьте вы уже, Андрей Павлович, бога ради. В ногах правды нет. Сейчас соберёмся вместе, всё решим…

Сам штабс-капитан спокойно сидел на стуле, поражая своей выдержкой. Сосновцев присаживался рядом, но долго усидеть не мог. Вскакивал и вновь принимался мерить шагами расстояние от окна до двери кабинета. Однако назначенные полчаса давно миновали, период бездействия приближался к часу, и каждая минута тянулась бесконечно долго. Наконец, они появились: Постышев, Чихов, замыкал шествие поручик Севастьянов. Вошли в кабинет, расселись.

– Начинайте вы, господин поручик, – проговорил Постышев. – Какие у нас перспективы?

– Диспозиция такова, господа, – начал комвзвода. – Как строили в восьмидесятые, все мы знаем. Это не башня – бастион. Если остовом никто давно не интересовался – ведь так, Амвросий Потапович? – то за минувшее время внутри можно было обустроить настоящую крепость. С переходами, бойницами для ведения огня, словом превратить мирное сооружение в серьёзное укрепление. Штурм может оказаться делом непростым и опасным. Далее, башня стоит на некотором возвышении. Рядом две пристройки, очевидно, там стояла паровая машина для работы ножей и запас угля. С одной стороны от объекта тянутся пустыри, с другой – заброшенный лагерь, времянки, и с тыла – выгонные земли, где скот подъедает траву уже к концу августа, а сейчас там и вовсе пусто. С верхушки башни прилегающая территория отлично просматривается, подобраться к объекту незаметно практически невозможно. На Стрелковом валу очень удобно поставить наблюдателя, который вовремя сообщит о приближающейся опасности. Во времянках пустующего лагеря легко оставить засаду, там между домишек сущие лабиринты, чёрт ногу сломит. Таким образом, подходы к башне не только просматриваются, но и простреливаются. Тем не менее, штурм возможен, особенно, при поддержке артиллерии и с воздуха.

Когда он успел всё разведать, поразился Андрей? И о каком штурме идёт речь?

– Вы можете привлечь дирижабли Эскадры, Пётр Афанасьевич? – осведомился пристав.

– Могу. Я многое теперь могу, господа, – ответил Постышев. – Только что пришла «молния» с набережной Фонтанки. Мне временно присвоен статус «литера А». Можно поднять в небо дирижабли 6-й Эскадры, можно поднять по тревоге 9-й Гренадерский Малороссийский полк, можно объявить блокаду всего района. Вот только спасёт ли это Наталью Русланову?

– Однако опасность банды достаточно велика, – возразил офицер. – Я тоже получаю распоряжения из Петербурга. Дело взял на контроль начальник Штаба Корпуса жандармов его высокопревосходительство генерал от инфантерии Зуев. Наверху есть мнение, что миндальничать в данном случае недопустимо. Банда должна быть нейтрализована, вплоть до полного физического уничтожения.

– Банда, но не заложница, – парировал Постышев. – Если погибнет ни в чём не повинная девушка, в том же Петербурге этим будут недовольны, уверяю вас. И я буду, да и вы сами, господин поручик, я думаю, в восторг не придёте. Здесь нужно придумать некоторую хитрость.

– В данных условиях хитрость может быть одна, – проговорил Севастьянов. – Вылазка моих «спецов» с подготовленных позиций. Но времени обустроить эти самые позиции крайне мало. Не удивлюсь также, если у противника припасены сюрпризы – освещение подходов мощными прожекторами, пристрелянные из пулемётов сектора. Легкие полевые орудия – почему бы нет? Броневик-то у них был. Помочь нам изнутри некому – положим взвод до одного человека, и ничего не добьёмся.

– Есть конкретные предложения? – осведомился Постышев.

– Массированная общевойсковая операция с привлечением тяжёлого вооружения и дирижаблей, – отрубил капитан. – Артобстрел можно провести вокруг башни, не целясь непосредственно в стены. Для психологического эффекта, так сказать. Господа, против нас выступают не регулярные войска, всего лишь кучка бандитов. Начнут рваться снаряды, побегут как тараканы. Будем надеяться, девушке повезёт, и она уцелеет во время этой свистопляски. Можно попытаться также десантировать моих бойцов с дирижабля через крышу.

Постышев молчал, катал желваки на скулах.

– Не забывайте, господа, – время идёт, – напомнил пристав. – Срок нам определён дотемна.

Больше сдерживаться Сосновцев не мог. Обсуждение велось персонами, облечёнными реальной властью и полномочиями, даже Селивёрстов, которого здесь все знали и признавали за человека знающего и в военном деле опытного, помалкивал. Но сейчас направление беседы неуклонно склонялось к тому, что в крайнем случае жизнью Натали можно пожертвовать. Приказы поступают с самого верха, цена жизни одного человека в такой ситуации может стремительно уменьшаться. Допустить этого было нельзя.

– Позвольте, господа, – поднялся со своего места Андрей.

Взгляды собравшихся повернулись к нему. Хмурый – Постышева, удивлённый – Севастьянова, нейтральный – Чихова.

– Говорите, только коротко и по существу, – разрешил особист.

– Господа, широкомасштабная операция неминуемо приведёт к гибели заложницы! Один шальной снаряд… Да и потом, завидев пушки и дирижабли, бандиты поймут о провале своих замыслов. Фёдор ясно выразился: приведёшь солдат – девушке смерть! Им ничего не стоит убить Натали и попытаться скрыться малыми группами. Умоляю, господа, помилосердствуйте! Мы не можем допустить смерти Натальи Анисимовны!

– Я догадываюсь о ваших чувствах, – молвил Постышев, – и понимаю их. Однако просил – по существу.

– У меня есть план, – набрался храбрости Сосновцев. – В будущем будут распространены полёты с помощью парашютов, кои таковыми в полной мере не являются и называются парапланами. А также на лёгких планерах, не имеющих корпуса, а лишь одно большое крыло. Дельтапланы, так мы их называем… – При словах «в будущем» Постышев нахмурился, и Андрей поспешил добавить: – Ничто не мешает нам использовать эти приспособления сейчас! Я показывал Никодиму Митрофановичу параплан. Более того, после похищения штабс-капитана я смог разыскать его на правом берегу Клязьмы именно благодаря этому нехитрому летательному аппарату!

– Это истинная правда, – подтвердил отставник. – Андрей Павлович и меня обещал научить обращаться с этими приспособлениями.

– Господин поручик сказал, что никто нам изнутри башни не поможет, – продолжал воодушевлённый поддержкой Сосновцев. – А если я смогу незаметно пробраться туда? Подлететь…

– На парашюте? – удивился Севастьянов.

– Нет, на дельтаплане. Собрать аппарат недолго, если, конечно, поможет Пётр Афанасьевич. И перелететь со Стрелкового вала на крышу башни я тоже смогу. Быть может, мне удастся спасти девушку! Я не военный, но если господин капитан подскажет, как можно нанести урон противнику изнутри, я выполню задание.

– Кто б мог подумать, господин учитель, что от вас будет столько суеты? – покачал головой Постышев. – Знал бы, внёс бы протест по поводу вашего размещения во Владимире. Однако предложение Андрея Павловича дельное, его необходимо обдумать.

Но Андрей видел, что глаза у командира спецназовцев уже загорелись.

– Чёрт возьми, Сосновцев, если вы сможете незаметно взобраться на башню, это меняет дело. Амвросий Потапович, позвольте лист бумаги и перо. Благодарю. Вот смотрите, господа. – Поручик начал набрасывать эскиз силосной башни. – Наше совещание началось позже лишь потому, что я успел съездить к валу и осмотреть окрестности. Вот это башня, высота двенадцать метров. Наверху я видел движение и уверен – там соорудили площадку. Я разглядел в бинокль, там поставили станковый пулемёт. Плюс к этому по периметру можно расположить стрелков. Лучшую огневую точку придумать трудно, я и сам бы так поступил.

– Но тогда, господин поручик, наш летун выскочит прямо под огонь, – заметил Постышев.

– Тут многое будет зависеть от ловкости господина Сосновцева. Перестрелять бандитов не удалось бы даже с воздуха. Вмиг обнаружат и изрешетят. Но у нас есть для такого случая совершенная новинка – газовые гранаты. Разработаны для борьбы с социалистами и прочим преступным элементом, когда нужно захватить лиходея живьём. При ударе о жёсткую поверхность срабатывает клапан, граната испускает облако усыпляющего газа, которое накроет всех в радиусе трёх метров. Такой площади поражения вполне достаточно. И потом, это даже не газ, а мелкодисперсная золь тяжелее воздуха. Так что сразу облако ветром не сдует, у разбойничков будет время хлебнуть нашего подарка. Они и понять ничего не успеют, заснут как младенцы. Действует отрава мгновенно, хотя и не долго. Тем не менее, минут на двадцать бандиты выключатся полностью. Разработка новейшая, но в деле уже опробованная. Вам, Андрей Павлович, мы дадим тканевую маску с особой пропиткой, нейтрализующей газ. Да, вопрос по ходу дела, какой груз могут поднять эти ваши крылья? И сможете ли вы сесть на пятачок около шести метров в диаметре?

– Лететь придётся на дельтаплане. Ветер от башни, в сторону реки. На параплане против ветра не полетаешь, а вот на «дельте» – можно. Полезного груза аппарат может взять до ста тридцати килограммов. Учтите, мой собственный вес около восьмидесяти. И ответ на второй вопрос – нет, посадить «дельту» на верхушку башни я не смогу. Придётся бросать аппарат.

– Как же вы собрались вызволять барышню? – озаботился Чихов. – Выйти из башни понизу вам не дадут. Бандиты наверняка будут и снаружи. Даже если внутри все уснут, против наружных вы будете беззащитны.

– А вот на этот случай я возьму с собой параплан. Он легко умещается в рюкзаке и весит всего шесть-семь килограммов. Когда Натали будет со мной, мы сумеем улететь вдвоём.

– Отлично! – Севастьянов даже потёр ладони в предвкушении элегантной операции. – Итак, ваши восемьдесят килограммов живого веса, плюс семь килограммов запасные крылья. Мы ещё имеем запас более тридцати килограммов?

– Ну, я бы взял поскромнее. Пятнадцать-двадцать. Имелись в виду профессиональные аппараты, производимые в будущем. Неизвестно, что я смогу соорудить из подручных материалов.

– Вы уж постарайтесь, – ответил на это спецназовец. – Планёр должен получиться качественный. Мы дадим вам пятнадцатикилограммовый контейнер со сжиженным газом. Такого объёма хватит, чтобы заполнить башню и усыпить всех, находящихся в ней. Внутри строения наверняка существует тяга, как в печной трубе, взвесь потянет до крыши. Далее, мы снабдим вас тросом. Спуск будет происходить в режиме скольжения, а вот наверх вам придётся тащить барышню на руках. Справитесь?

– Справлюсь, – решительно кивнул Сосновцев. От одной мысли, что любимая будет в его руках, защемило сердце.

– Вернёмся к рисунку, – азартно продолжал Севастьянов. – Вот вход. По стенам наверняка протянута лестница в виде спирали, это оптимальный вариант. Лестницей вы воспользуетесь для возвращения. Амвросий Потапович абсолютно прав, снаружи обязательно будут бойцы. Далее. По ходу лестницы оборудованы площадки для стрелков, я видел амбразуры. Но заложницу буду содержать внизу, так подсказывает логика. Русланова – козырь в игре с вами, Сосновцев, и Нужда до поры будет её беречь. Значит, посадит пленницу не около входа, и не напротив – в случае перестрелки это самые уязвимые места. Посадит где-то сбоку и приставит охрану. Какое-никакое освещение у них там должно быть, в кромешной тьме много не навоюешь. Ваша задача попытаться сориентироваться, где может находиться девушка, чтобы элементарно не попасть в неё контейнером. Если попутно проломите башку кому-либо из разбойников – не беда. Одним противником меньше, а газовая бомба всё равно сработает… Вы зря морщитесь, Амвросий Потапович, на войне свои правила. А мы, господа, на войне. Так вот, господин учитель, если будете затрудняться, бросайте подарочек ближе к входной двери. Там-то точно кроме врагов никого не будет…

Сосновцев сглотнул. От мысли, что ему придётся бросать в колодец башни адское приспособление, а внизу в это время будет находиться любимый человек, ему стало нехорошо. А вдруг он всё же попадёт в неё?! Или газ сработает чересчур сильно? Бандитов ему в этот миг было совершенно не жаль – собакам собачья смерть. Но Натали!..

Поручик понял состояние Андрея. Подошёл вплотную, положил руку на плечо, заглянул в глаза Сосновцева:

– Не дрейфь, учитель. Всё у тебя получится. Будет мощный карбидный фонарь, будет запас времени. Как увидим облако дыма над башней, откроем огонь по бойницам, отвлечём разбойников на себя. Станет им не до тебя, тут ты их газом и приголубишь! Красавица твоя, конечно, заснёт, как и все остальные. Так ненадолго же! Проснётся как миленькая, но уже на свободе. Для разбойников-то пробуждение будет куда как неприятнее.

– Я всё понял, – тряхнул головой Сосновцев. – Я готов.

– И последнее. Перед началом операции отделение моих бойцов зачистит Стрелковый вал. Платницкий овраг не заканчивается отвесно, ложбинки и овражки доходят почти вплотную к валу. Таким образом, спокойный взлёт нашему летуну мы обеспечим. А как только заложница покинет башню, мы открываем огонь на уничтожение. Вряд ли кто-то из бандитов останется в живых.

– И всё же, господин поручик, главаря желательно взять живым, – проговорил Постыше.

– Как получится, ваше высокоблагородие, – усмехнулся командир. – Но постараемся, слово офицера.

– Как делать аппараты? – обернулся Постышев к Сосновцеву.

– Я нарисую чертёж каркаса, выполнить его следует из тонких стальных стержней с муфтами для соединения. Нужна ткань, подобная той новомодной, что делают на чулочной фабрике Башева, но плотная. Шнуры для строп. Парашютный шёлк, размеры я напишу. Наконец, нужны мастера Фрол и Аким, что работают на верфи соседа Рязанцева. Они уже шили мне крыло, я им доверяю.

– Что ж, по крайней мере, вы точно обозначаете свои нужды, – усмехнулся Постышев. – Рисуйте чертёж, в мастерских Эскадры блоху подкуют, если надо. За умельцами пошива вышлем машину. Я сей же час отдам необходимые распоряжения. Ну а Башев поможет с материалом. Думаю, здесь проблем не будет…

Участники военного совета – а как ещё можно это назвать? – начали подниматься, когда послышался голос Селивёрстова:

– Одну минуту, господа! – Все лица обернулись к штабс-капитану. – Мы забыли одну немаловажную деталь. В требованиях злоумышленника есть такой пункт: Андрей Павлович в сумерки приходит к башне и разжигает костёр. Нужно отдать должное главарю, всё продумал. Сумерки – это по осенней поре около шести вечера. Ещё все видно вокруг, но видимость ухудшается. Пока бандиты убедятся, что их требования выполнены, пока совершат обмен, – а может, и не совершат… – станет совсем темно. Во тьме легче уходить. Но в любом случае, кто-то должен появиться возле башни и разжечь костёр. Андрей Павлович же, как я понимаю, в это время будет уже взлетать со Стрелкового вала.

– Вы к чему клоните, Никодим Митрофанович? – спросил Постышев. – Пошлём кого-нибудь для отвлечения внимания…

– И кого же?

– Да хоть одного из бойцов господина поручика.

– И провалите всё дело, Пётр Афанасьевич. Уж простите за прямоту. Эти молодцы даже издали на Сосновцева не похожи. Двигаются, ходят иначе, повадки другие. Опытный человек их кошачью походку вмиг отличит. А среди разбойников вполне могут найтись люди опытные, бывалые, в армии послужившие. Нас с Андреем Павловичем уже однажды спутали, с божьей помощью, обманем супостатов и ещё раз.

– Вы хотите идти вместо Сосновцева?! – поразился Постышев. – Но ведь это крайне опасно! Если что-то пойдёт не так, бандиты в первую очередь начнут стрелять по пришельцу…

– Я понимаю, не вчера родился, – спокойно ответствовал Селивёрстов. – Но как ходит Андрей, как нагибается, как садится – мне известно лучше других. Если и есть шансы обмануть Нужду, так только у меня.

Сосновцев шагнул к другу:

– Никодим Митрофанович, богом прошу, отдайте это военным. Если с вами что-нибудь случится, я себе этого не прощу!

– А я, по-вашему, не военный? – вздёрнул бровь штабс-капитан.

На это возразить было нечего – Андрей всегда считал Селивёрстова офицером. В отставке ли, нет ли – офицером.

– Так тому и быть, – подытожил Постышев. – Вы, Никодим Митрофанович, с Сосновцевым с первого дня. Вам, стало быть, и помогать ему в трудную минуту. Быть может, самую трудную минуту жизни…

Багровый диск солнца клонился к зубчатой стене дальнего леса. Лес этот едва просматривался в сгущающихся осенних сумерках, а до него простирались километры свободного пространства – выгонные луга. Зато очень хорошо была видна башня – тёмная и мрачная, высившаяся посреди чиста поля, словно заноза в теле земли. Ни огонька не мелькало на старых стенах, ни единого движения не замечалось у низеньких ворот. К башне протянулась грунтовка, наезженная когда-то колёсами сотен подвод, утоптанная тысячами лошадиных копыт. Сейчас она основательно заросла дикими травами, дожди размыли землю, и дорога не очень-то отличалась от поля. По дороге одиноко брёл путник.

Сосновцев стоял на вершине Стрелкового вала и смотрел на удаляющуюся фигуру. Никодим Митрофанович, человек из давно прошедших времён, неожиданно ставший другом, что ждёт тебя у логова разбойников? Малейшая оплошность, любое сомнение, непредвиденное обстоятельство, и первая бандитская пуля – твоя. Дорого бы он дал, чтобы не подставлять под удар друга. Сам бы пошёл, но кто тогда спасёт Наташу?…

Андрей затруднялся оценить, похож со стороны Селивёрстов на него, или нет. Плащ свой отдал, шляпу, но будет ли этого достаточно? Оставалось надеяться, что будет. И тут же взял себя в руки – некогда предаваться терзаниям и сомнениям. От него, Андрея, во многом будет зависеть успех операции, следовательно, и то, кому жить, а кому – умирать. Значит, нужно всё сделать по высшему классу, остальное зависит от удачи.

Он был в наряде спецназовца, выданном бойцами взвода Севастьянова. Комбинезон, состоящий из куртки с завязками под горлом и на рукавах, и штанов, заправленных в невысокие сапоги. На голенищах пряжки, можно затянуть. Форма из плотной, непромокаемой ткани, похожей на брезентуху. Она бы сильно раздражала кожу, не будь тонкого и тёплого белья, приданного к костюму. Перчатки, широкий ремень на поясе, металлический шлем на голове.

А ещё рюкзак с парапланом на спине. На ремне ножны с длинным ножом, Севастьянов сказал – обязательно возьми. Вдруг в экстренной ситуации стропы придётся резать, или глотки врагам. Буднично так сказал, как само собой разумеющееся. А ещё выдал совершенно устрашающего вида американский кольт. Ствол длинный, рукоять ухватистая, калибр – слона можно свалить. Бой отличный, и самовзвод, палить можно, не отвлекаясь на курок. Тебе там время дорого будет, добавил.

Кольт висело на боку, закреплённый специальным ремешком так, чтобы легко было пустить его в дело сходу, лишь освободив правую руку. Ну и фонарь на груди. Маска от газа пока висел на шее. Контейнер с газом оказался натуральным баллоном с блямбой на верхушке. Обращаться с ним было велено бережно. Ещё большей осторожности требовали гранаты. Их корпус реагировал даже на несильное сотрясение, поэтому хранили их в специальном чехле, выложенном изнутри мягким, но упругим материалом. Чехол тоже закрепили на груди летуна.

По обычаям диверсантов Севастьянов заставил снаряжённого Сосновцева попрыгать – не болтается ли чего, не звякнет ли в самый неподходящий момент. Осмотром поручик остался доволен, протянул руку: «Удачи». Было это полчаса назад, после того как «спецы», пробравшись по едва заметной ложбинке, аккуратно сняли вражеского наблюдателя с макушки вала. Мужик и понять ничего не успел, как был скручен, получил кляп в рот и перекочевал в укромный уголок Платницкого оврага. Сейчас Сосновцев смотрел вслед Селивёрстову…

Тот не спеша топал к башне. Под мышкой – вязанку поленьев. Дрова с умыслом нёс: во-первых, на вытоптанных скотом выгонных землях горючий материал не очень-то и найдёшь, во-вторых, полешки были сыроваты. Это входило в план, Селивёрстов должен подольше ковыряться с костром, отвлекая на себя внимание разбойников. Вот он остановился, сбросил вязанку, принялся устраивать кострище.

Неожиданно вспыхнул слепящий свет – мертвенный, не дающий полутонов, резко разделивший пространство на освещённое и затенённое.

– Прожектора! – сказал один из двоих спецназовцев, оставленных поручиком при Сосновцеве. – Подготовились, черти! Видать, у них и динамо-машина есть. То-то мне тарахтение моторчика послышалось.

Прожекторы располагались на вершине башни и освещали всё пространство перед ней. Теперь незаметно подобраться под стены было немыслимо. В беспощадных лучах копошился Селивёрстов, склонившись пониже к костру. Поленья дымили, но разгораться не желали. Это в руках-то штабс-капитана, способного распалить огонь в три секунды из чего угодно! Да, прав был Севастьянов, опасаясь неприятных сюрпризов со стороны Юрки. Но теперь стало понятно – костёр лишь уловка. Сейчас десятки глаз рассматривают друга в свете прожекторов, ищут подвоха, держат пальцы на спусковых крючках.

Андрей понял – медлить больше нельзя. Дельтаплан лежал рядом на траве. Аппарат удался вполне работоспособный: каркас слесари аэродрома сделали на славу, ткань для обшивки Андрей отбирал вместе с Башевым. Нашли нужную, мастера сшили её в несколько слоёв. Получилось ничуть не хуже капрона. Им, правда, дельтапланы уже не обивают, но и Андрею на пять тысяч метров вверх не лезть, рекордов на дальность полёта не ставить. Нужно продержаться в воздухе всего-то около получаса, на это аппарат вполне способен.

У прожекторного освещения нашлось и положительное свойство. Граница света и тени пролегла до Стрелкового вала, а известно, рассмотреть что-либо из ярко освещённого пространства в темноте – непросто. До определённого момента прожектора были союзниками Сосновцева. Не теряя времени, он поднял дельтаплан. Ветер, не слишком сильный, но устойчивый, без порывов, дул от башни в сторону реки. Нормально, взлетать всегда нужно против ветра, прикинул Андрей и прыгнул в сумеречную пустоту.

Динамический восходящий поток, сформированный валом, немедленно подхватил плоскость «дельты» своим мягкими, но сильными ладонями. Такие потоки планеристы называют «динамиками» и висеть в них можно сколько угодно долго, лишь бы не стихал ветер. Но не это нужно было сейчас Сосновцеву, ему нужна была высота. Для набора существовал простейший приём: Андрей принялся облетать вал, вырисовывая над ним восьмерку. С каждым витком летун поднимался выше и выше. Приборов у него не было, но набрав около трёхсот метров, Сосновцев решил, что пора.

Заложив вираж, дельтаплан полетел по дуге – боком к ветру – по направлению от башни. Пока что всё благоприятствовало выполнению намеченного. Лететь прямо к стенам в слепящем свете, когда виден каждый шов на обшивке, было бы равносильно самоубийству. Да и планировать против ветра труднее. Прожектора светили с верхушки башни во все стороны, и Андрей имел возможность лететь по дуге, придерживаясь границы света и тени. Достигнув намеченной точки, летун совершил разворот и начал планирование к цели, стараясь держаться за спинами пулемётчика и стрелков. Наступил самый опасный момент – нечаянный поворот головы, случайный взгляд – и он будет обнаружен. Беспомощный, висящий между небом и землёй, не способный защититься. Отличная мишень!

Андрей поднялся выше, расстегнул чехол и вытащил гранату. Второй рукой ему приходилось держаться за трапецию. Конечно, страховочные фалы крепили его к каркасу, но привычка планериста властно требовала точки опоры, без этого не переместишь центр тяжести, не изменишь направление полёта! Башня наплывала, стали хорошо различимы пулемётчики – первый и второй номер, подающий ленту. Оба напряжённо всматривались вниз, выискивая цели. Рядом застыли стрелки с винтовками, внимание их тоже приковано к подножию башни. Ещё несколько секунд, и дельтаплан проскочит над площадкой!..

Пересиливая себя, сжав зубы, Сосновцев оторвался от трапеции и выхватил вторую гранату. На! – тяжёленькое «яйцо» полетело прямо под ноги пулемётчикам! На! – второе «яйцо» – прямо на головы стрелкам! Послушались звучные хлопки, больше Андрей ничего не разглядел – проскочил над объектом бомбометания. И тут же пошёл на разворот, натягивая на лицо маску.

Над площадкой клубилось тяжёлое облако. Ветер рвал его края, растягивал мутными клочьями, но унести полностью не мог. А внизу – громко и отчётливо в сонном вечернем воздухе застучал пулемёт. Немедленно откликнулся другой, подключился третий. Заполошно захлопали карабины, их гулкие выстрелы были едва различимы в звуках пулемётной дуэли.

Андрей сделал круг и направил дельтаплан на площадку. Возиться со страховкой не было времени, пригодился капитанский тесак. Двумя взмахами он освободился и повис вертикально на трапеции. Теперь аппарат стал неуправляемым, но это уже не имело значения – «дельта» летел прямо на башню. Ещё миг! – и Сосновцев отпустил руки! Пролетел метра два и удачно, с перекатом приземлился прямо посредине площадки.

Огляделся. Действительно удачно – метр в сторону, и угодил бы в квадратный – полтора на полтора метра – лаз, прорезанный для сообщения. Сама площадка была выстлана толстыми, струганными досками. Поручик не обманул, бандиты лежали недвижимо, но приглядевшись, Андрей различил у ближнего движения грудной клетки. Дышит! Значит, точно – спят. У пулемёта двое, стрелков четверо, но это ничего не значило. При необходимости через лаз сюда могли подняться и другие.

Словно подслушав его мысли, из тёмного квадрата высунулась усатая морда. Глаза бандита, при виде необычной картины, округлились, но кольт Севастьянова был уже у Сосновцева в руках. Выстрел, и голову будто ветром сдуло. Опасность встряхнула Андрея, он принялся судорожно отцеплять контейнер. Выполз на край лаза, осторожно удерживая опасный груз, и заглянул вниз. Там всё было так, как и предполагал командир спецназа. Пространство башни освещали факела, очевидно, электричество берегли для прожекторов. По стенам, вкруговую вилась металлическая лестница, прерываемая тремя площадками для стрелков. С них отчаянно палили через амбразуры. Разбойники несли потери: вот кто-то с коротким криком полетел вниз, другой скорчился, присел у стены. Но на смену павшим по лестнице поднимались новые бойцы.

Однако рассмотреть дно этого колодца не удавалось – не хватало света. Виделось лишь мельтешение тёмных фигур, и угадать, где Натали, было совершенно невозможно. Но и медлить нельзя, мало ли, вдруг разбойникам придёт в голову, что заложница им больше не нужна? Сосновцев собрался с силами и метнул баллон в сторону входных ворот, как и советовал поручик. Хлопок получился звучный и гулкий. Несколько секунд казалось, что ничего не изменилось – пальба ружей и перестук пулемётов продолжались как ни в чём не бывало. Андрей, не теряя времени, взялся крепить трос. Правильно всё рассчитал Севастьянов, или ошибся, он всё равно спустится вниз. Ведь там Натали! Он спасёт её, либо погибнет сам…

Быстро разобрался с тросом, спасибо за подробный инструктаж. Закрепил на краю лаза муфту, начал отматывать. На отметке «14 метров» – чтоб с запасом – остановился. Накинул на трос карабин, свесил в дыру ноги и рывком отправился в преисподнюю.

Карабин позволял притормаживать скольжение, не давая превратить спуск в откровенное падение, и Андрею предстала потрясающая картина. Защитники башни спали: все, вповалку, часто не выпустив оружия из рук. Снаружи слышался стрекот пулемёта, но здесь стояла тревожная, даже жуткая какая-то тишина. Ни стона, ни вздоха, ни бряцания оружия. Ни звука…

Вот и земляной пол. Андрей включил фонарь. Тела, тела… Кто-то в крови, быть может, мёртв, а кто-то спит, даже похрапывает. Ничего подобного Сосновцев ранее не видел, и ему приходилось напрягать волю, чтобы не отвлекаться. Сосредоточиться на поиске девушки. Стрельба слышалась слева, там, вспомнил Андрей, пристройки. Видимо в них засел отряд, отстреливающийся сейчас от спецназовцев. Но между пристройками и башней наверняка есть проход, что если сейчас появится кто-нибудь из бандитов? Что если их будет много? Кольт сумасшедшего калибра, конечно, штука хорошая, но Сосновцев не такой уж ловкач, чтобы на равных биться с превосходящими силами противника.

Где же девушка? Неужели Полухин держит её не здесь, а Андрея просто заманивал в ловушку?!

Есть! На миг отлегло от сердца! Наталья лежала связанная в самом тёмном углу. Связанная и спящая. Сосновцев прощупал пульс, сердце бьётся ровно. Слава Богу! Рядом спали мёртвым сном охранники, бородатые мужики в крестьянских одёжках. Андрей взвалил безвольное девичье тело на плечо и ринулся к лестнице. Подъём дался нелегко. Благодаря Селивёрстову он поддерживал определённую форму, но не настолько, чтобы без проблем преодолеть ступеньки лестницы на двенадцать метров вверх.

На середине пути Андрей начал задыхаться. Пот заливал глаза, Натали постоянно сползала, норовила соскользнуть с плеча, а револьвер ужасно мешал поддерживать её. Пробегая вторую стрелковую площадку, ему показалось, что тело одного из разбойников пошевелилось. Неужели бандиты уже просыпаются?! Ведь двадцать обещанных минут ещё не прошло!.. Но нет, сон всё ещё крепко держал ватажников в своих объятиях. Просто разыгрались натянутые нервы.

Наконец, они взобрались наверх. Андрей уложил девушку на настил, и сам упал рядом, хрипя, хватая ртом воздух. Дыханию изрядно мешала маска, он сорвал её, уже не заботясь, выветрился газ с площадки или нет. К счастью, его сон не свалил, пора было заняться парапланом. Он разложил купол, расправил стропы, закрепил на себе пояс. Так, теперь Натали. Уложил спящую девушку себе на грудь, руки забросил за плечи. Одним ремнём пристегнул её к себе на уровне пояса. Потом подхватил под бёдра – мешала длинная юбка – рванул, разорвав тонкую ткань до пояса. Мелькнуло кружевное бельё – сейчас не до приличий! Бёдра Натальи примотал ремнями к своим. Теперь девушка как бы лежала на нём, было страшно неудобно. Кое-как, раскорякой вскарабкался на бордюр, ещё раз проверил стропы…

И тут сзади послышалось шевеление. Вот теперь бандиты действительно просыпались! Как видно здесь, на крыше, на ветерке они получили меньшую дозу снотворного, и сейчас действие газа заканчивалось.

Стоя вполоборота, Сосновцев вскинул кольт. Бах! – Бах! – Бах! – по малейшему шевелению, на вздох, на всхлип, по едва заметно изменившейся тени – Бах! Грохот от револьвера стоял оглушительный. А потом резким движением вздёрнул купол и прыгнул. Летать на параплане по ветру – сплошное удовольствие!

На земле тем временем разразилось форменное сражение. «Спецы» подогнали полевые трёхдюймовки. Лишь завидев спускающийся параплан, Севастьянов приказал открыть огонь – фугасы крушили старый кирпич в крошево. Очумевшие бандиты, едва продрав глаза от неожиданного сна, обвалившегося на них как морок, немедленно попали под ураганный огонь. В башне быстро разгорался пожар, клубы чёрного дыма тянулись через верхнюю площадку, где совсем недавно геройствовал Андрей. Пулемёт наверху замолк, ружейная стрельба тоже стихла. Сумятица внутри башни достигла предела.

Не обошлось без потерь и со стороны атакующих. На поле боя лежали тела убитых и раненных «спецов». Подъехала карета полевого лазарета из 9-го Гренадерского полка, среди дыма сновали фигуры санитаров с сумками первой помощи. Прожектора на башне погасли, но теперь её освещали багровые всполохи пожара, придавая строению жуткий, леденящий душу вид.

Не повезло в конце и Андрею. Шальная пулемётная очередь, пущенная веером, прошила купол параплана. Купол схлопнулся. По счастью, высота была уже совсем небольшая, и Сосновцев грохнулся спиной на землю, оберегая Натали. Моментально набежали санитары, девушку – она всё ещё была без сознания – отцепили от летуна и на носилках унесли в санитарную машину. Андрей не перекинулся с ней даже словом.

Хотели затащить в лазарет и его, да он отбился – ерунда, мол, пара синяков и ушибов не в счёт. Зато тут же попал в объятия Селивёрстова!

– Жив! Никодим Митрофанович, жив! Слава Богу!

– А что мне сделается? – похохатывал штабс-капитан. – Как пальба началась, я сразу от костра откатился. Там ложбинка такая удобная обнаружилась, пули не доставали. А после перебежками, перебежками – и в тень. Там уж мне сам чёрт был не брат!

– Как я рад! – восторженно вопил Андрей, охлопывая друга со всех сторон – по плечам, бокам, спине – словно убеждаясь, что перед ним человек во плоти, а не призрак. – Как я чертовски рад за вас, геноссе!

Дело шло к развязке. Бандиты прекращали сопротивляться, летели винтовки и карабины из выбитой снарядом входной двери в башню. Пристройки превратились в дымящиеся развалины, пулемёты давно молчали. Из башни слышалось: «Не стреляйте! Мы сдаёмся!»

– Оружие на землю. Выходим с поднятыми руками, – командовал Севастьянов, сверкая белозубой улыбкой. В пору было праздновать победу… когда Сосновцев, случайно бросивший взгляд поверх пристроек, не поверил своим глазам. Из-за развалин, беззвучно, никем не замечаемый, поднимался воздушный шар. Невеликого размера, баллон не более трёх метров в диаметре, он нёс не гондолу, а небольшое сооружение, более всего напоминающее кресло или стул. И в седушке той находился один-единственный пассажир. Андрей мгновенно догадался – кто.

– Полундра, геноссе, он уходит! – завопил Сосновцев.

– Кто? Где? – закрутил головой Селивёрстов. – О чём вы, Андрей Павлович, говорите толком?!

– Да вон же, вон! – тыкал пальцем в тёмное небо Андрей. – Неужели не видите?

Шар, между тем, скрылся ненадолго за башней, а потом показался вновь, но уже много выше. Ветер быстро гнал его к Клязьме. А на правом берегу – поди его найди! Но никто вокруг не замечал удирающего главаря. На подобную предусмотрительность – запастись газом, спрятать свёрнутый шар, улучить момент и улететь – был способен только Юрка Полухин. В этом Сосновцев нисколько не сомневался. И невольно поразился ловкости бывшего друга. Вот это подковала его выбранная бандитская дорожка, вот это закалила! Он испытал невольное восхищение изобретательностью Полухина, но отпускать его нельзя было совершенно. Это вечная угроза и ему, и Натали. Да и многим другим людям.

– Где параплан?! – заметался Андрей. – Ах, чёрт, он же расстрелян! Неужели уйдёт?! – И следом резко обернулся к Селивёрстову. – А где дельтаплан?

– Помилуйте, Андрей Павлович, вам-то лучше знать…

– Точно! Геноссе, за мной!

Башня пылала, огонь освещал всё вокруг неверным, трепещущим светом. Но с фронтона башни было светлее, с тыла сохранялась темень, лишь слегка подсвеченная пожаром. Сосновцев рванул вокруг башни, включив фонарь. Штабс-капитану ничего не оставалось, как последовать за другом. Аппарат нашёлся быстро, без управления далеко он не улетел. Стальной каркас не пострадал, даже нигде не погнулся. Ткань тоже выдержала соприкосновение с землёй. В общем, бери и хоть сейчас летай.

– По ветру с ног я на «дельте» не взлечу, скорости не хватит, – горячечно рассуждал Сосновцев. – Добираться до вала – далеко. За это время изверг чёрти куда улетит, ищи его потом. Нет, тут нужно нечто другое… Герр гауптман, а орудия на конной тяге?

– Да. Пушки из гренадерского гарнизона, где им технику взять. На лошадках.

– Вы говорили мне об артиллерийской упряжке – лошадь, передок со снарядным ящиком и само орудие. Так? – Селивёрстов кивнул. – Орудия в деле, а лошади с передками где?

– Обычно их оставляют недалеко от позиции батареи, на случай передислокации.

– Хватайте дельтаплан за тот конец, я за этот – и бежим!

– Андрей Павлович!.. – только и успел воскликнуть Селивёрстов.

Через пять минут спецназовцы, санитары и прочий военный люд, что принимал участие в штурме, наблюдал незабываемую картину. Сосновцев, взобравшись на передок артиллерийской упряжки без орудия, с трудом удерживал над собой дельтаплан. Селивёрстов примостился у него в ногах, выполняя функции кучера. Лошадь топталась на грунтовке, сохранившей ещё кое-где ровные плотные участки.

– Геноссе, только очень прошу – ровнее! – выкрикивал Сосновцев. – Направляй лошадь так, чтобы мы ехали ровнее! Но и скорость, скорость давай! Поехали-и-и!

Селивёрстов стегнул мерина, нелепая колесница тронулась и покатилась по дороге, подскакивая на ухабах. При этом лихого планериста едва не вышибало из импровизированной брички. Андрей тоже чувствовал – вот-вот его затея закончится в кювете, в грязной канаве. Но отставник прихватил его за ногу (второй рукой он настёгивал мерина), и стало чуть легче. А скорость, тем временем, нарастала. До поры Сосновцев держал «дельту» носом несколько книзу, сохраняя отрицательный угол к горизонту. Но когда встречный поток стал подныривать под крыло, дёргать его, нажимать на плоскость – сменил угол атаки на положительный.

Воздух ударил в лицо, создал подъёмную силу, и дельтаплан воспарил. Лишь левый сапог так и остался в руке Селивёрстова. Но Андрей уже был в своей стихии, уже летел, скользил в воздушных струях, перекладывал тело на виражах. Для начала направился к родному Стрелковому валу. Динамики тут были – что надо! Аппарат сразу подскочил до пятисот метров. Но долго кружить в динамическом потоке и на этот раз не входило в планы Сосновского. Он жадно оглядывался – где? где чёртов шар, с оборотнем на борту? Шара нигде не было видно…

Однако аппараты легче воздуха подвластны воле стихии. Только так он может лететь – по ветру! – только так! Сосновцев развернул дельтаплан. Ему в попутном потоке планировать тоже легче, но главное сейчас не поток – сила притяжения. Именно она движет планер. Потому нужны восходящие потоки – динамические или термальные. Ни гор, ни курганов – даже холмов – впереди не предвиделось, гладкая как стол равнина. А вот термальные потоки – термики, – получающиеся из-за разности температур земли и воздуха, могут быть вполне.

Поэтому Сосновцев облетел Платницкий овраг, там поток был отрицательным, и направился к городу. В городе машины, жильё, тепломагистрали, масса прогретых зон. Потоки там сложные: неустойчивые, буйные. Ну да ладно, он справится. Главное лететь вперёд, главное догнать гада!..

Со временем глаза привыкли к темноте. Андрей стал различать, что небо светлее земли, и обсыпано звёздами. Город оставался правее, там горели мириады огней – газовые фонари, окна домов, фары экипажей и автомобилей. Селиверстов зацепил городскую черту краешком, поймал восходящий поток, поднялся примерно до семисот метров и полетел дальше. Ветер дул мимо города. Впереди поблёскивала Клязьма. Вода остывает медленнее поверхностных слоёв почвы, да здесь ещё в неё сбрасывают тёплые сточные воды. Так что, будет термик, обязательно будет!

Вот над Клязьмой он его и настиг. Вернее, вначале заметил светлое пятно шара на фоне более тёмного неба. А потом, воспользовавшись воздушным потоком над рекой, поднялся повыше и переложил центр тяжести кпереди. Дельтаплан послушно перешёл в плавное пике. Никакой ветер теперь тебе не поможет – на пикировании разгоняется любой летательный аппарат. Это азы.

Сосновцев нагонял преступника. Вот он, летит, скользит по воздуху, будто призрак. Да они и есть призраки – оба. Люди чужого времени, далёкие потомки нынешних Постышева, Селивёрстова, Чихова и прочих. Но Андрей хотел им всем помочь, стать в этом мире своим, коль нельзя вернуться домой. Здесь он учил детей, продвигал идею, необходимую русской армии. Здесь впервые по-настоящему полюбил.

А Полухин грабил и убивал, придумав себе отговорку, что вокруг не люди, а тени. Врешь, Юрка, кровь человеческая, она всегда кровь, а убийство – всегда преступление. Вот что сгубило твою душу. И теперь ты бежишь от всего того зла, что сотворил на берегах древней русской реки, в старинном городе Владимире. Только от мерзостей, что совершал с собственными предками, не убежишь…

Андрей аккуратно выравнивал скорости. В кольте не осталось патронов, но сохранился тесак, подаренный поручиком. Вот и цель, рукой подать. На какой-то краткий миг Андрей завис над куполом шара, а потом, отцепив страховку и приведя тело в вертикальное положение, плавно опустился, сел задницей на упругий, эластичный верхний полюс. Ткань чуть прогнулась под тяжестью тела. Снизу что-то кричали – может, Полухин денег сулил, может, грозил страшной карой, – но ветер уносил слова, не позволял различить сказанное.

Преследователь достал тесак и всадил его в оболочку. Появилась маленькая дырочка, газ с шипением начал покидать баллон. Но Андрей нанёс ещё удар, и ещё, и ещё!.. Лёгкое шипение перерастало в громкий свист, и тут оболочка лопнула уродливой косой трещиной. Вырвавший газ ударил в дельтаплан Сосновцева, планер подпрыгнул, в то время как шар, напротив, сдулся, скукожился мятым комком. Стропы перепутались, и странная сидушка – то ли кресло, то ли несостоявшийся трон – камнем полетела в воду.

Но и дельтаплан, переживший уже одно падение, сделанный наскоро из подручных материалов, не выдержал – ткань с громким треском лопнула, и аппарат развалился на две части. Одна половина тут же улетела в сторону, вторая позволила слегка замедлить падение. К счастью, высота была небольшой, через несколько быстрых секунд Сосновцев с плеском упал в холодную воду…

– Андрюха!.. Помоги!.. Тону!..

Крик разнёсся над пустынной рекой резко и тревожно, как пожарная сирена. Голова Полухина то исчезала под водой, то появлялась, и вновь исчезала. Течение было не слишком-то и сильным, но, похоже, ноги главаря опутали стропы тонущего воздушного шара. То, что недавно казалось спасением, превратилось в смертельную ловушку.

В несколько сильных гребков Сосновцев оказался рядом. Попытался прихватить Юрку за одежду, но та, мокрая, выскальзывала из пальцев. Плавать Полухин умел, все они купались в детстве в Южанке, держались на воде как поплавки. Но сейчас сидушка, имевшая, как видно, немалый вес, тянула ко дну останки шара, а вмести с собой и его владельца. Наконец, Андрею удалось обхватить Полухина вокруг груди, вцепиться в ткань армяка. Он попытался грести одной рукой к берегу – не тут-то было. Сразу понял, скорее он пойдёт на дно вместе Юркой, чем вытащит того из воды подобным образом. Нужно менять тактику.

– Держись… – просипел Сосновцев и нырнул.

Ночью, под водой – попробуй разглядеть что-нибудь. Бесполезное занятие. Действовать пришлось на ощупь. Хватаясь за одежду главаря, поднырнул ещё глубже, шаря руками в поисках злосчастной стропы. Одновременно Андрей чувствовал, что Полухин погружается всё глубже. А ему самому уже не хватает воздуха, грудь распирает, неодолимо хочется сделать вдох!..

И тут нащупал верёвку, обвившую ногу утопающего. Выхватив из-за пояса нож Севастьянова, острый как бритва, Андрей перерезал стропу. Получилось с трудом, мокрая верёвка поддалась не сразу, но вот тяга ослабла. Ухватив Полухина за волосы, Сосновцев принялся выгребать на поверхность. Из последних сил…

Вынырнул! Громко, со всхлипом втянул в себя сырой воздух, показавшийся сладким! Закашлялся! Ещё вдох, и ещё!.. Их несло по течению, левый берег был недалеко, но Юрка, нахлебавшись воды, не шевелил ни рукой, ни ногой. Голову его всё также приходилось держать Андрею. Он поплыл, придерживая спасённого разбойника, и чувствую, что последние силы покидают онемевшие руки. Но вот стопа чиркнула по твёрдому. Сосновцев сделал ещё гребок и потянулся ногой – дно! Илистое, скользкое, топкое, но это уже твердь земная, а не водная хлябь.

Течение помогло приблизиться к берегу ещё немного. Андрей стал на ноги, потянул Юрку. Тот наконец начал подавать признаки жизни, шевельнулся, потом закашлялся, давясь речной водой пополам с рвотой. Тело его содрогалось в конвульсиях.

– Стань, стань на ноги! – орал Сосновцев. – Мы на мелководье, тут можно стоять!

Полухин то ли услышал, то ли начал сучить ногами и сам почувствовал илистую опору, но встал. Он ещё откашливался, выталкивал из себя воду, но уже крутил головой, потихоньку двигался к берегу. Они выползли и упали у обреза воды. Обессиленные, задыхающиеся, еле живые. Перед глазами шатром распахнулось небо, пересыпанное звёздами, словно чёрный бархат бриллиантами. Или алмазами…

– Что? – Андрей с трудом повернул голову, Юрка что-то прохрипел.

– Я говорю, в сидении были спрятаны алмазы, – сиплым голосом повторил тот. – Карат эдак сотни на три-четыре. Не с пустыми ж руками уходить…

– Вот они-то тебя чуть и не утопили, – едва справляясь с одышкой, ответил Сосновцев. – Достойный конец: за что боролся, на то и напоролся.

– Ну да, радуйся. Зло наказано, справедливость, в виде Сосновцева Андрея, торжествует, – просипел бывший школьный друг.

Сколько пролежали они на песке, восстанавливая силы, никто из них сказать не смог бы. Минуты, часы? Время обтекало их распластанные тела невесомо и быстротечно, а журчание реки лишь усиливало впечатление того, что всё проходит. Путешественники по эпохам, в этот миг они совершенно утратили представление об этой легкокрылой, загадочной материи – времени, – которую не потрогать рукой, не увидеть глазом, но которая властвует над людьми безжалостно и неотвратимо.

Набравшись сил, Сосновцев сел. Приподнялся и Полухин.

– Что дальше? – спросил он. – Сдашь меня своим жандармам?

– Обязательно, – ответил Андрей и достал кольт. Патронов в нём не было, но Юрка этого не знал. – Вон, впереди холм, а за ним свет. Там, наверное, дорога. Доберёмся до города, и передам тебя первому же городовому.

– Может, разойдёмся? – криво усмехнулся Юрка, поглядывая на револьвер. – Теперь мы квиты. Ты, дружище, отдал мне должок, который висел на тебе пятнадцать лет.

– А то, что ты стрелял в меня на вокзале? Хотел продать германцам? Похитил мою любимую женщину? Нет, дружище, теперь кругом должен ты. И отвечать за всё будешь в полной мере.

– За вокзал извини, – легко отыграл Полухин. – Но ты помешал мне сорвать такой куш, что поворотись всё обратно, я бы в тебя опять выстрелил. Только более удачно. Девушку я вернул, и вообще, всё это раковое стечение обстоятельств.

– Вернул? – задохнулся от возмущения Сосновцев. – Да я вырвал у тебя Наташу с боем! Всю ватагу твою, кстати, положили, а кто в живых остался, уже наверняка арестован.

– Да и чёрт с ними, новых наберу, – отмахнулся Юрка и зашёл с главного козыря: – Тебя самого ожидает Правовая коллегия. Что, в застенок охота? А потом война, ты же знаешь, что она будет! Пошлют на фронт и убьют. А в далёком двадцать первом веке появится мертворожденный Андрюха Сосновцев, или ещё как обернётся. Жизнь будет продолжаться, но без тебя. Вот я и предлагаю – махнули вместе! Я осмотрелся в этом мире, было время. Найду способ заработать деньжат, и укатим в Америку. Бизнес развернём, наши внуки будут жить богатыми людьми в могущественной стране…

– Пошлют на фронт, пойду воевать, – оборвал его Андрей. – За Отчизну воевать… Вставай! Топай вперёд! И без глупостей, чуть что – выстрелю. Не думай, рука не дрогнет.

– Дурак! – в сердцах сплюнул Полухин и поднялся. Пошёл к холму, скрестив руки за спиной, как арестант. Андрей двинул следом, опустив бесполезный кольт.

Поднялись на холм. Внизу открылась дорога. Даже отсюда, с холма было видно – асфальтовая дорога. Стоял фонарь – бетонный столб и длинная лампа «дневного» света. Даже отсюда, с холма было слышно, как она потрескивает. Сосновцев замер, как громом поражённый.

– То-то я смотрю, что за холм? – прокомментировал ситуацию Юрка. – Левый берег Клязьмы ровный как стол, а правый крутоват и лесистый. А здесь хоть и темно, и видно плохо, всё равно берег другой. Ныряли мы с тобой, дружище, в Клязьму, а вынырнули?

– Постышев говорил, обратного хода во времени нет! – В голосе Андрея прозвучала неподдельное отчаяние. – Попал во временную щель, попрощайся со своим миром!

– Много они там, в начале двадцатого века знали, – откликнулся бывший главарь.

Бывший одноклассник, весёлый заводной мальчишка. И бывший бандит, обагривший руки кровью более ста лет назад. Но разве может быть бывшим преступник, не раскаявшийся и не понесший наказания за совершённые злодеяния? А только кому это теперь нужно… А он, Сосновцев, кто? Тоже бывший? Визитёр? Учитель? Планерист?…

– Вот так коллизия, мой друг, – продолжал балагурить Юрка. – Все наши планы коту под хвост: и твои, и мои. Ты пистоль-то спрячь. Не место здесь и не время оружием размахивать.

И легко, будто играючи, прихватил руку Сосновцева с револьвером и вывернул оружие из безвольных пальцев.

– Там патронов всё равно нет, – машинально сказал Андрей.

Полухин привычным движением преломил кольт, крутанул барабан, со щелчком вернул ствол в рабочее положение.

– Ну и ладно, возьми на память. Как сувенир, – усмехнулся он, возвращая револьвер. – А я повёлся. Вот нельзя тебе верить, дружище…

Андрей не слушал. Как теперь быть с Натали?! Наконец он встретил любовь, настоящую, заполнившую всё его существо – и?… Ведь девушка безвозвратно утеряна! Более того, её давно уже нет на свете, очень давно. Даже праха не осталось за сто с лишним лет! А Селивёрстов? Он так и не научил штабс-капитана летать на параплане… Сосновцев со стоном опустился на колени, обхватил голову руками. Этого не может быть! Этого просто быть не может!

Бесполезный и ненужный кольт, заткнутый за ремень, больно упёрся в ребро.

– Эй, сударь, не раскисайте, – продолжал насмехаться Полухин. – Жизнь нам дана не для того, чтобы рыдать у обочины просёлочной дороги о несбывшихся надеждах. Я в своё время потерял куда больше, и ничего! Всё можно наверстать…

– Ты-то – да, ты наверстаешь… – прошептал Андрей. – А я?

Вдали послышался гул мотора, мелькнул свет фар. Видавший виды «Зил-130», переваливаясь на колдобинах, неспешно пылил в сторону путешественников во времени. Полухин поднял руку. Машина подъехала, затормозила. Из окошка высунулся водитель, мужик лет сорока с загоревшим лицом.

– Вам куда, ребята?

– До города, – не задумываясь ответил Юрка.

– Садитесь. Что так поздно возвращаетесь? Да вы мокрые все! На рыбалке были, что ли?

– Ага, припозднились. С рыбалки. Лет на пятнадцать.

Водитель рассмеялся шутке и воткнул передачу.

Глава последняя

Коньяк был паршивым. В магазинчике рядом с домом другого не водилось. Какая-то разливуха, краденная на винзаводе и упакованная в тару из-под армянского, в три звёздочки благородного напитка. К тому же ещё и разбавленная. Или не разбавленная, а просто хлебал Андрей это пойло стаканами, не ощущая ни крепости, ни вкуса?

Выпивка давала чувство временного и ложного, призрачного такого облегчения. Помогала забыться, не убирала, но затуманивала, слегка сглаживала тоску. «Ах, Натали, Натали… Как же мне быть теперь?… Как без твоей любви?… Ах, Натали-и-и…» – вспоминались слова старой, полузабытой песни. Нет, не забыл он Наташу Русланову, как ни старался – не смог.

Сосновцев набулькал полстакана ядовито-коричневой жидкости, махнул залпом, выдохнул протяжно. Бросил в рот ломтик лимона. Нужно было собираться на занятия. В Электротехнический колледж, преподавать черчение первому и второму курсу. Понимал, что ведёт себя неподобающе, скверно, прямо скажем, себя ведёт. Пить перед тем, как появиться перед студентами – такого во Владимире образца 1902 года, в Мальцевском ремесленном училище не одобрили бы. И Никодим Митрофанович осудил бы, да и Наташа тоже. Но поделать с собой ничего не мог, без наркоза жизнь казалась совсем гадкой штукой.

В ту памятную ночь, когда упали они вместе с Юркой Полухиным в Клязьму, а вынырнули совсем в другом месте и, главное, в другом времени – в своём, оставленном, казалось, навек утерянном двадцать первом веке, – старенький «зилок» привёз их в городишко Осташкин, близ Южнореченска. До краевого центра оставалось шестьдесят километров, но их ещё предстояло преодолеть.

В кармане лежали подмокшие документы с царским орлом на корочке и витиеватой прописью на страницах. Кому их здесь можно предъявить? А деньги? Наличествовали три рублёвых банкноты за подписью Управляющего Государственным банком России господином Плеске Э.Д. в 1898 году. С кем и как ими расплачиваться? Глубоко во внутреннем кармане, правда, хоронился ещё и николаевский золотой червонец того же года, но продавать его на автобусной станции кому попало, с бухты-барахты – опасно. Нарваться можно: и на злых людей, и на полицию.

Был ещё кольт, но сбывать его Андрей не собирался. Во-первых, это ещё рискованнее, чем продавать золото, а во-вторых, несмотря на опасность быть остановленным постовым полицейским с оружием, ему хотелось оставить револьвер на память. Это был единственный предмет, сохранившийся после бурно проведённого года в ином мире. Комбез и деньги не в счёт: деньги потратятся, комбинезон сносится.

Однако одёжку ожидала другая участь. Под утро, побродив на окраинах Осташкина, Сосновцев приглядел во дворе частного сектора сохнувшее на верёвке бельё. Полухин пропал сразу по приезду в городок. Вот только что вроде вместе выбирались из машины, и раз! – нет разбойника. Куда делся, Андрей и заметить не успел, словно испарился. Поэтому решать все проблемы пришлось самому. Но нужда заставит (коль Нужды рядом нет, скаламбурил про себя Андрей), сумеешь сделать такое, что раньше и в голову не приходило.

Во Владимире была середина осени, здесь же стояла ранняя весна. Это Юрка осторожно выспросил ещё у водителя грузовика. Март две тысячи четырнадцатого года. Таким образом, получалось, что Сосновцев отсутствовал в родном городе не год, а полгода. Выкрутасы временных щелей, переходов и прочей ненаучной штуковины, что с ним приключилась. Но важнее было другое. Здесь, на юге, наступили первые солнечные дни. Так бывает в Южнореченске – март неожиданно тёплый, а апрель холодный, с ветрами, дождём, и даже шальным мокрым снегом. И хоть ночами было прохладно, с погодой темпоральному путешественнику всё же повезло.

Учитель пробрался во двор, где сохла выстиранная одежда. Собака не залаяла, дверь не скрипнула. В сумраке раннего весеннего рассвета отыскал на верёвке рубаху и штаны. Снял с прищепок и татем ночным убрался восвояси. Отыскал автостанцию, поблизости от которой, как везде по России, ночевали бродяги. У них обменял добротный армейский комбинезон на стоптанные башмаки и драную болоньевую куртку на синтепоне. Вдобавок к этому немного денег, как раз на билет. Вид приобрёл закоренелого бомжа, но это, как выяснилось позже, оказалось даже хорошо. Полицейские при виде Сосновцева презрительно кривили губы и отворачивались. Что с бомжары возьмёшь? Так, без проблем доехал до Южнореченска.

Здесь его ждал приятный сюрприз. Андрей не без оснований опасался, что квартиру забрал горсовет – коммунальные услуги не плачены, хозяина не видно. Может, и пропавшим без вести уже объявили. Но подходя к родному дому, он наткнулся на соседку тётю Машу. Знакомство было шапочным, на уровне «здрасьте-здрасьте», но пару раз в бывшие времена Сосновцев приносил ей молоко, а однажды поменял прокладку в прохудившемся смесителе. Одинокая старушка это запомнила, добрые дела, оказывается, не проходят безнаказанно. И сейчас тётя Маша поспешила навстречу потеряшке:

– Андрюшенька, куда же вы пропали? Полгода вас не видно, не слышно!

– Да, тёть Маша, тут такое дело… – мямлил Сосновцев. К встрече он был явно не готов. Что врать не придумал, а говорить правду, лишь напугать старушку. – Я, в общем, это… в аварию попал.

– Что вы говорите, миленький! – запричитала женщина. – Как же вас угораздило? Не в городе, что ль?

– Ага, в другом городе, на соревнованиях по планеризму, – осмелел и вдохновенно соврал Сосновцев. – Документов, понимаете, с собой не было, друзья-летуны скорую вызвали, а в больницу со мной никто не поехал. Так получилось. Потом разъехались все, а я остался. Долго без сознания лежал, потом очнулся – амнезия. Ничего не помню – кто я, где я, как сюда попал? Когда сил набрался, при больнице истопником оставили. Не помнил, куда ехать. Только недавно память вернулась. И вот я – сюда, домой…

– Я так и подумала! – Тётя Маша цепко ухватила Андрея за рукав грязной куртки. – Ещё сказала Клавдии Тимофеевне… ну той, что на третьем этаже живёт, под тобой – с Андрюшей, говорю, беда случилась. Попомните моё слово, несчастье у человека. Но он вернётся, обязательно вернётся. Участковый приходил: по всему, Клавдея, змея, нажаловалась, дескать, жильца не видно давно. Но я-то Михалыча хорошо знаю. К себе зазвала, чайком угостила, водочки поднесла. И уговорила, что вы, мол, уехали ненадолго, а мне наказали за квартирой присматривать. Он и успокоился. Я ведь, Андрюшенька, и квартплату за вас вносила, и за воду, и за свет…

– Тёть Маша, большое вам за это человеческое спасибо, – с чувством ответил Сосновцев. – Я все деньги до копеечки… вот честное слово. Только огляжусь немного и с работой решу.

– Вот и хорошо, – успокоилась старушка. – А то пенсия, сам знаешь какая. А ключ у вас остался?

– И с ключом проблема. Он вместе с одеждой… того.

– Представляете, а я сохранила. Пыль у вас протирала, Андрюшенька, прибиралась понемногу.

– Ещё раз огромное спасибо, тёть Маша, – расшаркался Сосновцев. – Я теперь дома жить буду, так что если починить там чего, или в магазин сбегать, всегда с радостью.

Так неожиданно и благополучно разрешился вопрос с жильём. В квартире действительно царил порядок, и пыли почти не было. Соседка не обманула. Первое, чем предстояло заняться, так это легализоваться в своём времени. Необходимо объяснить властям отлучку, выручить трудовую книжку. Благо паспорт так и лежит в ящике стола, на прогулку Андрей отправлялся без него.

В школе Сосновцева уволили за прогулы, но поскольку преподаватель не появлялся, документ лежала у кадровика. Андрей помнил, что тот увлекается нумизматикой. Об этом говорили в своё время в учительской. Вооружившись старинной рублёвой банкнотой, он отправился в отдел кадров и, задобрив чиновника, договорился об увольнении по собственному желанию задним числом. Таким образом путь к трудоустройству был открыт.

Через того же кадровика Андрею удалось продать оставшиеся банкноты, появились деньги на первое время. Но оставался участковый. Сосновцев понимал, что рассказ о злоключениях, сгодившийся для соседки, вряд ли устроит полицейского. Всё шито белыми нитками, и проверить не составит труда. Памятуя об угощении, устроенном тётей Машей, возвращенец запасся бутылкой водки и поведал свою небылицу под стопку. Как и предполагалось, со смазкой участковый проглотил историю. Расстались они лучшими друзьями.

Несколько дней Андрей провёл в блаженном ничегонеделании, но чем дальше, тем больше начинал тосковать о Владимире начала двадцатого века. Наташа снилась ночами, и сновидения эти были до боли реалистичными, с подробностями, звуками и запахами. Он видел её глаза, гладил каштановые волосы, ощущал аромат кожи. А то вдруг вновь палил из вагона поезда Владимир-Москва в самодельный броневик конструкции Полухина…

Сосновцев понял, что в четырёх стенах он сойдёт с ума от воспоминаний. Нужно выходить в мир, восстанавливать связи, искать работу. Он так и сделал. Устроился преподавателем в Электротехнический колледж. Но встречи со студентами приносили ещё меньше радости, чем раньше. Вообще не приносили, скажем прямо. Однако деньги нужно зарабатывать, коньяк на что-то покупать хотя бы…

Андрей нашёл старых друзей-летунов, начал вновь посещать клуб планеристов. Но полёты на «дельте» живо напоминали ночное приключение у силосной башни. Так напоминали, что после Сосновцев напивался вдрызг. Вставал с тяжёлой головой, похмелялся. На работе появлялся с жестоким выхлопом – на него начали коситься. Нужно было со всем этим что-то делать…

Дошло до откровенного безумства. Трижды Андрей выходил к злосчастному (благословенному?) люку и с разбегу сигал в него. Два раза по пьяни, но однажды в здравом уме и трезвой памяти. Чуть не сломал ногу, но нужного результата не получил. Падения оставались обычными провалами в вонь и сумрак современной канализации. Перехода в другое время не происходило. Быть может, не хватало бомжа, выкрикивающего обидные слова, а может, кроссовера, несущегося юзом на Андрея. Или виновато было другое время года. Кто их поймёт, эти временные щели, они же провалы?

Он бросил бесплодные попытки. Зато среди любителя дельтапланеризма нашёл оружейника. Степан при виде кольта 1861 года выпуска в отличном состоянии чуть не изошёл слюной. Долго восхищался оружием, рассказывал, как высока скорость пули сорок четвёртого калибра и её дульная энергия. Мол, стены можно пробивать из такой пушки! Андрей кивал. Степан предлагал большие деньги за редкий экземпляр. Продавать кольт Андрей отказался наотрез, но туманно намекнул, что, дескать, со времен, быть может, всё изменится.

Под обещания Степан нашёл ему патроны нужного калибра. Теперь Сосновцев выезжал за город будто бы полетать, но сам облюбовал овраг в глухом уголке и с упоением расстреливал банки из-под кока-колы. Грохотал кольт, стелился дым от сгоревшего чёрного пороха. Безоболочечные свинцовые пули высокой энергии сминали лёгкие банки в блины. Но всё это было не то. Напоминало отчаянные схватки прошлого, но не заменяло их. Нет, ни в коей мере не заменяло…

Возвратившись из таких поездок, Андрей чистил револьвер, как учил его Селивёрстов, и пил. Коньяк в жизни преподавателя черчения становился всё актуальнее. Стакан с утра, потом днём, из фляжки, в туалете. Несколько раз. Потом вечером, возвратившись домой – до упора. На дворе уже стоял конец мая.

Ещё одним пунктом обязательной программы для Сосновцева стало посещение библиотеки. За два месяца он перерыл массу литературы, посвящённой русскому оружию времён Первой мировой войны и перед её началом. Нигде упоминаний о реактивной артиллерии не было. Даже намёка, даже вскользь: что вот, мол, русские оружейники и инженеры додумались до реактивного снаряда, но не смогли воплотить идею в грозное оружие, пригодное для фронта, по таким-то причинам – не было.

Значит, понял Андрей, все его старания пропали зря. Бюрократическая машина съела полезную затею. Бумаги, скорее всего переданные Постышевым по инстанции, где-то затерялись. Закружились в хороводе других прошений, жалоб и предложений, осели в дальних ящиках чиновных кабинетов. И теперь они, в лучшем случае, – достояние архивов, и представляют интерес лишь для историков.

Это стало ещё одним очком в пользу коньяка.

Сегодня всё началось по заведённому порядку. Утро – полстакана – недалёкая дорога до колледжа. На подходе, за углом здания, ещё три глотка из фляги, и можно двигать на занятия. И плевать, что от него дурно пахнет. Не целоваться же он идёт со студентами, а преподава-а-а-ть… Эт пони-и-мать надо.

Добрался до Семёновского переулка, где расположился главный корпус учебного заведения. Перед входом привычно бросил в рот два прямоугольника мятного «Орбита». Хотя мог бы этого и не делать. Запах всё равно не перебьёшь, да и не волнует уже…

Прошёл по коридору, привычно кивая студентам. Да, здрасьте, здрасьте… Навстречу попался физрук Николай, пришлось притормозить.

– Здорово, Андрей. Что-то вид у тебя сегодня не того…

– А что – вид? Нормальный вид, бывало и хуже.

– Погулял вчера?

– Знаешь, Коля, не твоё дело. Иди, через козла попрыгай, на турнике повиси.

– Ну-ну… – хмыкает физрук, не обидевшись. И уходит.

Лишь бы не нарваться на директора или завуча, неудобно всё-таки.

Он вошёл в комнату преподавателей. У стола химички стояла девушка, склоняясь над раскрытым журналом. Сосновцев чуть замешкался в дверях. Она подняла лицо, и Андрей застыл, словно поражённый молнией. Окружающее пространство вмиг стало безвоздушным – он задохнулся! То же лицо, глаза, губы – в любую минуту, кажется, готовые сложиться в улыбку… Фигура, даже волосы такие же, и прическа похожа… Наваждение! Морок! Как такое может быть?!

– Натали! – не смог сдержаться, – Наташа!..

– Почему – Наташа? – Удивление в любимых глазах, губы таки сложились в улыбку. – Надя. Надежда Рукавишникова, преподаватель школы искусств. Студия театрального мастерства…

Ну конечно, театральная студия! Иначе и быть не могло. Ведь Наташа мечтала играть на сцене…

– Хочу пригласить ваших студентов в драмкружок, – продолжала Надя. – Как думаете, пойдут?

– Думаю – пойдут, – откликнулся Андрей пересохшим горлом. – Я бы точно пошёл. Вот куда поведёте, туда и пойду.

– Ух ты! – рассмеялась преподаватель театральной студии. – Многообещающее начало. А вы, извините, кто? Я человек новый, не всех ещё знаю в лицо…

Ты забыла?! – чуть не выкрикнул Сосновцев. Ты забыла берег Клязьмы, легкокрылую яхту «Иоланта»? И то, как ты стояла на пирсе и смотрела на меня… Сколько было всего в этом взгляде! И тепла, и тревоги, и пожелания удачи. Вместо крика Андрей едва выдавил из себя:

– Я учитель черчения. Первый и второй курс. Вот.

Ему вдруг стало нестерпимо стыдно за свой внешний вид: несвежую рубашку, помятое лицо, позавчерашнюю щетину на подбородке. То, что видели студенты, а ему вроде было наплевать, неожиданно превратилось в позорное, нестерпимое зрелище. Как он мог докатиться до такого? Когда утратил чувство собственного достоинства и понятие о чести, привитые за год жизни рядом с Селивёрстовым и Постышевым? Для осознания глубины падения нужно было появиться Наташе. То есть, Надежде…

– Как мило, мужчина-педагог! – рассмеялась тем временем девушка. – Мне показалось, здесь работают одни женщины. А вас как зовут?

«Как мило, офицер и педагог». Кажется, всё это было вчера.

– Сосновцев. Андрей Сосновцев. Наверно, стать актрисой в наше время непросто?

– Да, но где сейчас легко? Я мечтала играть на сцене с детства. Отец видел во мне юриста, пробовал отговорить от актёрской стези, да потом оставил. Понял, что бесполезно. А я, между прочим, окончила Высшее театральное училище имени Щепкина. Думаете, просто было? Правда, на большой сцене пока для меня места не нашлось. Но я не теряю надежды…

– Если вы чувствуете в этом своё призвание, у вас наверняка всё получится! – не удержался Андрей. Кровь прилила к щекам. – Уверен, время подтвердит правоту и моих слов, и вашего выбора.

– Спасибо на добром слове, Андрей. А вам нравится преподавать? – спросила чуть лукаво. Это что – намёк? Неужели она далёкий потомок Руслановых, и фамильные предания сохранили до наших дней истории о боевой молодости какой-нибудь прапрабабушки, которую спасал бравый рисовальщик?… Чушь! Чушь и блажь, бред! Ему это только показалось, что с ним кокетничают. Ну, действительно, зачем ей такой знакомец, с небритой рожей и перегаром на полверсты?

– На… Надежда, давайте встретимся сегодня вечером? – решился Сосновцев. – Где-нибудь в кафе, на ваш выбор… Посидим, попьём кофе…

– Но… я вас совсем не знаю…

– Вот и познакомимся. Право слово, в моём приглашении нет ничего фривольного.

– А можно было и добавить капельку… фривольного, – рассмеялась Надя. – Хорошо, в шесть вечера у кафе «Платан». Знаете, где это?

– Найду. И буду ждать.

Дальше всё закрутилось. Сосновцев отыскал старосту группы, с которой предстояло провести занятие, и перенёс время. Директору позвонил по мобильному телефону, чтоб не встречаться лично, отговорился. Нёс какую-то околесицу, но выбил разрешение пропустить день. Видно, было в его тоне что-то такое, отчего директор сказал: «Хорошо. Гуляй сегодня. Но учти, это в последний раз». Сосновцев согласился – действительно в последний. Теперь у него начнётся новая жизнь!

Прибежал домой. Залез в ванну – откисать. Смывать с себя грязь многодневной затяжной пьянки, сомнения свои и терзания. Казалось, хотел отмыть и обновить саму память. И в какой-то степени это удалось. А может, виной тому было настроение, тонус, который сохранился после встречи с Надеждой.

Потом отпивался крепким чаем, трезвел, приходил в себя. И, наконец, гладко выбрился, протёр щёки хорошим одеколоном (уже забыл, когда пользовался им в последний раз!). Хватился, нет денег. До получки пять дней, занять не у кого. Не у соседки же просить, только расплатился за доброе отношение, квартплату и коммунальные услуги. Тут его взгляд упал на кольт.

Зачем он ему теперь? Дорогу в овраг можно забыть. Ни к чему палить из револьвера, возврата к прошлому это не даёт. Да и незачем возвращаться – Андрей смотрел вперёд, в будущее, которое могло стать счастливым и наполненным новым содержанием! А деньги за пушку Степан предлагал хорошие. Вот и решение проблемы.

Палец сам набрал номер на телефоне. Да, бубнил в трубку оружейник, привози прямо сейчас. Расплачусь сполна. Андрей загнал недостающие патроны в барабан и обнаружил, что это были последние. Вот и хорошо, больше в его доме не будет ни оружия, ни боеприпасов. До шести ещё оставалось время, он накинул куртку и вышел из квартиры.

Спустился по лестнице со щербатыми ступенями. Прошёл мимо стен с подновлёнными надписями «Светка дура» и «Витя Цой форева», не замечая привычных запахов, не обращая внимания на знакомые с детства звуки – шум телевизора у соседей напротив, традиционный утренний скандал этажом выше. Окурки на лестничной площадке, где живёт подросток Гоша. К нему так и приходят друзья, а на улице стоять не в кайф. Где ж ещё поговорить мальчишкам? Хорошо хоть пивных банок не набросали…

Хлопнула сзади дверь подъезда – Андрей шёл навстречу новой своей жизни.

Степан жил в угловом доме, до которого оставалось всего ничего, когда из-за поворота, с визгом тормозов и надрывным рёвом двигателя, выскочил тёмный автомобиль. Сосновцев даже не успел рассмотреть марку – машина дважды вильнула, сбрасывая скорость, и врезалась в фонарный столб. Звон битого стекла, скрежет сминаемого металла и дребезжание катящегося колпака слились в единый характерный звук.

Андрей машинально отпрянул к стене, хотя до аварии было никак ни меньше двух десятков метров. Стоял, вжавшись спиной в холодный камень, и неотрывно смотрел на разбитый автомобиль. Было что-то тревожное в появлении мчащейся машины на тихой улице, что-то неправильное было. Когда в тот памятный день на него летел внедорожник, он не испугался, а сейчас – хоть непосредственной опасности вроде не было – тошнотворный страх выжал пот на лбу и груди, ослабил ноги.

Дверца со стороны водителя распахнулась, из салона вылез человек. С трудом передвигаясь и заметно припадая на левую ногу, он прошёл несколько мелких шагов и опёрся на смятый капот, согнувшись. Левая рука его висела плетью, на лёгком плаще темнели пятна. Человек поднял лицо, поправил чёлку, закрывающую глаза, и уставился на Андрея.

Узнавание было мгновенным. Юрка Полухин, старый школьный друг. Где-то за домами вразнобой завывали сирены полицейских машин, и не было сомнения – гонятся за ним. Не оставил Юрка своего ремесла, не нашёл другой дороги в жизни, кроме разбойничьей. Разве может быть преступник бывшим – не раскаявшийся, не понесший наказания за совершённые злодеяния? Как видно – нет. Переступив через кровь далёких предков, Полухин продолжал убивать своих современников. Из-за денег…

А Юрка тем временем, криво ухмыльнувшись, достал пистолет. «Макаров», с такого расстояния точь-в-точь такой же, как тот, что давал Андрею Постышев. «В мишень попадёте?» – «Что – стрелять?» – «Ну да. Пистолет, он ведь для того чтобы стрелять».

Полухин поднял ствол. Чёлка спутанных волос закрывала правый глаз, мешала целиться. Он тряхнул головой, убирая помеху. Руку заметно водило от слабости. Он переступил и привалился к машине для большей устойчивости.

Ты опять целишься в меня, дружище? Как тогда, на вокзале? «Ты помешал мне сорвать такой куш, что поворотись всё обратно, я бы в тебя опять выстрелил. Только более удачно». Да, сейчас ни что не мешает тебе попасть точнее…

Вся нерешительность и воспоминания ушли разом. Исчез страх, высох пот, окрепли руки и ноги. Сосновцев рванул из-за пояса револьвер. Тот самый, что дал ему поручик Севастьянов. Дал для защиты собственной любви. Щёлкнул взведённый курок, провернулся барабан. В нём замерли готовно шесть безоболочечных смертей калибра срок четыре сотых дюйма. У которых высокая начальная скорость и дульная энергия, нужно лишь нажать на спуск…

Нет, дружище. Просто у тебя не получится и в этот раз. Андрей Сосновцев поднял оружие.

2015 г.

Примечания

1

Минеер, обращение в Нидерландах, соответствующее русскому «господин» или «мистер» в англоязычных странах.

2

Люкарна – оконный проём в скате крыши или куполе, с вертикальной рамой, закрытой по бокам и сверху.

Content

Олег Быстров
Летун

Пролог

1. Сосновцев

2. Иной мир

3. Год спустя

4. Чужой интерес

5. Вояж

6. Возвращение

7. Прогулка у реки

8. Прогулка посуху

9. Приключения на железной дороге

10. Прогулка под облаками

Глава последняя

Примечания