Кейтлин Даути

Когда дым застилает глаза: провокационные истории о своей любимой работе от сотрудника крематория

Caitlin Doughty

SMOKE GETS IN YOUR EYES: AND OTHER LESSONS FROM THE CREMATORY

Copyright © 2014 Caitlin Doughty

All rights reserved

First published as a Norton paperback 2015

© Банников К.В., перевод на русский язык, 2018

© Оформление. ООО «Издательство «Э», 2018

* * *

Моим дорогим друзьям,

Таким верным и великодушным,

Ужасное хайку[1].

От автора

Согласно сведениям журналиста-свидетеля, Мата Хари, знаменитая экзотическая танцовщица, которая занималась шпионажем во время Первой мировой войны, отказалась надеть повязку на глаза, когда в 1917 году французы вели ее на расстрел.

– Мне обязательно это надевать? – спросила Мата Хари своего адвоката, как только увидела повязку.

– Если мадам не хочет, это ничего не изменит, – ответил офицер, поспешно отворачиваясь.

Мату Хари не стали связывать и надевать повязку ей на глаза. Она смотрела своим мучителям прямо в лицо, когда священник, монахини и юрист отошли в сторону.

Нелегко взглянуть смерти прямо в глаза. Чтобы избежать этого, мы предпочитаем носить повязки, прячась в темноте от реалий смерти и умирания. Однако незнание – это не благословение, а лишь еще более сильный страх.

Можно всячески избегать контакта со смертью, храня мертвые тела за дверями из нержавеющей стали и оставляя больных и умирающих в больничных палатах. Мы так старательно прячемся от смерти, что возникает ощущение, будто мы первое поколение бессмертных людей. Однако это не так. Ни для кого не секрет, что однажды мы все умрем. Как сказал великий культурный антрополог Эрнест Беккер, «идея смерти и страх перед ней преследуют человека, как ничто другое». Именно из-за страха смерти мы строим соборы, рожаем детей, объявляем войну и смотрим в интернете ролики про кошек в три часа ночи.

Смерть управляет всеми нашими созидательными и разрушительными поступками.

Чем скорее мы осознаем это, тем лучше мы сможем понять самих себя.

Эта книга описывает первые шесть лет моей работы в американской похоронной индустрии. Если вы не хотите читать реалистичные описания смерти и мертвых тел, то, скорее всего, вы наткнулись не на ту книгу. Истории здесь правдивы, а люди реальны. Некоторые имена и детали (но не те, что непристойные, обещаю) были изменены, чтобы сохранить конфиденциальность некоторых людей и защитить личность усопших.

Внимание!

Территория с ограниченным доступом.

Кодекс правил штата Калифорния

Заголовок 16, раздел 12, статья 3, секция 1221

Уход за усопшим и подготовка к похоронам.

(а) Уход за усопшим и подготовка к похоронам (или другим вариантам распоряжения человеческими останками) должны быть строго конфиденциальными…

Предупреждающий плакат о требованиях к подготовке к похоронам

Как я брила Байрона

Девушка никогда не забудет первое тело, которое она побрила. Это единственный момент в ее жизни, который можно назвать даже более неловким, чем первый поцелуй или потерю невинности. Стрелки часов двигаются мучительно медленно, когда ты стоишь над мертвым телом пожилого мужчины, сжимая в руках розовый пластиковый бритвенный станок.

В освещении ламп дневного света я смотрела на бедного неподвижного Байрона в течение целых десяти минут. Так звали этого мужчину, по крайней мере, это имя было указано на ярлычке, свисающем с большого пальца его ноги. Я не знала, как воспринимать его, как мужчину или как тело, но мне казалось нужным как минимум узнать его имя до того, как я начну проводить очень интимные процедуры.

Байрон был 70-летним мужчиной с густыми белыми волосами, произраставшими на его лице и голове. Он был обнаженным, не считая простыни, обернутой вокруг нижней части его тела. Не знаю, что прикрывала эта простыня. Наверное, она требовалась, чтобы сохранить посмертное достоинство человека.

Его глаза, устремленные в бесконечность, стали плоскими, словно спущенные воздушные шары. Если глаза возлюбленного – это чистое горное озеро, то глаза Байрона были болотом. Его широко раскрытый рот замер в беззвучном крике.

– Эм, Майк! – позвала я своего нового начальника. – Правильно ли я понимаю, мне нужно воспользоваться кремом для бритья, или как?

Майк зашел в комнату, достал из металлического шкафчика банку пены для бритья и попросил меня быть осторожной.

– Будет сложно что-то исправить, если ты раскроишь ему лицо. Будь аккуратна, договорились?

Да, аккуратной. Нужно быть не менее осторожной, чем в прошлые разы, когда я брила людей. Хотя этого со мной еще никогда не случалось.

Натянув резиновые перчатки, я поднесла станок к холодным и твердым щекам Байрона, покрытым густой щетиной. Мне совсем не казалось, что я делаю что-то важное. Я всегда думала, что работники моргов должны быть профессионалами своего дела, умеющими делать с усопшими то, что остальные не могут. Интересно, догадывались ли члены семьи Байрона, что 23-летняя девчонка без опыта работы бреет лицо дорогого им человека?

Закрыть Байрону глаза у меня не вышло, потому как его морщинистые веки не слушались и снова поднимались, словно он хотел наблюдать за тем, как я его брею. Я попробовала еще раз. Безрезультатно. «Эй, Байрон, мне наблюдатели не нужны!» – сказала я, но никто мне не ответил.

То же самое происходило и со ртом. Я закрывала его, но он оставался в таком положении всего несколько секунд, после чего челюсть снова падала. Что бы я ни предпринимала, Байрон не хотел делать то, что полагается каждому джентльмену, то есть бриться. В итоге я неуклюже намазала его лицо пеной для бритья, напоминая самой себе годовалого ребенка, рисующего пальцами.

В процессе работы я пыталась убедить себя в том, что это просто мертвый человек. Всего лишь гниющее мясо, Кейтлин. Туша животного.

Однако эта техника убеждения не оказалась эффективной: Байрон был не просто гниющим мясом. Он также был благородным и волшебным существом, вроде единорога или грифона, объединяя в себе нечто внеземное с мирским.

К тому моменту, как я осознала, что эта работа не для меня, было уже слишком поздно. Я уже не могла уклониться от бритья Байрона. Вооружившись розовым станком и издав высокий звук, различимый лишь собаками, я поднесла его к щеке. Так началась моя карьера парикмахера мертвецов.

Еще утром того дня я совсем не думала, что мне придется брить тела. Конечно, я понимала, что буду иметь дело с трупами, но не догадывалась, что мне нужно будет брить их. Это был мой первый рабочий день в семейном похоронном бюро «Вествинд: кремация и захоронение».

Проснулась я рано, чего со мной никогда до этого не случалось, натянула брюки, которые до этого вообще не носила, и надела массивные кожаные ботинки. Брюки были слишком короткими, а ботинки чересчур большими. Выглядела я нелепо, но в свою защиту могу сказать, что у меня не было определенного понятия о том, как полагается выглядеть работнику, сжигающему мертвых людей.

Когда я вышла из своего дома на Рондел Плэйс, солнце только вставало. В его лучах поблескивали выброшенные иглы и испаряющиеся лужи мочи. Бездомный мужчина, одетый в балетную пачку, тащил вдоль аллеи старую автомобильную шину. По всей вероятности, он намеревался смастерить из нее унитаз.

Когда я впервые очутилась в Сан-Франциско, мне нужно было три месяца, чтобы найти жилье. В конце концов я встретила Зоуи, лесбиянку и студентку юридического факультета, которая сдавала комнату. Мы стали жить вместе в ее ярко-розовом дуплексе[2] на Рондел Плэйс. С одной стороны нашего славного дома была мексиканская закусочная, а с другой – «Esta Noche», бар, знаменитый латиноамериканскими трансвеститами и оглушающей национальной музыкой.

Когда я шла вдоль Рондел по направлению к железнодорожной станции, ко мне подошел мужчина, распахнул пальто и показал свой пенис.

– Что ты об этом думаешь, сладкая? – спросил он меня, радостно размахивая своим достоинством.

– Эх, парень, могло бы быть и получше, – ответила я. Его лицо сразу помрачнело.

На скоростном поезде я добралась до Окленда, и мне оставалось пройти несколько кварталов до «Вествинда». Вид на мое новое рабочее место, который открылся мне спустя десять минут ходьбы от станции, был удивительным. Не знаю, чего я ожидала от похоронного бюро (может, я думала, что оно будет похоже на гостиную моей бабушки с несколькими печами), но из-за металлического ограждения оно выглядело вполне нормально. Обычное белое одноэтажное здание, которое вполне могло сойти за страховую компанию.

Рядом с воротами была небольшая табличка с просьбой звонить в звонок. Собравшись с духом, я позвонила. Через мгновение дверь со скрипом распахнулась, и на пороге показался мой новый начальник Майк. Я уже видела его однажды и ошибочно решила, что он абсолютно безвреден: лысеющий мужчина за сорок, среднего роста и веса, одетый в штаны камуфляжной расцветки. Однако, несмотря на его дружелюбные штаны хаки, Майк в то утро выглядел пугающе. Он пристально оценивал меня взглядом из-под очков, и весь вид его говорил о том, как он жалеет, что нанял меня.

– Доброе утро, – сказал Майк тихим, невыразительным голосом, словно эти слова должен был слышать только он. Он открыл дверь и ушел.

Спустя несколько неловких мгновений я поняла, что мне следует идти за ним: зайдя в помещение, я несколько раз повернула за угол. В коридорах слышался приглушенный рев, который постепенно становился все громче.

Мы прошли в большое складское помещение, откуда и раздавался этот рев: внутри стояли две большие, но приземистые машины, расположенные в самом центре комнаты, как Траляля и Труляля смерти, сделанные из рифленого металла. Из них выходили трубы, которые шли вверх, сквозь крышу. У каждой машины была металлическая дверь, открывавшаяся наверх.

Я поняла, что передо мной стояли печи для кремации. Там, прямо в эту самую минуту, находились люди, мертвые люди. В тот момент я еще их не видела, но осознание того, что они рядом, меня взволновало.

– Все эти печи для кремации? – спросила я Майка.

– Они занимают все помещение. Было бы странно, если бы это были не печи для кремации, не так ли? – ответил он, выходя в ближайшую дверь и снова оставляя меня одну.

Что такая милая девушка, как я, делает в этом месте? Никто в здравом уме не предпочел бы работу с мертвыми посту, скажем, банковского служащего или воспитательницы детского сада. Скорее всего, устроиться банковским клерком или воспитательницей мне было бы гораздо легче, ведь в индустрии смерти очень подозрительно относились к 23-летним девушкам, желающим пополнить ее ряды.

Во время поиска работы я вбивала в поисковой строке слова «кремация», «крематорий», «морг» и «похороны».

На письма с моим резюме работодатели отвечали мне (если вообще отвечали): «Есть ли у вас опыт работы в сфере кремации?» Похоронные бюро, казалось, настаивали на опыте работы, словно навыки сжигания тел можно было получить на обычном уроке в средней школе. Я разослала сотни резюме и получила множество ответов «Извините, но мы нашли более опытного сотрудника», пока через полгода не нашла работу в компании «Вествинд: кремация и захоронение».

Мои отношения со смертью всегда были довольно сложными. Когда в детстве я узнала, что неизбежным концом существования любого живого организма является смерть, мной овладели дикий страх и сильное любопытство. Будучи маленькой девочкой, я часами лежала в постели не в силах заснуть, пока свет фар машины моей матери не озарял подъездную дорожку к дому. Почему-то я была уверена, что мама лежит где-нибудь на дороге, истекая кровью, и при этом у нее на кончиках ресниц поблескивают кусочки от разбитого лобового стекла. Несмотря на то, что тема смерти, болезней и тьмы буквально поглотила меня, все же мне удавалось казаться наполовину нормальной школьницей. В колледже я решила перестать скрывать свои интересы и начала заниматься средневековой историей. В итоге на протяжении четырех лет я читала статьи примерно с такими названиями: «Некрофантазии и мифы: интерпретации смерти коренными жителями Паго-Паго» (Доктор Карен Баумгартер, Йельский университет, 2004). Меня привлекали все стороны смерти: тела, ритуалы, скорбь. Статьи отвечали на некоторые мои вопросы, однако мне было этого недостаточно. Мне нужны были настоящие тела и реальная смерть.

Майк вернулся, толкая перед собой скрипучую каталку с лежащим на ней моим первым трупом.

– Сегодня у меня совсем нет времени знакомить тебя с печами для кремации, – безразлично сказал он, – поэтому я попрошу тебя об услуге: побрей этого парня.

Очевидно, семья этого мертвого мужчины хотела еще раз его увидеть до кремации.

Далее я последовала за Майком, который повез каталку в стерильную белую комнату, расположенную прямо возле крематория. Он объяснил, что именно в этом помещении трупы «готовят». Он подошел к большому металлическому шкафу и достал одноразовый бритвенный станок из розового пластика. Подав его мне, Майк повернулся и ушел, в третий раз оставив меня в одиночестве. «Удачи!» – прокричал он, удаляясь.

Как я уже отмечала выше, бритье трупа не входило в мои планы, однако у меня не было выбора.

Выйдя из комнаты, Майк пристально следил за мной. Это был своего рода тест, который должен был показать, смогу ли я работать, следуя его жесткой философии: тони или плыви. Я была новенькой, нанятой сжигать (и иногда брить) тела, и я могла или справиться, или не справиться с поставленной задачей. Майк не был готов дать мне ни времени на обучение, ни испытательного срока.

Он вернулся через несколько минут и, стоя у меня за спиной, взглянул на мою работу: «Смотри, брить нужно по направлению роста волос. Отрывистыми движениями. Правильно».

Когда я вытерла с лица Байрона остатки пены, он стал выглядеть словно новорожденный. Не было ни одного пореза.

Позже тем же утром пришли жена и дочь Байрона, чтобы последний раз взглянуть на него. Байрона, задрапированного белыми простынями, вывезли в зал для прощаний. Лампа на полу и розовая лампочка на потолке мягко освещали его открытое лицо; так оно выглядело гораздо приятнее, чем при резком свете ламп дневного света в комнате для приготовлений.

После того как я побрила Байрона, Майк, прибегнув к какой-то похоронной магии, закрыл глаза и рот усопшего. Теперь, освещенное мягкими розовыми лучами, лицо джентльмена выглядело умиротворенным. Я ждала, что из зала для прощаний раздастся крик, вроде: «Какой ужас! Кто его так побрил?!», но, к счастью, этого не произошло.

От его жены я узнала, что Байрон 40 лет проработал бухгалтером. Такому организованному человеку, как он, наверняка понравилось бы тщательно выбритое лицо. Ближе к концу своей битвы с раком легких он был не в силах даже самостоятельно ходить в уборную, не говоря уже о бритье.

После того, как семья Байрона простилась с ним, пора было приступать к кремации. Майк поместил Байрона внутрь одной из огромных печей и с удивительной ловкостью выставил все настройки на передней панели. Через два часа дверь печи снова распахнулась, и я увидела красные тлеющие угольки, которые когда-то были костями Байрона.

Затем Майк принес инструмент, похожий на металлические грабли, и показал, какими движениями нужно выгребать кости из печи. Пока все, что осталось от Байрона, падало в контейнер, зазвонил телефон. Его звонок раздался в громкоговорителях на потолке, которые были установлены специально для того, чтобы телефон было слышно, несмотря на рев печей.

Майк сунул мне свои защитные очки и сказал:

– Закончи выгребать кости, мне нужно снять трубку.

Когда я доставала кости Байрона из печи, то заметила, что его череп остался целым. Я обернулась, чтобы посмотреть, не наблюдает ли за мной кто-нибудь живой или мертвый, а затем начала тащить череп к себе. Когда он приблизился к дверце печи, я взяла его в руки: он все еще был теплым, и я чувствовала его гладкую, но пыльную поверхность даже через промышленные перчатки.

Безжизненные глазницы Байрона смотрели на меня, пока я вспоминала, каким было его лицо до того, как всего два часа назад оказалось в огне. Это лицо я должна была хорошо запомнить, учитывая наши клиентско-парикмахерские отношения. Однако все человеческое, что было в его лице, ушло. Мать-природа с «ее жестокими законами», как писал Теннисон[3], разрушила всю красоту, что однажды создала.

Кости Байрона, в которых после кремации остались лишь неорганические вещества, стали очень хрупкими. Когда я повернула череп боком, чтобы лучше его рассмотреть, он рассыпался в моей руке, и пыль от него сквозь мои пальцы упала в контейнер. Мужчина по имени Байрон, отец, муж и бухгалтер, теперь навсегда остался в прошлом.

Вернувшись вечером домой, я увидела, что моя соседка Зоуи плачет на диване. Ее сердце разбил женатый мужчина, в которого она влюбилась во время недавней поездки в Гватемалу (это был двойной удар по ее эго и нетрадиционной ориентации).

– Как первый рабочий день? – спросила она сквозь слезы.

Я рассказала ей о Майке и о бритье трупа, но решила умолчать о черепе Байрона, сделав это своим секретом. Также я умолчала о странном нездоровом чувстве власти, которое я ощутила, когда руками растерла череп в пыль.

Пока звуки мексиканской музыки из «Esta Noche» мешали мне заснуть, я не могла перестать думать о черепе. Однажды все, что когда-то было Кейтлин: глаза, губы, волосы, плоть, – перестанет существовать. Возможно, мой череп тоже раскрошит рука в перчатке какого-нибудь 20-летнего юнца.

Щенок-сюрприз

На второй день в Уэствинде я встретила Падму. Нельзя сказать, что Падма была противной. Это слишком простое определение с дешевой коннотацией[4]. Падма больше напоминала существо из фильма ужасов, главную героиню кино «Воскрешенная ведьма-вуду». Когда я бросала взгляд на ее тело, лежащее в картонном контейнере для кремации, то думала: «Господи, да что я вообще здесь делаю?»

При жизни в Падме текла ланкийская и североафриканская кровь. Из-за темного цвета и сильного разложения ее кожа казалась угольно-черной. В ее длинных волосах, разбросанных во всех направлениях, были колтуны[5]. Белая плесень паучьими лапами выползала из ее носа и покрывала половину лица, включая глаза и зевающий рот. С левой стороны груди у нее была дыра, словно кто-то вырезал ей сердце в ходе таинственного ритуала.

Падме было чуть за тридцать, когда она умерла от редкого генетического заболевания. Несколько месяцев ее тело находилось в больнице Стэнфордского университета, где врачи пытались выяснить, что за болезнь убила ее. К тому моменту, как она прибыла в «Вествинд», ее тело уже перестало походить на человеческое.

Несмотря на ужас, который внушала неопытной мне Падма, я не могла позволить себе отпрыгнуть от ее тела, как олененок на дрожащих лапках. Менеджер Майк ясно дал понять, что мне платят не за то, чтобы я боялась мертвецов. Мне отчаянно хотелось доказать ему, что я могу быть такой же равнодушной, как и он.

«Лицо в плесени? Да я видела такое миллион раз! Это еще легкий случай», – мечтала я сказать с видом настоящего профессионала в области ритуальных услуг.

Пока вы не увидите труп, похожий на тело Падмы, смерть кажется чуть ли не красивой. На ум сразу же приходит викторианская жертва туберкулеза, у алого рта которой виднеется тоненькая струйка крови. Когда Аннабель Ли, возлюбленная Эдгара Аллано По, умирает, страдающий от любви По не может оставаться в стороне. Он пишет:

«И в мерцанье ночей я все с ней, я все с ней,

С незабвенной – с невестой – с любовью моей –

Рядом с ней распростерт я вдали,

В саркофаге приморской земли».

(пер. К. Бальмонта)

Великолепное белоснежное тело Аннабель Ли. Никакого упоминания о следах разложения, которые сделали бы лежание рядом с возлюбленной невыносимым для безутешного По.

Падма была не единственной. Повседневные реалии работы в «Вествинде» были куда менее захватывающими, чем я предполагала. Мой рабочий день начинался в 08:30 утра, когда я включала печи для кремации («реторты», как они называются на профессиональном жаргоне). Весь первый месяц я носила с собой шпаргалку по включению печей и неуклюже нажимала на ярко-красные, синие и зеленые кнопки, напоминавшие мне о научно-фантастических фильмах 1970-х годов, чтобы установить температуру, зажечь горелку и отрегулировать вытяжку. Секунды до того, как печи с грохотом включались, были самыми тихими и спокойными за весь день. Никакого шума, жара, давления – просто девушка и куча свежих трупов.

Как только печи были включены, о тишине можно было забыть. Комната превращалась во внутренний круг ада: ее наполнял раскаленный спертый воздух, напоминавший дыхание дьявола, и грохот реторт. То, что выглядело как пушистая серебристая обшивка космического корабля, обеспечивало звукоизоляцию, защищая от шума уши скорбящих родственников, сидящих в часовне или в залах для прощаний.

Печь была готова поглотить первое тело, когда температура внутри нее достигала 800 °C. Каждое утро ко мне заходил Майк и приносил несколько разрешений на кремацию. Выбрав два разрешения, я убирала своих сегодняшних жертв в холодильник, где они ожидали своей участи, и приветствовала картонные коробки с телами, на каждой из которых стояло полное имя усопшего и дата его смерти. Холодильник пах, как смерть во льду: этот запах сложно описать, но невозможно забыть.

Люди в холодильнике, скорее всего, никогда бы не стали проводить время вместе в реальной жизни.

Пожилой темнокожий мужчина с инфарктом миокарда, женщина средних лет с раком яичников, молодой испанец, застреленный всего в нескольких кварталах от крематория. Всех их привела сюда смерть, словно на саммит ООН, где им предстояло обсудить свою кончину за круглым столом.

Зайдя в холодильник, я поклялась высшим силам, что буду хорошо себя вести, если тело первого в очереди на кремацию находится не в самом низу нагромождения трупов. Тем утром первым должен был быть мистер Мартинес. В идеальном мире его тело было бы на самом верху, ожидая, когда я подойду и легко переложу его на гидравлическую каталку. К моему большому разочарованию мистер Мартинес застрял между мистером Уиллардом, миссис Нагасаки и мистером Шелтоном. Это значило, что мне придется несколько раз переставлять коробки, как в Тетрисе.

Переложив наконец мистера Мартинеса на каталку, я повезла его в зал для кремации. Последними препятствиями в нашем с ним путешествии стали толстые пластиковые полоски (которые также можно увидеть на автомойках и в холодильниках для мяса), которые свисали с дверного проема холодильной камеры, не выпуская из нее холодный воздух. Эти полоски были моими злейшими врагами. Они цеплялись за всех, кто проходил сквозь них, как жуткие ветки из анимационной версии фильма «Легенды о Сонной Лощине»[6]. Я терпеть не могла прикасаться к ним, так как в красках представляла, сколько на них налипло бактерий и измученных душ усопших.

Зацепившись за полоски, невозможно развернуть каталку под нужным углом, чтобы вывезти ее из дверного проема. Толкнув каталку с мистером Мартинесом, я услышала знакомый «динь»: каталка врезалась в металлический проем.

Майк, который проходил мимо, направляясь в комнату для приготовлений, увидел, как я толкаю каталку вперед-назад, вперед-назад.

– Помощь нужна? Не получается? – спросил он, красноречиво приподняв одну бровь, словно хотел сказать: «Сразу видно, насколько ты никчемна».

– Нет, я справлюсь! – радостно прокричала я, сдвигая с лица полные бактерий пластиковые щупальца и выталкивая тележку по направлению к крематорию.

Я поняла, что на все нужно отвечать: «Нет, я справлюсь!» Нужна ли мне помощь при поливе цветов во дворе? Нет, я справлюсь! Помочь ли мне с намыливанием пальца мертвеца, чтобы протащить обручальное кольцо сквозь его распухшие суставы? Нет, я справлюсь!

После того как я успешно выкатила мистера Мартинеса из холодильника, пришла пора достать его из картонной коробки. Это была самая приятная часть моей работы.

Распаковку коробок я ассоциирую с игрушкой для девочек «Щенок-сюрприз», популярной в начале 1990-х годов. В рекламе группа девочек от пяти до семи лет толпилась вокруг коробки с плюшевой собачкой. Они приходили в восторг, когда заглядывали внутрь плюшевого живота и обнаруживали там много мягких щенков. Их могло быть три, четыре и даже пять! Это, конечно, и был самый настоящий сюрприз.

То же самое было и с мертвыми. Каждый раз, открывая коробку, я могла увидеть там кого угодно: 95-летнюю женщину, мирно умершую у себя дома, или 30-летнего мужчину, которого нашли в мусорном контейнере спустя восемь дней после его смерти. Каждый человек был для меня отдельным приключением.

Если тело, которое я обнаруживала в коробке, было необычным (например, плесень на лице Падмы), мое любопытство заставляло меня провести расследование, то есть заглянуть в электронную систему регистрации смертей, записи коронера[7] и свидетельство о смерти. Эти бюрократические формальности позволяли мне больше узнать о жизни человека и, что самое важное, его смерти. Мне хотелось понять, как эти люди ушли из жизни и попали ко мне в крематорий.

В мистере Мартинесе не было ничего необычного. Тело на три щеночка, сказала бы я при необходимости его оценить. Это был латиноамериканец в возрасте около 70 лет, умерший, вероятно, от сердечного приступа. Под его кожей я увидела очертания кардиостимулятора.

Среди сотрудников крематориев ходит легенда о том, что литиевые батарейки внутри стимулятора взрываются в огне, если их не извлечь. Эти крошечные бомбы способны уничтожить лица несчастных операторов кремационной печи. Никто не осмеливался оставить их внутри реторты[8] на достаточно долгое время, чтобы проверить, верны ли слухи. Вернувшись в комнату для приготовлений, я взяла у бальзамировщика скальпель, чтобы извлечь стимулятор.

Вначале я поднесла скальпель к груди мистера Мартинеса, затем попыталась сделать два разреза крест-накрест над стимулятором. Скальпель выглядел острым, но никак не повредил кожу, не оставив даже царапины.

Нетрудно понять, почему студенты медицинских университетов тренируются делать операции на трупах: так они перестают бояться того, что причиняют человеку боль. Пока я проводила эту мини-операцию, мне казалось, что мистер Мартинес совершенно точно пребывает в агонии. Ощущение того, что он испытывает боль, не покидало меня, хотя мутные глаза мистера Мартинеса явно свидетельствовали о том, что ему уже все равно.

Неделю назад Майк показывал мне, как извлекать кардиостимулятор, и я сделала вывод, что все очень просто. Приходится давить на скальпель гораздо сильнее, чем кажется на первый взгляд: человеческая кожа – удивительно прочный материал. Я извинилась перед мистером Мартинесом за свою некомпетентность. После нескольких неудачных попыток металлический кардиостимулятор все же показался под бугристой желтой тканью его груди. Мне удалось достать его одним быстрым движением.

Теперь, когда мистера Мартинеса идентифицировали, перевезли и избавили от потенциально взрывоопасных батареек, он был готов встретить свой огненный конец. Я нажала на кнопку, приводящую в действие ленточный конвейер, позволяющий поместить тело внутрь печи. Как только металлическая дверь с грохотом захлопнулась, я вернулась к научно-фантастическим кнопкам на передней панели реторты, отрегулировала поток воздуха и включила горелки.

Пока тело горит, делать практически нечего. Я, не отрываясь, следила за меняющейся температурой внутри печи, а затем решила приоткрыть железную дверь, заглянуть внутрь реторты и посмотреть, что стало с телом. Тяжелая дверь открывалась со скрипом, словно говорила: «Остерегайся того, что ты увидишь, дорогая».

В индийских Ведах[9], написанных четыре тысячи лет назад, говорится, что кремация необходима для того, чтобы душа могла вырваться из ловушки в виде нечистого мертвого тела.

В тот момент, когда трескается череп, душа освобождается и летит в мир предков. На словах это звучит красиво, но если вы не привыкли к виду горящих человеческих тел, в реальности это может показаться жутким.

Когда я впервые увидела горящее тело, то почувствовала себя страшной грешницей, несмотря на то что это было предусмотрено протоколом «Вествинда». Даже если вы способны спокойно смотреть на обложки рокерских альбомов, гравюры Иеронима Босха с изображениями пыток в аду и сцену из фильма «Индиана Джонс», где плавятся лица нацистов, вы все равно не можете быть полностью подготовлены к виду горящего тела. Картина охваченного пламенем человеческого черепа пробудит в вас до такой степени интенсивные эмоции, которые вы не могли испытать даже в самых диких фантазиях.

Когда тело находится внутри печи, в первую очередь сгорает картонная коробка, в которой оно лежит, оставляя труп беззащитным в огне преисподней. Затем сгорает органический материал, и труп меняется до неузнаваемости. Человеческое тело на 80 % состоит из воды, которая испаряется без какого-либо труда. Затем пламя охватывает мягкие ткани, и тело обугливается, становясь полностью черным.

Сгорание тех частей, которые определяют внешность человека, занимает больше всего времени.

Я бы солгала, заявив, что никак себе не представляла работу оператора кремационной печи. На самом деле я полагала, что буду засовывать тела в гигантские печи, а затем задирать ноги на стол, есть клубнику и читать романы, пока бедные мужчины и женщины горят. В конце дня я бы задумчиво ехала на поезде домой, с каждым разом приходя все к более глубокому пониманию смерти.

После нескольких недель работы в «Вествинде» мысли о поедании клубники и философствовании сменились другими, более насущными: когда обед? я когда-нибудь буду чистой? Нельзя быть по-настоящему чистой в крематории. Благодаря частицам мертвых людей и промышленному оборудованию тонкий слой пыли и сажи покрывает все вокруг. Пыль накапливается в совершенно непредсказуемых местах, например, изнутри ноздрей. К середине дня я была похожа на главную героиню рассказа «Девочка со спичками»[10].

В пыли от человеческих костей, скопившейся за ушами или забившейся под ногти, приятного мало, однако прах уносил меня в мир, отличный от того, что существовал за пределами крематория.

Энкио Пат О’Хара была главой Центра дзэн-буддизма в Нью-Йорке, когда 11 сентября рухнули башни-близнецы Всемирного торгового центра. «Запах стоял несколько недель, и мне казалось, что я дышу людьми, – сказала она. – Это был запах всего, что было уничтожено, включая людей. Людей, электроприборов, камня и стекла».

Такое описание вселяет ужас. Однако О’Хара посоветовала людям не пытаться спрятаться от этой картины, а, наоборот, всмотреться внимательнее и понять, что «это происходит постоянно, но мы этого не замечаем; теперь действительность можно увидеть, ощутить ее запах и прочувствовать». В «Вествинде» я, словно впервые, смотрела, ощущала запах и чувствовала. Эта встреча с реальностью была для меня бесценна, и вскоре я уже не могла жить по-старому.

Вернемся к насущной проблеме: во сколько обед и где нужно есть? У меня был получасовой обеденный перерыв. Есть в фойе я не могла из страха, что зайдет семья усопшего и увидит, как я поглощаю чоу-мейн[11]. Возможный сценарий: распахивается парадная дверь, моя голова поворачивается, глаза выпучиваются, лапша вываливается изо рта. Обед в самом крематории я тоже не рассматривала в качестве варианта, ведь мне не хотелось, чтобы прах попал в мой контейнер с едой. Оставалась часовня (если в ней не было тела) и кабинет Джо.

Хотя Майк был менеджером крематория, здание похоронного бюро «Вествинд: кремация и захоронение» было построено Джо. Я никогда не встречала Джо (по-настоящему его звали Хоакин), владельца «Вествинда»: он ушел на пенсию незадолго до того, как я сожгла первое тело, оставив Майка за главного. Он стал для меня своего рода апокрифической[12] фигурой: возможно, физически он и не был рядом, но его присутствие в здании всегда ощущалось. Джо будто наблюдал за Майком, следя за тем, чтобы он всегда был занят. Точно так же Майк наблюдал за мной. Нам обоим не давал покоя пристальный взгляд наших начальников.

Кабинет Джо пустовал. Это была комната без окон, заполненная коробками с разрешениями на кремацию и записями о каждом, кто когда-либо отправлялся в последний путь в «Вествинде». Его фотография до сих пор висела над письменным столом: на ней был запечатлен высокий мужчина с рябой кожей, шрамами на лице и густой черной бородой. Поверьте, у вас бы не возникло желания переспать с таким, как он.

Какое-то время я надоедала Майку, прося больше рассказать мне о Джо. Не выдержав, он принес мне выцветший номер местной еженедельной газеты, на обложке которой была фотография Джо. На фото он стоял напротив кремационных печей «Вествинда», скрестив руки на груди. Здесь он опять же не вызывал никакого желания.

– Я нашел это в шкафу для документов, – сказал Майк. – Тебе понравится. В статье Джо описан как дерзкий ренегат[13], который начал битву с бюрократией и победил.

Майк был прав. Статья мне понравилась.

– Жители Сан-Франциско обожают такие истории, – добавил он.

Джо, в прошлом работавший офицером полиции, основал «Вествинд» за двадцать лет до моего прихода туда. Его первоначальный бизнес-план предполагал заполнение прибыльной ниши по рассеиванию праха в море. Он купил лодку и стал возить на ней семьи по заливу Сан-Франциско.

– Мне кажется, он пригнал эту лодку самостоятельно. Из Китая или откуда-то еще. Не помню, – сказал Майк.

Через некоторое время парень, следивший за лодкой Джо, совершил какую-то ужасную ошибку и затопил ее.

Майк пояснил: «Джо стоял на причале, курил сигару и смотрел, как тонет его лодка. Тут ему пришло в голову, что деньги, которые он получит по страховке, нужно потратить на покупку кремационных печей».

Уже примерно через год Джо стал владельцем малого бизнеса, открыв похоронное бюро «Вествинд: кремация и захоронение». Он узнал, что колледж похоронного дела в Сан-Франциско еще много лет назад заключил контракт с властями города о распоряжении телами бездомных и неимущих.

По словам Майка, под словом «распоряжение» колледж подразумевал использование тел в качестве обучающих материалов для студентов, бессмысленное бальзамирование всех трупов подряд и получение денег на все это из городского бюджета.

К концу 1980-х годов колледж стал стоить городу более 15,000 долларов в год. Джо, будучи предприимчивым джентльменом, предложил городу платить ему на два доллара меньше за каждое тело, чем колледжу, и выиграл контракт. Теперь все неопознанные тела и трупы неимущих отправлялись в «Вествинд».

Этот смелый поступок столкнул Джо с коронером Сан-Франциско. В то время этот пост занимал доктор Бойд Стивенс, состоявший в хороших отношениях с местными похоронными бюро и, согласно статье, не принимавший ликер и конфеты в качестве благодарности за его труд. Он был в дружеских отношениях и с колледжем похоронного дела, которого Джо лишил контракта на распоряжение телами бездомных. Начались притеснения «Вествинда»: несколько раз в неделю туда наведывались городские инспекторы, обнаруживая вопиющие нарушения. Беспричинно и без предупреждения контракт с похоронным бюро Джо был расторгнут. Джо подал в суд на коронера и выиграл дело. Майк закончил свой рассказ на радостной ноте, заявив, что бюро «Вествинд: кремация и захоронение» стало открыто для бизнеса, а колледж похоронного дела в Сан-Франциско вышел из игры.

Грудная клетка, самая толстая часть человеческого тела, горит дольше всего.

После обеда, спустя час после того, как я поместила мистера Мартинеса в печь, пришло время перевернуть его. Тело вошло в печь ногами вперед, что позволило самому интенсивному пламени на потолке камеры печи начать сжигать его грудную клетку.

Теперь, когда грудь мистера Мартинеса сгорела, труп нужно было продвинуть вперед, чтобы в огонь попала нижняя часть тела. Чтобы это сделать, я натянула промышленные перчатки, надела защитные очки и вооружилась похожим на грабли металлическим шестом с зубьями на конце. Приоткрыв дверь печи примерно на 20 см, я протиснула шест в огонь и аккуратно подцепила мистера Мартинеса за ребра. Сначала это кажется непростой задачей, но, немного приноровившись, можно научиться цепляться за самое крепкое ребро с первой попытки. Затем я резким движением подтянула его к себе, и, как только ноги оказались в огне, пламя резко вспыхнуло.

Когда от мистера Мартинеса остались лишь красные тлеющие угольки (важно, чтобы они были красными, так как черный цвет означает, что тело не до конца «приготовилось»), я выключила печь, подождала, пока она охладится до 250 °C, и начала выгребать кости. Грабли на конце металлического шеста цепляют более крупные частицы костей, но, чтобы достать весь прах, скопившийся в труднодоступных местах, нужно воспользоваться специальным металлическим веником. Если вы пребываете в нужном расположении духа, выгребание праха может помочь вам достичь дзена, подобно буддистам, которые граблями облагораживают песчаные сады.

Поместив все останки мистера Мартинеса в металлическое ведерко, я понесла их на другой конец крематория и выложила на плоский вытянутый поднос. Поднос, похожий на те, что используются при археологических раскопках, был необходим для обнаружения любых металлических предметов, которые могли находиться внутри тела. Этими предметами может быть все, что угодно, начиная от имплантатов[14] в коленях и бедрах и заканчивая металлическими зубными протезами.

Весь металл необходимо извлечь, так как финальным этапом процесса кремации является помещение костей в кремулятор. Название «кремулятор» звучит так, словно это имя мультяшного злодея или грузовика-монстра, хотя на самом деле это название устройства для измельчения костей, по размерам сравнимого с кухонной мультиваркой.

Поместив кусочки костей в кремулятор, я включила устройство на 20 секунд. Фрагменты костей с шумом превратились в однородную пыль, называемую «кремированные останки». В Калифорнии законом установлено, что семья мистера Мартинеса получит в урне пушистый белесый прах, а не куски костей. Кости бы служили напоминанием о том, что внутри урны находится не что-то абстрактное, а настоящий мертвый человек.

Не во всех культурах принято избегать костей. В I в. н. э. римляне строили высокие погребальные костры из сосновых бревен. Тело без гроба клали на сооружение из бревен и поджигали. После окончания процесса кремации скорбящие родственники собирали кости, вручную промывали их в молоке и перекладывали в урны.

Если вы думаете, что промывание костей приветствовалось только в далеком прошлом, вы не правы: кости играют значительную роль в похоронных ритуалах современной Японии. Во время kotsuage («сбора костей») скорбящие собираются вокруг печи для кремации, когда кости извлекают из камеры. Кости выкладывают на стол, после чего родственники берут их длинными палочками для еды и перекладывают в урну. В первую очередь они берут кости стопы, а затем продвигаются по направлению к голове. Это необходимо, чтобы усопший мог отправиться в мир мертвых на ногах.

Семьи мистера Мартинеса рядом не было: в крематории мы были с ним вдвоем. В знаменитом трактате под названием «Порнография смерти» антрополог Джеффри Горер писал: «Часто кремации отдается предпочтение, потому что она, в отличие от погребения, позволяет окончательно избавиться от усопшего». Я не была членом семьи мистера Мартинеса и не знала его при жизни, но теперь именно я проводила все ритуалы, окружавшие его смерть. Его kotsuage был осуществлен мной одной. В прошлом в каждой культуре мира посмертные ритуалы были похожи на сложный танец, исполнить который могли только обученные люди в строго определенное время. Я не чувствовала, что готова взять на себя ответственность за последние минуты этого человека, ведь у меня не было никакого опыта, не считая того, что я несколько недель управлялась с кремационной печью.

Измельчив кости мистера Мартинеса в кремуляторе, я пересыпала его прах в целлофановый пакет и завязала его проволокой. Затем я положила пакет в коричневую пластмассовую урну. В нашем бюро продавались другие, более дорогие урны, позолоченные и украшенные перламутровыми голубями, но семья мистера Мартинеса, как и большинство других семей, решила такую не покупать.

Я вбила имя мистера Мартинеса в специальный принтер для этикеток. Принтер зашумел и выплюнул ярлычок, который нужно было приклеить на его урну. Наконец я поставила урну на полку, где она вступила в ряды таких же коричневых пластмассовых солдат, которые терпеливо ждали, когда кто-нибудь придет и заберет их. Удовлетворенная выполненной работой, я вышла из крематория в 17:00, покрытая тонким слоем человеческого праха.

Глухой удар

Говорят, чтобы получить свой порно-псевдоним, нужно объединить кличку вашего первого питомца с названием улицы, на которой вы выросли. Согласно этому правилу, меня звали бы Суперфлай Пуналэи. У меня никогда не было намерения строить карьеру в порнографии, но такое имя буквально вынуждает попробовать.

Пуналэи Плэйс – это маленькая тупиковая улица в Канеохи, Гавайи, где я провела первые 18 лет жизни. Мой дом можно было в лучшем случае назвать средним, но расположение на тропическом острове в окружении горной цепи и искрящегося голубого залива компенсировало все его недостатки. Во время сезона созревания кокосов мне приходилось буквально бежать по дорожке, ведущей к дому, в противном случае мне непременно успевал упасть на голову перезрелый орех.

Тихая Пуналэи Плэйс напоминала теплую ванну, вода в которой никогда не остывала. Жизнь там годами текла без изменений: в грузовиках на зеркалах заднего вида висели игрушечные головы индейцев с торчащими перьями, в местных ресторанчиках подавали говядину-терияки на одной тарелке с итальянским салатом, а по местному радио передавали игру на укулеле[15]. Температура воздуха там редко значительно отличалась от температуры тела.

Когда мне было пять лет, мне привезли Суперфлая, плавающего в полиэтиленовом пакете с чистой водой, из зоомагазина в Коолау. Он жил у нас в столовой в голубом аквариуме с оранжевыми камнями. Мои родители дали ему такую кличку, вдохновившись одноименным хитом Кертиса Мэйфилда[16], но я сомневаюсь, что моя рыбка была как-то связана с тяжелыми временами и улицами гетто, описанными в песне.

Вскоре после того, как рыбка поселилась у нас дома, Суперфлай заболел ихтиофтириозом. Эта болезнь, вызванная паразитами, медленно убивала его. На чешуе Суперфлая появились белые точки. Его когда-то игривое плаванье сменилось безучастным перемещением по аквариуму. Через несколько недель, когда его ослепительно-золотой окрас полинял до тускло-белого, Суперфлай совсем перестал плавать. Моя мама проснулась утром и увидела его крошечный труп на поверхности воды. Не желая меня тревожить, она решила отложить первую беседу о смерти с дочерью до прихода с работы.

Днем мама усадила меня и взяла мою руку.

– Дорогая, мне нужно сказать тебе кое-что о Суперфлае.

– Что, маменька?

Скорее всего, я назвала ее «мама» или «мамочка», но в моих воспоминаниях я была очень вежливым британским ребенком с изысканными манерами.

– Суперфлай заболел и умер. Утром я увидела, что он мертв.

– Нет, мама, это не так, – настаивала я. – Суперфлай в порядке.

– Милая, мне очень жаль. Я бы хотела, чтобы он был жив, но он умер.

– Пойдем, я докажу тебе, что ты не права!

Я привела маму к аквариуму, где на поверхности воды лежала неподвижная белая рыбка.

– Смотри, Кейтлин, я его уколю, чтобы ты поняла, о чем я говорю. Хорошо?

Как только она опустила палец в воду, чтобы потрогать маленький труп, Суперфлай встрепенулся и поплыл к другому концу аквариума, чтобы спрятаться от атакующего его человека.

– Боже мой! – закричала мама, наблюдая, как живая рыбка плавает из стороны в сторону.

В этот момент она услышала, как мой отец смеется за ее спиной.

– Джон, что ты сделал? – сказала она, прижав руки к груди.

Вот что сделал мой папа: он встал чуть позднее мамы, выпил чашку кофе, а затем без лишних церемоний смыл Суперфлая в унитаз. Затем мы с ним поехали в зоомагазин и купили здоровую белую рыбку точно такого же размера, как Суперфлай. Мы привезли рыбку домой и выпустили в голубой аквариум. Вся цель ее короткой жизни состояла в том, чтобы довести мою маму до сердечного приступа.

Розыгрыш удался. Мы назвали рыбку Суперфлай-2, и из своего первого столкновения со смертью я сделала вывод о том, что ее всегда можно избежать.

Если не считать несчастного Суперфлая (и Суперфлая-2, который тоже вскоре умер), я видела смерть только в мультиках и фильмах ужасов. Очень рано я научилась перематывать вперед видеокассеты, благодаря чему пропускала сцену смерти мамы Бэмби, еще более опасный для детской психики момент смерти мамы Литтлфут в «Земле до начала времен»[17] и эпизоды из «Алисы в Стране чудес», где Королева приказывает рубить головы. Ничто мне не угрожало. Я упивалась своей властью и думала, что все могу перемотать вперед.

Но однажды настал день, когда я утратила контроль над смертью. Мне было восемь, в торговом центре в нескольких кварталах от нашего дома должно было пройти состязание костюмов на Хэллоуин. Планируя нарядиться принцессой, я нашла в комиссионном магазине обшитое блестками синее бальное платье. Когда я поняла, что банальный образ принцессы награды мне не принесет, то решила придумать кое-что более оригинальное.

В коробке с костюмами я обнаружила парик из длинных черных волос, который я позднее использовала при съемке на видеокамеру 1980-х годов чудовищную пародию на клип Аланис Мориссетт[18] «Ты должен знать». На парик я надела сломанную тиару[19]. Последним штрихом стало щедрое количество искусственной крови, после чего я превратилась в мертвую королеву бала.

Когда пришла моя очередь выступить на состязании, я, прихрамывая и шаркая ногами, прошла по подиуму. Ведущий попросил меня ответить в микрофон, кем я нарядилась, и я ответила монотонным зомби-голосом: «Он броооосил меня. Он заплаааааатит за это. Я мертвая королева бала». Думаю, именно мой голос покорил судей. В качестве приза мне вручили $75, и я решила, что на эту сумму я смогу купить непристойное количество фишек. Все третьеклассники, жившие на Гавайях в 1993 году, считали целью своей жизни добыть денег на фишки.

Затем в туалете торгового центра я переоделась в неоново-зеленые лосины и неоново-розовую футболку (в стиле Гавайев в 1993 году) и пошла в дом с привидениями со своими друзьями. Я хотела найти папу и, очаровав его, попросить дать мне денег на один из гигантских кренделей. Как и во многих других торговых центрах, в этом было два этажа, при этом на втором этаже были перила, позволяющие посетителям видеть, что происходит внизу.

Я увидела, что мой отец дремлет на скамейке рядом с кафе. «Пап! – прокричала я со второго этажа. – Крендель, папа! Крендель!»

Пока я кричала и махала руками, боковым зрением заметила маленькую девочку, подползающую к перилам второго этажа. Вдруг она соскользнула вниз и упала с высоты десяти метров лицом на прилавок. При этом все услышали чудовищный глухой удар.

«Мой ребенок! Нет! Мой ребенок!» – закричала ее мать, сбегая с эскалатора, неистово расталкивая охранников торгового центра и свидетелей трагедии. До сегодняшнего дня я не слышала ничего более страшного, чем крики той женщины.

У меня подкосились колени, а я все продолжала смотреть на скамейку, на которой до этого сидел мой отец, хотя он побежал вместе с толпой. Теперь вся скамейка была пуста.

Этот глухой удар, раздавшийся при падении девочки, снова и снова звучал в моей голове. Сегодня можно было бы сказать, что у меня посттравматический стрессовый синдром, но раньше я считала звук этого удара барабанным боем моего детства.

– Эй, я надеюсь ты тоже не спрыгнешь вниз? Просто воспользуйся эскалатором, ладно? – сказал мой отец, пытаясь показаться веселым. У него на лице была такая же глупая улыбка, как и в тот день, когда он напугал маму Суперфлаем.

Мне же все произошедшее совсем не казалось смешным. Думаю, мои глаза сказали ему об этом.

Есть японский миф об Изанаги, который спускается в мир мертвых, чтобы найти свою сестру Изанами. Когда он находит ее, сестра говорит, что вернется с ним в мир живых, но Изанаги ни при каком условии не должен смотреть на нее. Однако Изанаги не выдерживает и подносит фонарь к лицу Изанами, чтобы взглянуть на нее. Он видит гниющее тело сестры, покрытое личинками. Изанаги убегает, сестра преследует его, но он пододвигает огромный камень, который разделяет их навсегда. Теперь Изанаги знает, что такое смерть, и он вынужден прятаться от собственных мыслей, наполненных увиденными им ужасами.

Той ночью я до рассвета просидела с включенным светом. Внутри моего тела маленькая девочка упала в пропасть страха. Эта смерть не была ни насильственной, ни кровавой; по телевизору я видела картины еще более пугающие. Однако это была реальность. До той ночи я полностью еще не осознавала, что когда-нибудь тоже умру. Что все когда-нибудь умрут. Также я не знала, кому еще было об этом известно. Если все окружающие понимали это, как они вообще могли с этим жить?

На следующее утро родители обнаружили меня на диване в гостиной, лежащую с открытыми глазами под несколькими одеялами. Они отвели меня в кафе, чтобы поесть шоколадных блинчиков. Больше мы об этом инциденте не говорили.

Самое удивительное в этой истории не то, что восьмилетняя девочка стала свидетельницей смерти, а что ей потребовалось для этого целых восемь лет. Всего 100 лет назад невозможно было найти ребенка, ни разу не видевшего смерти.

Северная Америка построена на смерти. Когда туда прибыли первые европейские переселенцы, все, что они делали, это умирали.

Они погибали от голода, холода, сражений с коренными жителями, гриппа, дифтерии, дизентерии и оспы. К концу третьего года существования поселения Джеймстаун в Вирджинии из первоначальных 500 жителей 440 были мертвы. Дети в особенности умирали постоянно. Мать пятерых детей могла считать себя счастливицей, если хотя бы двое из них доживали до десяти лет.

В XVIII и XIX веках статистика смертности не стала более воодушевляющей. Когда дети того времени прыгали через скакалку, они повторяли следующую считалочку:

Бабушка, бабушка,

Правду скажи.

Сколько лет

Мне осталось прожить?

Один, два, три, четыре..?

Печальная правда в том, что многие из них проживали не больше нескольких прыжков на скакалке. Во время похорон дети несли крошечные гробы других детей по улицам поселений. Звучит чудовищно, но длинный путь к могиле тех детей, скорее всего, был не менее страшен, чем терзания, которые охватили мой юный мозг, после того как я увидела падение маленькой девочки.

Через несколько месяцев после происшествия в торговом центре мы с отрядом девочек-скаутов поехали в местную пожарную часть. Там мне хватило смелости спросить одного из пожарных, что в итоге стало с тем ребенком. «Это было ужасно», – сказал он, качая головой и в отчаянии смотря на землю.

Такого ответа мне было недостаточно и хотелось спросить: «Что значит ужасно? Они все еще не нашли некоторые из ее органов, или она просто получила серьезную травму? Нельзя ли надеяться на то, что она выжила?»

Мне было не ведомо, осталась она в живых или нет, но я слишком боялась спрашивать. Очень скоро это перестало иметь для меня значение. Даже если бы Опра привела меня на свое шоу и, дико размахивая руками, сказала: «Кейтлин, ты об этом не знала, но та девочка ЖИВААА и сегодня она у нас в СТУДИИ!», это не избавило бы меня от страха, охватившего мое тело. После этого случая я начала видеть смерть повсюду. Ее размытая фигура в плаще всегда присутствовала на периферии моего поля зрения, но, как только я поворачивалась, чтобы взглянуть ей в лицо, она исчезала.

Мой одноклассник Брюс Хашимото был болен лейкемией. Я не знала, что это такое, но другой мой одноклассник сказал, что это болезнь, при которой человека постоянно рвет, а потом он умирает. Как только он описал мне это заболевание, я почувствовала, что оно поразило и меня тоже. Я ощущала, как оно пожирает меня изнутри.

Боясь смерти, я хотела установить над ней контроль. В итоге я пришла к выводу, что у смерти должны быть любимчики, и мне нужно было стать одним из них.

Из-за попыток совладать с тревожностью у меня развился целый букет обсессивно-компульсивных ритуалов. Мои родители могут умереть в любой момент. Я могу умереть в любой момент. Мне необходимо было все делать правильно: читать, стучать, трогать, проверять, чтобы сохранить баланс во Вселенной и избежать смерти.

Правила игры были произвольными, но их нельзя было назвать иррациональными. Три раза подряд обойти дом по периметру, прежде чем покормить собаку. Перешагнуть через свежие листья, но встать на кучу сухих листьев. Пять раз проверить, что дверь заперта. Запрыгнуть на кровать с расстояния одного метра. Задержать дыхание при входе в торговый центр, чтобы маленькие дети не падали с балкона.

Директор начальной школы, где я училась, пригласила моих родителей на беседу. «Мистер и миссис Даути, ваша дочь плевалась на свою блузку, – сказала она. – Это возмутительно».

В течение нескольких месяцев я засовывала рот под блузку и плевала на ткань, а затем ждала, когда мокрое пятно постепенно увеличится в размерах и станет похоже на второй воротник. Веских на то причин не было. Видимо, я думала, что отсутствие слюны на блузке подаст знак высшим силам о том, что я не особо сильно хочу жить, и что меня вполне можно бросить на съедение волкам.

Обсессивно-компульсивное расстройство[20] лечится с помощью когнитивно-поведенческой терапии[21], в ходе которой пациент должен понять, что его страхи не претворятся в жизнь, даже если он не совершит свои ритуалы. Однако мои родители выросли в мире, где терапия была необходима лишь сумасшедшим, а не их любимой восьмилетней дочке (которая плевалась на воротничок блузки и, как одержимая, стучала пальцами по кухонному столу).

Когда я стала постарше, постоянные мысли о смерти отступили, ритуалы прекратились, и я перестала слышать звук глухого удара в ночных кошмарах. Чтобы продолжать жить, я покрыла себя толстым слоем отрицания смерти. Когда меня охватывали эмоции, чувства, тоска, я проталкивала их внутрь себя, будучи в ярости из-за того, что позволила им выйти наружу. Мои внутренние диалоги были безжалостными: «У тебя все хорошо. Ты не голодаешь, никто тебя не бьет. Твои родители все еще живы. В мире есть настоящее горе, а твои проблемы жалкие. Ты унылая ничтожная корова».

Иногда я думаю о том, насколько другим было бы мое детство, если бы я раньше увидела смерть. Если бы меня заставили сидеть в ее присутствии и пожимать ей руку. Если бы она стала моим спутником, влияющим на каждое мое движение и решение, и шептала мне в ухо: «Ты – это пища для червей». Возможно, мы бы даже с ней подружились.

И правда, что такая милая девушка, как я, делала в таком жутком месте, как «Вествинд»? Правда в том, что я рассматривала эту работу в качестве способа смириться с тем, что произошло со мной в восемь лет. Я хотела успокоить ту девочку, которой не давал спать накрывший ее страх, и которая все время пряталась, думая, что ей удастся избежать смерти в случае, если та ее не заметит.

Мне хотелось не просто вылечить себя, но также найти способы познакомить детей со смертью в раннем возрасте, чтобы потом первая встреча с ней их не травмировала. План был прост. Представьте себе: прекрасное похоронное бюро, изысканно обставленное и современное, но не лишенное очарования Старого Света. Я собиралась назвать его «La Belle Mort», что в переводе с французского значило «Красивая смерть». По крайней мере, я была практически уверена, что это так переводится. Мне нужно было несколько раз все проверить, прежде чем открывать свое похоронное бюро, потому что мне не хотелось быть похожей на тех девушек, которые приходят в тату-салон и просят набить им китайский иероглиф «надежда», а в итоге получают татуировку с иероглифом «заправка».

Бюро «Красивая смерть» стало бы местом, где семьи могли бы скорбеть по своим умершим родственникам совершенно по-новому. Мне хотелось организовывать веселые похороны. Я решила, что наш патологический страх смерти связан с тем, что мы ассоциируем смерть с мраком и неизбежностью. Чтобы искоренить страх, нужно забыть обо всей чепухе, окружающей традиционные похороны.

В моем похоронном бюро не было бы дорогих гробов, вульгарных цветочных венков, забальзамированных трупов в костюмах, заранее заготовленных панегириков, стопок открыток с закатами и слащавых табличек с надписями, вроде «Она ушла в лучший мир».

Традиции слишком долго нас сдерживали. Пора выбраться из тумана отрицания смерти и начать праздновать. В «Красивой смерти» я устраивала бы вечеринки. Мое похоронное бюро стало бы первой организацией XXI в., превратившей похороны в спектакль. Прах отца можно было бы отправить в космос, начинить им пули и пострелять ими из пистолета или сделать из него украшение, которое вы могли бы носить. Возможно, со временем я начала бы работать на знаменитостей. Канье Уэст[22], скорее всего, захотел бы, чтобы на его похоронах лазерная голограмма с ним в полный рост находилась рядом с трехметровыми фонтанами из шампанского.

Когда в «Вествинде» я ждала, пока сгорит пара усопших, то составляла списки услуг, которые я смогу предложить в похоронном бюро «Красивая смерть»: картины из праха, татуировочные пигменты из праха, карандаши и песочные часы, заполненные прахом, стрельба прахом из хлопушки. У моего блокнота для записи идей была простая черная обложка, но его первая страница была украшена наклейками пастельных оттенков с изображениями большеглазых животных, как на картинах Маргарет Кин[23]. Тогда мне казалось, что такое оформление делает содержание блокнота более жизнерадостным, хотя сейчас я думаю, что наклейки делали мои записи в десять раз более пугающими.

– Что ты все время пишешь? – спросил Майк, поглядывая на мой блокнот у меня из-за спины.

– Ничего, босс. Думаю о революции в восприятии смерти, – ответила я без нотки иронии в голосе, продолжая писать план похоронного путешествия на лодке, во время которого родственники развеивали бы прах усопшего над водами залива Сан-Франциско под музыку Шуберта «Смерть и девушка», исполняемую струнным квартетом.

В моем воображении «Красивая смерть» была обетованной землей постмодернистских дизайнерских похорон. Теперь, когда я действительно устроилась на работу в похоронную индустрию, все, что мне нужно было делать, это вставать каждый день, надевать свои смехотворно короткие брюки и огромные ботинки, а затем добросовестно выполнять свои обязанности, сжигая тела. Если я буду работать усердно, никто не осмелится заявить, что Кейтлин не заработала свое место в индустрии смерти потом и кровью.

В мире есть много других восьмилетних детей, и если бы я могла сделать для них смерть безопасной, чистой и красивой, мои грехи были бы отпущены, и я сама вышла бы непорочной из пламени крематория.

Зубочистки в желе

Даже если вы еще не были на похоронах, знайте, что в мире умирают два человека в секунду. Восемь человек скончалось за то время, пока вы читали предыдущее предложение. Теперь уже 14. Если это кажется вам слишком абстрактным, вот точное число: 2,5 млн людей умирают в США в год. Люди уходят из жизни не все сразу, поэтому живые не замечают этой цифры. Возможно, мы бы обратили на смерть больше внимания, если бы за год не умер ни один человек, а 31 декабря все население Чикаго внезапно скончалось. Или Хьюстона. Или Лас-Вегаса и Детройта в общей сложности. Если умирает не знаменитость и не публичная личность, мы, как правило, не обращаем внимания на смертность населения.

Ежедневно во всем мире умирают два человека в секунду.

Кто-то должен позаботиться о телах людей, которые уже не могут сделать это самостоятельно. Кому-то нужно забирать их из домов и больниц и провозить туда, где мы обычно прячем тела: в морги и офисы коронеров. В «Аду» Данте эту работу выполнял Харон, седовласый демон, который перевозил грешников в ад на лодке по реке Стикс.

В «Вествинде» это была обязанность Криса.

Крис был мужчиной в возрасте около шестидесяти лет, загорелый, с густыми седыми волосами и печальными глазами бассет-хаунда[24]. Он всегда был безукоризненно чист и носил штаны хаки в сочетании с костюмной рубашкой (официальный стиль по-калифорнийски). Крис понравился мне с первого взгляда. Он напомнил Лесли Нильсена, звезду «Голых пистолетов»[25], которого я обожала в детстве.

Крис говорил медленно и монотонно. Он был холостяком: никогда не был женат, детей у него не было. Каждый вечер он возвращался в съемную квартирку, ел тарелку лапши быстрого приготовления и смотрел передачу Чарли Роуза[26]. Крис был пессимистичным и чрезмерно бережливым, но в какой-то степени он делал меня счастливой, подобно просмотру фильма с Уолтером Маттау[27].

Будучи водителем катафалка, Крис формально трудился на Майка, хотя был старше своего начальника и работал в похоронной индустрии дольше. Разговоры Криса и Майка напоминали диалоги из старых комедий. Крис заходил в кабинет Майка и в мельчайших подробностях описывал планируемую поездку в Беркли за телом недавно умершего мистера Кима, упоминая возможные заторы, ремонтные работы на дороге и другие опасности современного мира. Майк кивал и мычал в ответ, старательно игнорируя Криса. Он безотрывно смотрел в монитор компьютера, заполняя свидетельства о смерти, не слушая своего собеседника.

Вывоз умершего человека из дома называется «вызов на дом». Сотрудники похоронных бюро готовы забрать труп в любое время дня и ночи. Согласно правилам похоронной индустрии, человек в одиночку может забирать тела из больниц, домов престарелых и офисов коронеров, но из дома труп разрешено вывозить только вдвоем. Когда в наше бюро поступал вызов на дом, я ехала вместе с Крисом.

Невозможно описать, насколько мне нравилось правило о двух людях. Каталка – это самый неудобный в использовании предмет, когда-либо созданный человеком. Она всегда зловеще пыталась выставить меня в плохом свете перед начальником, гремя и отказываясь двигаться на поворотах. Каталка – единственная в мире вещь, менее отзывчивая, чем мертвое тело, лежащее на ней. Мысль о необходимости управляться с каталкой в одиночку в чьем-то доме вселяла в меня ужас.

Впервые я поехала на вызов на дом спустя неделю работы в «Вествинде». Мы отправились в Южный Сан-Франциско, чтобы забрать тело миссис Адамс, афроамериканской женщины в возрасте около 50 лет, умершей от рака груди.

Мы с Крисом запрыгнули в его фургон, служивший подобием лодки Харона[28]. Этот фургон, принадлежащий Крису уже более 20 лет, был белым и без окон. Такие обычно показывают в социальной рекламе, где детей просят не садиться в машины к незнакомцам. У «Вествинда» был служебный автомобиль, темно-синий и гораздо более новый, специально оборудованный для транспортировки трупов, но Крису нравился его фургон.

Когда мы проезжали по огромному мосту, соединяющему Окленд с Сан-Франциско, я сделала ошибку, сказав, каким красивым выглядит сегодня город.

Крис ужаснулся.

– Да, – сказал он, – но ты живешь здесь и должна знать, что в действительности это шумная и грязная преисподняя. Лучше бы весь город закидали зажигательными бомбами. Неизвестно, повезет ли нам вообще проехать по мосту.

– Что значит «повезет ли нам»? – спросила я, все еще думая о возможности бомбежки.

– Подумай о том, как построен этот мост, Кэт, – он всегда называл меня так. – Он держится на 25-метровых столбах, которые просто воткнуты в грязь, как зубочистки в желе. Мы просто парим в воздухе. Ноги моста в любой момент могут переломиться, как тростинки, и мы все умрем.

Я посмеялась чуть более высоким голосом, чем обычно, и уставилась в окно на залив внизу.

Мы подъехали к дому Адамсов спустя 20 минут. На пышность и торжественность катафалков прошлого не было и намека: вместо лошадей, украшенных перьями, были мы с Крисом и его 20-летний неказистый белый фургон.

Прежде чем войти, я попросила Криса снова все повторить. Мне вовсе не хотелось опозориться перед мужем той женщины.

– Не волнуйся, Кэт. С этой работой справится и обезьяна. Я буду раздавать тебе указания, – сказал он.

Когда мы приблизились к дому, стало ясно, что мы будем иметь дело не только с мужем усопшей. Как минимум пятнадцать человек бродили по двору, подозрительно поглядывая на нас, пока мы приближались к дому по дорожке. Зайдя в переднюю дверь, мы оказались в гостиной с высокими потолками, в которой не менее 40 человек стояли вокруг тела женщины. Они тут же замолчали и повернули головы в нашу сторону.

«Прекрасно, – подумала я, – единственные из присутствующих два белокожих человека приехали, чтобы забрать обожаемую ими мать семейства в фургон из социальной рекламы против растления малолетних».

Однако Крис нисколько не растерялся.

– Всем здравствуйте! Мы из похоронного бюро «Вествинд: кремация и захоронение». Это миссис Адамс? – спросил он, указывая на бездыханное тело в центре комнаты.

В принципе, было очевидно, что это и есть миссис Адамс, но присутствующим, как мне показалось, понравился его вопрос. Вперед вышел мужчина и представился мистером Адамсом.

Чтобы не стоять без дела, я спросила торжественным тоном:

– Вы были ее мужем?

– Девушка, я и есть ее муж. А не был им, – ответил он, бросив на меня испепеляющий взгляд, который дополнили еще 40 таких же взглядов с разных концов комнаты.

«Вот и все, – подумала я. – Это произошло. Я опозорила себя и свою семью. Все пропало».

Однако Крис снова нисколько не растерялся.

– Итак, я Крис, а это Кейтлин, – сказал он. – Можно ли нам забрать ее?

В этот момент родственники обычно покидают комнату, позволяя работникам похоронного бюро сделать с телом все необходимое, чтобы оно исчезло. Однако в тот день семья захотела присутствовать при нашей работе. Это значило, что мой первый опыт вывоза тела из дома будет происходить под взглядом сорока плачущих людей, которые меня ненавидят.

Именно в тот момент я узнала о магии Криса. Он начал детально описывать каждое действие, подобно тому как он в подробностях рассказывал Майку о пробках на дорогах. Он стал объяснять, как вывезти тело миссис Адамс, словно выступал перед целой толпой.

«Сейчас мы пододвинем каталку прямо к кровати, и Кейтлин нажмет на рычаг, чтобы ее опустить. Я возьму простынь со стороны головы, а Кейтлин со стороны ног. Кейтлин переместит ноги на каталку на раз, два, три. Теперь она накроет тело второй простыней и крепко пристегнет его ремнями», – говорил он.

Это продолжалось, пока миссис Адамс, обернутая простыней, не оказалась надежно пристегнутой к каталке. Присутствующие в комнате внимательно следили за процессом, вслушиваясь в голос Криса. Я была благодарна ему за то, что он не выставил меня неумехой. Более того, я даже не чувствовала себя неумехой. Его объяснения заставили меня поверить в то, что я знаю, как нужно действовать. Да я, вне всяких сомнений, всю жизнь была экспертом по вывозу трупов.

Пока мы вывозили миссис Адамс из дома, к нам подошел ее сын. Он был моим ровесником, и его мать была мертва. Он хотел положить цветок на каталку. Я не знала, что сказать, и поэтому пробормотала: «Она, наверное, была потрясающей женщиной. Поверьте мне, я сразу это вижу».

Это, конечно, была ложь. Это был мой первый вызов на дом, и я даже не умела заворачивать тело в простыню, не говоря уже о том, чтобы понимать по атмосфере в комнате, насколько «потрясающим» усопший был при жизни.

«Эм, да, спасибо», – ответил он.

Пока мы с Крисом ехали обратно, а тележка с миссис Адамс дребезжала у нас за спиной, Крис пытался убедить меня в том, что я вовсе не опозорилась.

– Послушай, Кэт, мы приходим к людям в худшие моменты их жизни. Возможно, если бы мы продавали новый дом или машину, они хотели бы иметь с нами дело. Но что они могут от нас получить? Ничего. Мы берем деньги за то, чтобы забрать у них любимого человека. Им хочется этого меньше всего на свете, – сказал он мне. Его слова меня приободрили.

За обычный рабочий день с 08:00 до 17:00 в «Вествинде» можно было сжечь шесть тел (по три в каждой печи).

За неделю – 30 трупов в занятые периоды. Чтобы забрать тело на машине требовалось как минимум 45 минут, а если за умершим нужно было ехать в Сан-Франциско через мост, то гораздо дольше. Тела нужно было забирать постоянно. Крис все время был в отъезде. Как правило, он намеренно вызывался развозить свидетельства о смерти и ездить на почту, только чтобы поменьше видеться с Майком. Я чаще всего оставалась в «Вествинде» и занималась кремацией, так как в большинстве случаев тела можно было забирать поодиночке. Сегодня большинство людей умирает не дома.

Смерть в больнице – относительно новый концепт. В конце XIX века в больнице умирали лишь неимущие и одинокие. Человек того времени в любом случае предпочел бы уйти из жизни в своей постели в окружении семьи и друзей. Даже в начале ХХ в. более 85 % американцев умирали дома.

1930 годы ознаменовались «медикализацией» смерти. Увеличение количества больниц скрыло из вида все неприятные картины, запахи и звуки смерти.

Если раньше рядом с умирающим был представитель духовенства, то теперь его место занял врач.

Медицина имела дело с вопросами жизни и смерти, а не воспевала дифирамбы небесам. Процесс умирания стал гигиеничным и контролируемым работниками больниц. Работа врачей и медсестер не вписывалась в концепцию того, что историк Филипп Арьес называл «тошнотворным спектаклем смерти». Стало не принято «заходить в комнату, пахнущую мочой, потом и гангреной». Больницы превратились в место, где умирающие переносили все тяготы смерти, не оскорбляя при этом чувства живых.

В школе нам сказали, что мы не поступим в колледж, не найдем работу и никогда не добьемся успеха в жизни, если не отработаем положенное количество часов на волонтерской работе. Поэтому летом я записалась волонтером в больницу, расположенную в деловом квартале Гонолулу. Там удостоверились, что я не употребляю наркотики и хорошо учусь, а затем выдали мне омерзительную ярко-желтую футболку поло и именной бейдж. После этого меня попросили отчитаться в волонтерском центре.

Волонтерам было разрешено выбрать два места в больнице, в каждом из которых они поочередно работали по неделе. Меня совершенно не интересовали такие популярные опции, как сувенирный магазин и родильное отделение. Я решила, что воздушные шарики с надписью «Выздоравливай быстрее!» и плачущие младенцы непременно испортят мое лето. Итак, моим первым выбором стала регистратура реанимации. Я представляла себя гламурной медсестрой времен Второй мировой войны, вытирающей пот со лбов лихорадочных больных.

Однако работа в реанимации оказалась вовсе не такой, как я ожидала. К моему удивлению, врачи никогда не просили школьницу, стоящую за стойкой регистрации, ассистировать им в процедурах по спасению жизни. Вместо этого я часами смотрела на то, как ужасно напуганные родственники выходят из зала ожидания, чтобы сходить в уборную или купить чашку кофе, и заходят обратно.

Гораздо больше меня устроил мой второй выбор, а именно работа в отделе распределения. Мне нужно было разносить почту и передавать сообщения в разные крылья здания, выкатывать на инвалидном кресле выписанных из больницы старушек к главному входу и, что самое интересное, перевозить трупы в морг, расположенный в подвале. Последняя обязанность была мне особенно по душе. Люди, работавшие там на полную ставку, не понимали моего энтузиазма, но если откуда-нибудь нужно было увезти труп, они великодушно ждали, когда это сделаю я.

Сейчас мне кажется странным, что администрация больницы могла сказать что-то вроде: «Конечно, 15-летняя школьница-волонтер, трупы развозишь ты». Я не думаю, что эта обязанность всегда доставалась юным волонтерам. Честно говоря, я помню облегченное выражение лиц моего начальства, после того как я вымолила у них разрешение на перевозку тел.

Мой начальник Каипо, молодой гаваец, как-то посмотрел в монитор и сказал: «Эй, Кейтлин, хочешь забрать мистера Ямасаки из крыла Пауахи?» Разумеется, я горела желанием забрать мистера Ямасаки.

Когда мы с Каипо пришли в палату, то увидели мистера Ямасаки, лежащего в позе эмбриона на белоснежной больничной койке. Он был похож на мумию с туго натянутой темной кожей. Из-за болезни и старости он весил не более 40 кг, и любой из нас мог переложить его на каталку одной рукой.

«Ого! Этот парень очень старый», – сказал Каипо. Возраст мистера Ямасаки удивил даже такого ветерана по перевозке трупов, как он.

Каталка, которую мы привезли, имела конструкцию, напоминающую закрывающийся металлический ящик. Мы поместили мистера Ямасаки внутрь ящика и накрыли его крышкой из нержавеющей стали. Со стороны могло показаться, что мы толкаем пустую каталку.

Затем мы втиснулись в лифт, где оказались среди обычных посетителей больницы, держащих в руках цветы и плюшевых медведей и не имеющих понятия о мертвом теле рядом с ними. (Когда вы в следующий раз в больнице увидите двух взрослых людей, толкающих пустую каталку, вспомните о мистере Ямасаки.) Все вышли из лифта задолго до нас. Каипо, мистер Ямасаки и я продолжали спускаться в подвал.

С виду больница была приятным местом, где царила атмосфера выздоровления; там использовалось самое современное оборудование, а стены украшали картины гавайских художников. Все: фальшивая каталка, секретный морг в подвале, – должно было замаскировать смерть, скрыть ее от глаз посетителей. Смерть больного считалась провалом системы медицины; расстраивать пациентов или их родственников не разрешалось.

Каипо и Крис из «Вествинда» в какой-то степени были похожи: они оба были спокойными достойными мужчинами, перевозившими тела тех, кто еще недавно был жив. Для них это была рутинная работа, в то время как любой другой человек счел бы ее одновременно таинственной и омерзительной.

После нескольких вызовов на дом я поняла, что Крис оставался невозмутимым при любых обстоятельствах, даже когда нам приходилось работать в ужасных условиях домов Сан-Франциско. Когда мы поднимались по опасным винтовым лестницам, Крис лишь вздыхал и говорил: «Надо было взять портативные». Под этим выражением он подразумевал портативные носилки, примерно такие, какие используются для транспортировки тел с поля боя. Мы с Крисом пристегивали тело к носилкам и делали все возможное, чтобы вынести их к фургону: тащили их боком, опускали и поднимали, держали над головой.

«Это как мебель переносить, – объяснил Крис. – Геометрия и физика».

Крис оставался одинаково невозмутимым при виде разложившихся тел, тел с огромным лишним весом и откровенно странных тел. Чтобы было понятно, что такое «странное тело», я расскажу об одном случае. Однажды мы приехали в дом, хозяин которого, джентльмен с треугольной бородкой и длинными ногтями, похожий на актера фильмов ужасов Винсента Прайса, провел нас в холодный и полуразвалившийся подвал. Там в углу находился мертвый мужчина, свернувшийся в клубок и смотревший на нас одним глазом. «Это странно, Кэт. Он нам подмигивает. Пойдем за носилками».

Главным правилом транспортировки тел было никогда не сдаваться. Возможно, это банально, но такой была мантра Криса. Он рассказал мне о двухсоткилограммовом теле, которое находилось на третьем этаже заваленного барахлом дома, кишащего тараканами. В тот день его напарник отказался даже попробовать вывезти труп, аргументируя это тем, что вдвоем они ни за что не справятся. «Тогда я просто перестал его уважать, – сказал Крис. – Ненавижу людей, которые не хотят даже попытаться».

За время наших долгих совместных поездок я многое узнала о Крисе. Например, он был одержим воспоминаниями о том, как в 1970-х годах два года проработал на деспотичного прораба на Гавайях. Открыв «Google Карты», я поняла, что в то время он жил всего в трех кварталах от моих родителей-молодоженов и молодого Барака Обамы. (Я представляла себе, как они все вместе оказывались в одном продуктовом магазине или пересекали улицу по одному пешеходному переходу.)

Через несколько недель после поездки к Адамсам мы с Крисом отправились в красивый дом, расположенный на оживленной улице района Марина в Сан-Франциско. Выходя из машины, мы болтали о Гавайях, погоде или тяжелом характере Майка, как вдруг Крис, хватая резиновые перчатки, сказал: «Знаешь, о чем я думаю, Кэт? Мы похожи на ребят из «Криминального чтива». Они сидят в машине и обсуждают сэндвич, а затем идут и вышибают из кого-то мозги. Мы тоже сидим в машине и болтаем, а потом идем забирать мертвецов».

Искренняя улыбка, пусть даже от сотрудника похоронного агентства, гораздо лучше фальшивого сочувствия.

Дверь нам открыла темноволосая женщина в возрасте около 60 лет. Я широко и искренне ей улыбнулась, поняв к тому моменту, что искренняя улыбка гораздо лучше фальшивого сочувствия.

– Я звонила вам несколько часов назад! – закричала она.

– Мадам, мы ехали из Окленда, а сейчас пробки, – сказал Крис своим успокаивающим тоном.

– Мне плевать, моя мама заслуживает лучшего. Она хотела, чтобы все было достойно. Моя мама была достойной женщиной, а ваше поведение не достойно! – продолжала кричать она.

– Мне очень жаль, мадам. Мы о ней позаботимся, не беспокойтесь, – сказал Крис.

Мы прошли в комнату и увидели там «маму». Когда мы достали простынь, чтобы накрыть ее, женщина бросилась на тело своей матери и начала театрально причитать: «Нет, мама, нет, нет! Ты нужна мне, мама! Не покидай меня!»

Вот так должны выглядеть человеческие эмоции. Здесь было все: смерть, потеря, страдания. Я хотела, чтобы меня это тронуло, но я тронута не была.

– Вина, – прошептал Крис.

– Что? – прошептала я в ответ.

– Вина. Я видел это так много раз. Она не приезжала к ней много лет, а теперь ведет себя так, словно жить не может без матери. Это мерзко, Кэт.

Я знала, что он абсолютно прав.

Когда женщина наконец слезла с тела матери, мы обернули труп простыней и вывезли его из дома. Пока мы толкали каталку по улице, прохожие останавливались и глазели. Люди с собаками и мамы с колясками замедляли шаг. Они смотрели на нас так, словно мы были детективами или коронерами, увозящими тело с места страшного убийства, а не двумя работниками похоронного бюро, везущими труп старушки, тихо умершей в своей постели.

Смерть далеко не всегда была окружена скандалом. Когда в начале XIV века Европу накрыла эпидемия бубонной чумы, трупы по несколько дней лежали прямо на улицах. В итоге их увозили на повозках на городские окраины, где были вырыты огромные ямы для массовых захоронений. Один итальянский хроникер писал о том, как мертвые тела наслаивались друг на друга: тела, немного грязи, затем снова тела и снова немного грязи, «как лазанья, состоящая из слоев теста и сыра».

Одна из привилегий развитых стран заключается в том, что людям больше не обязательно смотреть на мертвые тела. За один типичный день в Варанаси, расположенном на берегу индийского Ганга, сжигают от 80 до 100 тел. После очень публичной кремации (которую иногда осуществляют маленькие дети из индийской касты неприкасаемых) кости и прах сбрасывают в воды священной реки. Кремация обходится недешево; в ее стоимость входит дорогое дерево, разноцветный саван и услуги специалиста по сжиганию тел. Семьи, которые не могут позволить себе кремацию, но хотят, чтобы тело дорогого им человека оказалось в водах Ганга, ночью бросают труп в реку и оставляют его там разлагаться. Посетители Варанаси становятся свидетелями того, как распухшие трупы проплывают по течению или поглощаются собаками. Количество тел в реке настолько велико, что индийское правительство выпускает в воду тысячи плотоядных черепах, чтобы они боролись с «некротическими загрязнителями».

В развитых странах такие неприятные встречи со смертью редки. Сегодня тела перевозят в ничем не примечательных белых фургонах, подобных тому, что водил Крис. Трупы летают по всему земному шару в багажных отсеках самолетов, в то время как ни о чем не подозревающие пассажиры находятся прямо над ними. Мы убрали трупы вниз. Нет, не под землю, а под крышки фальшивых больничных каталок, в животы самолетов и в тайники нашего сознания.

Только когда слаженная работа всех систем нарушается, мы узнаем об их существовании. После урагана «Катрина» газета «Вашингтон Пост» процитировала слова доктора Майкла Остергольма из Центра исследований в области инфекционных заболеваний и политики: «Одним из многих уроков, которые преподал нам ураган «Катрина», можно считать то, что американцы не привыкли видеть мертвые тела на улицах крупного города». Преуменьшение века, доктор.

За те несколько минут, что мы везли «маму» от парадной двери ее дома до фургона, мы успели слегка взволновать людей с собаками и мам с колясками. Они ощутили дуновение собственной порочности и на минутку задумались о смерти.

Нажми на кнопку

Новости CBS, Сан-Франциско: мужчина в возрасте приблизительно 20 лет намеренно стоял на путях скоростных электропоездов и был насмерть сбит поездом на станции Сан-Франциско в субботу около полудня.

По словам свидетелей, мужчина «стоял прямо напротив приближающегося поезда и ждал, когда тот его собьет». Представитель железнодорожной организации Линтон Джонсон заявил: «Он не предпринимал никаких попыток уйти с путей».

По словам Джонсона, мужчина был сбит электропоездом, который тащил его еще какое-то время. Из-за происшествия движение поездов на станции было прекращено практически на три часа.

Джейкобу было 22, когда тот встал на железнодорожные пути и ждал, когда поезд лишит его жизни. Он был всего на год младше меня. По Джейкобу нельзя было сказать, что его протащил поезд. Он, скорее, был похож на жертву пьяной драки: небольшие синяки на лице, несколько царапин.

«В прошлом году нам привезли парня, разрезанного поездом пополам», – сказал Майк, совершенно не впечатленный произошедшим.

Главным телесным повреждением Джейкоба было отсутствие левого глазного яблока, которое, должно быть, осталось на путях. Однако правая половина его лица выглядела практически нормально, как будто он мог открыть уцелевший глаз и поддерживать разговор.

Румынский философ Эмиль Чоран однажды сказал, что самоубийство – это единственное право человека, которое нельзя у него отнять. Жизнь может стать невыносимой во всех отношениях, и «мир может забрать у нас все… но никто не может лишить нас права стереть себя с лица земли». Удивительно, но Чоран, человек, «одержимый худшим», умер в Париже, после долгих лет затворничества и мучительной бессонницы.

Скорее всего, Чоран был пессимистом, но сумасшествие и отчаяние могут овладеть нами вне зависимости от наших взглядов на жизнь. В своей книге «Сумерки идолов, или Как философствуют молотом» Ф. Ницше писал: «Все, что нас не убивает, делает нас сильнее». Однако он сам лишился рассудка в возрасте 44 лет. Со временем он оказался на полном попечении сестры, чей муж совершил самоубийство в Парагвае.

Несмотря на то, что суицид можно считать жестоким и эгоистичным поступком, я, как мне казалось, поддерживала решение Джейкоба. Если каждый день его жизни был наполнен страданием, зачем ему было продолжать жить и мучиться дальше. Не знаю, что именно толкнуло Джейкоба на самоубийство: психическое заболевание или неослабевающее отчаяние. Не мне было судить о его мотивах, однако я могла судить о том, каким образом он это сделал. И здесь я явно не была на его стороне.

Именно способ самоубийства Джейкоба меня смутил. Все было похоже на спектакль: стоять на путях и смотреть на приближающийся переполненный поезд. В колледже я была управляющей кофейни в кампусе Чикагского университета. Всего за два месяца до моего прихода в «Вествинд» мой бывший коллега повесился в спальне после ссоры со своей девушкой. Тело обнаружила его соседка по комнате. Мне стало не по себе не столько из-за факта его смерти, сколько из-за того, что он обременил всю оставшуюся жизнь тех двух женщин грузом своего самоубийства. Если вы решаете уйти из жизни, справедливо сделать это так, чтобы не причинить вреда другим. Нужно ускользнуть с вечеринки жизни через черный выход, убедившись в том, что другие гости не будут мучиться из-за вашего выбора.

Основной ущерб, который принесла смерть Джейкоба, был финансовый: тысячи людей опоздали на работу, пропустили рейсы из аэропортов Сан-Франциско и Окленда, не успели на важные встречи.

Однако для машиниста, вынужденного смотреть в глаза Джейкоба, будучи не в силах остановить поезд вовремя, ущерб был вовсе не финансовым. Каждый машинист в среднем непреднамеренно убивает трех человек за все время своей работы. Совершение убийства, которое вовсе не планируешь, является самым надежным способом разочароваться в стабильной и даже любимой работе.

Люди, которые в это время ожидали прибытия поезда на платформе, тоже пострадали и отнюдь не в финансовом плане. Они стояли и кричали ему, чтобы он ушел с путей: разве он не замечал приближения поезда? Затем настал момент, когда люди поняли, что парень прекрасно знал о приближении состава, и им не оставалось ничего, кроме как наблюдать за тем, что произойдет дальше. Они, вопреки своей воле, всю жизнь будут помнить это происшествие, сопровождающие его звуки и их собственные крики ужаса.

Майк сказал, что многие из тех людей позавидовали бы моей возможности кремировать Джейкоба. «Возможно, они хотели бы отшлепать его, – заметил Майк. – Это была бы легкая месть».

Но, конечно, эти люди так и не увидели тело. Джейкоб навсегда сохранит свою власть над ними, преследуя их в ночных кошмарах.

Я думала о годах, наполненных воспоминаниями о падении девочки в торговом центре, и испытывала сильнейшее сочувствие к свидетелям трагедии на путях. Мне хотелось настежь открыть двери крематория перед машинистом поезда и пассажирами, чтобы собрать их вокруг тела Джейкоба и сказать: «Смотрите, вот он. Он хотел умереть. Теперь он мертв, но вы – нет. Вы не мертвы».

Осуществление этой фантазии было бы незаконным. В Кодексе правил штата Калифорния ясно сказано, что «уход за усопшим и подготовка к похоронам (или другим вариантам распоряжения человеческими останками) должны быть строго конфиденциальными».

В конце 1800-х годов жители Парижа тысячами приходили в морг ежедневно, чтобы посмотреть на тела неопознанных мертвецов. Люди часами стояли в очереди на вход, в то время как торговцы продавали им фрукты, выпечку и игрушки. Когда подходила их очередь, людей провожали в зал, где тела были выложены на прилавке за большим стеклянным окном. Ванесса Шварц, ученая Парижа конца века, назвала столицу Франции «спектаклем реальности».

Вскоре такие походы в морг стали слишком популярными среди жителей Парижа, и всеобщий доступ туда был закрыт. Морги и сегодня остаются закрытыми, возможно, потому что их работники полагают, что народ будет чересчур заинтересован, и такой интерес считается неправильным. Морги, конечно, можно закрыть, но люди всегда увлекутся чем-то другим, чтобы заполнить пустоту. Невероятная популярность передвижной выставки «Миры тела» (ориг. «Body Worlds») Гюнтера фон Хагенса[29], экспонатами которой являются пластинированные тела, свидетельствует о том, что людям как никогда раньше хочется смотреть на мертвецов. Несмотря на слухи о том, что некоторые тела на выставке принадлежат китайским политическим заключенным, «Миры тела» являются самой популярной передвижной выставкой в мире (с начала 2014 года ее посетили 38 млн человек).

Джейкоб жил в штате Вашингтон и приехал Сан-Франциско по неизвестной причине. Его родители распорядились о кремации по телефону, выслав по факсу все необходимые документы и назвав номер кредитной карты, чтобы оплатить наши услуги. Как обычно, мы с Джейкобом были вдвоем, и, когда я загружала его тело в печь, он смотрел на меня своим единственным глазом.

Поскольку Джейкоб умер насильственной смертью, его тело отправили на судебно-медицинскую экспертизу, прежде чем доставить его в «Вествинд».

Судебно-медицинская экспертиза проводится врачами, специально обученными расследовать подозрительные или насильственные смерти.

Каждый раз, когда представитель «Вествинда» приезжал, чтобы забрать тело, судмедэксперты выдавали ему все вещи, которые были при покойном: одежду, украшения, кошелек и т. д.

Джейкоб прибыл к нам с рюкзаком. Его родители не хотели, чтобы рюкзак прислали им в Вашингтон по почте, поэтому ему предстояло отправиться в огонь вместе со своим владельцем.

Я поставила рюкзак на стол и расстегнула молнию. «Джекпот», – подумала я, решив, что личные вещи лучше всего помогут мне проникнуть в разум депрессивного сумасшедшего. К моему удивлению, каждая вещь была абсолютно нормальной: сменная одежда, туалетные принадлежности, бутылка чая. Стопка карточек. Наконец-то! Записи суицидального лунатика? Нет. Карточки с китайскими иероглифами.

Я была разочарована. Я рассчитывала найти в том рюкзаке знаки, которые помогли бы мне понять состояние Джейкоба.

– Кэйтлин, положи кошелек в рюкзак перед кремацией, – прокричал мне Майк из своего кабинета.

– Подожди, там что, был кошелек? – ответила я.

– Я сейчас смотрю его удостоверение личности. Здесь есть его студенческий билет, водительские права и билет на автобус до Сан-Франциско. О, а еще карта системы скоростных электропоездов. Это вгоняет в тоску. Он написал что-то на карте. Слово дня: «Антропофагия». Что это значит?

– Понятия не имею. Сейчас посмотрю в интернете. Назови его по буквам, – сказала я.

– А-Н-Т-Р-О-П-О-Ф-А-Г-И-Я.

– Вот черт. Это каннибализм. Синоним к людоедству.

Майк рассмеялся над мрачным смыслом этого слова.

– Да ну. Ты думаешь, это значит, что у него была неутолимая потребность в человеческой плоти? Судя по автобусному билету, он приехал в Сан-Франциско за день до смерти. Почему он не мог покончить жизнь самоубийством в Вашингтоне?

– Вот именно, – ответила я, – зачем ехать в Сан-Франциско, чтобы встать на пути электропоезда?

– Может, он и не пытался умереть. Просто хотел уклониться от поезда или что-то вроде того. Как тот парень из фильма «Останься со мной»[30].

– Кори Фельдман? – спросила я.

– Нет, другой.

– Ривер Феникс?

– Нет, не он. Если он действительно пытался это сделать, то у него не получилось.

Когда я помещала Джейкоба в печь, мне было известно лишь то, что это был 22-летний парень из Вашингтона, который изучал китайский и на момент смерти интересовался каннибализмом. За несколько недель до этого я потратила свою первую зарплату на коллекцию дисков с моим любимым сериалом о семейном похоронном бюро «Клиент всегда мертв». В одной из серий Нейт, распорядитель похорон, приходит к одинокому умирающему молодому мужчине, чтобы договориться о его кремации. Мужчина злится и расстраивается из-за неминуемой смерти и отсутствия поддержки от его семьи. Он спрашивает Нейта, кто нажмет на кнопку кремационной печи, когда внутри нее окажется его тело.

– Тот, кого вы укажете, – ответил Нейт. – У буддистов это делает член семьи. Некоторые люди никого не указывают, и тогда эту задачу выполняет работник крематория.

– Я выберу этого парня.

Этим парнем была я. Работником крематория. Я была «этим парнем» для Джейкоба. Несмотря на то, что он сделал, я не хотела, чтобы он оставался в одиночестве.

Великий триумф (или страшная трагедия, смотря с какой стороны взглянуть) человечества заключается в том, что нашему мозгу понадобились тысячи лет, чтобы прийти к пониманию собственной смертности. К сожалению, мы обладаем самосознанием. Даже если мы придумываем в течение дня кучу необычных способов отрицания конечности жизни, мы все равно знаем, что обречены на смерть и разложение, вне зависимости от того, насколько сильными, любимыми и особенными мы ощущаем себя сейчас. Эта моральная ноша гнетет лишь несколько видов живых существ, населяющих Землю.

Человек понимает, что он рожден, чтобы однажды умереть.

Представьте себя газелью, пасущейся на африканской равнине. На фоне играет музыка из «Короля Льва». Голодный лев издалека наблюдает за вами. Он нападает, но сегодня вам удается убежать. Инстинктивно вы моментально чувствуете тревогу. Опыт и генетика научили вас убегать, чтобы избежать опасности, и вашему сердцу нужно какое-то время, чтобы восстановить нормальный ритм. Однако довольно скоро вы снова начнете радостно есть траву, словно ничего не произошло. Вы будете блаженно жевать, пока лев не вернется для второго раунда.

Человеческое сердце возвращается к нормальному ритму после бегства ото льва, но мы никогда не перестаем думать о том, что битва проиграна. Мы понимаем, что смерть поджидает нас; она влияет на все, что мы делаем, включая нашу потребность тщательно заботиться об умерших.

Примерно 95 000 лет назад группа ранних Homo sapiens хоронили друг друга в пещере Кафзех, расположенной на территории современного Израиля. Когда в 1934 году археологи проникли в пещеру, они обнаружили тела, которые были не просто захоронены, а захоронены с определенной целью. На некоторых останках были обнаружены следы красной охры, натурально окрашенной глины. По мнению археологов, охра означает, что люди проводили ритуалы с телами мертвых еще много тысяч лет назад. Например, 13-летний ребенок, останки которого были обнаружены в пещере, был похоронен с оленьими рогами в руках. Мы не можем точно сказать, что думали древние люди о смерти и загробной жизни, но нам наверняка известно, что они думали об этом.

Когда в «Вествинд» приходили семьи, чтобы отдать распоряжения о кремации и похоронах, они сидели в зале для посетителей и нервно пили воду из пластиковых стаканчиков, переживая из-за смерти близкого человека и неприятной необходимости оплачивать ее. Иногда они просили вынести тело усопшего в часовню, чтобы увидеть его в последний раз. Часто часовня была наполнена сотнями людей, рыдающих под траурную музыку, но случалось и так, что там был лишь один скорбящий человек, который тихо сидел рядом с телом в течение получаса, а затем уходил.

Люди приходили в зал для посетителей или в часовню, но в крематории я всегда была одна. Чаще всего я находилась в одиночестве с «задней стороны» здания, как говорил Майк.

В нашем прейскуранте был пункт «кремация при свидетелях», но за первые недели моей работы в «Вествинде» никто такую кремацию не выбирал. Однако однажды к нам пришла семья Хуанг. Когда я приехала на работу в 08:30 утра, то увидела толпу пожилых азиатских женщин, заполонивших все свободное пространство в подсобке и сооружающих импровизированный алтарь.

– Майк! – крикнула я, направляясь к его кабинету.

– Что случилось? – спросил он с типичным для него равнодушием.

– Что это за люди в подсобке? – спросила я.

– Ах, да, они пришли на кремацию при свидетелях. В часовне для всех не хватит места, поэтому я разрешил им занять и подсобку тоже.

– Но… Но я ведь не знала, что придут родственники, – пробормотала я, до ужаса напуганная тем, что в мое пространство собираются вторгнуться.

– Черт, я думал, что Крис тебе сказал. Не переживай.

Майка события дня никак не беспокоили. Возможно, он мог осуществить кремацию при свидетелях с одной рукой, завязанной за спиной, но для меня это дело казалось неописуемо пугающим. При такой кремации нужно соблюдать определенную очередность: сначала семья прощается с усопшим в часовне, потом тело на каталке привозят в крематорий, а затем начинается процесс кремации, при котором присутствует вся семья. Вся семья присутствует в крематории. Вероятность совершения мной ошибки была не меньше, чем при транспортировке ядерных отходов.

Когда кремация на Западе стала осуществляться не на открытых кострах, а в закрытых промышленных печах, первые печи были сконструированы так, что по бокам у них были небольшие отверстия, через которые родственники могли наблюдать за процессом, как в пип-шоу[31]. Некоторые похоронные бюро требовали, чтобы члены семьи присутствовали при помещении тела в кремационную печь. Однако со временем отверстия в печах были закрыты, а родственников перестали пускать в крематории.

За последние десятилетия похоронная индустрия разработала множество способов отдалить близких усопшего от всех аспектов смерти, которые могли бы их морально травмировать, причем не только в крематории.

Когда у бабушки моей подруги Мары случился инсульт, Мара первым же рейсом отправилась во Флориду, чтобы дежурить у ее смертного одра. В течение недели Мара наблюдала за тем, как ее бабушка не может нормально дышать, глотать, двигаться и говорить. Когда смерть великодушно забрала пожилую женщину, Мара думала, что они с другими родственниками будут присутствовать на похоронах от начала до конца. Однако она ошибалась. Я получила от нее следующее письмо: «Кейтлин, мы просто постояли у открытой могилы. Мне казалось, что мы должны присутствовать при засыпании гроба землей, но нам этого не показали. Мы ушли с кладбища, когда гроб все еще стоял там, не погруженный в землю».

Только после того как семья Мары ушла с кладбища, гроб с телом бабушки был опущен в землю и засыпан торфом с помощью желтых строительных экскаваторов.

Эти современные стратегии отрицания позволяют сосредоточить внимание скорбящих на «радостях жизни», так как жизнь продается гораздо лучше, чем смерть. В одной из крупнейших сетей похоронных бюро рядом с залами для прощаний стоят маленькие электропечи, в которых выпекается печенье. Оно призвано утешать своим ароматом скорбящие семьи в течение всего дня. Шоколадная крошка должна замаскировать запах химических веществ и горящих тел.

Я снова прошла мимо подсобки и кивнула женщинам, которые далеко продвинулись в сооружении алтаря. Они расставляли многочисленные тарелки с фруктами и круглые цветочные венки у основания большой фотографии покойного мистера Хуанга, отца семейства. Фотография напоминала портреты, которые часто рисуют в торговых центрах: на ней были изображены голова и плечи пожилого китайского мужчины. Он был одет в строгий костюм и отличался чрезмерно румяными щеками. В качестве фона были нарисованные на компьютере проплывающие облака.

Следуя указаниям Майка, мы с Крисом принесли деревянный гроб с телом покойного в часовню. Когда мы открыли крышку, мистер Хуанг предстал в своем лучшем костюме. Теперь он был уже не тем строгим мечтателем на портрете, а забальзамированным трупом с восковым лицом.

В течение всего утра к покойному приходили все новые члены семьи, каждый из которых приносил фрукты и подарки для украшения алтаря. «Эй, ты! – неодобрительно гавкнула на меня пожилая женщина. – Ты почему в красном?»

Красный цвет, ассоциируемый с радостью, не подходит для похорон в китайской культуре. Вишневое платье, в котором я была в тот день, буквально кричало: «Ха, скорбящие! Я смеюсь над вашими традициями!»

Я хотела объяснить ей, что понятия не имела о том, что семья Хуанга придет в похоронное бюро сегодня, тем более на такую ужасающую процедуру, как кремация при свидетелях. Однако вместо этого я пробормотала извинение и прошаркала вперед.

Майк уже был в крематории и разогревал одну из печей. Когда пришло время кремации мистера Хуанга, Майк настоял на том, чтобы я последовала за ним в часовню. Мы пробрались через толпу родственников усопшего, неодобрительно клацающих языком при виде моего платья, и, выкатив гроб из часовни, повезли его в крематорий. Семья Хуанг, состоящая минимум из 30 человек, пошла за нами и вторглась в то место, которое раньше было моим священным уголком.

Когда мы оказались в крематории, все родственники, включая пожилых женщин, упали на колени и начали рыдать. Плач скорбящих смешивался с ревом кремационной печи. Атмосфера была жуткой. Я стояла у входа с выпученными глазами, словно антрополог, ставший свидетелем неизвестного ранее ритуала.

У китайцев принято нанимать профессиональных плакальщиков для похоронного обряда, чтобы облегчить скорбь, введя толпу в безумное состояние.

Мне было сложно определить, были ли некоторые из людей на полу такими плакальщиками, приглашенными семьей. Была ли вообще такая услуга в Окленде? Их скорбь казалась весьма натуральной. Но я, опять же, никогда раньше не была в ситуации, где настолько большая группа людей позволяет себе быть эмоционально уязвимыми. Здесь и речи не шло о сдержанности.

Внезапно мужчина, которого я до этого не замечала, начал пробираться через толпу с видеокамерой в руках, снимая всех плакальщиков. Он останавливался рядом с каждым из них и начинал взмахивать рукой, показывая, что он хочет больше, больше рыданий! При этом плакальщик издавал особенно душераздирающий крик и начинал биться о пол. Казалось, что никто не хочет выглядеть на пленке спокойным.

Семья Хуанг подошла к ритуалу в классическом смысле, сочетав верования с физическими действиями. Эндрю Ньюберг и Юджин Д’Акили, исследователи человеческого мозга из Пенсильванского университета, объяснили, что для эффективности ритуала его участники должны вовлекать «все части мозга и тела так, чтобы поведение сливалось с идеями». С помощью рыданий, стояния на коленях и скорби члены семьи Хуанг устанавливали контакт с чем-то большим, чем они сами.

Гроб с мистером Хуангом был помещен в кремационную печь, и Майк жестом показал сыну усопшего, что пора нажать на кнопку, зажигающую огонь. Это был символический жест, но полный силы.

Позже Майк сказал мне: «Ты должна разрешать им жать на кнопку. Им нравится кнопка».

Мистер Хуанг получил то, чего был лишен Джейкоб: близкий ему человек, а не чужой оператор кремационной печи в неполиткорректном платье, нажал на кнопку, которая забрала его из этого мира.

Когда дверь печи закрылась, оставив мистера Хуанга в языках пламени, в крематорий зашел Крис и поставил большую горящую свечу напротив реторты. Майк и Крис уже делали это раньше в команде. Семья Хуанг уже рыдала по усопшим. Одна я была здесь лишней.

Мистер Хуанг заставил меня задуматься о том, как бы я поступила, если бы мой отец умер. Честно говоря, я понятия не имела. Скорее всего, не все, кто присутствовал в тот день при кремации, испытывали настолько сильную тоску, какую они демонстрировали. Для некоторых из них это был скорее спектакль, чем подлинное горе. Но это было не важно: у семьи Хуанга был ритуал. Они знали, что делать, и я завидовала им из-за этого. Они знали, как плакать громче, скорбеть сильнее и подносить фрукты. Когда кто-то умирал, они действовали сообща, объединенные верованиями и обычаями.

Мой отец преподавал историю в средней школе более сорока лет. Несмотря на то, что он работал на другом конце острова, он каждый день вставал в 05:30 утра, чтобы отвезти меня в мою частную школу в Гонолулу, что занимало час, а затем еще час ехал к своей школе. И все это для того, чтобы я не ездила на автобусе. В общей сложности отец преодолел ради меня тысячи километров – как я могу просто оставить его на попечение другого человека, когда он умрет?

Набравшись опыта в крематории, я перестала мечтать о вечеринках в похоронном бюро «Красивая смерть». Я поняла, что наши отношения со смертью совсем не такие. После всего нескольких месяцев в «Вествинде» я осознала, насколько была наивна, когда представляла, что мне удастся сделать похороны веселыми. Радостные похоронные церемонии без присутствия на них мертвого тела или хотя бы реалистичных разговоров о смерти (например, я представляю, как все бы пили пунш, пока на фоне играла бы любимая рок-н-ролл группа моего отца) можно сравнить с заклеиванием огнестрельного ранения пластырем с изображением «Hello Kitty».

Нет, когда моего отца не станет, он отправится в крематорий. Не такой, как «Вествинд», а в красивый крематорий с огромными окнами, пропускающими много света. Вся церемония будет прекрасна не из-за того, что смерть на ней будет скрываться или отрицаться, а потому что смерть будет принята. Все будет проходить в таком месте, где есть особые комнаты, в которые родственники могут прийти и омыть покойного, где им будет позволено умиротворенно провести с умершим последние минуты до того, как его тело охватит пламя.

В 1913 году Джордж Бернард Шоу описал кремацию своей матери. Ее тело, лежащее в лиловом гробу, поместили в печь ногами вперед. «И внезапно он в ногах чудотворным образом вспыхнул переливчатыми лентами пламени гранатового цвета, бездымными и стремительными, – писал Шоу, – и пламя охватило весь гроб… и моя мать стала этим прекрасным огнем». Я представила, что мой отец находится в печи, что дверь ее закрывается и рокот заполняет комнату. Если я буду все еще жива, когда отца не станет, я буду рядом, наблюдая за его «прекрасным огнем». Я бы не хотела, чтобы это делал кто-то другой. Чем больше мне становилось известно о смерти и похоронной индустрии, тем больше меня страшила мысль о том, что чужой человек будет рядом с телами моих близких.

Розовый коктейль

Давным-давно народ уари, живший в джунглях на западе Бразилии, не имел никакого контакта с цивилизацией Запада. В начале 1960-х годов бразильское правительство вместе с христианскими миссионерами прибыли на территорию уари, чтобы наладить с ними контакт. Пришельцы принесли с собой множество заболеваний (малярию, грипп, корь), с которыми иммунная система местных жителей не могла справиться. Через несколько лет трое из каждых пяти уари были мертвы. Выжившие стали зависимы от бразильского правительства, поставлявшего им западные лекарства для борьбы с западными заболеваниями.

Чтобы получать лекарства, пищу и другую правительственную помощь, уари пришлось отказаться от важного аспекта их жизни – каннибализма.

Философ эпохи Возрождения Мишель де Монтень писал в своем сочинении «О каннибализме», что «каждый человек называет варварством то, что ему чуждо». Мы, разумеется, называем каннибализм варварством и, к счастью, его не практикуем. Оставим употребление человеческой плоти социопатам[32] и дикарям. При упоминании о людоедстве в голове сразу же возникают образы охотников за головами и Ганнибала Лектера.

Мы считаем, что каннибализм характерен для сумасшедших и бессердечных, потому что мы запутались в том, что антрополог Клиффорд Герц назвал «сети смыслов». С момента рождения культура диктует нам отношение к смерти, а также смысл понятий «правильный» и «достойный».

Нашу предвзятость в этом искоренить невозможно. Несмотря на то что нам нравится считать себя открытыми для всего нового, мы все равно являемся заложниками культурных верований. Это то же самое, что пытаться пройти по лесу, где пауки всю ночь ткали паутины между деревьями. Возможно, вы будете видеть точку своего назначения вдалеке, но если попытаетесь добраться до нее, паутина опутает вас, прилипнет к лицу и попадет в рот.

Сети культурных смыслов мешают жителям Запада понять традиции каннибализма уари.

Уари практиковали посмертный каннибализм, то есть поедали тело уже умершего человека в качестве ритуала. С того момента, как один из них делал свой последний вдох, его тело ни на минуту не оставляли в одиночестве. Члены семьи качали его под звуки монотонного высокого пения. Пение и рыдания оповещали других о том, что один из их соседей скончался, и очень скоро огромное количество людей подхватывали эту гипнотическую песню. Родственники из других деревень спешили к умершему, чтобы принять участие в ритуале.

Чтобы подготовиться к поеданию тела, родственники усопшего проходили по деревне и выдергивали по деревянной балке из каждого дома, в результате чего крыша провисала. По словам антрополога Бет Конклин, провисание крыши служило зрительным напоминанием того, что в деревню проникла смерть. Собранные балки связывали, украшали перьями и использовали для розжига костра.

Затем тело разрезали на куски. Внутренние органы заворачивали в листья, а плоть с конечностей сразу же клали жариться на костер. Женщины из деревни пекли кукурузный хлеб, который считался идеальным дополнением к человеческому мясу.

Уари совершенно не беспокоило то, что они поглощали человеческую плоть так, словно «это был обыкновенный кусок мяса». Животные и их плоть означали для них (и до сих пор означают) совсем не то, что для нас. Уари считают, что животные обладают динамичным духом. Они не принадлежат к человеческим существам, но и не стоят на ступень ниже них. В зависимости от времени суток животные и люди меняются ролями охотников и жертв. Ягуары, обезьяны и тапиры видят себя в качестве людей, а людей – в качестве животных. Уари уважительно относятся к любому мясу, которое они поглощают, будь оно животным или человеческим.

Люди, которые ели жареную плоть, не были ближайшими родственниками усопшего, например, детьми или женой. Эта честь (это действительно была честь) доставалась людям, которые были умершему как родственники: родителям жены, менее близким членам семьи и уважаемым членам сообщества. Эти люди вовсе не были мстительными плотоядными дикарями, которые мечтали о человечине на гриле; они не гнались также за белком, которым богато человеческое мясо. Мотивы, часто приписываемые каннибалам, были им чужды. В действительности тело, которое несколько дней пролежало в теплом и влажном климате амазонских джунглей, было уже частично разложившимся. Поедание смердящей плоти представляло собой неприятный процесс. Часто каннибалы отходили ненадолго, чтобы их вырвало, а затем снова возвращались к ритуалу. Они заставляли себя продолжать, так как верили в то, что совершают нечто полезное как для усопшего, так и для членов его семьи.

Уари ели человечину не для того, чтобы сохранить жизненную силу; они ели, чтобы разрушать. Их ужасала мысль о том, что тело будет похоронено и оставлено в земле нетронутым. Только каннибализм мог обеспечить им ту степень уничтожения тела, которой они желали. После того как плоть была съедена, кости сжигали. Полное исчезновение тела успокаивало семью умершего и всех членов сообщества.

Мертвеца нужно было стереть с лица земли, чтобы сообщество снова стало цельным. Тело уничтожали, а все имущество мертвеца, включая его дом и посадки зерновых, сжигали. Родственники усопшего, лишенные всего нажитого, надеялись на помощь семьи и соседей в постройке нового дома. Все сообщество действительно заботилось о них, укрепляя тем самым свои социальные связи.

В 1960-х годах бразильское правительство вынудило уари оставить свои ритуалы и начать хоронить покойных. Помещение тела в землю, где ему предстояло гнить, было абсолютной противоположностью того, во что они верили и что практиковали. Сохранность тела служила мучительным напоминанием о потере.

Если бы мы родились в племени уари, каннибализм, который у нас считается варварством, был бы нашим важнейшим обычаем, которому мы бы убежденно и искренне следовали. Практика бальзамирования тела и захоронение его в земле в заколоченном гробу, характерная для Северной Америки, является оскорбительной и непонятной для уари. Правда заключается в том, что западная практика захоронений является «правильной и достойной» только для нашей культуры.

Когда я начала работать в «Вествинде», то не могла точно сказать, что такое бальзамирование. Я знала, что это «делают» с телом, однако здесь первая нить в моей собственной сети смыслов заканчивалась. Когда мне было десять лет, умер отец мужа моей двоюродной сестры. Мистер Акино был убежденным католиком и главой огромной гавайско-филиппинской семьи. Его похороны проходили в старом соборе в Каполеи. Когда мы с мамой приехали, то сразу же присоединились к очереди на прощание с усопшим. Подойдя к гробу, я увидела лежащего Папу Акино. Он выглядел настолько неестественно, что даже не был похож на себя при жизни. Его серая кожа была туго натянута, что является последствием проникновения бальзамирующей жидкости в кровеносную систему. Свет от сотен свечей, горящих вокруг гроба, отражался в его блестящих ярко-розовых губах, сложенных в гримасу. При жизни он выглядел достойно, но после смерти стал похож на восковую куклу, сделанную по его подобию. Этот опыт я разделила с тысячами других американских детей, которым довелось подойти к гробу и быстро взглянуть в восковые глаза смерти.

Думая о человеке, который выбрал бы бальзамирование в качестве карьеры, я смутно представляла себе изможденного мужчину со впалыми щеками, худого и высокого, как Ларч из «Семейки Аддамс». Я совмещала образ Ларча с образом сотрудника похоронного бюро из фильмов ужасов 1950-х годов: одетый в белый халат, он должен был наблюдать за тем, как неоново-зеленая жидкость по трубкам поступает в мертвое тело.

Бальзамировщик из «Вествинда» даже отдаленно не подходил под это описание. Брюс, приходивший несколько раз в неделю для подготовки тел, был афроамериканцем с седеющими волосами и ангельским мальчишечьим лицом. Он был похож на Гэри Коулмана[33] ростом 180 см и в 50 лет выглядел на 20. Его голос, высота и ритм которого постоянно менялись, разнесся по всему крематорию.

– Привет, Кейтлин! – радостно поприветствовал он меня.

– Привет, Брюс! Как у тебя дела?

– Все по-старому, девочка моя. Еще один день с мертвецами.

Технически я училась управляться с кремационной печью под руководством Майка, но Брюс был преподавателем бальзамирования в колледже похоронного дела в Сан-Франциско, закрывшемся вскоре после того, как «Вествинд» лишил его контракта на распоряжение телами неимущих и бездомных. Хотя колледж похоронного дела больше не существовал, преподаватель внутри Брюса не умер, и он всегда с радостью был готов поделиться со мной секретами своего мастерства. Сейчас он вовсе не уважал такого рода учебные заведения.

«Кейтлин, раньше похоронное дело считалось искусством, – рассказывал он. – Бальзамирование означало сохранение тела. Знаешь, мне интересно, чему сейчас учат людей в таких колледжах. Их выпускники не могут даже найти вену для дренажа. В 1970-х мы каждый день работали с телами. Тела, тела, тела, тела».

В сказках, придуманных североамериканской похоронной индустрией, говорится о том, что современная практика бальзамирования является продолжением древней традиции и считается частью искусства, которое сквозь тысячелетия передалось от древних египтян к современным бальзамировщикам. Сегодня любой директор похоронного бюро ведет себя так, словно он является носителем мудрости древних.

Стоит ли говорить о том, что в этой сказке есть множество непонятных моментов. Бальзамировщики заявляют, что их мастерство передалось им от древних египтян, но они умалчивают о временной пропасти между эрой Тутанхамона и началом американской практики бальзамирования в начале 1860-х годов.

Бальзамирование, проводимое в Египте, кардинально отличалось от бальзамирования, которое осуществляют в вашем местном похоронном бюро. Примерно 2 500 лет назад тела египетской элиты подвергались посмертному ритуалу, выполнение которого требовало нескольких месяцев. Для сравнения, бальзамирование в местном похоронном бюро занимает от трех до четырех часов. И это в лучшем случае, если бальзамировщик соблаговолит уделить телу три-четыре часа своего времени. Крупные похоронные корпорации годами скупали семейные похоронные бюро, сохраняя их названия (которым люди доверяли), но повышая в них цены и ставя бальзамирование на поток. Этот процесс стал напоминать работу на конвейере, где бальзамировщики обязаны были справиться со своей задачей в строго отведенное время.

Египтяне бальзамировали усопших по религиозным причинам, и каждый шаг в этом ритуале, начиная от извлечения мозга через нос с помощью длинного железного крюка и помещения внутренних органов в канопы (вазы с головами животных) до высушивания тела в течение 40 дней с помощью нитрита натрия. При современном бальзамировании не используются ни крючки для извлечения мозга, ни вазы для хранения органов, однако практикуется замещение крови смесью сильных консервирующих химических веществ.

Современное бальзамирование связано не с религиозными, а с гораздо более важными причинами: маркетингом и потреблением.

В тот день на столе для бальзамирования лежал мужчина, который по своему социальному статусу сильно отличался от представителей высшего общества, которых бальзамировали египтяне. Его звали Клифф, и он был ветераном войны во Вьетнаме, умершим в одиночестве в больнице для ветеранов в Сан-Франциско. Правительство США оплачивает бальзамирование и похороны (на государственном кладбище) ветеранов вроде Клиффа: мужчин и иногда женщин, которые умирают, не будучи окруженными семьей и друзьями.

Брюс поднес скальпель к основанию горла Клиффа. «Первое, что нужно сделать, это слить из него всю кровь. Промыть систему», – сказал он.

Брюс сделал надрез. Я думала, что кровь хлынет, как в фильме ужасов, но рана осталась сухой. «Этот парень не очень свежий, – пояснил Брюс, покачивая головой. – В больнице для ветеранов тела подолгу залеживаются».

Брюс показал мне, как смешивать лососево-розовый коктейль, который должен был заменить кровь Клиффа. Это была смесь из формальдегида и спирта, находившаяся в большом стеклянном резервуаре. Брюс засунул пальцы в перчатках в только что проделанное отверстие, вскрыл сонную артерию и поместил в нее маленькую металлическую трубочку, которая соединялась с резиновой трубкой большего размера. Затем он нажал выключатель на резервуаре, после чего тот завибрировал и зашумел. Розовая жидкость, которая должна была заполнить кровеносную систему Клиффа, потекла по трубке. Как только коктейль попал в артерию, замещенная им кровь начала выплескиваться из яремной вены усопшего и стекать по столу к раковине.

– А это не опасно, что кровь просто стекает в раковину и попадает в канализацию? – спросила я.

– Нет, не опасно. Ты ведь знаешь, что еще попадает в канализацию? – ответил Брюс. В сравнении кровь показалась мне менее отвратительной.

– Здесь не так много крови, Кейтлин, – продолжил Брюс. – Ты должна как-нибудь взглянуть, как я бальзамирую труп после вскрытия. Я весь пачкаюсь в крови, и выглядит все это не так опрятно, как по телевизору. Это как с О.Джей[34].

– Подожди. О.Джей Симпсоном? В смысле?

– Я ведь работаю в похоронном бюро, верно? Иногда, когда я разрезаю людей, я весь пачкаюсь в крови. Знаешь, иногда проткнешь не ту артерию, и кровь начинает хлестать во всех направлениях. Говорят, что О.Джей зарезал двух человек и скрылся[35], но в машине были обнаружены всего три капли крови.

– Но, может, их убил кто-то другой?

– Кто бы это ни сделал, он должен был быть одет в водолазный костюм. Когда кровь покрывает одежду, ее просто так не отмоешь. Останутся пятна. Ты видела ту сцену убийства по CNN? Там было кровавое месиво. Я считаю, что должна была остаться дорожка из крови.

Пока Брюс рассуждал, как детектив, он аккуратно намыливал и массировал конечности Клиффа, чтобы равномерно распределить химический коктейль по кровеносной системе. Вид взрослого мужчины, натирающего труп губкой, был весьма необычным, но я к тому моменту успела привыкнуть ко всем странностям, происходящим в «Вествинде».

Благодаря наклонной поверхности фарфорового стола для бальзамирования кровь Клиффа стекала в раковину, в то время как раствор формальдегида распространялся по всей его кровеносной системе. Формальдегид, в своей чистой форме являющийся бесцветным газом, считается канцерогеном. Клиффу до рака уже не было никакого дела, но вот Брюс мог подвергнуть себя опасности, если бы не принимал необходимые меры предосторожности. По данным Национального института онкологии, у бальзамировщиков повышен риск возникновения миелоидного лейкоза, ненормального роста ткани костного мозга и рака крови. Ирония заключается в том, что бальзамировщики зарабатывают на жизнь, сливая кровь других людей и отравляя при этом свою кровь.

Сохранение тела с помощью химических веществ не существовало в Америке вплоть до Гражданской войны середины XIX в. Раньше в Америке все умирали дома, в собственной постели, окруженные семьей и друзьями. Затем ближайшие родственники омывали тело и облачали его в саван. Тело оставляли на несколько дней дома, дабы провести с ним больше времени, а не чтобы убедиться в том, что человек не проснется, как люди часто ошибочно полагают.

Чтобы предотвратить разложение трупа, пока тот находится дома, в XIX в. люди начали помещать под тело смоченные уксусом тряпки и лед. Во время тех нескольких дней, когда покойный оставался с семьей, родственники ели, пили алкоголь и прощались с умершим. Гэри Ладерман, изучающий американские похоронные традиции, писал: «Хотя тело утрачивало искру, которая его оживляла, укоренившиеся социальные убеждения заставляли живых обращаться с умершим уважительно и внимательно».

Во время нахождения усопшего дома родственники или нанятый столяр сколачивали деревянный гроб. Шестиугольный гроб сужался книзу, показывая тем самым, что он предназначался для человеческого тела, в отличие от современных прямоугольных гробов. По истечении нескольких дней тело помещали в гроб, который родственники несли на плечах к могиле.

К середине XIX в. такие крупные города, как Нью-Йорк, Балтимор, Филадельфия и Бостон, стали готовы к зарождению в них похоронной индустрии. В отличие от деревень и маленьких городов, в больших городах могли появиться новые профессии. Работа в похоронном бюро предполагала нечто большее, чем продажу необходимых атрибутов и украшений для погребения. Сотрудник местного бюро мог сколотить гроб, предоставить в аренду катафалк, запряженный лошадьми, и продать траурную одежду. Для дополнительного дохода сотрудники похоронных бюро подрабатывали в других местах, о чем свидетельствует шутка XIX в.: «Джон Йенсен: гробовщик, зубной врач, электрик, плотник, кузнец, столяр».

Затем в США наступила Гражданская война, которая оказалась наиболее кровопролитной в американской истории. Сражение при Энтитеме, произошедшее 17 сентября 1862 года, известно как самое кровопролитное однодневное сражение во всей американской истории. В тот день на поле боя погибли 23 000 человек; их тела, кишащие личинками, разлагались среди тел лошадей и мулов. Когда четыре дня спустя на место сражения прибыл 137 пенсильванский полк, его командир позволил своим солдатам пить ликер во время захоронения тел. Такую работу можно было выполнять лишь в состоянии опьянения.

За четыре года сражений между Севером и Югом многие солдатские семьи не имели никакой возможности забрать тела своих сыновей и мужей с полей битв. Тела можно было перевозить на поезде, но за несколько дней на летней жаре трупы сильнейшим образом разлагались. Запах, исходящий от тел, оставленных на солнце, был бы чудовищным.

По словам одного из врачей Союзной армии, «во время битвы при Виксберге обе стороны договорились о временном прекращении огня из-за зловония тел, разлагающихся на жарком солнце». Перевозка тел в таком ужасном состоянии на сотни километров стала бы кошмаром даже для самых патриотичных машинистов. Администрация железных дорог стала отказываться перевозить тела, не помещенные в дорогие герметичные железные гробы, чего большинство семей позволить себе не могли.

В этой ситуации появились предприимчивые люди, которые за определенную сумму готовы были осуществить на поле боя новую процедуру по сохранению тела, называемую «бальзамирование». В поисках работы они следовали по местам перестрелок и сражений (предшественники американских адвокатов-стервятников). Конкуренция между ними была очень большой: известны истории о сжигании палаток конкурентов и размещении в газетах объявлений следующего содержания: «Тела, забальзамированные нами, никогда не чернеют». Чтобы доказать высокое качество своей работы, бальзамировщики ставили рядом со своими палатками забальзамированные тела неопознанных мертвецов.

Палатки бальзамировщиков, стоящие на местах сражений, часто сооружались из поперечной деревянной балки, лежащей на двух столбах. Бальзамировщики вводили в кровеносную систему только что умершего человека смесь из «мышьяка, хлорида цинка, дихлорида ртути, солей алюминия, свинцового сахара и большого количества солей, щелочей и кислот». Доктор Томас Холмс, которого до сих пор многие считают отцом-прародителем бальзамирования, говорил, что за время Гражданской войны он лично забальзамировал более 4000 мертвых солдат, получив $100 за каждого. Для тех, кто не мог оплатить инъекции химических веществ, существовал более бюджетный вариант: внутренние органы умершего изымали и заполняли тело опилками. Как у католиков, так и у протестантов это считалось грехом, но желание в последний раз увидеть лицо любимого человека иногда оказывалось сильнее религиозной идеологии.

Отцом-прародителем бальзамирования многими до сих пор считается Доктор Томас Холмс.

Полное извлечение внутренних органов не так сильно отличается от того, что делают с телами сегодня (только опилками их не наполняют). Возможно, главный секрет современного бальзамирования заключается в использовании тонкого куска металла размером со световой меч под названием «троакар». Брюс поднял свой троакар, словно меч Экскалибур[36], и вонзил его заостренный конец в живот Клиффа, чуть ниже пупка. Затем он начал прокалывать кишечник, мочевой пузырь, легкие и желудок. В процессе бальзамирования задача троакара заключается в том, чтобы очистить тело от всех жидкостей, газов и биологических отходов. Вверх по трубке троакара начала подниматься коричневая жидкость, что сопровождалось неприятным бульканьем и звуком всасывания, а затем она выплеснулась в сливное отверстие раковины. После этого троакар начал работать в противоположном направлении: теперь по нему в грудную клетку и живот стало поступать дополнительное количество лососево-розового коктейля, на этот раз с еще более высокой концентрацией химических веществ. Если бы у нас оставались какие-либо сомнения в том, что Клифф действительно мертв, троакар рассеял бы их.

Брюс был очень терпелив, пока он прокалывал тело. Как и Крис, который сравнивал транспортировку тел с перевозкой мебели, Брюс рассматривал бальзамирование в качестве своей профессии, в которой за много лет практики достиг мастерства. Он просто не смог бы вкладывать эмоции в каждое тело. Он орудовал троакаром без промедлений, одновременно болтая со мной так, словно мы были двумя старыми приятелями, попивающими кофе.

– Кейтлин, знаешь, что мне нужно купить? – Укол. – Чертовых голубей. Я об этих белых голубях, которых выпускают на похоронах. – Укол. – На этом совершенно точно можно заработать. Надо купить несколько. – Укол, укол, укол.

Бальзамирование во время Гражданской войны, вне всяких сомнений, было полезным. Родственники хотели в последний раз взглянуть на тело близкого им человека, и бальзамирование давало им такую возможность. Даже сегодня этот процесс необходим, если тело планируют провезти по городу. Брюс говорил: «Нужно ли бальзамирование в большинстве случаев? Нет. Но если телу планируют устроить день в стиле «Уикенда у Берни» и повозить его по разным церквям города, то лучше его забальзамировать». Однако эта процедура была совершенно бесполезной для Клиффа, который на следующий день должен был прямиком отправиться в землю на кладбище для ветеранов в Сакраменто.

Бальзамирование – очень выгодное дело. Хотя не существует закона, который делал бы его обязательным, бальзамирование является главной процедурой североамериканской похоронной индустрии, в которой крутятся миллиарды долларов. Из-за него профессия сотрудника похоронного бюро кардинально преобразилась за последние 150 лет. Не будь бальзамирования, работники похоронных бюро до сих пор продавали бы гробы, сдавали в аренду катафалки и вырывали зубы для дополнительного заработка.

Как же получилось так, что мы начали преклоняться перед бальзамированием и превращать мертвецов в бледных раскрашенных кукол на пышных подушках, как бедный Папа Акино? Почему бальзамирование стало стандартной процедурой для всех, вне зависимости от того, нужно ли оно? В конце XIX в. сотрудники похоронных бюро поняли, что недостающим звеном в их профессионализме является работа с телом. Тело могло стать и стало источником доходов.

Огюст Ренуар, один из первых американских бальзамировщиков, в 1883 году сказал: «Раньше народ считал, что любой дурак может работать в похоронном бюро. Однако бальзамирование заставило людей восхищаться «таинственным» и «непонятным» процессом сохранения тела и пробудило уважение к тем, кто его осуществляет».

Когда бальзамирование только возникло, публика считала людей, занимавшихся им, дураками, так как для этого не требовалось никакого специального образования. Кочующие «профессоры» ездили из города в город, проводя трехдневные обучающие курсы, в конце которых они пытались продать своим ученикам бальзамирующую жидкость от производителя, которого они представляли.

Однако всего через несколько десятилетий бальзамировщики превратились из охотников за деньгами, промышляющих на полях сражений, в «специалистов». Производители химических веществ для бальзамирования настойчиво провозглашали бальзамировщиков прекрасно образованными профессионалами, являвшимися экспертами как в санитарной обработке, так и в искусстве, которые создавали красивые тела для восхищения публики. Нигде больше искусство и наука не были так мастерски переплетены. Похоронные бюро давали рекламу своих услуг в специализированные журналы: «Саван», «Западный гробовщик» и другие.

Бальзамировщиков стали окружать истории о том, что своим ремеслом они защищают народ от распространения болезней и дают возможность семье еще раз взглянуть на умершего. Конечно, они зарабатывали на смерти деньги, но ведь и врачи делали то же самое. Разве бальзамировщики не заслуживали хорошей оплаты своих услуг? Ну и что, что тела в течение сотен лет лежали в домах, омытые и подготовленные к похоронам членами семьи. Бальзамирование сделало профессионалов профессиональными, это был волшебный ингредиент.

Шинмон Аоки, современный японский мастер похоронных дел, рассказывает о том, как окружающие смеялись над тем, что он омывает мертвецов и помещает их в гробы. Семья Аоки его презирала, а жена отказывалась спать с ним, потому что он был «испорчен» трупами. Затем Аоки купил хирургический халат, маску и перчатки и начал приходить в дома, облаченный в медицинскую одежду. Отношение людей к нему сразу же изменилось; они купились на образ, который им продавал Аоки, и стали называть его «доктор». Американские сотрудники похоронных бюро сделали то же самое: сделав себя похожими на врачей, они добились уважения.

Со временем американские сотрудники похоронных бюро стали носить белые халаты.

Наблюдая за тем, как бальзамируют Клиффа, я вспомнила о кремации при свидетелях мистера Хуанга и об обещании самостоятельно кремировать членов своей семьи.

– Я размышляла над этим, Брюс, – сказала я. – Мне кажется, что я смогла бы кремировать свою мать, но я ни при каких условиях не смогла бы ее вот так забальзамировать.

К моему удивлению, он со мной согласился.

– Ни за что, ни за что, – сказал Брюс. – Даже если тебе кажется, что ты сделала бы это, ты бы сразу передумала, как только увидела ее лежащей на столе мертвой. Разве могла бы ты разрезать шею своей матери, чтобы добраться до вены? А вставить в нее троакар? Мы же говорим о матери. Надо быть очень черствым человеком, чтобы так поступить.

Затем Брюс оторвался от работы, взглянул мне прямо в глаза и сказал то, что еще раз убедило меня в том, что он рассматривал свое дело не просто как способ заработка. Несмотря на то, что в голове у него были идеи о том, как разбогатеть с помощью похоронных голубей, Брюс был философом. «Подумай, ведь живот твоей матери – это место, где ты жила девять месяцев, – сказал он. – Там зародилась твоя жизнь. Как можно вставить туда троакар? Проколоть это место? Разрушить то, откуда ты появилась? Неужели кто-то может это сделать?»

Высоко в горах Тибета, где земля слишком каменистая для захоронений, а деревья слишком малочисленны для сооружения погребальных костров, местные жители придумали свой способ обращения с мертвыми. Профессиональные «рогьяпа», «дробильщики тел», срезают плоть с тела, а кости перемалывают с ячменной мукой и маслом из молока яков. Останки выкладывают на высокую скалу на съедение стервятникам. Птицы налетают и разносят кусочки тела в небо во всех направлениях. Это щедрый способ избавления от тела: плоть одних живых существ питает других.

В каждой культуре существуют свои похоронные ритуалы, способные шокировать непосвященных и пошатнуть наши сети смыслов: от уари, готовящих на костре плоть своих соплеменников, до тибетских монахов, разрываемых стервятниками, и длинных серебристых троакаров, пронзающих кишечник Клиффа. Однако есть значительная разница между тем, что делали уари и тибетцы со своими мертвецами, и тем, как поступил Брюс с телом Клиффа. Разница заключается в верованиях. Уари верили в важность полного уничтожения тела. Тибетцы верят в то, что тело может поддержать жизнь других существ после того, как его покинет душа. Американцы осуществляют бальзамирование, но не верят в него. Это не ритуал, который помог бы обрести спокойствие. Это дополнительные $900 в счете за услуги похоронного бюро.

Если бальзамирование – это то, что бальзамировщик Брюс никогда бы не совершил со своей матерью, тогда не понятно, почему мы совершаем это с телами других.

Бесовские дети

На гнусном шабаше то люди или духи

Варят исторгнутых из матери детей?

Твой, Гойя, тот кошмар, – те с зеркалом старухи,

Те сборы девочек нагих на бал чертей!..

Шарль Бодлер, «Маяки»

(пер. Вяч. Иванова)

Когда вы заканчиваете колледж по специальности «Средневековая история», удивительно мало работодателей начинают ломиться к вам в дверь. Вбейте в Крейгслист[37] слова «средневековая» и «история» и вы увидите, что лучшим предложенным вариантом окажется работа разносчицы медовухи в ресторане «Средневековье». Честное слово, единственное, что вам остается, это продолжить обучение и провести еще семь лет среди пыльных стопок средневековых рукописей из Франции XIII в. У вас разовьется косоглазие из-за необходимости всматриваться в выцветшие латинские слова, и появится боль в спине. Вы будете молиться о том, чтобы вам разрешили преподавать в университете.

Я думала о карьере преподавателя, но мне для этого не хватило бы ни ума, ни терпения. За пределами башни из слоновой кости меня ждал холодный и жестокий мир, и все, чем я могла гордиться за годы обучения в колледже, была бакалаврская диссертация из 50 страниц под названием «Наш взгляд: подавление демонических деторождений в теории колдовства Позднего Средневековья».

В основу моей диссертации, которую я раньше считала самым выдающимся творением своей жизни, были положены казни ведьм Позднего Средневековья. Говоря о ведьмах, я не имею в виду ведьм в черных заостренных шляпах и с бородавками, какими их изображают на хэллоуинских открытках. Я подразумеваю женщин (и мужчин), которых обвиняли в колдовстве и сжигали на кострах. Именно о таких ведьмах я и говорю. Цифры разнятся, но в большинстве источников сказано, что в Западной Европе по обвинению в магии были казнены более 50 000 человек. Этому наказанию они подверглись за колдовство и были сожжены, повешены, утоплены, замучены и т. д. Также бесчисленное количество таких людей отправили в тюрьмы по этой же причине.

Эти люди, большинство из которых составляли женщины, были обвинены не в обыденном колдовстве, вроде ношения кроличьих лапок на удачу или изготовления приворотных зелий. Их осуждали за заключение договора с Дьяволом и распространение смерти и разрушений. Так как жители Европы того времени в большинстве своем не были образованы, единственным способом, с помощью которого начинающая ведьма могла заключить сделку с Сатаной, был сексуальный контакт. Это было чем-то вроде сексуальной подписи.

Ведьм обвиняли не только в том, что они развратно отдавались Сатане во время Черной мессы, но и за то, что они вызывали бури, губили посевы, делали мужчин импотентами и убивали младенцев. Любое стихийное бедствие в Европе в период Средневековья и Реформации было провозглашено проделками ведьм.

В XXI в. легко пренебрежительно заявить: «Черт, да в Средневековье все просто с ума сходили из-за летающих демонов и сексуальных договоров». Тем не менее колдовство для людей тех времен было не менее реальным, чем для нас факт того, что курение вызывает рак. Не имело никакого значения, где они жили: в городах или деревушках, или кем они были: бедными крестьянами или самим папой римским. Они знали, что ведьмы существовали и что они убивали детей, губили посевы и совокуплялись с Дьяволом.

Одной из самых известных книг 1500-х годов является трактат, написанный инквизитором по имени Генрих Крамер. «Молот ведьм» – это пошаговое руководство по обнаружению и уничтожению ведьм в вашем городе. Из этой книги можно узнать (по свидетельствам ведьмы из Швейцарии), что делали ведьмы с новорожденными:

«Таким образом: преимущественно мы подстерегаем детей некрещеных, но также и крещеных… Мы убиваем их, согласно нашим обрядам, когда они лежат в колыбели или с родителями; после их смерти, когда думают, что они задавлены во время сна или умерли от иной причины, мы украдкой похищаем их из могилы и варим их в кастрюле до тех пор, пока не размякнут кости и все тело не сделается жидким и годным для питья; из более густой массы мы делаем мазь, применяя ее для выполнения наших желаний волшебства и перелетов; более же жидкой массой мы наполняем пузатую бутыль; тот, кто из нее выпьет, с соответствующими при этом обрядами, становится соучастником и учителем нашей секты». (пер. Н. Цветкова)

Согласно признаниям обвиненных ведьм, большинство из которых были получены в ходе продолжительных пыток, колдуньи делали с умерщвленными детьми все, что только возможно: варили, жарили, пили их кровь. Их кости перемалывали и готовили из них мазь, которой затем ведьмы натирали метлы, чтобы те могли летать.

Я привожу здесь истории об убийстве детей ведьмами, чтобы доказать, что я писала о мертвых младенцах еще до того, как увидела их в реальной жизни. Начиная новую главу в своей жизни, вам кажется, что старую вы забываете: «Иди к черту, средневековая история! Идите к черту, педантичные ублюдки, со своей философией смерти! Никакой больше писанины, которую никто не будет читать! Теперь только практика! Я буду потеть, сжигать тела и видеть реальные результаты!» На самом же деле, невозможно оставить свое прошлое позади. Несчастные убитые ведьмами дети отправились со мной в будущее.

Невозможно навсегда освободиться от оков прошлого.

Как я уже говорила, первое, что замечаешь в холодильной камере «Вествинда», это нагромождения подписанных деревянных коробок, внутри которых находятся свежие (и не очень) мертвецы. Чего вы не увидите сразу же, так это несчастных доппельгенгеров[38] взрослых – детей. Их тела находятся на особой металлической полке в заднем углу: маленький сад печали. Дети постарше лежат в толстых синих полиэтиленовых пакетах. Когда вы вскрываете пакет, они выглядят так, как и должны выглядеть дети: часто на них надеты маленькие шапочки, подвески в виде сердечек, варежки. Если бы они не были такими холодными, можно бы было подумать, что они просто спят.

Совсем маленькие младенцы (плоды, если быть точнее) размером были не больше кисти руки. Так как они слишком малы для пакета, они находились в пластиковых контейнерах, наполненных коричневым формальдегидом, словно они были материалами для школьного научного эксперимента. В английском языке, известном своими многочисленными эвфемизмами, таких детей называют «stillborn» – «рожденными неподвижными», в то время как в других языках они без прикрас называются «мертворожденными»: nacido muerto, totgeboren, mort-né.

Эти дети поступали в крематорий из крупнейших больниц Беркли и Окленда. Больницы предлагали родителям бесплатную кремацию в случаях, когда младенцы умирали в матке или сразу же после рождения. Это весьма щедрый жест: хотя похоронные бюро часто делают скидку на кремацию детей, она все равно обходится в несколько сотен долларов. Несмотря на это, такое предложение – это последнее, что хочет услышать мать.

Мы забирали по три ребенка и привозили их в наш маленький сад печали: иногда за всю неделю их было всего трое или четверо, но бывало, что и больше. За каждого кремированного младенца больница высылала нам чек. Детские свидетельства о смерти выдавались еще до того, как тело ребенка прибывало в крематорий, что совершенно противоположно процедуре для взрослых. Благодаря этому нам не приходилось мучить скорбящую мать необходимыми бюрократическими вопросами («Когда была ваша последняя менструация? Вы курили во время беременности? Сколько пачек в день?»)

Однажды, когда Крис забирал в Сан-Франциско тело из офиса коронера, Майк отправил меня за телами младенцев. Я попросила его дать мне самые подробные указания, так как мне казалось, что я легко могу совершить ошибку.

– Тебе просто нужно припарковать фургон у черного входа, прийти на пост медсестер и сказать, что ты пришла за детьми. Они выдадут тебе все документы. Это легко, – сказал Майк.

Через десять минут я припарковала автомобиль и достала каталку. Казалось странным использовать большую каталку для взрослых с целью перевозки нескольких младенцев, но идти по коридорам с мертвыми детьми на руках мне тоже казалось неправильным. Я представляла себе, как я запнусь и уроню их, как занятая мама, которая взяла слишком много пакетов с продуктами, чтобы лишний раз не возвращаться к машине.

Следуя инструкциям Майка, я пришла на пост медсестер. Тогда мне еще было тяжело затрагивать тему смерти. Когда я встречаю новых людей, мне хочется улыбнуться и мило с ними поболтать, но так как цель моего визита состояла в том, чтобы забрать тела детей, улыбка казалась неуместной. «Как поживаете? Я пришла за трупами детей. Кстати, милочка, твои сережки просто сногсшибательны», – представляла я наш разговор. С другой стороны, если бы я склонила голову и пробормотала о цели своего прихода, то меня сочли бы жуткой девчонкой из похоронного бюро. Здесь нужно было определить золотую середину: быть радостной, но не слишком.

После того как медсестры удостоили меня своим вниманием и сочли, что мне можно доверить младенцев, охрана проводила меня в больничный морг. Моей сопровождающей была суровая женщина, которой была известна моя низменная цель. После того как я несколько раз врезалась в стену каталкой, мне все же удалось вкатить ее в лифт, и затем мы начали спускаться в морг.

Первый вопрос охранницы был вполне логичным:

– Для чего вам каталка?

– Понимаете, – пробормотала я. – Это, эм, чтобы забрать младенцев.

Ее ответ не заставил себя долго ждать:

– Другой мужчина всегда приносит картонные коробки. Где он?

Картонная коробка. Гениально, черт возьми. Очень удобный способ транспортировки нескольких детских тел. Почему Майк не сказал мне об этом? Я уже провалила задание.

Женщина отворила дверь морга, впустила меня и встала рядом, скрестив руки. Ее неприязнь ко мне была очевидна. Ряды одинаковых ячеек из нержавеющей стали не давали мне никакой подсказки о том, где могут находиться младенцы. Хотя мне было тяжело это сделать, мне пришлось спросить, где они прячутся.

– Вы не знаете? – последовал ответ. Она медленно подняла палец и указала на ячейку. Моя сопровождающая пристально наблюдала за мной, пока я по одному доставала детей и пристегивала их к каталке, что выглядело невероятно нелепо. Я тихонько молилась, чтобы фея смерти волшебным образом превратила каталку в картонную коробку или что-нибудь другое, лишь бы мне не пришлось везти по коридорам больницы формальдегидных младенцев на каталке, предназначенной для взрослых.

Я думала, что мне удастся ускользнуть с младенцами, низко склонив голову, но не потеряв достоинства. Однако охранница нанесла мне решающий удар: «Мадам, вам нужно это подписать». Взяла ли я с собой ручку? Нет, забыла.

Когда я увидела, что с кармана ее рубашки свисают несколько ручек, я спросила: «Могу ли я одолжить у вас ручку?» А затем последовал самый насмешливый и презрительный взгляд из всех, что когда-либо был направлен на меня. Создавалось впечатление, что я лично отняла жизнь у каждого ребенка без капли сожаления.

– Только когда вы снимете перчатки, – сказала она, смотря на мои руки, все еще облаченные в резиновые перчатки.

Честно говоря, я не уверена, что мне самой хотелось бы давать свою ручку (имеющую невероятную ценность в таких бюрократических учреждениях, как американские больницы) девчонке, которая только что держала в руках детские тела. Однако то, как она произнесла эти слова, позволило мне понять, насколько сильно эта женщина боялась смерти. Не имело никакого значения, сколько раз я ей улыбалась или бормотала извинения в стиле Хью Гранта[39], показывая, что на работе я новенькая. Она решила, что я грязная и извращенная. Служанка из преисподней. Ее не смущали обязанности охранницы больницы, но походы в морг были выше ее сил. Я сняла перчатки, подписала документы и вкатила младенцев в фургон.

Кремация детей практически ничем не отличалась от кремации взрослых. Мы делали ярлычки с их именами, если у них вообще были имена. Иногда мы писали просто «младенец Джонсон» или «младенец Санчез». Когда у детей были полные имена, сразу же становилось грустно, даже если они были ужасными. Имена показывают, насколько готовы были родители к их появлению на свет.

Нет механического приспособления, которое помогало бы аккуратно расположить тело ребенка в огненной камере, хотя для взрослых оно существует. Оператору кремационной печи приходится совершенствовать бросок: нужно научиться делать так, чтобы ребенок оказался прямо под основным пламенем, исходящим с потолка реторты. Нужно убедиться в том, что младенец приземлился строго в нужном месте. Немного практики, и вы станете в этом профессионалом.

Кремация детей всегда осуществлялась в конце рабочего дня. Кирпичи, выстилающие внутреннюю поверхность печи, к вечеру становились настолько горячими, что дети буквально сами испепелялись. Довольно часто Майк просил меня кремировать еще одного взрослого и «закинуть в печь пару младенцев» до конца смены.

Кремация взрослых занимает несколько часов, включая сам процесс сжигания и время охлаждения. На детей уходило не более 20 минут. Я ставила перед собой цели: «Итак, Кейтлин, сколько сейчас? 15:15? Спорим, до 17:00 ты успеешь сжечь пять младенцев? Вперед, девочка, пять до пяти. Иди к своей цели».

Ужасно? Безусловно. Но если бы я проливала слезы над каждым младенцем, желанной и крошечной потерянной жизнью, то сошла бы с ума. Я бы превратилась в подобие той больничной охранницы и стала бы запуганной женщиной, лишенной всякого чувства юмора.

Мне нравилось разворачивать детей старшего возраста, хранящихся в синих пакетах. Я вскрывала эти пакеты вовсе не из-за мрачного любопытства. Мне просто казалось неправильным не взглянуть на них и бросить их в печь так, словно они никогда не существовали. Было бы проще притвориться, что это лишь биологический мусор, не заслуживающий внимания.

Бывало, что я вскрывала пакет и удивлялась над деформацией некоторых частей тела: слишком большая голова, выпученные глаза, перекрученный рот.

В Европе до эпохи Просвещения уродства объяснялись множеством причин, включая порочность матери и злые мысли матери и отца.

Физические недостатки ребенка считались отражением грехов его родителей.

Амбруаз Паре[40] приводит длинный список причин, по которым рождались дети с физическими недостатками, в своем трактате «О монстрах»: гнев божий, излишек семени, проблемы в матке, нескромные пристрастия матери. Сегодня все это кажется смешным, если, конечно, не считать употребление наркотиков во время беременности «нескромным пристрастием».

Многие такие дети не были желанными, и сам факт их существования был обузой для родителей. Их развитие на пути от эмбриона до младенца на каком-то этапе пошло не так. В Окленде гораздо больше бедных людей, чем в остальной Калифорнии, и наркотики там очень распространены. В «Вествинд» поступают младенцы всех цветов кожи. Нечестивое поведение типично для многих жителей Окленда.

Мне всегда было интересно, были ли дети с врожденными аномалиями развития жертвами жестокой биологии или же собственных матерей, которые не смогли изменить свои привычки и образ жизни, даже когда внутри них рос ребенок. Иногда такие матери даже несколько месяцев спустя не хотели забрать прах собственного ребенка, несмотря на многочисленные телефонные звонки из похоронного бюро.

Я плакала только однажды. По старшему ребенку. Однажды днем я зашла в кабинет к Майку и спросила, чем мне заняться, пока мои сегодняшние жертвы горят.

– Знаешь, вообще-то ты могла бы… А, ладно, не важно.

– Подожди, почему не важно?

– Я хотел попросить тебя сбрить волосы у ребенка, но не переживай, я не буду тебя заставлять.

– Нет, я это сделаю! – сказала я, все еще желая показать, что не боюсь трупов.

Той девочке было уже 11 месяцев, когда она умерла от патологии сердца. Родители хотели сохранить ее волосы, чтобы, как я надеялась, положить их в медальон или кольцо, подобно моде викторианских времен. Я восхищалась тем, как люди изготавливали красивые украшения из волос усопших. Мы постепенно утратили эту традицию и стали отрицательно относится к хранению любых частей тела мертвых, пусть даже таких невинных, как волосы.

Мне необходимо было взять на руки маленькое тело этой девочки, ведь так мне было удобнее всего захватывать и сбривать ее крошечные светлые кудряшки. Я положила локоны в конверт и понесла тело ребенка в крематорий. Стоя напротив печи и готовясь поместить туда малышку, я внезапно начала плакать, что было редкостью в таком рабочем окружении.

Почему именно этот ребенок пробудил во мне настолько сильную печаль?

Возможно, это потому что я только что побрила ее, завернула в одеяло и была готова положить ее в огонь, будто совершая тем самым какой-то священный ритуал. Я словно была молодой женщиной, избранной собирать тела детей, обривать их головы, а затем сжигать их на благо общества.

Возможно, это было связано с тем, что она была красива. У нее были губки бантиком и пухлые щечки, и она очень напоминала ребенка с упаковки детского питания «Гербер» 1950-х годов.

Быть может, она стала символом всех детей, по которым я не плакала. Однако у меня просто не было времени на слезы, ведь я хотела вовремя выполнить свою работу и успеть сжечь пять до пяти.

Или же ее голубые глаза в некой самовлюбленной манере напомнили мне о себе самой и о том, что я жила не для того, чтобы быть сожженной, а чтобы сжигать. Мое сердце бьется, а ее уже нет.

Я понимала, почему Майк хотел, чтобы ребенка побрила именно я, хотя он поначалу не решался озвучить свою просьбу. Просто у него тоже был пятилетний сын, мальчик с ангельской внешностью. Процесс кремации детей был тяжел для 23-летней девушки без детей, но для любящего отца он был настоящей пыткой. Майк никогда этого не озвучивал, но были моменты, когда его с виду жесткая скорлупа трескалась и другим становилось понятно, что это его задевало.

В течение нескольких месяцев я думала, что Майк – настоящий крепкий орешек. Однако страшный Майк, живущий в моей голове, не имел ничего общего с Майком настоящим, у которого была жена по имени Гведлис, очаровательный маленький сын и садик на заднем дворе. Он пришел работать в крематорий после долгих лет борьбы за узаконивание амнистии для беженцев. Я считала его черствым человеком, потому что как бы усердно я ни работала, он оставался равнодушным и совершенно не впечатленным моими успехами. Не то чтобы он критиковал меня, но отсутствие ответной реакции пугало беззащитную молодую девчонку. Я боялась, что такая слабачка, как я, не справится с работой, не одолеет реальную смерть, рядом с которой я так отчаянно мечтала находиться.

Однажды я спросила Брюса о нежелании Майка иметь дело с детьми. Он посмотрел на меня так, словно этот вопрос говорил о моем сумасшествии. «Ну да, Майк хочет, чтобы этим занималась ты, – ответил он. – У него же есть ребенок. У тебя его нет. В тех мертвых младенцах всегда видишь своих детей. Когда становишься старше, то мысли о своей смерти начинают к тебе подкрадываться. Вот увидишь, чем старше ты будешь, тем больше тебя будут пугать дети».

После того как тело малышки сгорело, от него осталась лишь крошечная кучка праха и фрагментов костей. Детские кости слишком малы, чтобы измельчать их в кремуляторе для взрослых. Однако требования общества и закон предполагают, что мы не имеем права возвращать родственникам пакет с костями. После того как кости остыли, мне пришлось измельчать их вручную. Используя маленькое металлическое приспособление, похожее на пест, я растолкла фрагменты черепа и других костей до однородной массы. Детский прах занял лишь одну восьмую чаши для кремированных останков, но родители могли захоронить его, переложить в крошечную урну, развеять по ветру или подержать в руках.

Моя бакалаврская диссертация была посвящена средневековым ведьмам, обвиненным в приготовлении на костре мертвых детей и перемалывании их костей. Всего через год я сама начала сжигать умерших детей и толочь их останки. Трагедия женщин, обвиненных в колдовстве, заключалась в том, что они на самом деле никогда не измельчали детские кости, чтобы натереть ими метлы и полететь на полуночный дьявольский шабаш. Однако их совершенно несправедливо привязывали к столбу и заживо сжигали. Я же, наоборот, перемалывала кости младенцев. Часто их несчастные родители благодарили меня за заботу и внимательное отношение.

Все меняется.

Прямая кремация

Когда Марк Нгуен умер, ему было всего 30 лет. Пока его тело находилось в холодильной камере бюро судмедэкспертов, его мать пришла в «Вествинд», чтобы распорядиться о кремации.

– Миссис Нгуен, в свидетельстве о смерти мне нужно указать, был ли Марк женат.

– Нет, дорогая, не был.

– Были ли у него дети?

– Нет, не было.

– Какое было его последнее место работы?

– Он никогда не работал.

– Мне так жаль, миссис Нгуен, – сказала я, думая, что мать, узнавшая о смерти 30-летнего сына, должна быть вне себя от горя.

– О, дорогая, – ответила она, качая головой, – поверь, это к лучшему.

Миссис Нгуен уже давно начала оплакивать своего сына: когда он впервые попробовал наркотики, впервые попал в тюрьму, в первый… второй… шестой раз совершил преступление. Каждый раз, когда Марк пропадал, мать боялась, что у него передозировка. Всего два дня назад она нашла сына мертвым на полу номера в дешевом мотеле округа Тендерлойн в Сан-Франциско. Обнаружив его тело, она лишилась дальнейших поводов для тревоги. Ее худшие опасения претворились в жизнь, и она освободилась.

Когда пришла пора оплатить кремацию, миссис Нгуен подала мне кредитную карту, а затем отдернула руку и сказала:

– Подождите, возьмите лучше эту. На ней у меня авиамили. Марк может подарить мне хотя бы несколько миль.

– Вам стоит отправиться в тропики, – ответила я так, словно она пришла к турагенту. В конце концов, разве человек, который только что обнаружил своего сына мертвым в грязном гостиничном номере, не заслуживает экзотического путешествия?

– Думаю, это было бы чудесно, дорогая, – сказала она, подписывая чек. – Я всегда мечтала съездить на Кауаи.

– Я из Оаху, но мне очень нравится Хило, – ответила я. После этого мы начали непринужденно болтать о плюсах и минусах различных гавайских островов, которые миссис Нгуен могла бы посетить на кремационные мили своего сына.

Миссис Нгуен стала первой посетительницей нашего бюро, упомянувшей авиамили, однако сочетание смерти и технологий для «Вествинда» не было странным. Внутри его гаража, на стене прямо над дополнительными коробками с урнами, висела вставленная в рамку лицензия на деятельность организации под названием «Бэйсайд Кримэйшен». Формально «Вествинд» и «Бэйсайд» были зарегистрированы на разные адреса и имели разные сферы деятельности, но по факту они работали совместно. Отличительная особенность «Бэйсайда» заключалась в том, что он предоставлял инновационную возможность заказа кремации по интернету.

Если бы ваш отец умер в местной больнице, вы могли бы зайти на сайт организации, указать там местонахождение тела, распечатать некоторые документы, подписать их, отправить обратно по факсу и написать номер вашей кредитки. Все это можно было сделать, избежав разговора с живым человеком. На самом деле, даже если бы вы хотели поговорить с кем-нибудь, то ничего бы не вышло: все вопросы нужно было направлять в форме электронного письма на адрес почты: info@baysidecremation.com. Через две недели вам в дверь позвонил бы курьер и попросил расписаться за доставку праха вашего отца. Никаких похоронных бюро и печальных лиц, никакой необходимости смотреть на тело – полное избежание контакта со смертью за смехотворную цену $799,99.

Наша же работа ничем не отличалась, уверяю вас: либо Крис, либо я ехали за телом, затем кто-то заполнял свидетельство о смерти, я сжигала труп в тех же кремационных печах. Организация «Бэйсайд Кримэйшен» предлагала ту же самую модель прямой кремации, что и «Вествинд», в котором и так необходимость человеческого общения была сведена к минимуму, но только в «Бэйсайде» эта необходимость отсутствовала полностью.

Брюс, наш бальзамировщик, был убежден в важности контакта живых людей с мертвыми. «Понимаешь, Кейтлин, – говорил он, – компьютер не может кремировать тело». До «Вествинда» он работал в другом крематории, печи в котором были компьютеризированы. «Думаешь, это хорошая идея? Однако это работает только тогда, когда тело находится в идеальном состоянии. В противном случае машина начинает пищать и говорить, что кремация закончена, хотя на самом деле тело еще не сгорело. Ты открываешь дверь реторты, а внутри тебя ждет наполовину обугленный труп. Вот так работают компьютеры».

Большинство людей, которые обращались в «Бэйсайд», хотели как можно дешевле сжечь тело их 65-летнего проживавшего отдельно зятя, так как закон штата Калифорния обязывал их оплачивать его похороны. Марк Нгуен, наркоман с многолетним стажем, чья мать мысленно похоронила его давным-давно, был бы идеальным клиентом для «Бэйсайда». Однако были и другие случаи. Одному джентльмену, сожженному в «Бэйсайде», был всего 21 год, и на тот момент мы с ним были почти ровесниками. Безусловно, в 21 год время быть идиотом, а не мертвецом.

Пытаясь вообразить, как родители узнают о моей смерти, я представляла, как мама поворачивается к отцу и говорит: «Джон, как ты думаешь, нам стоит заказать недорогую онлайн-кремацию для Кейти? Помнишь, как легко мы на прошлой неделе заказали в интернете китайскую еду? Так как нет никакой необходимости обсуждать детали кремации моего дорого отпрыска с живым человеком, я думаю, что интернет-опция нам идеально подходит».

Я начала сомневаться, что с моим телом будут уважительно обращаться, если вдруг я умру молодой. Сама идея о кремации в «Бэйсайде» вызывала у меня прилив одиночества. Меня тяготила мысль о том, что любой из моих друзей на «Фейсбуке» сразу же напишет «Вкуснятина!» под фотографией салата с анчоусами, но никто из них не придет, чтобы перед смертью вытереть пот с моего лба или дерьмо с моего уже мертвого тела.

В мои обязанности также входила подготовка праха для отправки его по почте. Почтовая служба США выдвигала свои требования по упаковке кремированных останков: урны со всех сторон нужно было проклеивать плотным коричневым скотчем. Когда у меня накапливалось несколько урн, я везла их на почту и ставила там на стол, застеленный линолеумом. Как-то раз пожилая азиатская женщина начала неодобрительно качать головой, ставя на упаковки штамп «человеческие останки».

– Поймите, родственники хотят их получить. Не я же устанавливаю правила, – сказала я.

Ее осудительное выражение лица не смягчилось, она просто продолжила ставить штампы.

Даже когда урны были заклеены, убраны в коробки и еще раз заклеены, родственники часто жаловались на то, что они получили посылку в плохом состоянии. Они готовы были сделать что угодно, лишь бы не платить. Один мужчина из Пенсильвании заявил, что прах его брата активно сыпался из коробки. По его словам, ситуация усугубилась, когда он поставил урну на заднее сиденье своего кабриолета: прах начал рассеиваться по ветру, пока он ехал по федеральной автостраде. Однако, когда я рассказала мистеру Лебовски, насколько тщательно была упакована урна, он перестал угрожать судебным разбирательством и забыл о своей истории. Позже выяснилось, что он даже не ходил на почту, чтобы забрать останки брата.

Когда по интернету поступал заказ на кремацию в «Бэйсайде», факс издавал особый сигнал. Все сотрудники «Вествинда» реагировали на него, как собаки Павлова, так как после сотой онлайн-кремации нам обещали коктейльную вечеринку и праздничный ужин.

Однажды во вторник утром факс запищал. Крис, как всегда хмурый (коктейльные вечеринки и социальные мероприятия никак с ним не вязались), встал и пошел принимать сообщение.

– Черт возьми, Кейтлин, ей девять.

– Подожди, Крис, что?!

– Ей девять.

– Девять лет? – в ужасе спросила я. – Как ее зовут? Джессика?

– Эшли, – ответил Крис, качая головой.

– Какой кошмар.

Девятилетняя девочка по имени Эшли, которая только что закончила третий класс, умерла в больнице. Родители оставили ее тело, пришли домой, вбили номер кредитки на сайте и ждали, когда через пару недель их дочь приедет к ним по почте.

Мне все же пришлось позвонить матери Эшли, потому что кредитная карта, номер которой был указан, не работала. Оказалось, что она хотела использовать для оплаты кремации карту торговой компании «Sears». Кто знает, возможно, в будущем «Sears», как и мы, будет продавать кремацию в один клик? Если это произойдет, то им придется задуматься о подходящем эвфемизме[41] для кремации, например, «процедура тепловой фрагментации». Только так они смогут отвлечь покупателей от реальности предложения. Быть может, родители Эшли были просто мечтателями о будущем, а не бездушными людьми, которыми я их себе представляла.

Идея того, что девятилетняя девочка может волшебным образом превратиться в аккуратный пакетик с прахом, позорна для нашего общества. Это как если бы взрослый человек верил в то, что детей приносят аисты. Однако Джо, владелец «Вествинда», надеялся, что «Бэйсайд» положит начало дешевым кремациям будущего.

К северу от Лос-Анджелеса находится город Глендейл, который известен самым большим населением армян в США, сетью кафе-мороженых «Баскин-Роббинс» и одним из самых важных кладбищ мира «Форест-Лон». Это не просто кладбище, но и мемориальный парк, на широких холмах которого практически не встретишь могильных плит. Его почва хранит в себе тела крупнейших голливудских знаменитостей: Кларка Гейбла, Джимми Стюарта, Хамфри Богарта, Нэта Кинга Коула, Джин Харлоу, Элизабет Тейлор, Майкла Джексона и даже самого Уолта Диснея (несмотря на ходящие слухи, он не был криогенно заморожен).

Кладбище «Форест-Лон» было основано в 1906 году, но в 1917 году им стал заведовать Хьюберт Итон, предприниматель, который не выносил мрачную европейскую модель смерти. Он хотел создать внушающий оптимизм американский тематический парк, объявив тем самым войну традиционным кладбищам, которые Хьюберт считал депрессивными. Итон убрал с «Форест-Лон» все могильные камни и заменил их плоскими табличками с именами. Он говорил: «Не нужно загромождать кладбище могильными камнями. Они все только портят». Вместо этого он заставил территорию картинами и скульптурами, которые он называл своими «молчаливыми продавцами». Его первой крупной покупкой была скульптура «Ребенок с утками», изображавшая обнаженного годовалого ребенка, окруженного утятами. Со временем Итон предложил миллион лир итальянскому художнику за то, чтобы тот написал «Христа, светящегося от радости и смотрящего вверх с выражением счастья и надежды на лице». Если выражаться точнее, Итон хотел видеть Христа с «американским лицом».

Он стал первым радостным гробовщиком, цель которого состояла в том, чтобы «стереть все следы скорби». «Форест-Лон» зародил наиболее любимые в американской похоронной индустрии эвфемизмы. Так, смерть стала «уходом из жизни», а тело – «незабвенным человеком» или «останками». После тщательного бальзамирования и многочисленных косметических процедур труп ожидал похорон в изысканно обставленном зале.

В 1959 году в журнале «Тайм» вышла статья, в которой «Форест-Лон» провозглашался «Диснейлендом смерти», а Итон описан как человек, который каждый день заставлял своих работников молиться и напоминал им о том, что они «продают бессмертие». Разумеется, купить бессмертие могли далеко не все. В той же самой статье говорилось, что «неграм и китайцам, к сожалению, попасть туда нельзя».

«Форест-Лон» стал широко известен своей агрессивной политикой красивой смерти, высмеянной Ивлином Во[42] в книге «Незабвенная». Во в стихах описал итонскую армию бальзамировщиков, обязанных делать так, чтобы каждое тело, прибывшее в «Форест-Лон», выглядело примерно так:

«В формалине, раскрашенный, как шлюха на мостовой,

Заквашен, законсервирован – не мертвый и не живой».

(пер. Б. Носика)

Хьюберт Итон диктаторски применял свой план по популяризации красивой смерти. Его работники по его же собственному распоряжению называли Итона «Строитель». (Это напоминает мне о моем ортодонте из детства, который просил своих ассистентов обращаться к нему не «доктор Вонг», а просто «Доктор». Его «титул» все еще сидит у меня в памяти, хотя мои зубы уже давно вернулись в свое прежнее неправильное положение. «Доктор подойдет через минуту», «Когда вы в последний раз были у Доктора?» или «Мне нужно спросить, что думает об этом Доктор».)

Благодаря влиянию «Форест-Лон» 1950-е годы стали для похоронной индустрии временем процветания. Через 90 лет после окончания Гражданской войны работники похоронных бюро смогли изменить отношение общества к их профессии. Они прошли путь от гробовщиков, которым приходилось искать способы дополнительного заработка, до высококвалифицированных профессионалов, бальзамирующих тела «на благо общественного здоровья» и выставляющих плоды своего труда на всеобщее обозрение.

Послевоенный экономический рост в сша позволил людям зарабатывать достаточно денег, чтобы следовать похоронной моде.

В течение практически 20 лет после окончания Второй мировой войны кремация оставалась удивительно нераспространенной: сжигали только 3–4 % всех тел. Зачем семье выбирать кремацию, если они могут похвастаться перед соседями роскошным гробом, украшениями из цветов, бальзамированием и великолепными похоронами? Забальзамированное тело было произведением искусства, отправляющимся в могилу на подушках пастельных цветов, в тонких погребальных одеждах и с замысловатой прической. Это был китч[43] чистой воды, который идеально вписывался в послевоенную эстетику. Стивен Протеро, профессор религиоведения и специалист в сфере американской кремационной индустрии, писал: «1950-е гг. предоставили прекрасную возможность продемонстрировать свое благосостояние».

Однако все это длилось недолго, и уже к началу 1960-х годов американские потребители начали чувствовать подвох в абсурдно высоких ценах на ритуальные услуги. Если раньше похоронные бюро считались оплотом добродетельности, то теперь люди стали подозревать, что их сотрудники, возможно, являются беспринципными шарлатанами, которые наживаются на скорбящих семьях. Неоспоримым лидером движения против похоронного статуса-кво стала женщина по имени Джессика Митфорд.

Митфорд была писательницей и журналисткой, родившейся в крайне эксцентричной семье английских аристократов. У нее было четверо знаменитых сестер, одна из которых была нацисткой и «большим другом Гитлера». Митфорд повлияла на множество людей, от Кристофера Хитченса[44] до Майи Энджелоу[45]. Джоан Роулинг[46] говорила, что на ее становление как писательницы Митфорд оказала самое значительное влияние.

В 1963 году Митфорд написала книгу «Американский способ смерти», в которой она отнюдь не положительным образом высказалась о владельцах похоронного бизнеса. Убежденная коммунистка Митфорд считала их жадными капиталистами, которым удалось «сыграть масштабную, злую и дорогостоящую шутку с американцами».

Книга «Американский способ смерти» стала бестселлером и неделями оставалась на первом месте в рейтинге самых продаваемых книг по версии «Нью-Йорк Таймс». Митфорд получила тысячи писем от простых людей, которые чувствовали себя обманутыми похоронной индустрией. Она неожиданно нашла союзников в лице христианского духовенства, по мнению которого, дорогостоящие похороны были язычеством.

Митфорд с неприязнью отмечала, что Хьюберт Итон «возможно, оказал на похоронную индустрию большее влияние, чем любой другой человек», и поэтому он был для нее наиболее ненавистен.

Выступая против зла, исходящего от «Форест-Лон» и аналогичных организаций, Митфорд объявила, что после смерти ее тело будет сожжено, чтобы избежать «традиционных» дорогостоящих похорон.

Социологи полагают, что в ближайшее десятилетие 50 % американцев или даже больше будут отдавать предпочтение сожжению тела.

Следует отметить, что 1963 был годом кремации. В 1963 году вышла книга «Американский способ смерти», и папа Павел VI отменил католический запрет на кремацию. Два этих фактора способствовали распространению популярности кремации по всей стране. Когда книга только вышла, большинство американцев предпочитали бальзамировать тела умерших близких, а затем хоронить их в земле. Однако с каждым последующим годом все больше людей стали выбирать кремацию.

Когда Митфорд скончалась в 1996 году, ее муж исполнил желание усопшей, отправив тело жены на кремацию: $475 за кремацию без церемоний, украшений и присутствующих родственников. Ее прах поместили в пластиковую урну. По мнению Митфорд, кремация была правильным и недорогим способом покинуть этот мир. Старожилы похоронной индустрии, особенно мужчины, называют это «прямой кремацией». Последняя просьба Митфорд стала последним камнем в сторону тех, кто ненавидел все, за что она боролась.

Хотя Митфорд выросла в Англии, ее второй муж был американцем, и они много лет прожили в Окленде штата Калифорния. Где же была осуществлена ее прямая кремация за $475? В старом добром «Вествинде». Крис собственноручно забирал ее тело.

Должность оператора той самой кремационной печи, которая превратила тело Джессики Митфорд в прах, давала мне повод гордиться своим местом в истории смерти. Как и Митфорд, я была против пышных дорогостоящих похорон прошлого. Бальзамирование меня тоже не привлекало, несмотря на весь энтузиазм Брюса. Удивительно, что Митфорд удалось поднять «формальдегидный занавес» и показать публике, что за кулисами мертвеца «за короткое время сбрызгивали, надрезали, прокалывали, мариновали, связывали, брили, мазали кремом и воском, красили, румянили и красиво одевали, что превращало обычное тело в прекрасную картинку на память».

Митфорд не боялась красочных подробностей, и поэтому ее издатель говорил, что «книгу будет сложнее продать из-за слишком продолжительного и реалистичного описания процесса бальзамирования». В ответ на это Митфорд просто сменила издателя и пошла вперед.

Чем дольше я работала в «Вествинде», тем больше я осознавала, что не во всем поддерживаю Митфорд, хотя судить ее мне казалось неправильным. В конце концов она была неоспоримой королевой альтернативной похоронной индустрии, крестоносцем, любившим своих последователей. Если бальзамирование и дорогие похороны плохи, то, значит, простые и бюджетные похороны должны быть хороши?

Однако меня несколько беспокоила культура смерти, основанная на одной прямой кремации. Хотя «Вествинд» занимался как кремацией, так и организацией похорон, главным источником его доходов оставалась прямая кремация, то есть сжигание тела менее чем за тысячу долларов. «Бэйсайд» и другие подобные компании в последнее время стали главными союзниками Митфорд.

На обложке издания «Американского способа смерти» 1998 года Митфорд сидит в коридоре наземного мавзолея. Она одета в строгий костюм, держит строгую сумочку и позирует со строгим выражением лица. На обложке она напоминает суровую телеведущую среднего возраста из телешоу «Суперняня», в котором няня приезжает из Великобритании, чтобы научить послушанию неуправляемых американских детей, которые орут что-то вроде: «Но няня, бекон – это овощ!»

Английская сущность Митфорд выходила на первый план в ее письме. Она гордилась традициями своей родины, которые предполагали минимальное взаимодействие с мертвым. Она цитирует англичанку, жившую в Сан-Франциско и пришедшую на американские поминки: «Мне было тяжело стоять там и смотреть на открытый гроб, в котором лежал бедный Оскар, одетый в твидовый костюм. Его лицо было затонировано в цвет загара, а на губах видна была помада неестественного оттенка. Если бы мне настолько сильно не нравился этот пожилой мужчина, то, боюсь, я бы захихикала. На том самом месте я решила, что никогда больше не приду на американские похороны, даже если на месте мертвеца буду я».

Вид забальзамированного тела стал культурной нормой для американцев и канадцев, но британцы (по крайней мере представители высшего общества) предпочитали полное отсутствие тела. Сложно сказать, чьи традиции хуже.

Джефри Горер, британский антрополог, сравнил смерть в Великобритании с порнографией. В то время как секс и сексуальность считались табу во время викторианской эпохи, смерть была табу в современном мире. «Нашим прадедам говорили, что детей находят в кустах крыжовника или капусте; нашим детям, скорее всего, будут внушать, что умершие… превращаются в цветы или мирно отдыхают в райских садах».

Горер утверждал, что «естественную смерть» от болезней и старости в XXI в. сменила «насильственная смерть»: люди стали погибать в войнах, концентрационных лагерях, автомобильных авариях, в ходе ядерных атак. Если американский оптимизм породил традицию «украшения» тела макияжем и химикатами, то британский пессимизм привел к тому, что мертвые тела и посмертные ритуалы были искоренены из общества.

Меня поразили два момента в предисловии к «Американскому способу смерти». Во-первых, Митфорд отметила, что в ее книге не будет подробностей «странных посмертных ритуалов, которые все еще практикуются некоторыми индейскими племенами». Дело в том, что культура коренных американцев очень богата посмертными обрядами. Так, индейцы сиу строили деревянные платформы высотой 2–2,5 м и клали на них умерших, чтобы тела подвергались воздействию стихий. При этом они осуществляли замысловатую траурную церемонию. Во-вторых, Митфорд твердо заявляла, что сами американцы частично виноваты в том, во что превратилась похоронная индустрия. Она уверенно сказала: «На основании имеющихся доказательств я с нежеланием заявляю, что публика виновна».

В отличие от Митфорд, я охотно хочу признать общество виновным. И с большим удовольствием, честно говоря.

Распоряжаясь о похоронах в «Вествинде», дочь умершей женщины посмотрела прямо мне в глаза и сказала: «Все это планирование настолько сложно, потому что мама умерла неожиданно. Понимаете, она пробыла в хосписе всего полгода».

Мать клиентки пробыла в хосписе (где ухаживают за умирающими) шесть месяцев. Ее мать активно умирала в течение 180 дней. Она понимала, что мать больна задолго до этого. Почему же она не поискала лучшие похоронные бюро в городе, не сравнила цены, не посоветовалась с родственниками и друзьями и, что самое важное, не спросила у матери, чего ей самой хотелось бы после смерти? Ее мать умирала, и она, черт возьми, знала это. Нельзя отказываться говорить о смерти, а потом называть ее «неожиданной». Это не оправдание.

Когда неожиданно умирает молодой человек, его семья, как правило, сталкивается с тем, что Митфорд назвала «необходимостью покупать то, о чем родственники понятия не имеют». Внезапная смерть молодого человека – это всегда чудовищная трагедия. Охваченные скорбью родственники не должны беспокоиться из-за того, что похоронное бюро воспользуется их уязвимостью и навяжет им более дорогой гроб или дорогостоящий пакет услуг. Однако любой, кто работает в похоронной индустрии, скажет вам, что внезапно умершие молодые люди составляют абсолютное меньшинство тех, кто попадает в бюро ритуальных услуг. Большинство людей умирают от продолжительных болезней или старости.

Если бы я пришла в магазин подержанных автомобилей, а продавец сказал бы мне: «Этот «Хендай» 1996 года выпуска стоит $45 000» (реальная стоимость – $4 200), и я купила бы его, то это было бы моей ошибкой. Я могла бы в гневе трясти кулаками, представляя недобросовестного продавца, продавшего мне «Хендай» за $45 000, но все согласились бы, что меня надурили, потому что я заранее не изучила все предложения на рынке.

Митфорд понимала, что среднестатистический покупатель изучит ежемесячный журнал Союза потребителей (или в XXI в. почитает отзывы в интернете). Однако проводить такое исследование касаемо организации похорон многим показалось бы неправильным. Большинству обывателей не нравится думать о смерти; им хочется, чтобы все, связанное с похоронами, поскорее закончилось. Ни на одной странице своей книги Митфорд не выступает против такого подхода к смерти.

Автор «Американского способа смерти» убеждает читателей в том, что ненависть к смерти абсолютно нормальна: конечно, всем хочется как можно скорее разделаться с похоронами и выбежать из похоронного бюро; безусловно, было бы ужасно заранее спрашивать у знакомых, какие бюро ритуальных услуг они могут посоветовать; конечно, вы не знаете, как выглядят и функционируют такого рода организации. Митфорд пыталась внушить нам своим успокаивающим тоном, что отрицание смерти не просто приемлемо, но и абсолютно естественно. Она была сторонником этого.

Отрицание смерти абсолютно нормально.

Митфорд с ненавистью относилась к тому, что владельцы похоронных бюро являются предпринимателями. Однако нравится нам это или нет, но это действительно так. В большинстве развитых стран похоронная индустрия приносит большую прибыль. Сотрудники похоронных бюро могут бесконечно рассказывать вам о том, насколько им тяжело продавать и навязывать дополнительные услуги. Однажды один бывший работник крупного бюро ритуальных услуг рассказал мне, что когда выдавался неприбыльный месяц (из-за того, что большинство клиентов были небогатыми, или потому что люди выбирали кремацию), ему звонили из Техаса, выясняли, в чем была проблема, и угрожали лишить его премии.

Журналист Митфорд мастерски умела обнажать скрытые мировые проблемы. Не было никаких сомнений в том, что американская похоронная индустрия нуждалась в переменах. Однако получилось так, что Митфорд применила тактику выжженной земли: она зажгла спичку, бросила ее через плечо и ушла. Вышло так, что рассерженная публика начала требовать сделать похороны дешевле.

Работая над «Американским способом смерти», Джессика Митфорд не пыталась улучшить наши отношения со смертью. Она хотела лишь добиться разумных цен. Именно здесь она совершила ошибку. Похоронная индустрия обманывала публику вовсе не деньгами, а восприятием смерти. Людей лишили возможности реалистично взглянуть на смерть и принять факт собственной смертности. Несмотря на добрые намерения Митфорд, прямая кремация только усугубила ситуацию.

Ненатуральная натуральность

– Как вы смеете требовать такую сумму?! – закричала она с сильным восточноевропейским акцентом.

– Мне жаль, миссис Ионеску, – попыталась я объяснить, – но вам придется заплатить $175.

Миссис Ионеску, дочь Елены Ионеску, сидела за столом напротив меня. Ее густые каштановые волосы, кудрявые, как спираль штопора, ниспадали на плечи, а руки с огромным количеством золотых колец неистово жестикулировали.

– Вы занимаетесь вымогательством, – продолжала она. – Я не понимаю, почему вы это делаете! Я пришла сюда, чтобы в последний раз увидеть мать.

Если бы в тот день я впервые участвовала в родео под названием «в последний раз», то, возможно, я бы поддалась требованиям этой женщины. Однако я понимала, что Майк не одобрит снижение цены только из-за того, что мне хотелось уйти от конфликта. Многие семьи хотели «увидеть маму в последний раз» до погребения или кремации. Им не хотелось платить за это $175. Было нелегко объяснить, почему мы требовали с них плату.

Мертвые люди выглядят очень, очень мертвыми. Сложно понять, что это на самом деле значит, так как вряд ли многим из нас доведется встретиться с бродячей бандой мертвецов в дикой природе. Мы живем в мире, где люди редко умирают дома, а если это и случается, то тело забирают в похоронное бюро буквально через секунду после того, как человек сделает последний вдох. Если североамериканец и видел мертвое тело, то оно, скорее всего, было забальзамировано, накрашено и одето в нарядный костюм сотрудником похоронного бюро.

Криминальные телепередачи мало меняют дело. В них тела, обнаруженные прислугой, дворниками или бегунами в центральном парке, обычно выглядят так, словно их уже подготовили к похоронам: глаза закрыты, рот сомкнут, губы подкрашены бело-голубым блеском, который и придает лицу «мертвое» выражение. В этих шоу жертв играют молодые модели и актеры, которые попеременно снимаются в «C.S.I.: Место преступления»[47] и «Законе и порядке»[48], ожидая, когда их пригласят на съемки пилотного эпизода[49] какого-нибудь другого сериала. Они даже отдаленно не похожи на большинство тел в похоронных бюро: старых, морщинистых и изможденных годами таких болезней, как рак и цирроз печени.

Была огромная разница между тем, что семья Ионеску ожидала увидеть, и что она действительно бы увидела, если бы Елену все же привезли прямо из холодильной камеры на последнюю встречу с родственниками. Пропасть между ожиданиями и реальностью стала проблемой для похоронных бюро: родственники постоянно угрожают судебными разбирательствами, когда тело выглядит не так, как они предполагали. Конечно, трудно сочувствовать похоронной индустрии, так как распространение популярности бальзамирования в основном и создало эту пропасть.

Без какого-либо вмешательства лицо мертвого человека выглядит ужасающе, особенно в рамках наших узких культурных ожиданий. Замутненные открытые глаза мертвецов таращатся вдаль, рты раскрыты, как в «Крике» Эдварда Мунка[50], а лица лишены всякой краски. Их вид отображает все нормальные процессы, происходящие с телом после смерти, но это совсем не то, что ожидает увидеть семья. В прейскурант большинства похоронных бюро входит услуга придания лицу «умиротворенного» и «естественного» выражения, которая обычно обходится в $175–500.

Беда была в том, что Елена, 90-летняя румынка, провела более двух месяцев в больнице до своей смерти. Из-за того, что она была прикована к постели и подключена к капельницам и всевозможным аппаратам в течение восьми недель, под ее кожей скопилось большое количество жидкости, и тело сильнейшим образом отекло. Она напоминала человечка «Мишлен»[51], так как отек распространился на ноги, руки и шею. Жидкость сочилась у нее из-под кожи. Что еще хуже, излишняя влага ускорила разложение.

Начало процесса разложения в сочетании с присутствием в теле излишней жидкости может спровоцировать отслоение кожи, которого все так боятся. Существует термин «десквамация», но на практике все называют это просто отслоением кожи. Из-за разложения, в ходе которого внутри тела Елены начали накапливаться газы, ее кожа обвисла, и верхний кожный слой начал сползать, словно он хотел сбежать с корабля. Если бы это произошло с живым человеком, кожа бы постепенно восстановилась, однако для Елены это был конец: до кремации ее кожа останется свежей, розовой и покрытой тонким слоем слизи.

Необходимо было предупредить разгневанную дочь Елены о том, что тело ее матери будет выглядеть не так, как она себе это представляла. В любом случае «Вествинд» был не в праве запирать тело Елены Ионеску в холодильной камере, так как закон приравнивает тела к собственности. Тело Елены принадлежало ее семье до погребения или кремации. В этом и заключается одна из распространенных причин судебных разбирательств с похоронными бюро: неблагочестивые сотрудники иногда незаконно отказываются показывать родственникам тело, пока те не заплатят.

Если бы дочь Елены сказала: «Немедленно привезите мне тело моей матери! Я положу его на заднее сиденье автомобиля и увезу из этого проклятого места», я бы без всяких вопросов сделала это. Было время, когда я бы зааплодировала такому решению.

– Миссис Ионеску, мне очень жаль. Вы можете обратиться в другое место, и я даже советую вам сделать это. Однако, боюсь, там с вас тоже потребуют $175, – сказала я свое последнее слово.

– Как я понимаю, у нас нет выбора, – ответила она. Ее кольца забренчали, когда она сжала пальцы, чтобы поставить свою подпись в контракте.

Не самый большой секрет похоронной индустрии состоит в том, что придание телу «естественного» вида – процесс очень далекий от естественного.

Два часа спустя Елена Ионеску лежала передо мной на столе для приготовлений. Мне необходимо было придать ей «естественный» вид для завтрашнего прощания.

Находясь напротив того же металлического шкафа, из которого несколько месяцев назад Майк достал мне мой первый станок для бритья трупов, я достала два «наглазника», которые по виду напоминали маленькие пластмассовые летающие тарелки, круглые и телесного цвета. Крошечные зазубрины, которые торчали из них, придавали наглазникам вид пыточных орудий времен инквизиции. Эти пластиковые приспособления должны были выполнить две задачи. Во-первых, помещенные под веки, наглазники придают глазам круглый вид, маскируя впалые и сплющенные глазные яблоки, которые прячутся под ними. Во-вторых, пыточные зазубрины выполняют важную функцию по фиксации век, предотвращая так называемое посмертное подмигивание.

Я прочистила нос, уши и рот Елены с помощью ватных палочек – крайне неприятное занятие. На закате жизни даже элементарные правила гигиены часто не соблюдаются. Это вполне понятно, но от наличия причины последствия не становятся менее отвратительными. При перемещении тела всегда существует вероятность, что из легких и желудка внезапно выйдет пенистая, красно-коричневая жидкость. Я не завидовала медсестрам, чьи живые пациенты каждый день вырабатывали эти неприятные жидкости.

Без зубных протезов, которые остались в стакане с водой рядом с больничной койкой, губы Елены облепили пустые десны. Чтобы исправить ситуацию, в похоронных бюро используют изогнутые пластиковые приспособления, которые напоминают наглазники, но только большего размера и имеющие форму рта. Я аккуратно приподняла верхнюю губу Елены, чтобы поместить приспособление ей в рот, но оно оказалось слишком большим для пожилой женщины. Она стала выглядеть, как примат или футбольный лайнсмен с капой во рту. Ужаснувшись, я немедленно достала его и придала ему нужную форму толстыми ножницами.

Далее наступала очередь игольчатого инжектора, необходимого для смыкания рта. Это металлическое приспособление выстреливает в десны умершего кнопки, чтобы скрепить их друг с другом и сохранить рот закрытым. Взяв острую кнопку, к концу которой была прикреплена длинная проволока, что в целом напоминало головастика, я присоединила ее к большой металлической игле, которая выстрелила кнопками в верхнюю и нижнюю десну. В «Вествинде» инжектор был не лучшего качества и успел слегка заржаветь. Он не выстреливал кнопки настолько хорошо, насколько хотелось бы. Это означало, что мне нужно было забраться на тело Елены и использовать весь свой вес, чтобы вставить кнопки, издавая при этом звук вроде: «Ооо-ааа!»

Чтобы окончательно закрепить челюсти 90-летней Елены, мне понадобилось несколько попыток. Как только кнопки оказались на месте, проволочные хвостики головастиков переплелись над пластиковым приспособлением для формирования челюсти, из-за чего рот сомкнулся.

Если это не помогало и рот все равно размыкался, существовало одно секретное оружие – суперклей. Мы использовали маленькие зеленые тюбики с жидким волшебством буквально для всего. Даже если бы наглазники и игольчатый инжектор работали так, как нужно, результат все равно следовало бы закрепить. Молочно-голубые глаза и обнаженные десны вовсе не были тем, что ожидали увидеть родственники, но они были гораздо менее пугающими, чем куски пластмассы телесного цвета с зазубринами и толстые проволоки, которые теперь фиксировали лицо любимого ими человека.

После того как дочь Елены заплатила за последнюю встречу с усопшей, она снова приехала в «Вествинд» и привезла комплект одежды для своей матери, чтобы мы могли одеть ее для прощания. Хотя из-за отека тело Елены увеличилось в два раза, ее родственники привезли модную одежду из ее молодости. Не удивительно, что газетные страницы с некрологами пестрят фотографиями со свадеб и первых балов. Мы хотим, чтобы люди навсегда оставались в своем лучшем виде, как красивая розовощекая Кейт Уинслет и Леонардо ди Каприо в «Титанике», несмотря на то что корабль затонул много лет назад.

Майк помог мне втиснуть Елену в ее нарядное восточноевропейское платье времен гласности. Он знал множество полезных трюков, например, он обмотал руки усопшей пищевой пленкой так, что она стала похожа на мумию. Однако одиссея была еще далека от завершения. Как правило, если кто-либо просит вас надеть чулки на отекшую 90-летнюю румынку, вы можете отказаться.

– Майк, – сказала я, вздохнув, – ведь ее нижняя часть тела будет закрыта простыней во время прощания. Мне стыдно это говорить, но, может, мы не будем надевать на нее чулки?

Однако Майк, будучи настоящим профессионалом, со мной не согласился.

– Нет, – ответил он, – семья заплатила за одевание и прощание. Мы должны надеть их.

Как бизнес похоронная индустрия начала развиваться, продавая определенный тип «достоинства». Последняя встреча семьи с усопшим должна быть наполнена достоинством. Достойно должно выглядеть и само тело. Сотрудников похоронного бюро можно сравнить с театральными режиссерами, которые занимаются постановкой и организацией вечернего спектакля. Звездой представления является тело, и нужно приложить огромные усилия, чтобы «четвертая стена» не была сломана, чтобы тело не начало взаимодействовать с публикой и не испортило иллюзию.

Международная похоронная корпорация, крупнейшая американская сеть похоронных бюро и кладбищ, штаб которой расположен в Хьюстоне штата Техас, смогла зарегистрировать достоинство в качестве товарного знака. Придите в любой их офис, и вы увидите надоедливый знак ® рядом со словом «достоинство», который будет ненавязчиво напоминать вам о том, что они уже заняли свою нишу на рынке похоронных услуг.

На прощании следующим утром дочь Елены откинула волосы назад и начала рыдать. Ее плач был вполне натуральным, и мне хотелось проникнуться им. Однако меня не покидал страх того, что глаз Елены вдруг откроется или ее обмотанная рука начнет протекать. Принимая во внимание все обстоятельства, Елена выглядела вполне неплохо. Тем не менее мне был неприятен весь этот фарс. Говорят, что свинью можно накрасить губной помадой, но она от этого не перестанет быть свиньей. То же самое справедливо и по отношению к мертвому телу.

Если вы нанесете губную помаду на мертвеца, то получится, что вы просто его приукрасили.

Когда я в понедельник вернулась на работу (прощание с Еленой проходило в пятницу), то увидела, что за выходные в обеих кремационных печах поменяли полы, которые теперь были не менее гладкими, чем попка младенца. Джо, владелец похоронного бюро, ненадолго заглянул к нам, чтобы самому залезть внутрь реторты и закончить работу. Уверяю вас, до этого я ни разу его не видела, и этот маленький ремонт воспламенил его легендарный статус в моей голове, так как я не могла себе представить, как живой человек может залезть (по собственному желанию!) внутрь кремационной камеры. Старые полы в печах по своей поверхности напоминали топографию Альп. От долгих лет эксплуатации реторт крупные куски бетона начали выкрашиваться. С полами в таком состоянии задача замести кости и прах превращалась в тест на ловкость и силу воли, который вовсе не входил в мои рабочие обязанности. Теперь же я могла выгребать кости грациозными неспешными движениями, даже не потея при этом.

Первый день работы с обновленными печами прошел без особых новостей. Второй начался с того, что я загрузила в одну из них тело миссис Грейхаунд, пухленькой женщины в возрасте около 80 лет. Ее седые волосы с перманентной завивкой и мягкие руки напомнили мне мою бабушку по папиной линии, которая работала учительницей в крошечной айовской школе, вырастила семерых детей и пекла булочки с корицей. Однажды летом я приехала к ней в гости в Айову и как-то проснулась посреди ночи от того, что бабушка плакала в темной гостиной. Причина ее рыданий заключалась в том, что «некоторые люди не познали любви Иисуса». Бабушка умерла почти за десять лет до того, как я пришла работать в «Вествинд», но только моему папе удалось полететь в Айову на похороны. Я часто видела бабушку в других людях (телах, если быть точнее), таких как миссис Грейхаунд.

Согласно принципам кремационного дела, миссис Грейхаунд отправилась в печь с утра, пока реторты еще были холодными. В начале дня кремационные камеры должны были быть остывшими, чтобы мы могли поместить в них более крупных мужчин и женщин. Если бы печь была раскалена, плоть сгорела бы слишком быстро, и из трубы повалили бы клубы густого темного дыма, которые могли бы привлечь пожарных. Люди с лишним весом (как пышная миссис Грейхаунд) сжигались в первую очередь, в то время как пожилые леди с отсутствием жира на теле (и дети) дожидались конца дня.

Загрузив миссис Грейхаунд в холодную реторту, я ушла по своим утренним делам. Когда я вернулась несколько минут спустя, из двери печи валил черный дым. Я издала свой «сигнал тревоги», который был чем-то средним между кашлем и криком, и побежала в кабинет Майка.

– Черт, полы! – сказал он.

Мы c Майком примчались в крематорий. В этот самый момент в желобе, откуда я обычно выгребала кости, послышался всплеск расплавленного жира. Майк вытащил контейнер в конце желоба, по размерам напоминающий обувную коробку, и увидел, что тот был заполнен четырьмя литрами густой жижи. Жижа все вытекала и вытекала. Мы оба поочередно меняли контейнер за контейнером, словно пытались вычерпать воду из тонущей лодки.

Майк бегал с контейнерами в комнату для приготовлений и сливал жир в ту же раковину, куда стекала кровь во время бальзамирования. Тем временем я подтирала пол целой грудой ковриков, пока он все продолжал вытекать.

Майк не переставал извиняться. Это был первый раз, когда он извинился за что-либо за все время, что я провела в крематории. Даже он был на грани обморока после десятого круга дыма, жара, сливания жира и протирания пола.

– Это все пол, – сказал он с ноткой поражения в голосе.

– Пол? Новый красивый пол реторты?

– В старом полу были выбоины, куда жир стекал во время кремации и постепенно сгорал. После ремонта жиру деваться стало некуда, поэтому он начал выливаться.

Когда ситуация наконец была взята под контроль, я посмотрела на себя и увидела, что все мое платье было запятнано теплым человеческим жиром. (Интересно, как называется этот цвет? Жженая сиена? Или это все же просто оранжевый?) Я была потной, усталой, выпачканной жиром, но живой.

Кремация считается «чистым» вариантом избавления от тела: труп проходит термическую обработку огнем и превращается в кучку безопасного праха, однако миссис Грейхаунд не ушла «смиренно в сумрак вечной тьмы», как писал Дилан Томас. Нам не удалось сделать ее кремацию чистой, несмотря на все приспособления современной похоронной индустрии, включая оборудование за сотни тысяч долларов. Я не была уверена, что нам следует так сильно стараться сделать смерть идеальной. В конце концов «успех» в нашем деле означал использование всех этих проволок и пластмассовых штук, которые сделали тело Елены Ионеску готовым к прощанию. Для достижения результата профессионалы должны были забрать тело у родственников и, вместо того чтобы провести с ним определенный ритуал, скрыть, что представляет собой настоящее мертвое тело и что с ним происходит. После того, что произошло с миссис Грейхаунд, я поняла: смерть должна быть понята.

Смерть должна быть воспринята в качестве сложного ментального, физического и эмоционального процесса, к которому всем следует относиться с уважением и опаской.

– Боже, тебе нужны деньги на химчистку? – спросил Майк, стоя рядом со мной.

Я беспомощно хихикнула, сидя при этом на полу крематория с вытянутыми ногами, в своем заляпанном жиром платье и окруженная ковриками. В этот момент меня отпустило.

– Думаю, этому платью пришел конец, – ответила я. – Можешь купить мне обед или что-нибудь другое. Вот черт.

На самом деле я была в ужасе от того, что случилось с миссис Грейхаунд, однако солгала бы, сказав, что произошедшее не взбодрило меня. В данном случае отвратительное шло рука об руку с удивительным.

Работа в «Вествинде» дала мне возможность испытать эмоции, на которые, как мне ранее казалось, я не была способна. Теперь же я начинала смеяться или плакать ни с того ни с сего и одинаково сильно рыдала при виде особенно красивого заката или особенно красивого парковочного места.

Ежедневные напоминания о смерти делают каждый день ярче.

Мне стало казаться, что раньше я была способна лишь на узкий спектр ощущений, перекатываясь взад и вперед, словно мячик для игры в пинбол. В «Вествинде» этот спектр расширился и включил в себя экстаз и отчаяние, которые я ранее никогда не испытывала.

Обо всем, что я узнала в «Вествинде», мне хотелось кричать с крыш.

Иногда в смешанных компаниях я рассказывала истории о растопленном жире и других страшных происшествиях в крематории. Люди были шокированы, а меня их негативная реакция волновала все меньше и меньше. Самые смачные истории о перемолотых в металлическом блендере костях и наглазниках с шипами заставляли людей перестать обманывать себя. Вместо того, чтобы отрицать правду, нужно принять ее, какой бы омерзительной она не была.

Увы, бедный Йорик

Есть много слов, которые желает услышать влюбленная женщина. В качестве двух удачных примеров можно привести: «Я буду любить тебя вечно, дорогая» и «Не желаешь ли ты бриллиант и в этом году?» Мотайте на ус, молодые влюбленные: главная фраза, которую действительно хочет услышать каждая девушка, звучит следующим образом: «Здравствуйте! Это Эми из «Содействия науке». Я завезу сегодня несколько голов».

У «Вествинда» был заключен контракт на кремацию с двумя учреждениями по донорству органов, одним из которых было «Содействие науке». Дюжины везучих калифорнийцев, пожертвовавших свои тела на благо научного развития, завершали свое пребывание на земле в огне моих кремационных печей.

После звонка от Эми в ворота «Вествинда» въехал грузовик и припарковался у черного входа, где Крис всегда разгружал ежедневную партию тел. Дверь черного входа со скрипом приоткрылась, после чего показались лица двух молодых мужчин, которые подозрительно огляделись по сторонам. «Эм, добрый день, мадам – сказал один из них. – Мы из «Содействия науке». Тут, эм, головы».

Вне зависимости от того, сколько раз этот грузовик подъезжал к воротам «Вествинда», его водители всегда чувствовали себя очень некомфортно. Они не могли просто бросить свой груз и умчаться с территории крематория. Я гордилась тем, что водители, перевозившие в своем грузовике части мертвых тел, боялись моего рабочего места.

Организация «Содействие науке» принимала тела целиком, а затем расчленяла их и продавала отдельные части тела, подобно тому, как поступают со старыми автомобилями на свалке металлолома. Этим занимается далеко не только «Содействие науке»: несколько крупных компаний также промышляют подобной жуткой (но вполне легальной) торговлей.

В том, чтобы пожертвовать свое тело науке, есть множество плюсов. В современном мире это единственный верный способ избежать оплаты своей смерти. После вашей кончины «Содействие науке» заберет ваше тело, перевезет его в свое здание, использует его для разработки лекарства от рака (результаты могут быть разными), а затем оплатит вашу кремацию в «Вествинде».

Ваше тело действительно может быть использовано для медицинских исследований. Мой дедушка умер после долгой борьбы с болезнью Альцгеймера. Однажды в рождественский сочельник ему удалось украсть ключи от автомобиля в середине ночи и на семь часов исчезнуть в деловом квартале Гонолулу. Ужасного Рождества вам, семья! Если бы пожертвованные головы людей с болезнью Альцгеймера, внутри которых находятся мозги с бляшками и клубками, превратившими моего деда в незнакомца, могли помочь другим семьям, я бы воскликнула: «Рубить головы!»

К сожалению, не все тела ждет то, что называется «достойная кончина». Вероятность того, что ваша голова станет той самой головой, которая будет нести в себе ключ к разгадке тайн болезней XXI века, не так велика. Возможно, ваше тело будет использовано новым поколением пластических хирургов из Беверли-Хиллз[52] для того, чтобы набить руку в искусстве подтяжки лица, или сброшено с самолета, чтобы протестировать новую парашютную технологию. Ваше тело будет пожертвовано науке в очень-очень общем смысле. От вас не зависит, куда отправятся ваши части тела.

За последние 100 лет отношение к использованию тел в научных целях существенно поменялось.

В XVI веке люди занимались медициной, практически не имея представлений о работе человеческого тела. В медицинских текстах было полно неверной информации, начиная от протекания крови по телу и заканчивая главными причинами болезней (возможный ответ предполагал нарушение баланса между четырьмя «элементами» тела: флегмы[53], крови, черной желчи и желтой желчи). Художник эпохи Возрождения Андреас Везалий[54], расстроенный тем, что студенты-медики изучали человеческую анатомию по трупам собак, в тайне воровал тела преступников из виселиц. Только в XVIII–XIX веках в учебных заведениях, где занимались подготовкой хирургов, начали регулярно проводить анатомирование человеческих тел. Спрос на тела был так велик, что профессорам приходилось раскапывать свежие могилы и воровать трупы. Или, подобно Уильяму Бёрку и Уильяму Хэру из Шотландии XIX века, убивать живых людей (целых 16 серий убийств) и продавать их тела для последующего анатомирования.[55]

Двое мужчин из «Содействия науке» выкатили большую коробку из кузова грузовика. В коробке находились две человеческие головы, окруженные пакетами со льдом и гелевыми шариками, напоминавшими десерт «Радужный лед». Как только я расписалась за доставку, джентльмены с грохотом захлопнули двери кузова и умчались с территории крематория. Такой обмен был вполне привычным: парни из «Содействия науке» регулярно привозили туловища, головы и другие части тела. Мы также однажды получили ногу, но не от этой организации.

– Эй, Кейтлин, ты видела ногу в холодильнике? – спросил Майк.

За полгода работы с ним я уже могла заметить едва уловимую разницу между деловым Майком, искренне интересующимся, видела ли я вышеупомянутую ногу, и саркастическим Майком, готовым выдавить из себя крошечную улыбочку.

– Нет, Майк, я еще не видела ногу, о которой ты говоришь. Она из «Содействия науке»?

– Нет, эта леди, ее владелица, еще жива, – ответил он. – Ногу ампутировали вчера. Диабет, наверное. Она позвонила и спросила, можем ли мы кремировать одну только ногу. Это был самый странный телефонный звонок из возможных. Крис забрал ногу из больницы сегодня утром.

– Она хочет кремировать только ногу? Это что, что-то вроде… премации? – спросила я. Моя шутка была вознаграждена маленьким смешком.

– Предварительная кремация, премация – это забавно. Как тот парень, которого мы забрали из Сан-Хосе на прошлой неделе. Тот, который поджег себя сигаретой. Премация.

Он покачал головой и снова сел за компьютер.

Один балл в мою пользу за черный юмор в подходящий момент. Я потратила месяцы, пытаясь впечатлить Майка своим позитивным отношением к смерти, но он только сейчас начал оценивать мои шутки.

Головы в доставленной нам коробке принадлежали мужчине 80 лет и женщине 78 лет. К каждой голове прилагался длинный список, в котором не было ни имен умерших, ни города, из которого они прибыли, но зато было множество ненужных забавных фактов, например: «Голова № 1: аллергия на моллюсков, томаты, морфин и клубнику» и «Голова № 2: рак мозга и склонность к дерматиту».

Маловероятно, что две эти головы знали друг друга при жизни, но мне нравилось представлять, что они были влюбленными, разделенными войной. Крестовыми походами, например. Крестовые походы казались мне романтичным и пропитанным насилием фоном для такой истории. Возможно, они оказались жертвами одного лезвия гильотины[56] во время Великой французской революции. Может быть, они с Дикого Запада? Интересно, сняли ли с них скальп[57]. Я немного сдвинула пакеты со льдом, чтобы взглянуть на головы. Нет, их скальп в целости и сохранности. Не важно, каково было их прошлое: теперь они были здесь, вместе, на пути к вечному огню.

Я снова нерешительно заглянула в коробку. Мне не хотелось разворачивать головы. Их же можно были отправить в печь прямо в коробке, верно? Майк, как всегда, встал прямо у меня за спиной и смотрел.

– Ты должна вынуть пакеты с гелем, они могут испортить печь, – сказал он.

– Но мне ведь не придется доставать головы, чтобы сделать это? – спросила я.

– Придется. Давай посмотрим, сильная ли ты женщина, – ответил Майк, скрестив руки.

Крис, который в это время заклеивал скотчем коробку с телом, поднял глаза на меня. Теперь на меня смотрели все. Коробки с головами сближают людей в «Вествинде».

Я осторожно достала голову мужчины (это была Голова № 1 с аллергией на моллюсков, томаты, морфин и клубнику). Она была мягкой и более тяжелой, чем я ожидала. По весу ее можно было сравнить с шаром для боулинга, но держать ее было куда более неудобно, из-за того, что масса мозга была распределена неравномерно. Человеку необходимо использовать обе руки, чтобы держать голову.

– Увы, бедный Йорик[58]! – сказала я голове.

– Так точно, Квикег, – ответил Крис. Наши литературные ассоциации с отрезанными головами всегда были наготове. Это было чем-то вроде игры-импровизации в похоронной индустрии.

Напоследок Майк рассказал нам историю о Джоэле-Питере Уиткине, художнике-авангардисте, который добывал головы в мексиканских моргах и фотографировал их в строго определенном расположении параллельно с гермафродитами и карликами в сказочных костюмах. Уиткин объяснял свою тягу к созданию таких мрачных фотографий страшной автомобильной аварией, свидетелем которой он стал в детстве. В ходе аварии голова маленькой девочки оторвалась и прикатилась к ногам Джоэла-Питера. Майку давно уже надо было получить награду в области эзотерики.

Я восхищалась такими людьми, как Голова № 1 и Голова № 2, которые отказались от традиционных похорон и идеи о посмертном «достоинстве» на благо развития науки. Это было très moderne[59].

Означало ли это, что я рассматривала такую кончину в качестве возможного для себя варианта? Au contraire[60]. Мне становилось ужасно страшно при мысли, что меня вот так расчленят. По всей вероятности, я бы сильно утратила контроль над своим телом, если бы моя голова лежала где-то в коробке, на которой вместо моего имени были бы лишь номер и пометка о моей аллергии на моллюсков. Мама часто говорила мне, что ей абсолютно не важно, что станет с ее телом после смерти. «Просто положите меня в мусорный мешок, – говорила она, – и оставьте мусорщикам». Нет, мама. Конечно, пожертвовать свое тело науке – это благородный поступок, но мне была неприятна мысль о том, что тело близкого мне человека будет разрезано на отдельные куски и развезено по всему городу.

Самоконтроль всегда был для меня важен. Мой дед, тот самый, который страдал болезнью Альцгеймера и однажды в сочельник отправился кататься на машине, был полковником армии США. Он управлял противотанковыми установками во время Корейской войны, знал язык фарси[61], в неофициальной обстановке встречался с иранским шахом и позднее командовал на гавайской военной базе. Он был строгим человеком с четкими представлениями о том, как мужчины, женщины и дети (то есть я) должны себя вести. Все эти представления вылетели в трубу на закате его жизни, когда Альцгеймер сделал его смущенным, печальным и социально беспомощным.

Худшим в заболевании деда было то, что оно отняло у него весь самоконтроль, и, так как болезнь Альцгеймера частично является генетической, я каждый день напоминала себе о том, что однажды она может и меня лишить самоконтроля.

Смерть влечет за собой неизбежную потерю контроля.

Мне кажется несправедливым то, что проведу целую жизнь, переживая по поводу того, как я одета и что я говорю, а затем все равно превращусь в беспомощный труп. Я буду лежать голая на холодном белом столе, грудь свесится на одну сторону, а из уголка рта будет струиться кровь, из-за того, что какой-то незнакомый работник похоронного бюро вставит в меня шланг.

У меня нет никакой рациональной причины, которая объясняла бы мое негативное отношение к жертвованию тела на благо науки и его расчленению. Частично этот страх обусловлен культурными представлениями. Расчленение тела ради тибетского воздушного захоронения сложно принять, несмотря на то что кремация, по сути, является лишь другим способом фрагментации тела. Двоюродный брат моего друга был убит в Афганистане. Через некоторое время после его гибели мать получила неприятное сообщение о том, что взрывная волна бомбы, убившей ее сына, разнесла его конечности во всех направлениях. После чего она испытала огромное облегчение, узнав, что его тело осталось в целости, несмотря на то что по прибытии домой труп сразу же отправился в кремационную печь, где огонь превратил его в тысячи анонимных кусочков неорганических костей.

Нравится вам это или нет, но некоторые кусочки костей будет невозможно извлечь из трещины на стыке пола и потолка кремационной камеры. Закон штата Калифорния определяет этот феномен следующим образом: «Камера изготовлена из керамики или другого материала, который слегка разрушается во время каждой кремации, и продукты этого разрушения смешиваются с кремированными останками… Часть останков остается в трещинах и неровностях камеры».

Проще говоря, когда ваши останки извлекут из кремационной камеры, в них будет примесь материала, из которого состоит печь, а в камере останется немного вашего праха. Это называется «смешивание».

Вне зависимости от того, сколько я делала взмахов маленьким веником по трещинам в керамической поверхности, часть фрагментов каждого тела все равно была потеряна. И дело было вовсе не в том, что я не пыталась. Наоборот, я старалась достать каждую частицу. Горячий воздух обжигал мне лицо, когда я слишком сильно залезала в печь, выметая застрявшие кусочки костей до тех пор, пока металлические прутья веника не начинали плавиться.

Однажды, когда я доставала кусочки костей из печи, в меня прилетел горячий костный фрагмент. Я случайно наступила на него и прожгла глубокую дыру в резиновой подошве моего ботинка. «Вот черт!» – закричала я, неосознанно пиная кость так, что она дугой пролетела по всему крематорию. Она приземлилась где-то позади стоящих в ряд каталок. Спустя пять минуть ползанья на четвереньках я все же нашла уголек и сравнила его форму с формой дыры в моей подошве.

Конечно, на разрушение тела можно взглянуть по-разному. Месяц спустя Майк дал мне два выходных дня (неоплаченных, уверяю вас), чтобы я могла съездить в Нашвилл на свадьбу своей двоюродной сестры. Согласно современной свадебной моде, спа-день для женщин был назначен за день до церемонии. Меня провели в массажный кабинет, представлявший собой берлогу без окон, наполненную запахом ладана и музыкой для медитации. Массажистка, блондинка с мягким голосом и сильным южным акцентом, начала свой райский танец вдоль моей шеи, параллельно болтая со мной.

– Чем ты занимаешься, милая? – протяжно спросила она.

Стоит ли сказать этой женщине, чем я занимаюсь? Нужно ли мне объяснить, что мышечные узлы, которые разминают ее волшебные пальчики, образовались из-за перетаскивания трупов и выметания костей из гигантских печей?

Я решила сказать ей правду.

К моему удивлению, она нисколько не смутилась.

– Ну… Знаешь, у меня много родственников в Западной Вирджинии, и все они считают кремацию дьявольской работой.

– А вы что думаете по поводу кремации? – спросила я массажистку.

Она задумалась на секунду, в то время как ее руки остались неподвижно лежать у меня на спине.

– Знаешь, я думаю, что смогу возродиться.

К счастью, я лежала на массажном столе вниз лицом, и она не видела, как мои глаза метались из стороны в сторону. Я не была уверена, что мне стоит задавать последующие вопросы.

Долгая пауза сменилась ее дальнейшими рассуждениями.

– Я верю, что однажды Иисус придет и заберет благословенных на небеса, – сказала массажистка. – Однако вот в чем вопрос: я знаю, что наши тела нам понадобятся, но что будет, если меня разорвет акула, пока я купаюсь в океане? Куски моего тела будут плавать на воде и в желудке у акулы, но разве Спаситель не сделает меня снова цельной? Если его могущества хватит, чтобы восстановить мое тело после нападения акулы, то и после кремации он сделает меня единой.

– Я никогда не задумывалась об этом, – ответила я. – Гипотетически, если Господь может восстановить разложившееся тело, частицы которого прошли по пищеварительному тракту личинок, то, наверное, с кремированным телом у него тоже получится это сделать.

Мне показалось, что мой ответ ее удовлетворил, и остаток сеанса мы провели в тишине, размышляя о том, до какой степени человеческое тело способно распадаться. Ее тело словно ожидало, когда его разорвут. Мое же такой исход не оценило бы.

Меня поразила не столько неизбежность разрушения тела, сколько невозможность избежать смерти, уничтожающей все на своем пути. В I в. н. э. Публий Сир[62] писал: «Мы, люди, все равны перед лицом смерти».

В период Позднего Средневековья популярной темой в искусстве был «танец мертвых». На картинах изображались разлагающиеся тела с широченными ухмылками, которые приходили, чтобы забрать с собой ни о чем не подозревающих живых. Ликующие трупы, чьи лица стали неузнаваемы из-за разложения, махали руками и топали ногами, увлекая в свой танец пап римских и попрошаек, королей и кузнецов. Эти картины были призваны напоминать людям о неизбежности смерти. Выхода нет.

Мост Золотые Ворота тянется на север от Сан-Франциско через пролив Золотые Ворота к округу Марин. Это красно-оранжевое произведение архитектурного искусства считается самым фотографируемым мостом в мире. Вы можете проехать по нему в любое время и в любой день года и непременно увидите, как счастливые пары на нем целуются и фотографируются. Этот мост также печально известен как одно из самых популярных среди самоубийц мест, соревнуясь с Нанкинским мостом через реку Янцзы в Китае и лесом Аокигахара в Японии. В таком соревновании не хотело бы победить ни одно туристическое агентство.

Человек, прыгающий с Золотых Ворот, будет лететь к воде со скоростью 120 км/ч. При этом его вероятность погибнуть составляет 98 %. Большинство прыгунов погибают от травм: их ребра ломаются и пронзают уязвимые внутренние органы. Если им удается не умереть при ударе, они тонут или погибают от переохлаждения, если кто-нибудь немедленно их не вытащит. Найденные тела часто разорваны акулами или изъедены крабами. Некоторые тела так и не удается обнаружить. Несмотря на высокую статистику смертности (или, к сожалению, из-за нее), люди приезжают со всего мира, чтобы спрыгнуть с Золотых Ворот. Туристы, которые прогуливаются вдоль моста, наслаждаясь закатами, встречают следующие таблички:

«Первая эмоциональная помощь»

«Надежда есть»

«Позвоните»

«Последствия прыжка с моста фатальны и трагичны»

Примерно каждые две недели с моста бросается новый самоубийца. Однажды, после того как я проработала в «Вествинде» семь месяцев и ни разу не видела прыгунов, нам привезли сразу двоих. Тела прибывших мужчин как нельзя лучше иллюстрировали мысль о том, что в смерти все равны: первое тело принадлежало 21-летнему бездомному, а второе – 45-летнему аэрокосмическому инженеру.

Место, где найдут тело самоубийцы, прыгнувшего с Золотых Ворот, зависит от того, в каком направлении его унесет течение. Если вода уносит труп на юг, то его обнаруживают в округе Сан-Франциско и отправляют в переполненное городское бюро судмедэкспертов. Если же труп течением уносит на север, то он попадает в богатый округ Марин, имеющий отдельный офис коронера. Аэрокосмический инженер мог позволить себе приобрести особняк в округе Марин, но его тело принесло на юг. Бездомный, который, по свидетельству его сестры, никогда не работал, приплыл на север в богатый пригород Марин. Течению под мостом не было дела до их социального статуса и причин, которые заставили их совершить прыжок. Течение пролива наполняет печальные слова феминистки Камиллы Пальи: «Люди не являются любимцами природы. Мы представляем собой лишь один из множества видов живых существ, над которыми природа без разбора применяет свою силу».

Однажды днем мы с Крисом сели в белый фургон и поехали в Беркли за телом Терезы Вон. Она умерла в собственной постели в возрасте 102 лет. Тереза появилась на свет, когда Первая мировая война (Первая мировая война!) была еще впереди.

Вернувшись в «Вествинд» и поместив ее тело в холодильную камеру, я кремировала новорожденного ребенка, который прожил всего три часа и шесть минут. После кремации прах Терезы и младенца выглядел абсолютно одинаково, только количество его было разным.

Целые тела, пожертвованные науке головы, младенцы и ампутированные ноги в конце выглядели одинаково.

По кремированным останкам, лежащим в урне, нельзя сказать, были ли у человека достижения, неудачи, внуки, судимости.

«Ибо прах ты и в прах возвратишься». Если вы взрослый человек, то ваши кремированные останки будут такими же, как и мои: 2–3 кг сероватого праха и костей.

В современной похоронной индустрии много внимания уделяется «персонализации». Этот маркетинговый прием, рассчитанный на беби-бумеров, предполагает, что за определенную цену любую смерть можно сделать особенной: гроб с эмблемой «Балтимор Рэйвенс», урны в форме клюшек для гольфа, саваны с изображениями утиной охоты. «Похоронный менеджмент», главный журнал похоронной индустрии, заявил о появлении усыпальниц, расписанных радужными пасторальными пейзажами в стиле Томаса Кинкейда. Все эти детали словно позволяют сказать: «Я не такой, как мой сосед. Я не похож ни на какого другого мертвого парня. Я – это я! Я уникален, и меня запомнят!» В меня же все эти сентиментальные безделушки вселяют ужас; кружащиеся в танце трупы с картин непременно смутились бы при виде такого.

Я понимала посыл персонализации. В действительности, когда я только начала работать в «Вествинде», то наивно полагала, что однажды открою «Красивую смерть», похоронное бюро, где каждая смерть будет персонализирована. Но всем нам вовсе не нужны дополнительные пункты в бесконечном списке возможных покупок. Не сейчас, когда мы упускаем из виду действительно важные ритуалы, связанные с телом, семьей, эмоциями. Ритуалы, которые покупательская способность заменить не в силах.

В течение месяцев моей работы в «Вествинде» на металлической полке постепенно накапливались пакеты с кремированными останками. В них были младенцы, взрослые, части тела из «Содействия науке» и смесь праха всех, кто когда-либо проходил через двери крематория. Однажды днем, когда пакетов накопилось достаточно, мы приготовили маленьких серых воинов к рассеиванию над водой без свидетелей. Пакеты с костями умерших с такими именами, как Юрий Хиракава, Глендора Джонс и Тимоти Рабинович, были поставлены в ящики. Родственники (близкие и дальние) и «Содействие науке» заплатили нашему похоронному бюро за то, чтобы прах этих людей был развеян над заливом Сан-Франциско и подхвачен ветром.

Подготовка заняла у меня какое-то время. В Калифорнии есть законы и правила, регулирующие рассеивание останков над водой. Работник бюро должен был дважды проверить каждое разрешение на захоронение и каждый вествиндский контракт, сравнивая крошечные номера на одной бумаге с крошечными номерами на другой. В итоге я собрала три полных ящика, в которых были останки 38 бывших взрослых, 12 бывших детей и девяти бывших частей тела. В своем собственном танце смерти я явно была ведущей.

Ящики были готовы к погрузке следующим утром на вествиндскую лодку. Я намекнула Майку, что поехать должна одна. Мне хотелось быть единственной, кто будет с этими людьми на протяжении всего пути: от вывоза тела с места смерти до его сжигания и развеивания над водой. Увы, эту работу взял на себя Майк. Он с нетерпением ждал морского приключения ранним утром. Кому-то надо было остаться в «Вествинде», отвечать на звонки и сжигать тела. Этим человеком был оператор кремационной печи, находящийся на низшей ступени иерархии смерти: я.

Эрос и Танатос

У дома, в котором я выросла, был бассейн, где я ребенком провела бесчисленное количество часов. Когда я была подростком, его очистительная система сломалась, в результате чего бассейн постепенно позеленел, на нем появился толстый слой растительности, и он стал домом для местных лягушек и уток. Флора и фауна были рады обнаружить полноценное болото в центре обыкновенной пригородной улицы.

Не думаю, что соседи были рады попыткам семьи Даути помочь природе. Лягушки из болота громко квакали всю ночь, и вовсе не секрет, что наши соседи по фамилии Китасаки ненавидели пару диких уток, которые периодически вылезали из бассейна и приходили к ним на газон, чтобы справить нужду. Когда я обнаружила обеих уток, лежащими мертвыми бок о бок (моя неподтвержденная теория – отравление крысиным ядом), то сфотографировала их и тихо прокляла семью Китасаки. В следующем году они переехали. Наверное, они сошли с ума из-за груза совершенного греха и силы моего проклятия.

Когда 15 лет спустя мои родители наконец решили восстановить бассейн, мужчина, который сливал воду, обнаружил на дне тонкий слой костей: птичьих, жабьих и мышиных. Ни одна из костей не была человечьей, и это означало, что мой отец выиграл пари. Я же считала, что, вероятно, мы найдем хотя бы пару-тройку костей наших бывших соседей.

Много лет назад, когда наш бассейн еще выглядел нормально, мы с целой бандой соседских семилетних девочек играли в игру по мотивам «Русалочки»[63]. Этот диснеевский мультфильм, вышедший в 1989 году, был для нас всем. Ни одна игра не начиналась для нас без установления строгих параметров. «Я русалочка в сияющем фиолетовом лифе, с длинными зелеными волосами и розовым блестящим хвостом, – говорила одна из нас. – Мой лучший друг – это поющий осьминог». Если кто-то успевал выбрать зеленые волосы и розовый хвост, то никому из нас уже нельзя было останавливаться на таком цветовом сочетании, если, конечно, мы не хотели быть исключенными из группы и провести остаток дня, плача за банановой пальмой.

Шедевральная диснеевская «Русалочка» наделила меня безнадежно покоробленным пониманием любви. Если вы никогда не видели этот мультфильм, позвольте мне вкратце рассказать вам сюжет (он значительно отличается от сказки Ханса Кристиана Андерсена, но об этом позднее): Ариэль – прекрасная молодая русалочка с еще более прекрасным голосом. Она одержима желанием стать человеком из-за своей глубокой любви к принцу Эрику (которого она видела всего раз) и благам человеческой цивилизации (которые она хранит в своей подводной пещере). Злая морская ведьма говорит Ариэль, что она может превратиться в человека, но при условии, что та потеряет голос. Ариэль соглашается на сделку, и ведьма расщепляет ее хвост на две человеческие ноги. К счастью, несмотря на немоту Ариэль, принц Эрик все равно влюбляется в нее, потому что она хорошенькая, а хорошеньким женщинам голос не нужен. Злая морская ведьма хочет разделить их, но любовь побеждает. Русалочка выходит замуж за принца и навсегда становится человеком. Конец.

Примерно так я представляла себе свою любовную жизнь, разве что только без морской ведьмы и мудрого, но саркастичного музыкального краба. Однако подростковый возраст рассеял мои иллюзии.

Будучи подростком со склонностями ко всему, связанному со смертью, мне нравилось проводить субботние вечера в клубах для готов и садомазохистов с названиями вроде «Плоть» и «Подземелье», которые располагались в складских помещениях недалеко от аэропорта. Днем мы с подружками были ученицами частных школ в строгой униформе, а ночью переодевались в купленные по интернету черные виниловые платья, предварительно сказав родителям, что идем на ночевку к одной из нас. Затем мы шли в клуб, где нас привязывали к железному кресту и прилюдно пороли среди включенных генераторов дыма. После того как клуб закрывался в два часа ночи, мы шли в круглосуточную закусочную, смывали в туалете макияж и несколько часов спали в машине моих родителей. Так как я была членом школьной команды по гребле на каноэ[64], утром мне приходилось стаскивать с себя виниловое платье и идти грести в открытом океане в течение двух часов, в то время как дельфины величественно сопровождали нашу лодку. Гавайи – интересное место для взросления.

Как американский (ну, почти американский) ребенок конца XX века, я понятия не имела о том, что сюжеты моих любимых диснеевских мультиков были украдены из мрачных европейских сказок братьев Гримм и Ханса Кристиана Андерсена. Эти сказки вовсе не заканчивались словами: «И жили они долго и счастливо». Вот как завершается сказка братьев Гримм «Гусятница»: «Она заслуживает того, чтобы раздеть ее донага, посадить в бочку, изнутри которой торчат гвозди… а в ту бочку впрячь двух белых лошадей и на тех лошадях катить ее по улицам, пока она не умрет».

Сюжет сказки датского писателя Ханса Кристиана Андерсена «Русалочка» в действительности полностью лишен музыкальных морских обитателей. В сказке Андерсена молодая русалка влюбляется в принца и обращается к морской ведьме за помощью. (Пока мы не сильно отошли от версии Диснея). Русалочке даруют ноги, но каждый шаг ощущается так, словно острые ножи впиваются ей в ступни. Морская ведьма, требующая плату за свои услуги, отрезает русалке язык, «чтобы она навсегда стала немой и никогда уже не могла говорить или петь». Они заключают следующую сделку: если принц не влюбится в русалку, она умрет и превратится в морскую пену, потеряв свой шанс на обретение бессмертной души. К счастью, принц, кажется, влюбляется в нее и «она получает разрешение спать у его двери на бархатной подушке».

Ничто так не говорит о любви мужчины, как позволение спать на собачьей подстилке у его двери.

Однако принц, так и не клюнувший на спящую у его двери немую женщину, решает жениться на принцессе из другого королевства. Провалив попытку завоевать любовь принца, русалочка понимает, что умрет на утро после свадьбы. В последнюю минуту ее сестры отрезают свои длинные волосы и обменивают их у ведьмы на нож. Они отдают нож младшей сестре со словами: «До рассвета ты должна вонзить его в сердце принца. Когда его теплая кровь упадет тебе на ноги, они срастутся и превратятся в рыбий хвост, и ты снова станешь русалкой». Русалочка не может заставить себя убить любимого принца, поэтому она бросается в море и умирает. Конец. Попробуйте сделать детский мультфильм с таким сюжетом.

Я бы хотела знать эту версию сказки в детстве.

Дети, выросшие на диснеевских сказках о принцессах, обрели выбеленное представление о жизни, наполненное мечтами о закадычных друзьях-животных и нереалистичными ожиданиями. Мифолог Джозеф Кемпбелл призывает нас презирать счастливые концы: «В мире, который мы знаем, возможен лишь один конец: смерть, разложение, расчленение и распятие нашего сердца конечностью всего, что нам дорого».

Правда о любви и смерти куда менее опасна для детей, чем счастливые концы.

Разложение и смерть никогда не были самыми популярными среди публики концовками. Проглотить старую добрую любовную историю куда проще. Итак, с большим трепетом я хочу рассказать вам свою любовную историю, которая зародилась в день, когда я зашла к Брюсу и застала его за подготовкой вскрытого тела.

– Привет, Брюс! – сказала я. – Тебе передали одежду, которую принесли вчера родственники для миссис Гутьерез?

– Ты видела это нижнее белье? – вздохнул Брюс. – Семья, похоже, не понимает, что их бабушка не Бетти Пейдж[65]. Зря они принесли стринги-ниточки.

– Но зачем они это сделали? Вот это действительно странно.

– Люди так поступают постоянно. Как будто они не понимают, что это не подходящее для бабушки белье.

Брюс жестом указал на молодого мужчину, лежащего напротив него на столе.

– Этого парня сегодня Крис забрал из офиса коронера. Передозировка или что-то вроде того.

В этот момент я заметила, что у лежащего на столе мужчины нет лица. Голова была на месте, просто лица не было. Его кожа со лба до подбородка была стянута вниз, словно кто-то прошелся по его лицу ножом для чистки овощей. Все сосуды и мышцы были видны.

– Брюс, почему он так выглядит? Что с ним случилось? – спросила я, ожидая, что Брюс прочитает мне лекцию о таинственной болезни, пожирающей плоть и лишающей жертву лица.

Оказалось, что снятие кожи с лица, как крышки с банки сардин, довольно распространено. Когда судмедэксперт производит вскрытие, он часто извлекает мозг. При этом по линии скальпа делается надрез, и кожа стаскивается вниз, чтобы эксперт мог вскрыть череп с помощью осцилляторной пилы[66]. Эта технология сразу навевает мысль о скитских воинах, которые приносили королю головы врагов в доказательство своей победы, а затем снимали с них скальп. У хорошего воина (или судмедэксперта), наверное, должна висеть на ремне целая коллекция скальпов.

Удалив мозг, судмедэксперт возвращает крышу черепа на место, но слегка наискосок, как кепку мальчика-газетчика, а затем обратно раскатывает лицо. Привести труп к нормальному виду – это задача уже похоронного бюро. В тот день это давалось Брюсу нелегко.

– Надо сказать семье, что я бальзамировщик, а не волшебник. Понимаешь? – пробурчал Брюс свою любимую шутку.

Он самоотверженно пытался вернуть череп на место, отрезая полоски ткани от полотенца и подтыкая ими лоб умершего. Брюс был расстроен, потому что комната для приготовлений «Вествинда» никогда не была снабжена достаточным количеством материалов для восстановления лба.

– Что тебе нужно, Брюс? – спросила я.

– Немного арахисового масла, – ответил он.

Ему нужно было не само арахисовое масло, а особая паста, которую старожилы похоронной индустрии называют арахисовым маслом. Я этого сразу не поняла и в течение нескольких следующих недель рассказывала всем, что сотрудники похоронных бюро смазывают головы трупов изнутри арахисовым маслом в качестве посмертной косметической процедуры.

Отсутствие лица обнажало широкую зловещую улыбку черепа. Неприятно думать о том, что та же самая улыбка остается под плотью, даже когда человек хмурится, плачет и умирает. Казалось, череп понимает, что Брюсу не нужно арахисовое масло в прямом смысле этого слова. Он смотрел на мое сконфуженное лицо и смеялся над моей некомпетентностью.

Брюс осторожно раскатал лицо, как маску на Хэллоуин. Вуаля, все было готово. Вдруг мой желудок упал на уровень колен. Когда лицо оказалось на месте, я узнала его. Тело принадлежало Люку, одному из моих ближайших друзей. Его густые каштановые волосы были матовыми от крови.

Когда я узнала о том, что меня приняли на работу в «Вествинд», Люк был первым человеком, которому я об этом сказала. Он никогда не считал мои отношения со смертью странными. С ним я не боялась делиться своими мыслями о жизни и смерти. Наши разговоры легко перетекали из обсуждения серьезных экзистенциальных вопросов в пересказ грубых шуток из британских комедий, которые мы скачивали (нелегально, конечно) в интернете. Люк был истеричен, но он по-настоящему умел слушать. Это был мужчина, владеющий искусством задать нужный вопрос в подходящее время. Что самое важное, когда за месяцы работы в «Вествинде» мое представление о смерти кардинально изменилось, он с пониманием относился к моим сомнениям и слишком частым провалам, никогда не осуждая меня за них.

Через несколько мучительных мгновений я поняла, что это не был на самом деле он. «Арахисовое масло» не было настоящим арахисовым маслом, а этот мертвый наркоман не был настоящим Люком, жившим в сотнях километрах к югу от Лос-Анджелеса. Однако этот мужчина был поразительно на него похож, и, увидев такое сходство однажды, забыть о нем невозможно.

После того как Брюс забальзамировал псевдо-Люка и ушел домой, Майк попросил меня омыть тело. Усопший лежал под белой простыней в комнате для приготовлений. Его тело было сшито, как лоскутное одеяло. Я откинула с тела простыню и стерла смоченным теплой водой полотенцем кровь с его волос, ресниц и нежных рук. Настоящий Люк не был мертв, но теперь я понимала, что он тоже может умереть и что я буду очень сильно сожалеть, если мой любимый друг покинет этот мир, так и не узнав, насколько он мне дорог.

Психоаналитик Отто Ранк назвал современную любовь религиозной проблемой. Так как мы растем в светском обществе и часто уезжаем из родных городов, мы больше не можем использовать религию или общину, чтобы ощутить свою значимость в мире. Поэтому мы ищем себе партнера, который сможет отвлечь нас от животного существования. Французский экзистенциалист Альбер Камю сказал как нельзя лучше: «Ах, дорогой мой, тому, кто одинок, у кого нет ни бога, ни господина, бремя дней ужасно». (пер. Н. Немчиновой)

В тот день, когда я встретила в крематории псевдо-Люка, я была одинока и никого не знала в Сан-Франциско. Утром своего 24 дня рождения я подошла к своему автомобилю и увидела цветок, засунутый под стеклоочиститель. На мгновение я испытала настоящую эйфорию, думая, что кто-то вспомнил обо мне. Однако затем я сильно расстроилась, поняв, что это невозможно: ни один человек в этом городе не мог знать о моем дне рождении. Возможно, цветок просто принесло ветром.

Когда в тот день я вечером вернулась домой, то купила пиццу и съела ее в одиночку. Мама позвонила и пожелала мне веселого дня рождения.

Другими людьми, помимо Майка, Криса и Брюса, которых я видела регулярно, были подростки. С девяти до пяти я работала в похоронном бюро, а вечерами подрабатывала репетитором по английскому и истории, преподавая богатым старшеклассникам из округа Марин (который недавно был охарактеризован «Нью-Йорк Таймс» как «самое красивое, умиротворенное, благополучное, свободное и радостное место в мире»). Моими учениками были невинные дети с безупречными лужайками напротив дома и доброжелательными состоятельными родителями, которые делали все возможное, лишь бы избежать моих рассказов о деталях моей повседневной работы. Часто я прямо из «Вествинда» ехала в округ Марин по мосту Сан-Рафаэль и приходила преподавать в особняки с видом на залив. На одну зарплату из «Вествинда» выжить в Сан-Франциско у меня никак не получалось.

Я жила двойной жизнью, разрываясь между миром живых и мертвых.

Иногда мне приходилось переходить из одного мира в другой настолько резко, что, кажется, это отражалось в моих глазах. «Добрый вечер, я пришла в ваш дом стоимостью кучу миллионов долларов, покрытая слоем праха и слегка пахнущая гнилью. Пожалуйста, заплатите мне большую сумму денег, и я сделаю гения из вашего ребенка». Если родители замечали пыль на моем теле, они из вежливости не говорили мне об этом. Люди! Это прах людей!

Когда ты чувствуешь приближение смерти, то сразу решаешь реализовать свои амбиции, извиниться перед старыми врагами, позвонить бабушке и дедушке, работать меньше, путешествовать больше, выучить русский и научиться вязать. Влюбиться. В тот момент, когда я увидела мертвого двойника Люка, лежащего на столе, я поняла, что люблю своего старого друга. Мои чувства были сильны, и я никогда раньше не испытывала ничего подобного. Если говорить речевыми клише, то меня словно поразила молния. Люк вдруг стал моим идеалом, и я надеялась, что он позволит мне дать выход эмоциям, которые мучили меня на протяжении последних месяцев. Если он будет рядом, я не умру в одиночестве. Кто-то организует мои похороны, будет держать меня за руку и вытирать пену с моего рта. Я не кончу, как Иветт Викерс, звезда «Нападения гигантской женщины», которая была найдена мумифицированной в своем доме в Лос-Анжелесе спустя более года после смерти. При жизни она была затворницей, и никто не потрудился проверить, как она себя чувствует. Вместо того, чтобы представлять себе, как мой кот будет есть мое мертвое тело, чтобы выжить, я решила спроецировать свое одиночество на Люка.

Пока я кремировала Морин, я все еще думала о Люке. В 50 с небольшим у нее обнаружили быстро прогрессирующий рак, и женщина сгорела чуть больше чем за год. У Морин остался муж Мэтью. Все указывало на то, что Мэтью уйдет из жизни первым: он был прикован к инвалидному креслу и не мог выходить из квартиры. Чтобы договориться о кремации Морин, Крис поехал к нему домой. На стене его квартиры висел календарь, в котором большими печальными буквами было написано: «17 сентября: Морин умерла».

Я привезла Мэтью кремированные останки его жены. Этот мужчина с длинными седеющими волосами и странным высоким голосом выехал на кресле в фойе. Когда я подала ему урну с прахом Морин, он не пошевелился и даже не взглянул на меня, а просто сказал спасибо своим высоким голосом и поставил урну на колени, словно ребенка.

В понедельник утром в холодильной камере крематория появилось тело Мэтью. Он умер. Сдался. Его сестра пришла к нам с небольшим пакетом личных вещей, вместе с которыми Мэтью хотел быть сожжен.

Родственники умерших все время просили нас об этом. Если среди вещей не было ничего взрывоопасного, мы с радостью выполняли их просьбу; вещи просто сгорали вместе с телом. Перед тем как поместить тело Мэтью в печь, я открыла пакет, чтобы выложить вещи рядом с ним. Среди них была прядь волос Морин, обручальные кольца и примерно 15 фотографий. На этих фотографиях был запечатлен не больной и прикованный к инвалидному креслу человек, а здоровой молодой мужчина и его румяная невеста. Морин и Мэтью: счастливые, молодые, красивые, женатые более 20 лет. У них были друзья, собаки и веселая жизнь. Они были друг у друга.

Вдруг из пакета выпал еще один предмет: металлический ярлычок с именем Морин, который я сожгла вместе с ней всего несколько недель назад. Эти ярлычки находятся с телом в течение всего процесса кремации, а затем остаются в прахе. Благодаря этому пакеты с кремированными останками, найденные в старых шкафах и на чердаках, могут быть опознаны. Ярлычок Морин был точно таким же (кроме идентификационного номера), как тот, что я сейчас положила на тело Мэтью. Я представила, как Мэтью опустил руки в прах жены в поисках ярлычка и как он прижал пыльный кусок металла к своей щеке. Я испытала странную гордость от того, что стала частью их последнего момента вместе, последней страницы их любовной истории.

Я плакала (рыдала, если быть точнее), стоя над телом Мэтью, прежде чем поместить его в печь. Хотя все, кто нам дорог, умирают, я все равно мечтала о такой любви. Мне хотелось, чтобы меня так обожали. Разве Дисней не гарантировал всем нам такую концовку?

В XIV веке наследник португальского престола дон Педро влюбился в аристократку Инес Перез де Кастро. К сожалению, дон Педро уже был женат, и это значило, что его любовь с Инес должна была оставаться в тайне. Через несколько лет первая жена Педро умерла, после чего он наконец получил право быть с Инес. У дона Педро и Инес было несколько общих детей, которые казались отцу Педро, королю, угрозой. Когда Педро был в отъезде, король приказал казнить Инес и ее детей.

Разъяренный Педро восстал против отца и впоследствии занял престол. Он отдал приказ вырвать из груди палачей Инес сердца и наблюдал за его исполнением. Затем Педро объявил Инес своей законной женой и приказал достать ее тело из могилы спустя шесть лет после смерти. Хотя на этом моменте реальность и легенда переплетаются, но говорят, что Инес посадили на трон и надели на ее череп корону, после чего члены двора стали целовать руку скелета, демонстрируя верность своей королеве.

Король дон Педро мечтал об Инес, а я мечтала о Люке. В португальском языке есть слово saudade, которое означает тоску по тому, кого ты потерял, которая переплетается с ностальгией, одержимостью и душевной болью. Жуткая картина лица Люка, отделенного от черепа, напомнила мне о том, что в любой момент его может не стать. Он нужен был мне сейчас же, потому что никто не гарантировал, что мы будем живы завтра. Сколько бы времени это ни заняло, я должна была найти способ быть с ним.

Бульканье

День начинался вполне невинно. «Кейтлин! – заорал Майк из комнаты для приготовлений. – Иди сюда и помоги положить этого большого парня на стол». На самом деле, мне кажется, что он сказал: «Эй, иди сюда и помоги положить этого большого мексиканца на стол», но этого просто не может быть. Майк всегда был политкорректен в выражениях. (Однажды он назвал жертв нападения одной из оклендских банд «молодыми горожанами другого цвета кожи»). Мне с трудом верится в то, что выражение «большой мексиканец» не является плодом моего воображения. Это был полный сальвадорец, который весил более 200 кг и при жизни работал страховым агентом. Если вам когда-нибудь захочется понять смысл выражения «мертвый груз» во всей его гравитационной красе, попытайтесь поднять тело чрезмерно полного человека с неустойчивой каталки.

Хуан Сантос скончался от передозировки кокаином. Его тело два дня пролежало в квартире. После вскрытия, проведенного судмедэкспертом, на груди Хуана остался большой неаккуратный шов в форме буквы «Y», который тянулся от ключиц до желудка.

– Ты взяла пакет с его внутренностями в холодильнике? – спросил Майк.

– Внутренностями? Органами и всем таким?

– Да, судмедэксперты извлекают органы и кладут их в красные пакеты. Они потом поступают в похоронное бюро вместе с телом.

– Мне нужно просто положить пакет рядом с ним или что? – спросила я.

Майк ухмыльнулся.

– Нет, Крис любит носить пакеты через плечо, как Санта мешок с подарками.

– Правда?

– Нет, конечно. Черт, это было бы омерзительно, – ответил Майк.

А, понятно, Майк в хорошем настроении. Я решила подыграть его рождественскому черному юмору.

– А органы на Рождество получают хорошие или плохие дети?

– Думаю, это зависит от того, насколько нездоров ребенок.

– Органы поместят обратно в тело?

– Да, когда Брюс придет днем и забальзамирует его. Умершего завтра отпевают, поэтому он замочит органы в бальзамирующей жидкости и засунет их обратно, – объяснил Майк.

Переложив Хуана на стол с театральным вздохом, Майк достал рулетку.

– Семья купила гроб, – сказал он. – Я собираюсь измерить этого парня. Надеюсь, он поместится. Мне бы очень не хотелось звонить его семье и говорить, что им нужен гроб большего размера. Может, я заставлю тебя это сделать. – Последнее предложение он произнес с довольной улыбкой.

Согласно Всемирной организации здравоохранения (а также 45 телепрограммам об экстремальном похудении), в США больше людей с избыточным весом, чем в любой другой стране мира.

Не удивительно, что гробы увеличенного размера продаются особенно хорошо.

На сайте компании «Гроб Голиафа» рассказана очаровательная история о ее рождении.

Еще в 1970–80-х годах гробы большого размера было сложно найти, и они не отличались высоким качеством. В 1985 году Форрест Дэвис, отец Кита, покинул должность сварщика на фабрике по изготовлению гробов и сказал: «Парни, я собираюсь отправиться домой и начать делать большие гробы, в один из которых вы с гордостью положили бы свою мать». …Поначалу компания располагалась в старом сарае для свиней, и люди могли заказать гробы лишь двух размеров и одного цвета.

Мы были благодарны смекалке Форреста Дэвиса, так как Хуан ни при каком условии не смог бы поместиться в гроб обычных размеров. Этот мужчина, благослови Господь его душу, в ширину был почти такой же, как в высоту.

– Вперед, скрести ему руки, как будто бы он в гробу, – скомандовал Майк.

Я вытянулась вдоль тела Хуана, чтобы достать до обеих конечностей.

– Нет, скрести их сильнее, сильнее, сильнее, – настаивал Майк, растягивая рулетку вдоль его плеч. К тому моменту я целиком лежала на его теле.

– Вперед, вперед! Вот так! Бум! Он точно поместится.

– Ой, да ладно, не поместится! – сказала я.

– Мы сделаем так, чтобы он вошел. Семья и так платит за похороны больше, чем может себе позволить. Я не собираюсь требовать с них дополнительно $300 за гроб большого размера, если этого можно избежать. Даже просто сказать, что их сыну нужен большой гроб, будет очень тяжело.

Позднее тем же днем, пока кремулятор перемалывал кости, Брюс пришел, чтобы забальзамировать Хуана. Увидев его вытянутое тело, Брюс, всегда отличавшийся тактичным поведением, заорал на весь крематорий:

– Кейтлин! Кейтлин! Это огромный мексиканец. Он будет вонять. Большие люди всегда воняют.

– Почему все называют его мексиканцем? – заорала я в ответ, перекрикивая рев кремационных печей.

Брюс ошибался по поводу родной страны Хуана и, разумеется, он был не прав, говоря, что все полные люди плохо пахнут. Тем не менее из комнаты для приготовлений стал исходить самый чудовищный запах из всех, что когда-либо чуяли мои ноздри. Вы, наверное, подумали, что этот запах вызвал во мне отвращение, но по какой-то причине я заинтересовалась.

Я уже видела, как Брюс бальзамирует тела, но ни умственно, ни эмоционально я не была готова увидеть лежащие на столе 200 кг. Бальзамировщику приходится снимать швы с Y-образного разреза и, как говорил Майк, химически обрабатывать внутренние органы из мешка Санты-Криса. Когда я вошла, Брюс как раз принялся за это.

Сказать, что происходящее было словно «месиво», ничего не сказать. Там было больше крови, органов и жира, чем, по моим представлениям, человеческое тело вообще могло содержать. Брюс, достающий органы из пакета, незамедлительно начал читать мне лекцию:

– Я предупреждал, что будет вонять, Кейтлин. Полные люди просто быстрее разлагаются. Это наука, девочка моя. Это жир, а бактерии любят жир. К тому моменту, как тело поступает к нам после вскрытия… фу!

Брюс оказался прав. Его комментарий «большие люди всегда воняют» не был основан на предубеждениях. Это факт.

– Все внутри него булькает, – сказал он. – Я называю это так. Этот парень хотя бы не умер в ванне. Труп в ванне – худшее, что может быть. Ты идешь, чтобы вытащить тело из ванны, а с него тут же начинает сползать кожа. Газы в тканях начинают пузыриться, а запах… – Брюс присвистнул для пущего эффекта. – Психологически ты будешь ощущать этот запах до конца дня, а иногда и до конца жизни, – продолжил он.

Он продолжал говорить: «Взгляни на этого парня. Передозировка кокаина? Сердечный приступ более вероятен». «Посмотри на это, – сказал Брюс, засунув руку в грудную клетку Хуана и достав оттуда сердце. – Посмотри на его сердце! Вокруг него сплошной жир. Он сидел с друзьями в баре, ел гамбургер и пил одну колу за другой». После этого он развел пальцы и обнажил желтые скопления жира. «Вот почему нельзя быть толстым!» – добавил он.

Видимо, я выглядела оскорбленной после этого заявления, поэтому он быстро прибавил: «Нет, я не имею в виду, что тебе нельзя быть толстой, у тебя хорошая фигура, девочка моя. Но у тебя наверняка есть полные друзья. Расскажи им об этом».

Мне нечего было ответить.

Как бывший преподаватель, Брюс продемонстрировал мне слои жира, не чтобы шокировать меня, а в образовательных целях. Полные люди особенно плохо пахнут после вскрытия из-за того, что они быстрее разлагаются. Факт. Но мы не стали бы делиться этим умозаключением с семьей усопшего. Ни за какие деньги я бы не решилась объяснить матери Хуана, почему ее сын так пах. Такая информация предназначена только для торговцев смертью, которые находятся за кулисами происходящего.

Наша негативная реакция на разлагающееся тело в основном обусловлена инстинктом.

У нас вызывает отвращение все, что было бы неприятно есть, и гниющее мясо занимает чуть ли не первое место в этой категории. Некоторые животные, например, стервятники, могут безопасно питаться гниющей плотью из-за их крайне агрессивного желудочного сока. Однако люди скорее предпочтут вовсе отказаться от испорченной пищи, чем потом бороться с последствиями ее потребления. Вспомните уари, которые, поедая плоть своих соплеменников, прерываются на рвоту, а затем снова возвращаются к ритуалу.

– Нет, серьезно, Брюс, – сказала я. – Хуже этого я в жизни ничего не нюхала.

Если вы никогда не обоняли аромат разложения, вам будет любопытно узнать, что первая его нота – это солодка с сильным цитрусовым оттенком. Это запах не свежего и летнего цитруса, уверяю вас, а химического освежителя воздуха, который брызнули вам прямо в нос. Добавьте сюда аромат бокала белого вина, который постоял в тепле сутки и начал привлекать мух. В завершение представьте, что все это сдобрили оставленной на солнце рыбой. Так, друзья мои, пахнет разложение.

Брюсу было неудобно.

– Я говорил тебе не нюхать, но ведь это то же самое, что запретить маленькому ребенку нажимать на большую красную кнопку, – сказал он.

Хуан Сантос был скорее редким исключением: в современном мире разложение и разрушение тела практически исчезло из нашего восприятия смерти. Сегодня с телом можно поступить двумя способами: похоронить его, предварительно забальзамировав, из-за чего ему требуется вечность, чтобы разложиться (или хотя бы затвердеть и высохнуть, как мумия), или же кремировать его, после чего труп станет горсткой праха. В любом случае вы никогда не увидите разлагающееся человеческое тело.

Из-за того, что мы никогда не видим разлагающиеся тела, можно только предположить, как они выглядят. Не удивительно, что в нашей культуре присутствует восхищение зомби. Они, ожившие разлагающиеся тела, считаются врагом людей номер один, экстраординарным табу, самым мерзким, что только можно себе представить.

Существует ошибочное представление о том, что погребение подразумевает помещение тела непосредственно в землю, что делает беззащитных людей уязвимыми для зомби-апокалипсиса. Сразу вспоминается клип Майкла Джексона «Триллер», в котором разложившиеся руки высовываются из-под грязи и тела с легкостью выбираются из земли. Такие захоронения практиковались ранее, но сегодня в развитых странах так больше не поступают. Теперь тело химически бальзамируют и кладут в запаянный гроб, который затем помещают в бетонный или металлический склеп под землей. Получается, что тело окружают несколько слоев, отделяющих его от внешнего мира. Могильный камень здесь играет роль вишенки на мороженом отрицания смерти.

Склепы и гробы не обязательны по закону, но они могут быть частью требований отдельных кладбищ. Склепы предотвращают попадание грязи на тело и стоят дорого. Кроме того, их можно сделать персонализированными и хорошо на этом заработать. Искусственный мрамор? Бронза? Не вопрос, семья.

Вместо того, чтобы похоронить писателя и защитника окружающей среды Эдварда Абби на традиционном кладбище, его друзья выкрали его тело, поместили в спальный мешок и увезли в фургоне его же грузовика в пустыню Кабеза Приета в Аризоне. Они проехали долгий путь по пыльной дороге, выкопали яму, положили туда тело, написали имя Абби на ближайшем камне и полили могилу виски. Так они воздали честь Абби, который при жизни предупреждал людей об опасности отстранения от природы. «Если мое разлагающееся тело поможет напитать корни можжевельника или крылья стервятника, это и станет для меня достаточной степенью бессмертия», – сказал он однажды.

Нетронутые человеческие тела гниют, разлагаются и возвращаются в землю, из которой они однажды пришли. Бальзамирование и тяжелые защитные гробы, призванные замедлить этот процесс, являются отчаянной попыткой избежать неизбежного. Они ясно говорят о нашем страхе перед разложением. Индустрия смерти продает гробы и бальзамирование под предлогом «естественности», но сегодняшние похоронные ритуалы такие же естественные, как обучение таких величественных животных, как медведи и слоны, танцевать в милых маленьких костюмчиках, или возведение копий Эйфелевой башни и венецианских каналов в центре американской пустыни.

Отвращение к разложению не всегда присутствовало в западной культуре. В действительности, наши отношения с ним были близкими. На заре христианства, когда религия была лишь маленькой иудейской сектой, борющейся за существование, те, кто поклонялся новому Мессии, подвергались жестоким преследованиям и иногда умирали за свою веру. Конец жизни этих мучеников был страшен. В то время практиковали обезглавливание, забрасывание камнями, снятие кожи, распятие, повешение, жарку на масле, скармливание львам и так далее. В качестве награды мученики отправлялись сразу на небеса. Никакого чистилища, никакого Судного дня: просто прямая дорога в Царство Божие.

Для средневековых христиан эти святые мученики были звездами. Когда император Константин признал христианство законным в 324 г. н. э., тела мучеников стали главными достопримечательностями. Тело святого в церкви (или хотя бы его сердце, кость или пузырек с кровью) привлекало к ней толпы паломников. Считалось, что души святых парят вокруг их тел, распространяя святость и чудеса среди тех, кто пришел им поклониться.

Болезни излечивались! Засухи заканчивались! Враги оказывались побежденными! Но зачем же останавливаться на простом посещении мощей святых, если можно быть похороненным в этой же церкви? Считалось, что захоронение среди святых приравняет вас к святым после смерти, обеспечивая защиту вашей бессмертной душе.

По мере того, как христианская вера укоренялась, все больше и больше людей хотели быть похоронены внутри и вокруг церкви, в которой находились мощи мучеников, чтобы самим приблизиться к святым. Такая практика захоронений распространилась по всей империи: от Рима до Византии – территории сегодняшних Англии и Франции. Вокруг этих церквей росли целые города.

Спрос рос, а церкви давали людям то, что им было нужно, но, разумеется, не бесплатно. Наиболее зажиточные прихожане хотели быть похоронены в лучших местах, то есть как можно ближе к святым. Если в церкви оставалось пространство, куда мог бы поместится труп, будьте уверены, скоро он там появлялся. Мертвые тела были повсюду, и это вовсе не преувеличение. Наибольшим спросом пользовались полукруг апсиды[67] и паперть у входа. Остальная территория церкви была доступна для всех: тела хоронили под досками пола, на крыше, под свесами крыши и даже в самих стенах. Количество мертвецов внутри стен превосходило число живых прихожан.

Учитывая отсутствие системы охлаждения, в жаркие летние месяцы запах разложения, стоящий в церкви, был невыносимым. Итальянский врач Бернардино Рамадзини жаловался, что «в церкви там много могил, и они так часто вскрываются, что этот омерзительнейший запах ни с чем нельзя перепутать. Сколько бы священное здание ни окуривали благовониями и миррой, этот запах остается крайне неприятным для присутствующих».

Если человек не был достаточно богат или влиятелен, чтобы иметь возможность быть захороненным в церкви, он мог выбрать одну из множества могил во внутреннем дворе церкви.

Некоторые из них достигали глубины девяти метров и содержали внутри себя до 1 500 тел. Такая практика отражала отказ от римских и иудейских предсредневековых представлений о том, что мертвые тела грязны и должны быть захоронены на окраинах города. Средневековый церковный двор стал местом встреч, центром городской жизни, общения и торговли. Там торговцы продавали толпе пиво и вино и устанавливали печи, где выпекался свежий хлеб. Молодые влюбленные ночами гуляли по дорожкам церковного двора, а ораторы произносили там речи, собиравшие толп народа. В 1231 году Совет Руана[68] запретил танцевать на кладбище под страхом отлучения от церкви. Видимо, это было популярное времяпрепровождение, если наказание за него было таким серьезным. Кладбище стало местом, где живые и мертвые достигали социальной гармонии.

Историк Филипп Арьес, автор великолепной работы о смерти на Западе «Человек перед лицом смерти», писал, что «отныне и вплоть до конца XVIII веке мертвые уже не внушали страха живым» (пер. В. Роняна). Возможно, Арьес преувеличивал, но даже если бы средневековые европейцы и боялись смерти, они бы побороли этот страх, потому что призрачные преимущества пребывания рядом со святыми перевешивали недостатки жизни среди неприятных картин и запахов.

Смерть в Средневековье стала моей первой настоящей (академической) любовью. Я была очарована танцующими скелетами, личинками, склепами и разлагающимися телами внутри церковных стен. Открытое принятие факта разложения трупа, характеризовавшее Позднее Средневековье, так отличалось от представлений, среди которых я выросла. В детстве я была лишь на похоронах Папы Акино, чье забальзамированное и густо накрашенное лицо выглядывало из гроба, и на поминальной службе по матери моей школьной подруги. Ее тела на службе не было, и пастор вместо того, чтобы говорить о смерти этой женщины прямо, выражался эвфемизмами: «Ее жизнь была палаткой, а жестокие ветры жизни прошли через пальмовые листья и сдули палатку нашей сестры!»

Разложение редко можно было увидеть даже внутри «Вествинда». Большинство наших клиентов умирали в медицинских учреждениях, например, домах престарелых и больницах, а затем быстро перевозились в нашу холодильную камеру, в котором поддерживалась постоянная температура 2 °C. Даже если телам приходилось пролежать там несколько дней, пока все бумаги не будут готовы, большинство из них были кремированы задолго до того, как от них хотя бы начинал исходить неприятный запах. Однако однажды утром я открыла дверь холодильника, раздвинула пластиковые полоски и ощутила ни с чем не сравнимый и незабываемый запах человеческого разложения.

– Крис, какой ужас, что происходит? Кто так пахнет? – спросила я.

– По-моему, его зовут Ройс. Я забрал его вчера. Он в плохом состоянии, Кэт, – ответил Крис с серьезностью, которую я оценила. Отвратительный запах разложения – вовсе не повод для смеха.

Значит, Ройс, это ты источаешь чудовищное зловоние в холодильнике. Я максимально быстро уладила все вопросы с его свидетельством о смерти, чтобы иметь возможность кремировать его как можно скорее. Когда я открыла коробку, то увидела тело мужчины, которое в самых мягких выражениях можно было назвать «болотистым». Ройс был ярко-зеленого цвета, как «Кадиллак» 1950-х. Он был утопленником, обнаруженным в заливе Сан-Франциско. Я отправила его в огонь, надеясь, что больше разлагающихся тел сегодня не будет.

Однако запах никуда не делся. Тела Ройса уже не было, а зловоние оставалось. Здесь требовалось расследование. Самое ужасное расследование их возможных. Нужно было обнюхивать картонные коробки, пока… Ты, Эллен! Женщина из бюро судмедэкспертов. Так это ты смердишь сильнее, чем самый смердящий предмет в мире. Это ты со своей сползающей кожей. Что с тобой произошло? Тебе было 56 лет и в свидетельстве о смерти говорится, что ты работала в «модных продажах».

В отличие от Ройса, который несколько дней плавал в заливе Сан-Франциско, мне так и не удалось узнать, что произошло с Эллен. Когда мне наконец удалось отправить несчастную женщину в огонь, я села и прочла главу из «Сада мучений» Октава Мирбо[69], книги, о которой я узнала во время своего увлечения декадентской французской литературой. Герой там был описан как «дилетант разврата, наслаждавшийся запахом человеческого разложения» (пер. В. А. Ф.). Моя первая реакция была: «Чудесно, прямо как я!» Правда? Нет. Не как я, или кто-нибудь, работающий в «Вествинде». Возможно, я испытывала некоторое любопытство, но это не означало, что я получаю извращенное маниакальное удовольствие от разложения. Я не заходила каждый день в холодильную камеру, не делала глубокий вдох, не клацала языком от удовольствия и не танцевала голой среди ядовитых испарений, наполняясь греховной радостью. Вместо этого я задерживала дыхание, ежилась и мыла руки в 12 раз за день. Разложение – это еще одна реалия смерти, зрительное (и ароматическое) напоминание об уязвимости наших тел.

Жизнь – это лишь огонек на радаре бесконечной Вселенной.

Напоминание о нашей уязвимости весьма полезно, и нам необходимо перестать отстранятся от разложения в разумных пределах. Буддистские монахи, пытаясь избавиться от вожделения и обуздать стремление к постоянству, медитировали на гниющие тела. Во время медитации, известной как «кладбищенские созерцания», монах сосредотачивался на девяти стадиях разложения: 1) распухание; 2) разрывание; 3) экссудация[70] кровью; 4) гниение; 5) обесцвечивание и высыхание; 6) потребление в пищу животными и птицами; 7) расчленение; 8) кости; 9) пыль.

Медитация может быть внутренней, но часто монахи используют изображения стадий разложения или медитируют на реальные разлагающиеся трупы. Чтобы перестать бояться мертвых тел, нет ничего эффективнее, чем постоянный контакт с ними.

Если гниющие тела исчезли из культуры (так и произошло), но те же самые тела необходимы, чтобы уменьшить страх смерти, то что станет с культурой, где отсутствует разложение? Нам даже не нужно строить гипотезы: мы живем в такой культуре. Культуре отрицания смерти.

Отрицание может принимать разные формы. Мы одержимы молодостью; кремы, препараты и очищающие диеты навязываются нам продавцами идеи о том, что естественное старение тела абсурдно. Мы тратим более $100 млрд в год на антивозрастные продукты, в то время как 3,1 млн детей младше пяти лет умирают от голода. Отрицание очевидно в технологиях и постройках, которые создают иллюзию того, что мы имеем гораздо больше общего с плавными линиями Макбуков, чем со сбитыми автомобилями животными.

Способ разорвать порочный круг и избежать бальзамирования, гроба и склепа иногда называется «зеленым» или «естественным» захоронением. Зеленые захоронения доступны лишь на некоторых кладбищах, но их популярность растет, так как общество продолжает все чаще отдавать им предпочтение. Натуральное захоронение – это то, что произошло с телом Эдварда Абби, за исключением похищения трупа и необходимости мчаться с ним в пустыню. Тело сразу закапывается в землю в простом биоразлагаемом саване; на могилу при этом ставится камень, чтобы как-то ее обозначить. Тело начинает свободно разлагаться, отправляя атомы обратно во Вселенную, где зародится новая жизнь. Помимо того, что это самый экологичный на сегодняшний день способ захоронения, он в два раза уменьшает наш страх перед разложением и потерей контроля. Выбирая для себя зеленое захоронение, вы словно говорите: «Я не только осознаю, что являюсь беспомощной кучкой органического вещества, но и радуюсь этому. Славься разложение!»

На тот момент моего пребывания в «Вествинде» я уже решила, что выберу для себя естественное захоронение. Я понимаю, что заимствовала у Вселенной атомы, которые составляют мое сердце, ногти на ногах, почки и мозг. Настанет время, когда мне придется вернуть их, и я не собираюсь пытаться оставить их при себе с помощью химической консервации моего будущего трупа. Такое кладбище для естественных захоронений располагалось в округе Марин, прямо через мост от «Вествинда». Там я могла сидеть среди холмов, смотреть на могильные насыпи и наслаждаться своим свиданием с разложением. Монахи обретают свободу через дискомфорт, и я в какой-то мере делала то же самое. Смотря прямо в глаза своему страху, чего я никогда не делала в детстве, я постепенно начала от него освобождаться.

Гусль

Будда, основатель буддизма, появился на свет на территории современного Непала и при рождении получил имя Сиддхартха Гаутама. Сиддхартха не был просвещенным изначально: первые 29 лет своей жизни он провел среди роскошной дворцовой обстановки. Отца Сиддхартхи, раджу, предупредили, что его сын станет великим духовным учителем, если войдет в контакт со страданиями умирающих. Естественно, он хотел, чтобы Сиддхартха впоследствии тоже стал раджей, а не презренным духовным учителем, и поэтому он запретил смерть внутри дворца.

Когда Сиддхартхе исполнилось 29, он заявил о своем желании прогуляться по городу. Отец согласился, но устроил все так, чтобы его сын видел только здоровых молодых людей, увлеченных активной деятельностью. Однако боги распорядились иначе: они послали хромого беззубого старика с седыми волосами, чтобы удивить Сиддхартху, который никогда ранее не видел пожилых людей. Следующим Сиддхартха увидел больного чумой, и, наконец, труп, горящий на доске. Столкнувшись со старостью, болезнью и смертью за одну прогулку, Сиддхартха отказался от жизни во дворце и стал монахом. Говорят, что все остальное – религиозная выдумка.

В истории Сиддхартхи неприятный вид горящего тела является не отрицательной, а положительной силой. Она ускорила его преображение. Встреча с трупом заставила будущего Будду взглянуть на жизнь как на процесс непредсказуемых и постоянных изменений. Жизнь без мертвых тел внутри стен дворца мешала ему достичь просвещения.

«Вествинд» изменил мое понимание смерти. Менее чем за год я перестала считать странным то, что мы больше не видим мертвые тела, и пришла к убеждению о том, что их отсутствие в нашей жизни является главной причиной основных проблем современного мира.

Мертвые тела помогают живым не терять связь с реальностью.

Все годы до начала работы в «Вествинде» я прожила при относительном отсутствии трупов. Теперь же у меня их было полно в холодильной камере крематория. Они заставили меня принять тот факт, что умру я и все мои близкие. Вне зависимости от того, насколько поработили нас технологии, только человеческое тело способно убедить нас в том, что мы величественные животные, которые питаются, испражняются и неизбежно умирают. Мы все – это просто будущие трупы.

Джереми, тело которого сегодня лежало на столе для приготовлений, был 53-летним мужчиной, покрытым татуировками. Половину своей жизни он провел в тюрьме. Многие его татуировки были сделаны им самостоятельно и выцвели до тускло-зеленого цвета. На его руках, туловище и спине были цифры и буквы. У Джереми также были абсолютно новые татуировки, которые он набил, выйдя из тюрьмы. Это были цветные изображения птиц, волн и других метафор свободы. Он вышел из тюрьмы и стал искать свободы в новой, другой жизни. Татуировки были поразительными. Восприятие тела как холста усиливается, если это тело мертво.

Когда я начала омывать Джереми, кто-то позвонил в ворота «Вествинда». Стянув перчатки, я пошла во двор. Еще до того, как я успела сказать: «Здравствуйте, заходите», женщина, которая позднее представилась сестрой Джереми, закричала:

– Эй, да в тебе целых 180 см!

– Эм, да, я довольно высокая, вы правы…

– Ой-ой-ой, какая ты большая красивая девушка! – завизжала она, крепко сдавливая меня в объятиях. Я поблагодарила ее, несмотря на то что ее слова «большая красивая девушка» воскресили в моей памяти сцену, когда Брюс показывал мне жировые отложения на сердце и объяснял, почему нельзя быть толстой.

Я проводила сестру Джереми в комнату для приготовлений, после чего она засунула в рот леденец и начала грызть его, одновременно неистово топая ногами. Я не хотела строить предположений, но если бы и попыталась, то сказала бы, что она находится под действием метамфетамина[71]. Она не была первым человеком в таком состоянии, с которым мне доводилось разговаривать. Это специфика работы в бюджетном похоронном бюро Окленда.

– Вот как мы поступим, сладкая, – сказала она. – Я хочу организовать для Джереми хорошие похороны в Сан-Франциско, а затем его похоронят на кладбище для ветеранов в Сакраменто Вэлли. Я буду ехать за вами всю дорогу.

Ритм ее речи совпадал с топаньем ногой.

– Вы знаете, что кладбище в двух часах езды? – спросила я.

– Вы кремируете его, если я не буду за вами следить. Более того, я не уверена, что вы уже этого не сделали.

– Мадам, тело должно прибыть на кладбище для ветеранов в гробу. Мы доставим его туда в четверг, – объяснила я.

– Вы меня не слушаете. Вот что я вам скажу: его тела нет в гробу. Вы кремировали его без моего разрешения.

Я пыталась максимально вежливо объяснить ей, что «Вествинд» никак не заинтересован в том, чтобы кремировать Джереми и доставить пустой гроб на Национальное кладбище в Сакраменто Вэлли, но она меня не понимала.

Сестра Джереми была не единственной, кто считал сотрудников похоронных бюро злодеями. Люди всегда строили дикие предположения о том, что мы делаем с телами. Когда пожилые женщины звонили в крематорий, в их дрожащем голосе слышалось смущение.

– «Вествинд: кремация и захоронение». Это Кейтлин, – отвечала я.

– Здравствуй, дорогая, это Эстель, – как-то сказала мне одна женщина. – Вы кремируете меня, когда я умру. У меня уже заключен договор с вашим бюро, и моя кремация уже оплачена. Но сегодня утром я увидела в новостях, что вы сжигаете все тела вместе. Это правда?

– Нет, мадам, каждое тело кремируется отдельно, – твердо ответила я.

– Говорят, что вы кладете целую груду трупов в огонь, а затем выгребаете много праха, – сказала Эстель.

– Мадам, я не понимаю, кто это говорит.

– Люди в новостях, – ответила она.

– Я могу вам гарантировать, что они говорили не о «Вествинде». Здесь каждый получает свой серийный номер и кремируется в одиночестве, – убедила я ее.

Эстель вздохнула.

– Хорошо, дорогая. Я прожила долгую жизнь, и мне очень страшно умереть и быть брошенной в кучу других трупов.

Эстель была не одинока в своих страхах. Другая женщина однажды позвонила и спросила, висят ли тела в холодильнике на крючках для мяса, как говяжьи туши. Разъяренный джентльмен как-то сказал мне, что мы не должны брать плату за развеивание праха над водой, потому что вся эта процедура заключается в том, чтобы «смыть прах в унитаз с пакетиком морской соли».

Мне было больно слушать все это, даже когда люди кричали на меня. Да неужели вы и правда так думаете? Вы действительно считаете, что ваше мертвое тело будет висеть на крючке для мяса, будет брошено в огонь вместе с грудой других трупов, а затем ваш прах будет смыт в унитаз?

Эти страхи заставляют меня вспомнить себя в восемь лет, когда я все время плевала на свою рубашку, полагая, что это не даст моей матери умереть. Я начала экспериментировать с абсолютной честностью. Все, кто задавал мне такого рода вопросы, получали жесткие, но правдивые ответы. Если меня спрашивали, как кости превращаются в прах, я отвечала: «Есть аппарат под названием «кремулятор»…» Если людей интересовало, успеют ли они разложиться до кремации, я отвечала: «Понимаете, бактерии начинают пожирать вас изнутри, как только вы умираете, но содержание тела в холодильной камере помогает остановить этот процесс». Удивительно, но чем честнее я была, тем более удовлетворенными и благодарными были люди.

Кремация при свидетелях, хотя она заставляла меня трепетать, решала многие из этих проблем. Люди видели, что на самом деле происходит: они видели тело и то, как оно помещается в реторту; они даже символически принимали участие в процессе, нажимая на кнопку, включающую пламя. Хотя реторта – это огромная машина, пожирающая мертвое тело вашей матери, нажатие на кнопку позволяет вам стать частью всего ритуала.

Мне все сильнее хотелось сделать нечто большее, изменить понимание людьми смерти и похоронной индустрии. В районе Залива есть восхитительная группа женщин, которые работают над этим: они организуют похороны в доме усопшего и называют себя «акушерками смерти» или «доулами смерти». У них нет специального образования или лицензии на работу, но они считают себя современными хранительницами традиций прошлого, когда за телом ухаживала семья.

До Гражданской войны, как я уже отмечала, смерть и умирание были неразрывно связаны с домом. «Дом там, где тело», – говорили раньше. (На самом деле, я сама это придумала, но, возможно, так и правда говорили). Так как уход за телом осуществлялся в доме, это была женская забота. Женщины пекли пироги с мясом, стирали одежду, омывали тела.

Во многих отношениях женщин можно считать компаньонами смерти. Рожая ребенка, женщина производит на свет не только жизнь, но и смерть. Самюэль Беккет писал: «Они рожают верхом на могиле». Мать-природа – это истинная мать, которая непрерывно создает и разрушает.

Если женщины в семье не хотели самостоятельно омывать тело и облачать его в саван[72], то они нанимали для этого особых людей. В начале XIX века эту работу выполняли в основном женщины. Эта традиция пришла в американские колонии из Англии, где она была общепринятой практикой на протяжении долгого времени. Одни женщины принимали детей в этот мир, а другие провожали людей на тот свет.

Большинство клиентов «Вествинда» не осознавали, что они могут обращаться с усопшим по собственному усмотрению. Вовсе не обязательно отдавать тело отца в похоронное бюро или даже вызывать акушерок смерти. Тело принадлежало им; самостоятельный уход за мертвым легален в Калифорнии. На самом деле тела вовсе не являются настолько омерзительными, насколько внушила нам похоронная индустрия. В мусульманских общинах омовение и облачение в саван усопшего считается «достойным делом», и этот ритуал имеет название «гусль». Человек, осуществляющий гусль, выбирается самим умирающим. Мужчин омывают мужчины, а женщин – женщины. Такая роль является честью и священной обязанностью.

Много столетий назад, когда общество еще до конца не понимало действия бактерий и вирусов, считалось, что эпидемии болезней, включая холеру и Черную смерть, происходят от «грязного воздуха», исходящего от трупов. В больших городах мертвых стали хоронить далеко за пределами города. Хотя трупы действительно выглядят неприятно и плохо пахнут, мертвые представляют собой очень слабую угрозу для живых: бактерии, которые провоцируют разложение, отличаются от тех, что провоцируют заболевания.

За несколько недель до моей встречи с татуированным Джереми и его сестрой в «Вествинд» пришла мисс Наказава, молодая женщина, чья мать умерла дома. Она хотела оставить тело матери в доме еще на несколько часов, чтобы проститься с ней, но полицейский сказал, что ей нужно немедленно позвонить в похоронное бюро, так как у умершей был диабет и дальнейшее ее пребывание в доме может быть опасно для остальных членов семьи.

– Простите, мадам, что он вам сказал?! – переспросила я ее. От удивления моя челюсть упала на пол.

– Он сказал, что мне нужно срочно позвонить в похоронное бюро, чтобы тело забрали, потому что в противном случае оно может нас заразить, – ответила она.

Резюме: полицейский считал, что семья может заразиться диабетом от мертвого тела. Он с таким же успехом мог сказать, что СПИД можно подцепить на сиденье унитаза. Если не обращать внимания на ошибочное представление о том, что диабетом можно «заразиться» от другого человека и уж от трупа тем более, стоит отметить, что большинство вирусов и бактерий, включая те, которые могут вызывать заболевания, живут в мертвом теле всего несколько часов. Даже редкие вирусы, которые живут дольше (ВИЧ, например, живет до 16 дней), в мертвом теле не представляют собой большей угрозы, чем в живом.

Вашему здоровью гораздо больше вредит полет на самолете, чем пребывание в одной комнате с трупом.

Мисс Наказава до «Вествинда» обращалась в другое похоронное бюро, где ей сказали, что ее мать необходимо забальзамировать, если семья захочет еще раз на нее взглянуть. «Мы не хотим бальзамировать маму, – сказала женщина. – Она была буддисткой и не хотела этого, но сотрудник другого похоронного бюро сказал, что мы должны сделать это, чтобы обезопасить свое здоровье».

Прекрасно. Два «профессионала» в один день сказали этой женщине, что ее мать представляет собой тикающую бомбу, наполненную крайне опасным содержимым, которое заразит всю семью. Бальзамировщики бальзамируют, потому что они считают, что это улучшает внешний вид тела, им внушили, что это «правильно» и «достойно», и прощание от этого становится приятнее и, конечно, потому что им за это платят. Это совершенно не связано с тем, что микроорганизмы, живущие в незабальзамированном теле, могут нести опасность для семьи. Сегодня, когда нам многое известно о микробах и процессах, происходящих в организме после смерти, полицейские и сотрудники похоронных бюро не имеют никакого права заявлять, что близость покойного может причинить вред семье.

Из-за предрассудков мисс Наказава лишилась возможности побыть с матерью до тех пор, пока, как сказала моя подруга, она «как-нибудь не разделается с горем». Женщина упустила шанс поставить точку. Телу не нужно, чтобы вы помнили о нем. На самом деле, ему уже ничего не нужно: оно вполне радостно лежит и гниет. Тело нужно вам. Смотря на него, вы понимаете, что человек ушел и что он больше не является активным игроком в игре под названием жизнь. Взглянув на тело, вы видите себя и понимаете, что тоже умрете.

Зрительный образ пробуждает самосознание. Так зарождается мудрость.

Когда кто-то умирает на индонезийском острове Ява, весь город должен прийти на похороны. С тела снимают одежду, подвязывают ему челюсть повязкой, обмотанной вокруг головы, и скрещивают ему руки на груди. Близкие родственники умершего омывают тело, держа его на коленях так, чтобы на живых вода тоже попадала.

Вот что говорил по этому поводу антрополог Клиффорд Гирц: «Это называется быть tegel: уметь делать что-то омерзительное и пугающее без содрогания; продолжать, несмотря на внутренний страх и отвращение».

Скорбящие осуществляют этот ритуал, чтобы стать iklas, то есть отстраненными от боли. Объятие тела и его омовение позволяют им взглянуть страху в глаза и перенестись туда, «где их сердца уже свободны».

Хотя сестра Джереми этого не осознавала, тем не менее она хотела такого же прощания. После того как она ушла из «Вествинда», убедившись, что мы тайно не кремировали тело ее брата, я встала над телом Джереми в комнате для приготовлений. Поняв историю, зашифрованную в его татуировках, мне пришлось отгонять от себя голос, который преследовал меня в первые месяцы работы в «Вествинде»: он говорил, что мертвец может поднять руку и схватить меня, уведя с собой навечно. Я не переживала по поводу того, что могу как-то неправильно обойтись с его телом. Вместо этого я думала о значении его татуировок и представляла, как некоторые люди могут счесть его грязным преступником.

Он был преступником, но он также был красив. Я была там, не чтобы судить, а чтобы омыть его и переодеть в пудрово-голубой костюм из полиэстера и мятую рубашку. Подняв его руку, чтобы протереть ее, я замешкалась: мне было комфортно. Мне хотелось донести до остальных людей, что они могут делать то же самое. Совершать омовение и чувствовать себя комфортно. Это ощущение уверенности будет доступно каждому, если обществу удастся сбросить груз предрассудков.

Через десять месяцев работы в «Вествинде» я поняла, что смерть для меня – жизнь. Мне хотелось научить людей ухаживать за их умершими близкими, как это делали наши предки. Омывать тело самостоятельно. Брать свой страх под контроль. Передо мной было несколько путей: я могла собрать чемоданы и убежать в ночи, покидая крематорий, чтобы присоединиться к акушеркам смерти. Это означало, что мне бы пришлось уйти из похоронной индустрии и отказаться от безопасности и законности (заслуженной или нет), которую она предоставляла. Я была вовсе не против того, чтобы отказаться от коммерциализма и той части индустрии, которая связана с продажами. Проблема состояла в том, что акушерки смерти были гораздо более, как бы яснее выразиться, духовными, чем я. Я не имела ничего против эфирных масел, ладана и чакр смерти, но, несмотря на то что очень уважала тех женщин, я не воспринимала смерть как переход от одного состояния в другой. Я считала, что смерть – это смерть. Все. Конец. Существование окончено.

Моим вторым вариантом была учеба в колледже похоронного дела, но это означало, что мне придется еще сильнее углубиться в похоронную индустрию и все ее неприятные для меня практики.

«Ты знаешь, что тебе не надо идти в такой колледж, Кейтлин, – сказал мне Майк. – Зачем ты мучаешь себя?»

Майк сам не ходил в колледж похоронного дела, пользуясь тем, что закон штата Калифорния не обязывает людей учиться, чтобы стать лицензированным сотрудником похоронного бюро. Если у вас есть образование в любой сфере (например, оконченный бакалавриат по плетению корзинок), отсутствуют судимости, и вы прошли один-единственный профессиональный тест, то вы в команде.

Однако теперь, когда я поняла, что смерть – мое призвание, мне хотелось понимать ее и знать о ней все. Я могла сбежать к акушеркам смерти или снова пойти учиться и овладеть техникой бальзамирования. Несмотря на то, что я с большим уважением относилась к доулам смерти, мне не хотелось метать камни в железную крепость. Я хотела видеть все изнутри, поэтому я решила поступать в колледж похоронного дела. Так, на всякий случай.

Кремация при свидетелях в одиночестве

В ноябре Майк взял двухнедельный отпуск и отправился на рыбалку с женой и ребенком, оставив меня (меня!) за главную в крематории. Что еще хуже, Майк договорился о кремации при свидетелях на утро понедельника. Я понимала, что его не будет рядом и мне придется проводить ее самостоятельно, чего я так боялась.

– Майк, прошу тебя, расскажи мне еще раз обо всех процедурах и немедленно скажи мне слова поддержки! – взмолилась я.

Майк применил иной подход.

– Не переживай, – сказал он. – Это очень милая семья из Новой Зеландии. Или Австралии? Не важно. Там клевый сын, и я думаю, что он натурал. Ему нравится «Клиент всегда мертв»[73], поэтому у тебя есть все шансы. Постарайся выглядеть привлекательно в понедельник. Он унаследует около 20 квартир. Я пытаюсь тебя пристроить.

Это могло бы быть началом романа Джейн Остин, если бы мистер Дарси был скорбящим сыном / сериальным персонажем из Перта, а Элизабет – начинающей сотрудницей похоронного бюро.

Во время кремации при свидетелях неудачи подстерегали меня за каждым углом. Всего за несколько недель до этого конвейерная лента, которая увозит тело в реторту, прекратила работу из-за проблем с электричеством. Из-за короткого замыкания конвейер периодически останавливался, однако это не причиняло много неудобств, когда я была одна, потому что всегда могла затолкать картонную коробку с телом прямо в печь. Однако если бы конвейер застопорился при свидетелях, такой вариант был бы неприемлемым.

Я воображала, что скажу в случае провала: «О, да, этот конвейер всегда останавливается. На этом моменте я обычно бегу через весь крематорий, хватаю коробку с телом и швыряю ее в пламя. Это обычное дело, сэр, не беспокойтесь».

Ночью перед кремацией меня мучили кошмары о том, как рвется ремень конвейера и, что еще хуже, как печь выключается после того, как я уже загрузила в нее тело. Этого никогда не происходило ранее, но могло (и, учитывая мою удачливость, непременно должно было) случиться в тот день.

Майк не только озвучил свое желание свести меня с сыном усопшей, но и сказал: «Выше нос: она не очень-то хорошо выглядит». Это тоже подпитывало мои кошмары. Вся семья прилетала из Новой Зеландии (или, возможно, Австралии), а умершая выглядела «не очень-то хорошо». Что это вообще означало?

В понедельник утром я узнала, что это означало: на щеках у усопшей появились странные ярко-оранжевые гниющие пятна, а ее нос был покрыт жесткой коричневой коркой. Ее лицо было опухшим и гладким, как перезрелый персик. При жизни кожа человека бывает лишь нескольких скучных цветов: кремовой, бежевой, серо-коричневой и коричневой, но после смерти все ограничения снимаются. Из-за разложения кожа расцветает разнообразными пастельными и неоновыми оттенками. Этой женщине довелось стать оранжевой.

Придя на работу, я немедленно принялась за ее макияж, используя все, что было доступно в косметичке «Вествинда», которая была наполнена наполовину профессиональным гримом, наполовину обычной косметикой из магазина через дорогу. Я попыталась привести в порядок ее волосы, чтобы отвлечь внимание от разложения. Вокруг головы женщины, по форме и цвету похожей на баскетбольный мяч, я выложила белые простыни. Выкатив ее под розоватую лампу в зале для прощаний, я убедилась в том, что выглядела женщина вовсе не так плохо.

– Неплохо, Кэт, неплохо, – подбодрил меня Крис. – Она выглядела… не очень хорошо.

– Спасибо, Крис.

– Понимаешь, мне нужно забрать мистера Клемонса из дома престарелых в Шаттаке. Они не хотят, чтобы тела у них задерживались. Медсестра уже три раза звонила и орала на меня.

– Крис, сейчас будет кремация при свидетелях. Я останусь здесь одна!

– Знаю, знаю, я тоже это не одобряю. Майку не следовало вот так тебя бросать. Он думает, что все легко. Тебе нужна поддержка.

Хотя Крис сказал правду, у меня активизировался старый рефлекс под названием «Нет, я справлюсь». Страх показаться слабой и некомпетентной был сильнее любых выдуманных опасений о том, что конвейер остановится.

– Поезжай, Крис. Все в порядке. Я справлюсь.

Вскоре после отъезда Криса в крематорий пришли сын покойной (идеальная пара для вашей покорной слуги по мнению Майка) и еще десять членов семьи. Я проводила их в зал для прощаний и подвела к телу. «Я оставлю вас наедине с ней. Не торопитесь», – сказала я, уважительно выходя из зала.

Как только дверь закрылась, я прислонила к ней ухо, чтобы услышать их реакцию. Первое, что сказал ее сын, причем довольно твердо, было: «Раньше она выглядела лучше. Мама выглядела куда лучше без всего этого макияжа».

Моим первым порывом было вбежать в зал и закричать: «Когда она на глазах разлагалась, приятель?». Но я понимала, что это не слишком вежливо по отношению к клиентам. Затем, когда я успокоилась и переварила критику по отношению к своей работе, мне снова захотелось поговорить с сыном умершей и объяснить ему, что я за естественность и тоже против принятого в похоронной индустрии макияжа, но, возможно, если бы он увидел ее до макияжа, то согласился бы, что без косметики не обойтись. Затем я бы попросила его уточнить, что он подразумевал, говоря, что «раньше она выглядела лучше». «Раньше» – это при жизни? Тогда это имело смысл. Или «раньше» – это когда он в последний раз видел тело матери, и оно еще не приобрело окраску дорожного конуса? Больше всего меня беспокоило то, что он мог оказаться одним из тех редких людей, которых не смущают тела, уже начавшие разлагаться. Если бы это действительно было так, то Майк оказался бы прав: ее сын мог стать моим идеальным мужчиной. Как бы то ни было, этот разговор так и не состоялся, но я уверена, что наши отношения были бы обречены, несмотря на идеальные условия для их зарождения.

Родственники довольно долго прощались с умершей, прежде чем сообщить мне о своей готовности к кремации. В зале для прощаний меня напугал дым, клубящийся по бокам трупа. Близкие умершей положили в складки белых простыней толстые связки подожженного шалфея. Обычно мы не разрешаем разводить огонь в зале для прощаний, но так как Майк уехал, а усопшая напоминала спортивный инвентарь, я спустила им это с рук.

Помимо шалфея, родственники вложили в руки умершей кофейно-миндальное эскимо, как орудие викинга. Я обожаю такое мороженое, поэтому я невольно закричала: «Это мое любимое!»

До этого момента я успешно держала рот закрытым (даже после того как родственники не оценили сделанный мной макияж), но не высказаться по поводу мороженого было выше моих сил. К счастью, они просто посмеялись. Кофейное эскимо было любимым и у их матери.

Так как Крис уехал за мистером Клемонсом, перевозить усопшую в крематорий на каталке пришлось мне. Первым делом я врезалась в дверной проем, после чего вперед устремился густой клубок шалфеевого дыма. Не помню точно, что я сказала в тот момент, но, возможно, это было что-то вроде: «Упс!» или «С первой дверью всегда проблема!»

Затем без приключений переместила умершую на конвейерную ленту, после чего, к моему облегчению, она удачно уехала в кремационную печь. Я разрешила ее сыну нажать на кнопку, зажигающую пламя. Как и многие до него, он был тронут ритуальной силой кнопки. Шалфей и мороженое свидетельствовали о том, что ритуалы для этой семьи были не новы. На мгновение мне показалось, что он забыл о театральном макияже и о том, как я врезалась каталкой в дверь (хотя он до сих пор не был очарован мной до такой степени, чтобы пригласить меня на свидание).

Пока Майк был в отпуске, я кремировала 27 взрослых, шесть детей и два торса. Три из всех этих кремаций были при свидетелях, и все они прошли гладко.

В первое рабочее утро после отпуска Майк оторвался от заполнения бумаг, взглянул на меня и сказал: «Черт возьми, я так тобой горжусь».

Я чуть не разрыдалась прямо там, чувствуя себя так, словно мной была одержана огромная победа и уже не ощущая себя девочкой, которая играет в новую работу, потому что не была дилетантом. Я была оператором кремационной печи, и уже знала, как это делается. Кроме того, я была хороша в этом деле.

Если бы Майк тешил мое тщеславие чаще, хваля меня за хорошо подметенный двор и пять сожженных младенцев до пяти, я была бы гораздо менее компетентным работником. Добиться успеха я смогла только, потому что боялась ударить в грязь лицом перед ним.

– Ты проявила себя лучше, чем 95 % людей, которых я когда-либо нанимал, – продолжил Майк.

– Подожди, кто же те 5 %, которые работали старательнее меня? – сощурившись, спросила я. – Надеюсь, ты просто так это сказал.

– Нам обычно приходится брать на работу людей без опыта, который чаще всего имеют болваны из организаций, занимающихся вывозкой тел. Это гадкая работа.

– И она плохо оплачивается, – добавила я.

– Нет, – сказал он, смеясь. – Вовсе не плохо. Тебя ввели в заблуждение.

Моя радость от того, что Майк наконец-то выдавил из себя похвалу, была недолгой, и быстро сменилась чувством вины. Дело в том, что я подавала документы в колледж похоронного дела, и меня приняли.

Мое поступление вовсе не значило, что я точно буду посещать занятия. Был конец 2008 года, начало экономического кризиса, и было бы глупо уходить со стабильной работы, даже если это была странная работа оператора кремационной печи. Однако моя жизнь в Калифорнии до сих пор была обыденной и одинокой, а колледж похоронного дела в Сайпресс (один из двух колледжей похоронного дела в Калифорнии) был расположен в округе Ориндж, пригородной стране чудес к югу от Лос-Анджелеса, служившей домом «Настоящим домохозяйкам» и Диснейленду. Я не хотела учиться бальзамированию, хотя в Сайпресс этому обучали, а мечтала узнать, как готовят будущий экипаж национальной ракеты похоронного дела. Где именно все до такой степени пошло не так, и кто в этом виноват: владельцы индустрии, люди, их обучавшие, или сама индустрия?

Кроме того, Люк жил в Южной Калифорнии вот уже несколько лет. Перед окончанием колледжа мы планировали вместе переехать в Лос-Анджелес, снять квартиру и жить как бедные, но достойные художники. Вместо этого я отправилась на север в Сан-Франциско и пошла на поводу у своей одержимости смертью. В то время это было эгоистичным решением с моей стороны, но теперь все было иначе. Я знала, кто я на самом деле, моя жизнь обрела цель, и я была готова быть с Люком.

– Итак, ты переезжаешь в Лос-Анджелес, Даути? На этот раз серьезно? – спросил Люк скептически.

– Не льсти себе слишком сильно, дружок. Я переезжаю не ради тебя, просто мне нужно сбежать от всех этих тел. Ты читал «Взрыв в соборе?» «Я устал обитать среди мертвецов… Здесь все пахнет трупами. Я хочу вернуться в мир живых, где людям есть, во что верить».

Он засмеялся.

– «Все пахнет трупами», да? В чем тут метафора? Крематорий построен из трупов?

– Да, но возводить постройки из них невероятно сложно, – объяснила я.

– Мне казалось, что они достаточно окоченевшие.

– Да, они годятся в качестве балок, но их непрерывное гниение не сделает фундамент безопасным. Все так непредсказуемо, понимаешь?

– Кейтлин, я думаю, тебе нужно выбраться отсюда до того, как все эти тела обвалятся на тебя.

Эти слова Люка заставили одну чашу весов перевесить. На зиму я отправлюсь на юг.

Через неделю я наконец рассказала обо всем Майку. Он ответил с невозмутимым видом: «Ну, если ты так решила».

Крис не хотел, чтобы я уезжала, и это было заметно. У нас было много общих воспоминаний. Например, однажды мы приехали за телом пожилого «плюшкина», лежащего на кухонном полу в луже собственной крови. Все кухонные шкафы в его квартире были забиты открытыми банками с арахисовой и шоколадной пастой, внутри которых кишели тараканы. Многие наши воспоминания были отвратительными, но от этого они не становились менее ценными.

К моменту приближения моего ухода из «Вествинда» мы разместили в интернете вакансию на мою должность. Толпы людей хотели заполучить эту работу. На рынке труда, должно быть, были большие проблемы, так как люди, казалось, с удовольствием хотели трудиться в похоронном бюро.

Кандидатов было множество, но это не означало, что все они были хорошими. Вот выдержка из одного письма: «Мне можно доверять, потому что я мусульманин. Я не обману. Даже если на полу будет лежать стодолларовая купюра, я ее не подниму. Меня мотивирует стимул: если я буду пробегать 5 км в день, что я получу?»

Мы получили огромное количество писем с некорректной терминологией, орфографическими и грамматическими ошибками: «Цель: набраца опыта и получить вазможность работать в похоронной сфере».

Настоящий кошмар начался, когда мы отобрали несколько человек и дали им заполнить дополнительную анкету. Я думала, что большинство пунктов в ней напоминают вопросы вроде: «Если бы вы были деревом, то каким?», но она должна была помочь нам отделить зерна от плевел:

В: Приблизительно в 300 словах объясните, почему вы заинтересованы в работе в похоронном бюро.

О: Я люблю смерть.

В: Вам известны какие-либо религиозные/духовные похоронные ритуалы? Принимали ли вы в них участие? Пожалуйста, опишите их.

О: Однажды я играл с уиджей[74].

В: Можете ли вы сочувствовать людям, но не принимать их горе близко к сердцу? Опишите ситуацию, в которой вы повели себя таким образом.

О: Как-то я убил сразу несколько человек.

В: Готовы ли вы проявлять гибкость в работе и выполнять дополнительные обязанности, не входящие в должностную инструкцию?

О: Да, черт возьми.

Отсеяв подобных кандидатов, Майк наконец нанял Джерри, высокого и привлекательного афроамериканца. По иронии судьбы Джерри раньше работал в компании по вывозу трупов. Он был одним из «болванов», которых всего несколько недель назад Майк никак не хотел нанимать. Думаю, когда опыт работы других кандидатов состоит в том, что они однажды «играли с уиджей», ваш взгляд на ситуацию меняется.

За неделю до моего ухода Крису пришлось отдать свой драндулет в ремонт. Я сделала ошибку, назвав его обожаемый белый фургон этим словом.

– Драндулет? Юная леди, не обижайте его. Он был со мной 20 лет, – сказал он. – Это мой Моби Дик, кит, который губит беспечных людей.

Я подбросила Криса к дому его родителей. Он находился в Беркли Хиллз, где семья Криса жила с 1950-х годов.

– Кэт, я хочу тебе кое-что показать, – сказал он, подведя меня к дереву в центре двора. Это была секвойя высотой примерно 15 метров и диаметром около шести метров. – Моя мама умерла, когда я был еще совсем маленьким, поэтому я много времени проводил с бабушкой. После смерти матери бабушка дала мне листок и сказала, что если я посажу его в землю, из него вырастет дерево. Звучит смешно, но я воткнул лист в банку из-под кофе «Максвелл Хаус» и каждое утро выливал на него три чашки воды. И вот оно выросло, – сказал Крис, с любовью похлопывая по стволу дерева. – Это мое дерево. Если меня спросят, каково мое главное достижение в жизни, то я отвечу, что это оно. – Он продолжал: – Конечно, оно сейчас настолько большое, что его корни разрослись на дорожку соседки. Она в любой день может позвонить в городскую службу и заставить ее сотрудников приехать и устранить все лишнее, что находится на ее частной территории. В таком случае все дерево умрет. Начнет гнить. Мне снятся кошмары на эту тему.

На этом закончим с сантиментами.

К моему удивлению, сотрудники «Вествинда» устроили вечеринку по случаю моего отъезда. Пришли все. Крис, который не очень-то любил вечеринки, ушел рано, но перед этим он подал мне подарочный пакет с изображением воздушных шаров пастельных оттенков. Внутри была лишь одна вещь – кокос.

– Это… кокос? Спасибо, Крис.

– В 1974 году, когда я жил на Гавайях, мой друг бросил этот кокос на заднее сиденье моего оранжевого «Форда Пинто». Он сказал: «Это не простой кокос. Носи его с собой, куда бы ты ни отправился». Я так и делал. А теперь я дарю его тебе.

Только Крис мог так душевно преподнести 35-летний кокос в подарочном пакете. Я была тронута и неуклюже его обняла.

– Пока, Кэт, – сказал он и ушел.

Позже тем же вечером, когда я была уже порядком пьяна, Майк и Брюс подняли разговор о работе. (Нам и разговаривать было особо не о чем, кроме как о работе.) Однако это была не простая болтовня о мерзавце из конкурирующего с нами бюро или о тяжелом случае на прошлой неделе; это была беседа о существовании, и об этом я могла говорить долго.

Брюс рассказал о том, как десять лет назад в бюро пришла беременная женщина. Она сказала, что хочет договориться о кремации своего ребенка.

– Когда она вошла, я выразил ей соболезнования по поводу смерти ее ребенка и сказал, как ей повезло, что она снова беременна, – поделился Брюс. – Однако она распоряжалась о кремации ребенка, который был внутри нее. Он умер, и врачи не могли извлечь его. Тому ребенку было восемь месяцев. Это поразило меня. Она сидела напротив меня с умершим младенцем в животе. Было тяжело. Я до сих пор помню этот случай. До сегодняшнего дня. Поэтому в похоронной индустрии работают так много алкоголиков и наркоманов: только так они могут забыть о том, что происходит.

Майк прислонился головой к стене, не смотря прямо на меня, а затем он очень искренне, словно ему действительно хотелось узнать мой ответ, спросил:

– Разве на тебя никогда не накатывает тоска?

– Ну, эм…

– Когда семья так расстроена и растеряна, а ты ничего не можешь сделать, чтобы помочь им?

Мне кажется, я видела слезы в его глазах. Было темно. Я не уверена. В конце концов Майк тоже был человеком, еще одной душой, пытавшейся справиться со странным и таинственным миром смерти. Он просто старался выполнять свою работу и надеялся когда-нибудь выяснить, какой смысл стоял за всем этим.

Несмотря на то, что я всегда так хотела обсудить с кем-нибудь эту тему, в тот момент я смогла лишь промямлить:

– Думаю, что да. Но ведь мы не в силах ничего исправить, правда?

– Конечно, правда. Удачи в Лос-Анджелесе, – сказал он.

На этом моменте моя карьера в бюро «Вествинд: кремация и захоронение» подошла к концу.

Редвуд

В мою последнюю ночь на съемной квартире наш арендодатель, филиппинец-католик нетрадиционной ориентации, который одновременно был вегетарианцем, активистом и коллекционером статуэток ангелов, живший этажом выше нас, вызвал полицию, чтобы те задержали двух джентльменов, которые в три часа ночи, спотыкаясь, вышли из «Esta Noche». Помочившись на стены, они сели на наше крыльцо, после чего стали курить, лапать друг друга и шептать горячие испанские глупости.

Вскоре их шепот сменился криками: «¿Por qué no me amas?»[75], а затем началась нешуточная драка. Закон должен был вмешаться.

Утром, последовавшим за этой теленовеллой, в реальной жизни я уехала из Рондел Плэйс на арендованном грузовике, увезя с собой все свои мирские пожитки. Наша пестрая компания, состоявшая из меня, кота и питона, преодолела шестичасовой путь из Сан-Франциско в Лос-Анджелес.

Люк предложил мне остановиться у него, пока я не найду квартиру. Мне было тяжело даже находиться в его присутствии, так сильно мне хотелось рассказать ему о своих чувствах. Боясь, что эти чувства нарушат гармонию в наших отношениях, я отклонила его предложение и быстро нашла жилье в Коритауне. Несколько человек предупреждали меня о том, что Коритаун – плохой район, но после Рондел Плэйс он казался мне раем. Я могла пройти по улице и ни разу не встретить голого мужчину, испражняющегося за чьим-нибудь автомобилем, или женщину в космически-клоунском костюме, курящую крэк[76]. Возможно, легкие наркотики и драки между группировками и существовали на Каталина Стрит, но по сравнению с Рондел Плэйс это был зеленый оазис.

В Лос-Анджелесе я с головой окунулась в исследование смерти и культуры: мне хотелось узнать не только то, как они влияют на наше поведение, но и почему. Смерть была моим призванием, и я следовала ему так серьезно, как моя циническая натура никогда раньше не позволяла. Наличие цели в жизни дарило мне радость.

Однако, помимо радости, я иногда испытывала и эмоции с противоположного конца спектра, – боялась, что моя глубокая убежденность в важности посмертных ритуалов станет патологической. Еще сильнее меня пугало одиночество: я была лидером культа тел до тех пор, пока была в своем храме единственной. Лидер культа, одинокий в своих убеждениях, это просто сумасшедший с бородой.

Однако у меня был Люк. Он был для меня уютной отдушиной, рядом с ним я могла освободиться от лап смерти и погрузиться в блаженство любви. По крайней мере, я так думала.

Наконец я жила в том же городе, что и Люк, но все еще не могла ему во всем признаться: в этих словах был слишком большой смысл. Когда же мое терпение подошло к концу, я написала ему письмо, в котором рассказала, как сильно я в нем нуждаюсь и что его поддержка – это единственное, что удерживает меня в этом мире, где так легко предаться отчаянью. Письмо получилось в равной степени слащавым и нигилистическим. Мне казалось это весьма уместным, ведь мы с Люком тоже были слащавыми и нигилистическими. Опустив письмо в почтовый ящик в середине ночи, я была уверена, что Люк ждал этого и что его ответ будет таким же пылким, как мое признание.

Однако затем последовала тишина.

Через несколько дней я получила от Люка электронное письмо, состоящее из одной строчки: «Не проси меня об этом. Я не хочу больше тебя видеть».

Где-то в мире все еще существовал живой Люк, но отношения, которые я знала, и дружба, которую я лелеяла, на моих глазах превратились в пыль. Это было что-то вроде смерти, и боль была острой.

Очень скоро в моем разуме снова зазвучал старый внутренний монолог, некоторые отрывки которого были схожи с голосом из моего детства: «В мире есть люди, которые голодают и на самом деле умирают. Этот парень тебя не хочет, тупая ты стерва». Однако к сценарию добавились и новые строки: «Ты думала, что тебе удастся вырваться, да? Нет, не удастся. Сейчас ты принадлежишь смерти, и никто тебя не полюбит. Здесь все пахнет трупами».

Я работала в «Вествинде» до конца ноября, а учеба в колледже должна была начаться только в январе. Во время этого перерыва у меня не было никакой цели. Я отправилась на север Калифорнии, чтобы погулять среди секвойевых[77] деревьев, надеясь отвлечься от того, что произошло с Люком. С легким сердцем я написала электронные письма друзьям и матери, в которых подробно рассказывала, что им нужно будет сделать с моим телом (и моим котом), если я вдруг погибну на горных тропах.

Заселилась я в «Хостел Редвуд», старый дом, стоявший на неровной береговой линии Северной Калифорнии. На следующий день я села в автомобиль и отправилась на поиски тропинки, по которой бродила несколько лет назад, но по какой-то причине не могла ее обнаружить. Катаясь вперед и назад по шоссе, я все никак не могла найти въезд. Вдруг моя растерянность сменилась яростью: я со всей силы надавила на педаль газа и на полной скорости понеслась к краю скалы. В последний момент я развернула автомобиль, тем самым избежав падения с обрыва. Пытаясь восстановить дыхание, я удивилась своей злости. Никогда ранее я не была склонна к вспышкам ярости и уж точно ни разу не пыталась сброситься со скалы.

Взяв себя в руки, я остановилась спросить дорогу у паркового рейнджера[78], который показал мне, куда нужно свернуть. На тропинке я была одна. Оказавшись под куполом высоких священных деревьев, некоторым из которых было более тысячи лет, я ощущала их древнюю мудрость, пока спускалась с холма. Достигнув его подножья, я поняла, что пришла сюда умереть. Вообще я сознательно не планировала это сделать. Однако, написав всем прощальные электронные письма и указав, как хочу поступить со своим телом, я носила с собой в рюкзаке средство, которое помогло бы мне покинуть этот мир. Двадцатью минутами ранее я неслась к краю скалы, потому что злилась на себя за свою жалкую беспомощность, тем самым разрушая святость своего последнего дня.

Черт возьми, я чувствовала себя обманутой. Культура существует, чтобы давать ответы на главные вопросы человечества о любви и смерти. Когда я была совсем юной, культура дала мне два обещания. Первое заключалось в том, что общество знает, что лучше для человека, а лучшее – это держать смерть в тайне. Это обещание было нарушено в «Вествинде», который, как я поняла, тоже участвовал в глобальном спектакле по утаиванию смерти. Теперь, когда я осознала, как общество упорно отрицает факт человеческой смертности, я не могла перестать об этом думать. Мне хотелось успокоить свой мозг, остановить его непрерывающиеся размышления о вопросах смерти. Я чувствовала себя Мучукундой[79], мифическим индийским царем, который попросил у одного из богов в награду за победу над демонами вечный сон. Смерть для меня была похожа на бесконечный сон. И я мечтала о нем.

Второе обещание, данное мне популярной культурой, заключалось в том, что каждая девушка обязательно встретит свою настоящую любовь. Я не верила в то, что являюсь рабом популярной культуры (спойлер: я им была). Вместо этого я считала, что меня с Люком связывает рациональная, но при этом пылкая связь. Однако я ошибалась по поводу всего. Оба обещания, данные мне культурой, были нарушены, а мои сети смыслов порваны. Я больше не могла опираться ни на одно из своих представлений о мире.

В течение, как мне казалось, нескольких часов никто не появлялся. Это была известная тропа среди туристов, но сегодня на ней не было ни души. Я сидела прямо на ней и размышляла, стоит ли мне пойти в лес. Если бы я пошла туда, то последовала бы примеру художника Пола Гогена[80], который пытался покончить с собой, приняв мышьяк в горах Таити. В то время он только что закончил работу над одной из наиболее выдающихся своих картин «Откуда мы пришли? Кто мы? Куда мы идем?». Гоген надеялся, что люди не найдут его тело, и его съедят муравьи. Он так старался умереть, что принял слишком много мышьяка, из-за чего его тело отвергло яд, и художника вырвало. Он очнулся, побродил по горам и прожил еще шесть лет.

Как и Гоген, я хотела, чтобы животные поглотили мое тело. В конце концов грань между телом и падалью очень тонка. По сути, я была таким же животным, как и другие существа в том секвойевом лесу. Оленю не нужно ни бальзамирование, ни герметичный гроб, ни могильный камень. Он может лежать там, где он умер. Всю свою жизнь я ела других животных, а сейчас мне хотелось предложить им себя. Наконец природа доберется и до меня.

Оводы чувствуют запах падали с расстояния 16 км. Велика вероятность, что они первыми появятся на пиршестве, отложат яйца на моем теле, и всего через сутки из них возникнут личинки. Новорожденные личинки будут пробираться внутрь моего трупа, не обращая внимания на начало процесса разложения. Эти удивительные создания способны дышать ртом и есть им одновременно.

Если вас интересуют другие, более почетные гости на пиршестве, могу рассказать о белоголовом орлане, символе Америки. Это падальщики, которые никогда не упустят возможности полакомиться мертвечиной. Своими острыми клювами они будут отрывать куски моей плоти и уносить их с собой в небо.

Мое тело в лесу также может привлечь бурого медведя. Эти всеядные животные охотятся на рыб и даже молодых лосей, но они не откажутся и от мертвого тела, которым я стану.

После того как животные съедят мою плоть, прибудут последние гости – кожееды. Эти непримечательные насекомые едят шерсть, перья, мех и, в моем случае, сухую кожу и волосы. Они поглотят все, кроме костей, оставив в лесу неопознанный белый скелет.

Так разложение моего тела превратится в банкет. Мой труп будет не отвратительной гниющей массой, а источником энергии, испускающим молекулы и создающим новые существа. Осознание того, что я стала крошечной спицей в колесе экосистемы, было бы для меня очень приятным.

Мы все понимаем, чем закончилась эта история. Несмотря на свой страх перед жизнью, я решила не умирать.

Во время работы в «Вествинде» я была одинока, но, как Крис цеплялся за 35-летние кокосы, так и я держалась за своих друзей. Они не жили в Сан-Франциско или Лос-Анджелесе, но существовали, как и мои родители, которые отчаянно меня любили. В тот момент я не задумывалась о ценности своей жизни, но и не хотела обрекать их на неопределенность, которую я испытывала много лет назад, пытаясь угадать, что стало с той маленькой девочкой, упавшей в торговом центре.

Выйдя из леса, я очутилась на великолепном поле диких цветов, оттенки которых были ярче, чем я когда-либо могла себе представить.

Когда я вышла из парка и направилась на парковку, то столкнулась с женщиной, первым человеком, которого я увидела за последние несколько часов. Она попросила меня указать ей путь. «Раньше за всем этим следил мой муж, – виновато сказала она. – Он умер в прошлом году. Иногда я не знаю, что мне теперь делать».

Какое-то время мы говорили о смерти и о негативном отношении к ней в нашей культуре. По просьбе женщины я описала, что произошло с телом ее мужа в крематории. «Теперь, когда я узнала об этом, то чувствую себя лучше, – сказала она с улыбкой. – Не знаю, почему, но это правда. Я рада, что встретила вас».

Еще одной машиной на парковке был старый побитый фургон, до предела наполненный консервными банками и другой едой. Его владелец, тучная женщина, выгуливала померанского шпица на клочке травы.

– У вас чудесная собачка, – сказала я, садясь в машину.

– Вам кажется, что она миленькая? – ответила она.

Она зашла за фургон и вернулась с двумя щенками шпицев, золотистым и черным. Они были идеальными шерстяными комочками. Женщина дала мне их подержать.

Уставшая после такого дня, к вечеру я вернулась в «Хостел Редвудс». На моей щеке была щенячья слюна, как раз в том месте, куда они меня лизали. На крыльце стоял высокий 19-летний красавец по имени Кэйси, который путешествовал по Канаде и западному побережью США.

Через два дня он лежал рядом со мной в моей постели в Коритауне. Он был достаточно молодым и легкомысленным, чтобы облегчить мои страдания.

– Хотел бы я сейчас поесть пасты или еще чего, – мечтательно сказал он.

– Это можно устроить.

– Нет, серьезно, это же просто безумие, да? Я никогда не думал, что встречу такую классную девчонку, как ты.

В жизни невозможно быть ни в чем уверенным.

Итак, Кэйси, можешь ожидать чего угодно.

Единственное, в чем можно быть уверенным, так это в том, что в жизни никакой уверенности нет.

Школа смерти

За неделю до начала занятий в колледже похоронного дела в Сайпресс меня всю искололи прививками от столбняка и туберкулеза: без этого не обойтись, если вам предстоит контактировать с трупами. Я плохо себя чувствовала, но врача это нисколько не впечатлило. «Ну, лимфоузлы у вас не увеличены», – сказал он. «Спасибо за ваше мнение, доктор, – подумала я. – Не вам же предстоит фотографироваться на студенческий билет с лицом болотного монстра».

Прививки и анализы на наличие у меня заболеваний вывели меня из колеи. В «Вествинде», казалось, никого не волновал тот факт, что я могу заразить труп сифилисом или наоборот. Майк лишь однажды попросил меня надеть дополнительную защиту, помимо резиновых перчаток: в тот день он боялся, что я могу испортить свое красивое платье. Честно говоря, он редко был таким внимательным.

В первый день занятий я рано вышла из своей квартиры в Коритауне и поехала на автомобиле в округ Ориндж, на что потратила 45 минут, потому как не учла, что мне придется простоять в пробке на въезде на парковку колледжа, поэтому опоздала на пять минут. Я ворвалась в кабинет как раз в тот момент, когда руководитель программы рассказывал о том, что любое опоздание будет рассматриваться как прогул.

– Где именно вы должны сейчас находиться? – спросил он меня, когда я вошла.

– Ну, я практически уверена, что должна быть здесь, – ответила я, пробираясь к задним партам.

За несколько недель до этого в колледже проходила профориентация, которую я пропустила, предаваясь отчаянью в лесу. В тот день я впервые увидела людей, с которыми мне предстояло провести следующие полтора года. Оглядевшись, я удивилась, поняв, что большинство моих сокурсников – женщины, многие из которых были афроамериканками. Они были далеки от армии жутких европеоидных мужчин в костюмах, которых я ассоциировала с американской похоронной индустрией.

В конце первого учебного дня нас привели в большую аудиторию, где нам нужно было представиться толпе старших студентов и объяснить, почему мы пришли в прославленные бетонные стены школы смерти. Я надеялась, что такая разминка поможет мне распознать таких же, как я, революционеров в области похоронного дела. Конечно, они не станут давать примитивные ответы вроде: «Я просто очень хочу помогать людям».

Мне не повезло. Даже студенты с безумными глазами, с первого взгляда на которых можно догадаться об их любви к пребыванию рядом с мертвыми, говорили о своем желании помогать людям. Наконец пришла моя очередь. Я представила, как кричу: «Новый рассвет уже близок! Присоединяйтесь ко мне, глупцы, пока вы еще можете!» Вместо этого я упомянула о своей работе в крематории и что-то сказала о «светлом будущем похоронной индустрии». На этом все закончилось. Все схватили свои сумки с принтами сцен из «Кошмара перед Рождеством»[81] и разошлись в задумчивом настроении.

У меня было примерно 50 сокурсников. Я быстро подружилась с Паолой, американкой, чьи предки жили в США со времен Колумба. Женщиной, с которой мне так и не довелось наладить контакт, была Мишель Мак-Ги по прозвищу Бомба. Позднее ее фотографии заполонили все медиа из-за того, что она разрушила брак американской любимицы Сандры Буллок и ее татуированного возлюбленного Джесси Джеймса. Идеальный для таблоидов скандал на почве супружеской измены. Она вылетела на второй неделе учебы. Возможно, это было связано с ее внешностью: все тело и лицо Мишель были покрыты татуировками, и вряд ли семье, пришедшей в похоронное бюро, хотелось бы, чтобы такая женщина ухаживала за их покойной матерью. Мишель ушла первой, но уже очень скоро за ней последовали многие.

В колледже похоронного дела в Сайпресс мне сразу же бросилось в глаза вера преподавателей в то, что они делают.

Профессор Диас, невысокая блондинка, была наиболее агрессивно-жизнерадостным человеком из всех, кого я встречала. Ее энтузиазм по поводу бальзамирования, гробов и всех остальных атрибутов современной похоронной индустрии граничил с угрозами. В своих лекциях она описывала бальзамирование как древнее искусство и произносила слова вроде: «Обязаны ли мы бальзамировать тела? Нет, но мы это делаем. Это часть того, кем мы являемся».

На одном из занятий профессор Диас показала нам продолжительное слайд-шоу, состоящее из фотографий разнообразных гробов. Она рассказала нам, что сама задумывается о покупке гроба за $25 000 с зеленой обивкой, точно такой же, как тот, в котором был похоронен певец Джеймс Браун. Когда она скончается, этот гроб с ее телом должны поставить в заранее построенный наземный склеп. Такие гробы кардинально отличались от тех, что я видела в «Вествинде»: в последних были креповые подушки и бугристые матрасы, наполненные нарезанной бумагой для принтера, такой же, какую я подкладывала в лоток своей кошки.

В конце слайд-шоу профессор Диас показала нам фотографию самой грязной и покрытой копотью кремационной печи из всех, что я когда-либо видела. Паола нагнулась ко мне и прошептала:

– Почему эта печь выглядит так, словно она работает со времен холокоста?

– Думаю, это завуалированное предупреждение, – прошептала я в ответ.

– Да, типа: «Итак, кто-нибудь из присутствующих хочет быть сожженным, а не похороненным? Это место, где с вами будет покончено. Муа-ха-ха!»

Во втором семестре у нас началась практика бальзамирования, которой я так боялась. Много раз я была свидетелем процесса бальзамирования, однако мне вовсе не хотелось самой делать то же самое. Наш преподаватель носил галстук с изображениями библейских сцен и каждый раз, уходя из аудитории, он осенял нас крестом и верил, что мы как будущие бальзамировщики выполняем божью работу.

Было очевидно, что в традиционной похоронной индустрии мне не было места. Я ненавидела бальзамирование и защитный костюм, покрывающий тело с головы до ног, который мы обязаны были носить. Личные защитные костюмы, доступные только в мерзком светло-голубом цвете, делали студентов похожими на нечто среднее между звездами фильма про эпидемию смертельно опасной болезни и гномами с лишним весом. Еще больше, чем костюмы (понимаю, что это несерьезный повод для недовольства), меня раздражал тот факт, что тела, которые мы бальзамировали, принадлежали неимущим и бездомным из округа Сан-Франциско.

В зависимости от года в округе Сан-Франциско проживают до 80 000 бездомных мужчин и женщин. На улицах Лос-Анджелеса живет больше человек, чем в Нью-Йорке, Чикаго и Сан-Франциско вместе взятых. Всего в десяти минутах ходьбы от места показа мировых крупнобюджетных премьер находится район Скид Роу, палаточный городок бездомных мужчин и женщин, многие из которых являются душевнобольными и наркоманами.

Когда в Лос-Анджелесе умирает знаменитость, эта новость воспринимается невероятно шумно. Тело Майкла Джексона на пути в офис окружного коронера сопровождал вертолетный эскорт, а за его похоронами вживую и по интернету наблюдали сотни тысяч скорбящих. Его тело, подобно мощам средневековых мучеников, было святыней и объектом преклонения.

В Лос-Анджелесе пропасть между богатыми и бедными особенно велика.

С телами бездомных дело обстоит иначе. Они представляют собой гниющую обузу, от которой государству приходится избавляться за свой счет. Я хорошо знаю эти тела. На них студенты учатся бальзамированию.

Каждую неделю волонтер из колледжа отправлялся в окружной морг Лос-Анджелеса за трупами. Мы забирали наших жертв из особого холодильника (похожего на склеп), полного неопознанных тел. Когда сотрудник морга открывал дверь холодильной камеры, нашему взору открывались сотни одинаковых белых пакетов, которыми были забиты пять полок. Томас Линч, директор похоронного бюро, сравнил их со сперматозоидами из-за манеры сотрудников больниц и офисов коронеров обматывать пакеты вокруг ног усопшего. Это целый город мертвых тел, кладбище замороженных сперматозоидов.

В таком холодильнике мертвые ожидают своего часа. Проходят недели, а затем и месяцы, пока округ пытается найти кого-то, кто мог бы опознать тело. Когда время ожидания истекает, наступает пора оплаченной государством кремации. Рано утром, когда какая-нибудь старлетка вываливается пьяной из голливудского клуба, тела уже горят. Прах перекладывают в контейнер, помечают и отправляют на полку, представляющую собой все увеличивающееся в размерах кладбище, так как останки проводят там еще больше времени, чем тела в холодильнике. Они будут находиться там, пока государство наконец не признает, что неопознанный контейнер с прахом никто не собирается забирать.

В тяжелые экономические периоды количество неопознанных тел в крупных городах резко возрастает. Не все тела принадлежат бездомным и одиноким людям. Даже если сын любил свою мать, но лишился права выкупа на дом и был вынужден продать машину, то тело его матери может очень быстро превратиться из святыни в обузу.

Кладбище «Эвергрин» – это самое старое кладбище в Лос-Анджелесе, основанное в 1877 году. В его земле покоятся мэры, конгрессмены и даже кинозвезды. Раз в год на маленьком участке земли с коричневой травой и практически незаметной табличкой работники окружной службы Лос-Анджелеса копают глубокую яму. Туда они высыпают кремированные останки практически двух тысяч неопознанных тел, вследствие чего над экскаватором поднимается плотное серое облако пыли. Затем они заменяют верхний слой почвы и помечают участок табличкой, на которой указан год захоронения останков.

Некоторые тела по счастливой случайности попадают в колледж похоронного дела в Сайпресс, где они лежат на столах, со всех сторон окруженные толпой студентов-гномов в защитных костюмах. Мы провели первый семестр в лаборатории для бальзамирования, где учились искать артерии и вены, зачастую применяя метод проб и ошибок. Кто-то регулярно вскрывал бедро не в том месте и говорил: «Черт! Бедренная артерия на самом деле вот там». Если в первый раз у вас не получилось, режьте снова и снова.

Перед входом в лабораторию лежали стопки профессиональных журналов от компании «Додж» (никакой связи с автомобилями[82]), занимавшейся продажей химикатов для бальзамирования. В журналах было полно хитростей, которые можно было применить при использовании их продуктов.

«Наполняет! Утолщает! Укрепляет!»

«Драин»! Кожа, как сливки! Кожа – мечта!»

Компания продавала средства для склеивания кожи, ее увлажнения, обезвоживания, укрепления и отбеливания, предотвращения протекания тела, появления от него неприятного запаха и странного оранжевого оттенка на коже (вы понимаете, о чем я?); а также средства для завивки волос, макияжа лица и увлажнения губ.

Моей любимой была статья Тима Коллисона «Размышления о косметике на мертвых детях», в которой говорилось о макияже для детей. Статью сопровождали три очаровательные фотографии живого малыша (самого мистера Коллисона) и хорошо освещенный снимок запатентованного набора косметики для аэрографа от компании «Додж», идеального для использования на детях.

Если мы с вами похожи, то вы, вероятно, скажете: «Какой ужас! Я не думаю, что мертвым детям вообще нужен макияж». Однако мистер Коллисон не согласился бы с вами. По его мнению, профессионалы, «помещая крошечное тело в гроб, должны удостовериться, что оно выглядит максимально естественно».

В колледжах похоронного дела больше не говорят студентам, что бальзамирование необходимо для того, чтобы тело выглядело, как при жизни. В таком случае люди могут подумать, что усопший может восстать из мертвых. Теперь в похоронной индустрии предпочитают слово «естественно».

Бальзамировщики «придают телу естественный вид».

Согласно методу мистера Коллисона, первый шаг, предшествующий нанесению «естественного» детского макияжа, заключается в том, чтобы «законсервировать» ребенка: «Использование косметического химического вещества на увлажняющей основе для артериального введения, например, «Пласдопака» или «Кроматека», в сочетании с достаточным количеством вспомогательного химического вещества позволит добиться нужной степени консервации».

«Пладоспак» и «Хроматек» могут стать прекрасной подготовкой к нанесению макияжа, но пушистые волоски на лице новорожденного способны все испортить, поэтому ребенка лучше побрить. Однако будьте внимательны, «бритье младенца требует особой осторожности».

Не забывайте также, что поры на лице детей гораздо меньше, чем поры у взрослых. Вы можете попробовать использовать косметику на основе масел или парафина, но у вас ничего не выйдет. Из-за них лицо ребенка станет восковым и не будет выглядеть естественно. Опять нам встретилось это слово.

Для написания научных работ нам часто приходилось задавать вопросы «профессионалам похоронной индустрии». Моими профессионалами служили Майк и Брюс. Телефонные разговоры с ними заставляли меня задуматься о том, что я, возможно, ушла из «Вествинда» слишком рано. Даже после года работы там, в колледже для меня было очень много новой информации. Было крайне неблагоразумно с моей стороны покидать «Вествинд» в ритме вальса.

Больше всего я скучала по откровенным разговорам со своими коллегами. Когда я спросила Брюса, сразу ли «испортится» тело, если его не забальзамировать, он саркастически рассмеялся, несмотря на то что он сам давно занимался бальзамированием и преподавал его. «Представления о «протухании» тела слишком раздуты. Конечно, об этом стоит задуматься, если труп лежит среди амазонских дождевых лесов, где температура воздуха достигает 40 градусов. Однако в другой ситуации тело не сгниет за час. Дико, что похоронные бюро так это преподносят».

Колледж похоронного дела подорвал мое физическое здоровье.

Чем дольше ты делаешь то, во что не веришь, тем больше систем твоего организма сопротивляются.

Пролетали месяцы, а я все время мучилась от боли в горле, мышечных спазмов и язв во рту. Работая над созданием своего монстра, доктор Франкенштейн, подобно мне, «шел на все это хладнокровно и часто чувствовал глубочайшее отвращение»[83]. Я находилась в некомфортном для себя окружении, и, очевидно, просто глупо потратила деньги. Однако я бы не задумываясь отдала свои сбережения тому, кто даст мне возможность не ходить на уроки бальзамирования, но не вылететь при этом за неуспеваемость.

К счастью, я была не похожа на студентку, которой от колледжа становилось дурно. Эта женщина стояла на крыльце и с трясущимися руками курила одну сигарету за другой. Она часто рыдала во время экзаменов и дважды плакала во время лабораторных занятий: первый раз, когда она слишком резко вставила в стопу мужчины металлический отсасыватель, а второй – когда она прикрепляла кудрявые пряди к пластмассовой голове. Свою пластмассовую голову я назвала Мод. Моя одногруппница была далеко не так близка со своим муляжом головы.

Все больше и больше я поддерживала идею о похоронах дома и никогда не забывала о своей мечте иметь собственное похоронное бюро. Мечта о «La Belle Mort» переросла в фантазии о «Похоронном бюро в Л.А.». В моем похоронном бюро семьи могли бы смириться со смертью, омыть тело и одеть его, подобно тому, как люди делали это на протяжении тысяч лет. Родственники имели бы возможность остаться с телом, скорбеть об усопшем и заботиться о его теле в реалистичном окружении, где им оказывали бы поддержку. Такую идею нельзя было озвучивать в колледже, где нас убеждали в том, что бальзамирование необходимо для гигиеничности тела. Брюс и раньше рассказывал о том, что директоры похоронных бюро убеждают семьи в том, что тело несет угрозу для здоровья общества: их учили тому, что трупы опасны для общественного здоровья.

Тем не менее приблизилась к окончанию колледжа и успешно сдала экзамены, необходимые для того, чтобы стать лицензированным директором похоронного бюро в штате Калифорния.

Мои мечты об открытии собственного похоронного бюро были разрушены финансовыми реалиями.

Чтобы пойти в колледж, мне пришлось занять денег, и теперь мне не хватало капитала и, возможно, опыта, чтобы открыть собственное дело. Мне нужно было найти другую работу в похоронной индустрии.

Я могла отправиться в Японию, где бальзамировщики из США и Канады были очень востребованными специалистами. Дело в том, что бальзамирование пришло в Японию недавно, и там оно получило название «медицины смерти». Один канадский бальзамировщик, уехавший работать в Японию, рассказывал, как ему приходилось обматывать забальзамированный труп бинтами, чтобы все было похоже на медицинскую процедуру. Несмотря на то, что жизнь за границей казалась мне привлекательной, я не была к такому готова.

Профессор Диас сказала, что мне будет нелегко найти работу в крематории в Южной Калифорнии. Для выполнения подобной физической работы похоронные бюро могут «просто нанять иммигрантов». И хотя она не проявила ко мне особого участия, все же Диас была честна, передав мне то, что сказали ей владельцы крематориев.

На противоположном конце спектра смерти для меня находились места наподобие мемориального парка «Форест-Лон» – «Диснейленда смерти» и заклятого врага Джессики Митфорд. У «Форест-Лон» теперь было несколько филиалов по всей территории Южной Калифорнии. Все знали «Форест-Лон». Их рекламные щиты, на которых была изображена пожилая пара в белых одеждах, возвышались над Лос-Анджелесом. Смеясь, пожилые мужчина и женщина запрокинули головы; они держались за руки и шли по пляжу, освещенному лучами заходящего солнца, наслаждаясь своими «золотыми годами» и словно желая ненавязчиво напомнить вам (внизу щита была приписка крошечными буквами) о том, что вы можете обратиться в мемориальный парк, если вдруг задумаетесь о своих похоронах.

Группа представительниц «Форест-Лон» заполонила фойе колледжа похоронного дела в Сайпресс. Предполагалось, что это будет ярмарка вакансий, однако с ярмарочным элементом возникли проблемы, так как единственными присутствующими работодателями были люди из «Форест-Лон». Одна из представительниц обратилась к нашей выпускной группе: «Наш основатель, Хьюберт Итон, был революционером! Разумеется, вы уже слышали обо всех замечательных переменах, которые произошли в похоронной индустрии благодаря ему. Это великолепное место работы. У нас так много преимуществ. Из нашей компании люди уходят только на пенсию».

Женская армия представительниц «Форест-Лон» выглядела, как описанная Ивлином Во «новая раса изысканных, дружелюбных и ответственных юных леди», которых он в США встречал повсюду. Эти женщины с пустыми взглядами были одеты в серые костюмы. При взгляде на них я вспоминала о семье Мэнсона. Семья Итона пришла сюда, чтобы набрать новых членов в свою прекрасную бригаду смерти.

Заполнив их огромную анкету, я заставила себя ждать в очереди, пока представительницы «Форест-Лон» проводили собеседование с несколькими студентами мужского пола. Женщины даже не пытались скрыть свои предпочтения.

– Я ищу работу консультанта по приготовлениям. У меня есть опыт в этой сфере, – начала я.

– Мы называем эту должность «мемориальный консультант», и у нас нет такой вакансии, – проворковала одна из представительниц. – Хотите ли вы заниматься бальзамированием?

– Эм, нет.

– Тогда, возможно, вас заинтересует наша рабочая программа для студентов. Студенты могут работать у нас неполный день; они присутствуют на службах, дают указания семьям и так далее. О! Да тут сказано, что вы выпускаетесь в этом году, так что вас это не заинтересует.

– О нет, мне это интересно! Я очень хочу работать в вашей компании, – сказала я максимально воодушевленно, сглатывая желчь, подступившую к горлу. Остаток дня я чувствовала себя ужасно.

На протяжении следующего месяца я подавала резюме во всевозможные компании, хотя прекрасно понимала, что мечтаю снова оказаться в окопах и работать с настоящими телами, настоящей скорбью и настоящей смертью. Я получила ответ из двух организаций: из крематория и очень престижного объединения морга с кладбищем. В итоге я решила прийти на оба собеседования в своем лучшем виде, позволив судьбе сделать выбор за меня.

Фургон с телами

Кладбище было гламурным, в духе эпохи Старого Голливуда. Это был не «Форест-Лон», но нечто похожее. Когда я проходила через декоративные ворота, то чувствовала себя так, словно восхожу на гору Олимп. На вершине холма стоял особняк с белыми колоннами, рядом с которым располагался двенадцатиуровневый фонтан. Это была страна чудес, где одни похороны могли обойтись в десятки тысяч долларов.

Мне предстояло собеседование с генеральным директором фирмы на вакантную должность распорядителя похорон. Через несколько минут он зашел в фойе с тарелкой шоколадного печенья. Сопровождая меня к лифту, генеральный директор сказал: «Угощайтесь печеньем. Возьмите штучку». Отказаться было бы невежливо. Боясь, что у меня в зубах застрянут кусочки шоколада, я продержала эту сладкую ношу в руке на протяжении всего собеседования.

Выйдя из лифта, мы прошли в его кабинет, огромные окна которого выходили на смертельную утопию. Директор произнес 30-минутный монолог о плюсах и минусах своей организации. Меня могли взять на работу распорядительницей похорон, но он сразу меня предупредил: «Не удивляйтесь, если семьи покойных будут с вами обращаться, как с дворецким. Здесь вы, как бы помягче выразиться, прислуга».

Я бы организовывала похороны для всех, кроме знаменитостей. Этим директор занимался лично. «Понимаете, – сказал директор, – когда в прошлом месяце умер [не будем называть имя], новость о его похоронах просочилась в прессу. Конечно, папарацци заполонили все пространство у ворот. Мне такая публичность нужна не больше, чем кулак в заднице, если вы меня понимаете. Сейчас я сам занимаюсь знаменитостями».

Это не была работа моей мечты, но кладбище хотя бы не принадлежало крупной похоронной корпорации. Что мне пришлось по душе, так это обещание директора, что мне не придется ничего навязывать семьям: более дорогие гробы, роскошные службы, красивые позолоченные урны. Также мне не нужно было говорить: «Вы уверены, что ваша мама не хотела бы гроб из розового дерева? Разве она не заслуживает достойного последнего пути?», чтобы получить премию. В итоге я решила, что это неплохое место, где я смогу зализать раны после колледжа похоронного дела.

После того, как директор сказал мне, что я принята на работу, он попросил меня заполнить форму W-9[84] и показал мне мое новое рабочее место. После этого он пропал на месяц. Я ошибочно предположила, что его речь про «кулак в заднице» означала, что я уже стала частью команды. Очевидно, в организации нашлись люди, куда более приближенные, чем я, потому что в конце концов я получила вежливое письмо от секретаря директора, в котором говорилось, что они решили нанять вместо меня сотрудника из их же компании.

Мое второе собеседование было в крематории, похожем на огромный «Вествинд». Это была настоящая фабрика по утилизации тел: в год в этом крематории сжигали тысячи тел. Его управляющим был Клифф, мужчина, который разговаривал так же монотонно, как Майк, из-за чего я начала верить, что такая манера разговора является необходимым требованием на занимаемой этими людьми должности. Он тоже относился к работе очень серьезно; этот мужчина построил крематорий такого размера, что в нем можно было содержать скаковых андалузских лошадей, которые были его настоящей страстью. В итоге я получила эту работу.

Однако я заняла должность не оператора кремационной печи, а водителя транспортного средства для перевозки тел. Большинство крематориев получают тела в количестве от одного до четырех за один раз, в зависимости от их источника. Мой фургон, высокий дизельный «Додж Спринтер» со встроенными полками, мог уместить сразу 11 тел. В него вошло бы и 12, но тогда одно тело должно было лежать под углом.

Каждый день я ездила туда-сюда по Южной Калифорнии: в Сан-Диего, Палм-Спрингс, Санта-Барбару, забирала тела и отвозила их обратно в крематорий. Мой рабочий день заключался в том, чтобы забирать тела, загружать их в фургон и развозить.

На новой работе я уже не была королевой своего собственного маленького бала, как это было в «Вествинде». Я была лишь деталью паззла, обычным работником. Моя должность была продуктом влияния Джессики Митфорд, результатом растущей популярности ее взгляда на прямую кремацию. Калифорния вновь стала лидером в этом новом способе смерти, как это было с «Форест-Лон», Митфорд и «Бэйсайд Кримэйшен».

В крематории трудились трое молодых латиноамериканцев из Восточного Лос-Анджелеса. Они посменно работали круглыми сутками (и по выходным тоже), сжигая тела в гигантских печах, пламя в которых никогда не гасло. Среди них был хороший и милый Мануэль, который всегда помогал мне выгружать тела из фургона в конце дня; плохой татуированный Эмильяно, все время напоминавший мне о том, что хочет обрюхатить белую девушку, и противный Рики, подстерегавший меня в одной из холодильных камер и угрожающий, если тела были разложены не так, как ему было удобно.

Поток тел, которые необходимо было забрать, никогда не прекращался. Однажды в рождественский сочельник мне позвонила женщина из больницы в Сан-Диего: «Кейтлин, у нас накопилось слишком много тел. Ты нужна нам сегодня же». Так, в середине ночи, пока другие нежились в кроватках и смотрели сны, я поехала из Лос-Анджелеса в Сан-Диего и обратно, как печальный Санта-Клаус с еще более печальным грузом. «Тела были заботливо убраны в холодильник с надеждой, что фургон скоро прибудет…»

Единственное преимущество, которое было у меня как у капитана ковчега с телами, это время для размышлений. Так как каждый день мне приходилось проезжать более 500 км, у меня было много времени, чтобы думать. Иногда я слушала аудиокниги («Моби Дик» на 18 CD-дисках, спасибо большое). В другие дни я включала христианское радио, которое начинало хорошо ловить, как только я выезжала из Лос-Анджелеса. Однако чаще всего я думала о смерти.

В каждой культуре есть связанные со смертью ценности. Эти ценности передаются из поколения в поколение в форме сказок и мифов и рассказываются детям задолго до того, как они становятся достаточно взрослыми, чтобы что-то запоминать.

Убеждения, с которыми ребенок вырастает, образуют каркас, на котором основывается жизнь человека.

Потребность в смысле объясняет, почему одни верят в сложную систему перерождения душ; другие считают, что приношение в жертву определенных животных в определенный день позволит собрать богатый урожай; третьи убеждены в том, что конец света наступит, когда на Землю прибудет корабль, построенный из неостриженных ногтей мертвых, и привезет армию мертвецов, которой нужно будет сразиться с богами. (Норвежская мифология всегда останется самой жесткой, прошу прощения).

Однако есть нечто очень пугающее (или очень захватывающее, смотря с какой стороны посмотреть) в том, что происходит с нашими ценностями.

В истории человечества еще не было времени, когда культура настолько отдалилась бы от традиционных методов захоронения тела и верований, окружающих смерть. Были времена, когда людям приходилось нарушать традиции по необходимости, например, если смерть наступала на поле боя в другой стране. Однако чаще всего, когда человек умирал, с его телом поступали так же, как с телами его родителей. Индусов кремировали, богатых египтян хоронили вместе с их органами в вазах, викингов хоронили на кораблях.

Сегодня культурной нормой для американцев считается либо бальзамирование и последующее захоронение, либо кремация. Однако культура и верования больше не обязывают нас делать это.

На протяжении всей истории похоронные ритуалы, вне всяких сомнений, были связаны с религиозными верованиями. Однако современный мир становится все более светским. Самой популярной религией в Америке постепенно становится «отсутствие религии»: к атеистам относят себя практически 20 % населения страны.

Даже глубоко верующие люди признают, что ранее важные для них посмертные ритуалы со временем утратили свою значимость.

В современном мире мы без всяких ограничений можем придумывать ритуалы, которые будут отвечать требованиям сегодняшней жизни. Свобода волнует, но одновременно воспринимается как ноша. Мы не можем жить, не выстраивая отношений с фактом собственной смертности; границы светских способов общения со смертью будут расширяться с каждым годом.

Со временем я начала выкладывать в интернет эссе и манифесты от имени «Ордена хорошей смерти», пытаясь отыскать людей, которые разделили бы мое стремление к переменам. Одним из таких людей стала Джэ Рим Ли, дизайнер и художница, окончившая Массачусетский технологический институт. Она создала полный костюм для похорон, который можно отнести к моде ниндзя: на черной ткани виднеется древовидный узор из белых нитей. Ли изготовила нити из спор грибов, которые должны поглощать человеческое тело. Работая над костюмом, Ли «скармливала» грибам кусочки собственной кожи, волос и ногтей. Хотя это может напомнить о мире будущего из «Зеленого сойлента»[85], Ли учит грибы одновременно очищать человеческое тело от токсинов и разлагать его. После просмотра ее работы в Центре искусств и архитектуры в Лос-Анджелесе мы с Ли купили по тако[86] и несколько часов проговорили на скамейке на автобусной остановке. Мне было радостно пообщаться с человеком, заинтересованным в расширении границ современных способов захоронения, а ей было приятно, что представитель современной похоронной индустрии может с удовольствием выслушать ее идеи. В итоге мы пришли к выводу о том, что люди должны научиться принимать факт собственного неминуемого разложения. Ли подарила мне ведерко плотоядных грибов, которым я пыталась сохранить жизнь, но у меня ничего не получилось. Полагаю, я давала им недостаточно плоти.

На протяжении тех лет, что я работала в «Вествинде» и училась в колледже похоронного дела, я боялась публично обсуждать отрицание смерти в нашей культуре. Интернет – не самое доброе место, особенно для молодых женщин. Мой веб-сериал «Спроси сотрудника похоронного бюро» набирает столько негативных комментариев, что их чтение заняло бы целую жизнь. Да, джентльмены, я понимаю, что из-за меня ваш пенис охватывает трупное окоченение. Однако со мной не согласно не только анонимное быдло: работники похоронной индустрии не всегда в восторге от моего стремления поделиться с другими тем, что они считают «закулисными» фактами, знать которые достойны лишь они сами. «Я понимаю, что она веселится, но так как в похоронной индустрии нет места веселью, я бы не доверил ей своего любимого человека». Национальная ассоциация работников похоронной индустрии, крупнейшая профессиональная ассоциация в этой сфере, до сих пор никак не комментирует мою деятельность.

Однако по мере того, как я становилась смелее, люди начали выходить из тени. Подниматься из могил, если хотите. Сотрудники похоронных бюро, работники хосписов, исследователи, режиссеры и художники захотели выяснить, какую роль играет смерть в нашей жизни.

Я писала множество писем, иногда совершенно неожиданных для себя. Одним из моих адресатов был доктор Джон Тройер, профессор центра Смерти и общества при Университете в Бате. Доктор Тройер, чья диссертация называется «Технологии человеческого тела», изучает крематории, которые сохраняют излишнее тепло, образующееся в процессе кремации, и применяют его для других целей, например, отапливания других зданий или, как это делал один из крематориев в Вустершире, обогрева местного бассейна, сохраняя налогоплательщикам £14 500 в год. Это позволяет сделать процесс кремации, при котором на одно тело уходит столько же энергии, сколько на 800-километровую поездку на машине, более экономичным. К счастью, доктор Тройер хотел побеседовать со мной, несмотря на то, что в теме моего электронного письма было написано: «От девочки-фанатки!»

Когда окружаешь себя единомышленниками, жить становится намного легче.

Находя единомышленников, я испытывала облегчение. Это позволяло побороть предрассудки и справиться с отчужденностью. Моими единомышленниками стали те, кто не боялся изменить отношения со смертью, сдернуть саван с нашего восприятия смерти и приняться за тяжелую работу, убеждая других взглянуть в лицо неизбежности.

Эта работа поглотила мое внутреннее «я». Внешне я все еще была водителем фургона с телами. Три раза в неделю я возила по 11 тел из Сан-Диего по автомагистрали I-5, каждый раз проходя через иммиграционный контрольно-пропускной пункт.

Мой большой белый фургон без опознавательных знаков выглядел гораздо более подозрительно, чем остальные «Приусы» и «Вольво» в очереди. К моему удивлению, мне хотелось, чтобы меня остановили: это внесло бы хоть какое-то разнообразие в мой рабочий день. В своей голове я представляла возможную сцену следующим образом:

– У вас там нет незаконных иммигрантов, милочка?

– Нет, там нет иммигрантов, офицер. Просто 11 человек, – ответила бы я и, протирая стекла солнцезащитных очков, добавила бы: – Бывшие граждане США.

– Бывшие?

– О, они мертвы, офицер. На самом деле мертвы.

К сожалению, каждый раз, когда офицер видел за рулем молодую белую женщину, он делал рукой знак, чтобы я проезжала. Я могла бы незаконно провезти сотни мексиканцев в картонных коробках. Я могла бы быть наркодилером. Тогда я давно бы уже разбогатела.

Так как я очень много времени проводила за рулем, моим главным страхом было попасть в аварию, разбиться на автостраде. Я представляла, как двери моего фургона распахиваются и из них вылетают 11 пассажиров. Среди паники и хаоса появляется полиция. 11 жертв: но почему тогда эти люди такие холодные и у них нет никаких признаков травм?

Как только дым рассеивается и полицейские понимают, что все эти люди были мертвы еще до аварии, я становлюсь интернет-мемом: моя маленькая голова гримасничает в созданном в «Фотошопе» торнадо из тел в стиле «Волшебника страны Оз»[87].

Однако каждый день мы с 11 телами благополучно возвращались в крематорий. Когда я парковалась на заднем дворе, Эмильяно играл на аккордеоне, а из стереосистемы в его «Кадиллаке» раздавалась нортенья[88]. Саундтрек[89] к моей разгрузке фургона.

Однако в тот день, когда я чуть не умерла, я была не в фургоне. Я ехала на своем старом «Фольксвагене» вдоль Солтон-Си в Калифорнии. Солтон-Си – это созданное человеком соленое озеро, расположенное в пустыне Южной Калифорнии. В 1960-х годах появилась идея превратить его в туристическое место, так называемую альтернативу Палм-Спрингс. Сегодня вместо мартини, гавайских рубашек и водных лыж там можно увидеть невыносимо зловонное коричневое болото, вокруг которого стоят брошенные дома на колесах. Из-за массовой гибели рыб береговая линия усеяна телами рыб и пеликанов. Приятный хруст песка под ногами обусловлен тысячами кусочков сухих костей. Я проделала четырехчасовой путь из Лос-Анджелеса, чтобы посетить этот памятник разрушению. Некоторые считают извращением посещение такого рода мест, но мне нравится видеть, как природа объявляет войну человеческой надменности и внедрению людей в те места, которые не предназначены для обитания в них человека.

Двигаясь по северному берегу Солтон-Си, достигающему 55 км в длину, я увидела на обочине дороги мертвого койота. Это не был один из маленьких и похожих на собаку койотов, которые водятся в Лос-Анджелесе: это был крупный зверь с почерневшим языком и раздутым животом. Я развернула автомобиль и возвратилась, чтобы осмотреть его, не испугавшись подозрительных местных жителей в грузовиках и на квадроциклах.

Возможно, койот был предзнаменованием. Койот и/или кладбище рыб на Солтон-Си. И/или пожилые женщины в гольф-карах, одетые в розовые костюмы от «Джуси Кутюр». Возможно, это все были дурные предзнаменования.

Стемнело еще до того, как я выехала в Лос-Анджелес. Четыре полосы автомагистрали I-10, проходящей через Палм-Спрингс, были заполнены воскресными кутилами, возвращающимися домой. Я ехала на своем «Фольксвагене» по крайней левой полосе на стабильной скорости 120 км/ч. Заднюю левую часть автомобиля начало потрясывать, и я услышала глухой хлопок: шина лопнула. Я включила поворотник, чтобы выехать на среднюю полосу, расстраиваясь из-за своей невезучести.

Однако оказалось, что проблема была не только в спущенной шине: подшипник отошел и все колесо начало болтаться. В конце концов, вылетели болты и колесо с ними, оставив зияющую дыру вместо себя.

Машина завертелась на трех колесах, выйдя из-под контроля. Автомобиль вращался вдоль четырех полос дороги, оставляя после себя петушиный хвост искр, так как оголенный металл царапал асфальт. Казалось, что время замедлилось, пока «Фольксваген» выступал на автомагистрали со своим смертельно опасным танцем. Внутри машины была абсолютная, пульсирующая тишина. Словно в тумане я видела огни проезжающих мимо автомобилей; владельцы машин не обращали на меня внимания, словно я по волшебству стала невидимой.

Моим главным страхом была не утрата контроля и не разрушительное одиночество современного мира, а то, что буддисты и средневековые христиане называли «плохой смертью»: смертью, к которой невозможно подготовиться. В современном мире она воплощается в виде тел, разорванных на части при звуках скрипящего металла. Такая смерть не дает возможности сказать близким, как сильно вы их любите, не оставляет времени привести в порядок дела и озвучить предпочтения относительно похорон.

В то время как машина вращалась, а я крутила руль, чтобы хоть как-то попытаться восстановить контроль, мой разум был далеко оттуда. Сперва голос сказал: «Ах, ну вот и все», а затем я ощутила умиротворение. Заиграла «Лунная соната», и я стала видеть все, что происходит вокруг, словно в замедленной съемке. Было не страшно. Пока автомобиль вертелся, я поняла, что эта смерть не будет плохой. Четыре года работы с усопшими и их близкими сделали этот момент трансцендентным. Мое тело расслабилось в ожидании сильного удара, которого так и не последовало.

Я врезалась в грязевой холм, стоящий у края автомагистрали. Я смотрела на проезжающие мимо машины, сидя с поднятой головой, прямой спиной и живая. Автомобили пролетали мимо меня с бешеной скоростью, и я понимала, что любой из них (или сразу многие) могли врезаться в меня, пока я кружилась на дороге. Но этого не произошло.

Когда-то я боялась, что мое тело будет разорвано на куски. Но не теперь. Мой страх расчленения был порождением страха потери контроля. В той ситуации контроль был мной полностью утрачен, но я при этом была совершенно спокойна.

Искусство умирать

На германской гравюре середины XV века, названной «Триумф над соблазном», изображен мужчина, лежащий на своем смертном одре. Его окружают посланники небес и преисподней, которые борются за его смертную душу. Демоны со свиными рылами, когтями и круглыми брюхами приближаются к постели умирающего, чтобы утащить его в огненный ад. Над мужчиной парят ангелы и распятый Иисус; они забирают крошечное подобие человека (предположительно душу) в рай. Несмотря на происходящую вокруг суету, умирающий мужчина выглядит умиротворенным и изнутри наполненным дзэном. Легкая ухмылка словно говорит зрителю о том, что он думает: «А, смерть пришла. Я понял».

Возникает вопрос: как стать тем парнем, который совершенно спокойно смотрит в глаза своей смерти и готов ко всему, что последует дальше?

Эта гравюра на дереве является представительницей популярного в Позднем Средневековье жанра «Ars Moriendi», что в переводе означает «искусство умирать». «Ars Moriendi» – это название двух текстов, которые учили христиан умирать хорошей смертью, искупать смертельные грехи и попадать в рай. Взгляд на смерть как на искусство или практику, а не на лишенный эмоций биологический процесс, способен воодушевить многих.

В современном обществе нет учебника по искусству умирания, поэтому я решила написать его сама. Он ориентирован не только на верующих, но и на растущее число атеистов, агностиков и тех, кто еще не определился по поводу своей «духовности». Для меня хорошая смерть предполагает готовность к ней: нужно привести дела в порядок и сказать людям добрые и не очень слова, которые должны быть сказаны. Хорошая смерть должна наступить, пока я все еще нахожусь в сознании и ясном уме; она также означает уход из жизни без излишних страданий и боли. При хорошей смерти человек должен принять ее как нечто неизбежное, а не бороться с ней, когда она придет. Это мое понимание хорошей смерти, но, как сказал легендарный психотерапевт Карл Юнг: «Мои мысли о смерти вам не помогут».

Свои отношения со смертью можете выстроить лишь вы сами.

Недавно во время полета из Лос-Анджелеса в Рино я сидела в самолете рядом с японцем средних лет. Он читал профессиональный журнал «Темы о геморрое», на обложке которого были большие фотографии рассеченных анальных проходов. Журналы для гастроэнтерологов не имеют ничего общего с метафорическими изображениями закатов и горных пейзажей на обложке. Я же читала профессиональный журнал, на обложке которого было написано «О разложении!». Мы посмотрели друг на друга и улыбнулись, поняв, что чтиво каждого из нас не рассчитано на широкую публику.

Он представился врачом и профессором медицинского университета, в то время как я назвала себя сотрудником похоронного бюро, который пытается вовлечь большее число людей в разговоры о смерти. Когда он узнал, над чем я работаю, то сказал: «Я рад, что вы не боитесь озвучивать это. К 2020 году в мире будет огромный недостаток врачей и медсестер, но никто не хочет говорить об этом».

Посреди жизни мы окружены смертью – уже только рождаясь, с каждым днем мы начинаем медленно умирать.

Мы знаем, что media in vita in morte sumus, «посреди жизни мы окружены смертью». В конце концов мы становимся ближе к смерти уже в день нашего появления на свет. Благодаря достижениям в области медицины большинство американцев проведут последние годы своей жизни, умирая активно. Наиболее быстрорастущий сегмент населения США составляют люди старше 85 лет, которых я обычно называю агрессивно пожилыми. Если вам исполняется 85, высок шанс не только того, что вы живете с деменцией или каким-либо смертельным заболеванием, но и присутствует 50 % вероятность, что вы будете доживать последние годы в доме для престарелых. Здесь встает вопрос о том, чем определяется хорошая жизнь: продолжительностью или качеством. Такое постепенное угасание было не характерно для прошлых столетий, когда люди умирали быстро, часто за один день. На посмертных дагерротипах[90] 1800-х годов запечатлены свежие, молодые и, словно живые на вид, мертвые люди, многие из которых были жертвами скарлатины и дифтерии. В 1899 году менее 4 % населения США составляли люди старше 65 лет, не говоря уже о тех, кому было за 75. Теперь же смерть наступает после нескольких месяцев или даже лет угасания. Медицина дала нам «возможность» присутствовать на наших собственных поминках.

Однако это постепенное увядание обходится невероятно дорого. Многие тела выглядят неприятно. Трупы с отрубленными головами, мягко говоря, ужасны, как и те, что были вытащены из воды спустя несколько дней после утопления: их зеленая кожа сходит пластами. Однако пролежни вселяют особый психологический страх. Как правило, прикованных к постели людей необходимо переворачивать каждые несколько часов. Такого пациента, словно блин, переворачивают с боку на бок, чтобы вес его тела не вдавливал кости в ткани и кожу, нарушая циркуляцию крови. Без поступления крови ткани начинают разрушаться. Пролежни появляются, когда человека оставляют лежать в постели продолжительное время, что часто случается в домах престарелых, где недостаточно персонала.

Без движения человек в буквальном смысле начинает разлагаться при жизни: его заживо съедает собственная некротическая ткань. Одно такое тело, которое поступило в «Вествинд», я запомню на всю свою жизнь. Это была 90-летняя афроамериканка, которую привезли из неблагополучного дома престарелых, где пожилых людей, не прикованных к постелям, держали в загонах, и им оставалось только безрадостно смотреть в стену. Когда я перевернула женщину, чтобы омыть ее сзади, я увидела зияющую гноящуюся рану размером с футбольный мяч на месте ягодиц. Ее можно было сравнить с открытыми воротами ада. Через такую рану можно заглянуть в мрачное будущее.

У нас нет (и не будет) возможности обеспечивать должный уход за очень пожилыми людьми, хотя мы и настаиваем на том, чтобы врачи поддерживали их жизнь. Позволить им умереть, значило бы признать поражение предположительно безупречной современной системы здравоохранения.

Хирург Атул Гаванде написал скандальную статью, опубликованную в журнале «Нью-Йоркер»: «Сегодня есть дюжины бестселлеров о старении, но все они имеют названия вроде «Моложе с каждым годом», «Фонтан молодости», «Без возраста», «Сексуальные годы». То, что мы отводим глаза от реальности, обходится нам очень дорого. Мы откладываем перемены, которые необходимы обществу. …Через 30 лет в мире будет столько же людей старше 80, сколько детей младше пяти лет».

Год за годом гастроэнтеролог и профессор, сидевший рядом со мной в самолете, встречал новые группы студентов, страшно напуганных фактом собственной смертности. Хотя доля пожилого населения постоянно растет, мой сосед годами боролся за то, чтобы ввести в медицинских учебных заведениях больше часов по гериатрии (наука о болезнях и их лечении у пожилых), и получал один отказ за другим. Студенты просто не хотят выбирать гериатрию в качестве специализации: зарплаты в этой сфере слишком низкие, а работа очень тяжелая. Не удивительно, что медицинские университеты выпускают пластических хирургов и радиологов в огромном количестве.

Гаванде писал: «Я спросил Чада Боулта, профессора гериатрии в Школе общественного здоровья им. Джона Хопкинса, что можно сделать, чтобы в нашей стране стало достаточно специалистов по гериатрии. Он ответил, что уже слишком поздно и сделать ничего нельзя».

Я была впечатлена тем, что мой сосед врач (свою роль сыграл и дух товарищества) избрал такой открытый подход к проблеме. Он сказал:

– Я говорю умирающим пациентам, что могу продлить им жизнь, но я не всегда способен вылечить их. Если они выбирают продление жизни, то всегда обрекают себя на боль и страдания. Я не хочу быть жестоким, но они должны понимать свой диагноз.

– Ваши студенты хотя бы учатся этому у вас, – сказала я с надеждой.

– Да, но есть одна проблема: мои студенты даже не хотят оглашать смертельный диагноз. Мне всегда приходится уточнять, объяснили ли они диагноз пациенту.

– Даже если кто-то умирает, то они просто умалчивают об этом? – спросила я, придя в шок.

Он кивнул.

– Они не хотят признавать свою собственную смертность. Они лучше в восьмой раз сдадут экзамен по анатомии, чем столкнутся с умирающим человеком. Что касается врачей моего возраста, то они ведут себя еще хуже.

Моей бабушке Люсиль Кейпл было 88 лет, когда ее разум отключился, несмотря на то что формально она прожила до 92. Она пошла в уборную в середине ночи и упала, ударившись головой о журнальный столик, в результате чего у нее образовалась субдуральная гематома (скопление крови в области мозга). После нескольких месяцев в реабилитационном центре, где ее соседкой по комнате была Эдельтраут Чанг (я упоминаю ее только потому, что это самое странное имя из всех, что я когда-либо слышала), бабушка вернулась домой. Однако она уже не стала прежней: черепно-мозговая травма превратила ее в чудачку.

Без медицинского вмешательства «туту» (гавайское слово, обозначающее «бабушка») умерла бы вскоре после получения травмы. Однако этого не произошло. До того, как ее разум помутился, она просила: «Пожалуйста, не дайте мне так закончить». Вопреки своему желанию бабушка оказалась в ужасном состоянии между жизнью и смертью.

После получения субдуральной гематомы бабушка рассказывала длинные вымышленные истории о том, как она упала и ударилась. Вот моя любимая история: администрация Гонолулу попросила ее покрасить стены у входа в мэрию. Пока она вела веселую команду маляров на выполнение задания, ветка мангрового дерева оторвалась и упала на бабушку, придавив ее к земле.

Одним памятным для меня вечером бабушка решила, что мой папа, которого она знала 40 лет, был ремонтником, задумавшим украсть ее драгоценности. По словам бабушки, мой дедушка, который умер за несколько лет до этого от болезни Альцгеймера, навещал ее после смерти, чтобы поделиться новостями с того света. Бабушка утверждала, что правительство приказало убить деда, потому что только ему была известна настоящая причина, по которой дамбы не справились с напором воды во время урагана «Катрина».

«Туту» была крепким орешком: она пила мартини и курила до самой смерти, и, несмотря на это, ее легкие были розовыми, как попка младенца (не самый типичный результат). Она росла на Среднем Западе во время Великой депрессии и была вынуждена носить одну и ту же юбку и блузку весь год. Когда они с дедушкой поженились, они жили по всему миру от Японии до Ирана, а затем обосновалась на Гавайях в 1970-х. Их дом был всего в одном квартале от нашего.

Остаток жизни после инцидента бабушка провела в своей квартире в деловом квартале города, живя, как царица Савская. Круглосуточно за ней ухаживала самоанка[91] по имени Валери, чья доброта граничила со святостью. Даже на закате жизни бабушки, когда ее сознание все сильнее затуманивалось, Валери каждое утро поднимала «туту» с постели, мыла ее, одевала (никогда не забывая о жемчужном ожерелье) и выводила на прогулку по городу. Когда бабушка плохо себя чувствовала и не могла выйти из дома, Валери с любовью снабжала ее сигаретами и включала CNN.

Печальная правда заключается в том, что большинство людей, доживающих до очень пожилого возраста, далеко не так счастливы, как была моя бабушка: у нее было достаточно сбережений, заботливая сиделка и регулируемая ортопедическая кровать, которая запоминала форму тела. В этом заключается одна из причин, по которым так важно открыто говорить о смерти. «Туту» – исключение, которое только доказывает печальное правило. Так как растущая армия стариков напоминает нам о собственной смертности, мы стараемся не обращать на пожилых людей внимания. Большинство женщин преклонного возраста (наш пол представляет абсолютное большинство стариков) на закате жизни оказываются в переполненных домах престарелых, ожидая конца в мучительной пассивности.

Не говоря с близкими о смерти, их нежелании быть реанимированными и похоронных предпочтениях, мы только способствуем их печальному будущему и унылому настоящему. Вместо того, чтобы открыто поднять вопрос о достойных способах ухода из жизни для смертельно больных, мы терпимо относимся к случаям, подобным тому, что произошел с Ангелитой, вдовой из Окленда. Она надела на голову целлофановый пакет, потому что была не в силах терпеть страшную артритическую боль в ее деформированных суставах. Другой пример: Виктор из Лос-Анджелеса повесился в своей квартире после третьего безуспешного курса химиотерапии. Тело Виктора обнаружил его сын. Нельзя забывать и о бесчисленном количестве тел с пролежнями, которые причиняют мне больше душевной боли, чем тела детей и самоубийц. Когда такие тела поступают в похоронное бюро, единственное, что я могу сделать, это выразить свое сочувствие родственникам и пообещать продолжить работать над тем, чтобы наша культура молчания не лишала людей возможности достойно уйти и жизни.

Многие люди хотят во что бы то ни стало продлевать свою жизнь, даже понимая, что их смерть будет долгой и мучительной. Ларри Эллисон, третий богатейший человек в США, вложил миллионы долларов в исследование, целью которого был поиск способов продления жизни. Эллисон сказал: «Смерть очень меня злит. Она для меня не имеет никакого смысла». Превратив смерть в своего врага, он считает, что мы должны развивать медицинские технологии, чтобы сделать жизнь вечной.

Не удивительно, что людьми, одержимыми увеличением продолжительности жизни, в основном являются богатые белые мужчины. Мужчины, которые всю жизнь были окружены привилегиями, считают, что эти привилегии должны неограниченно расширяться. Я даже была на свидании с одним из них, кандидатом наук в области вычислительной биологии из Университета Южной Калифорнии. После университета Исаак начал работать в сфере физики, но затем сменил направление, выяснив, что биологически человек не обязан стареть. Возможно, «выяснив» – слишком громкое слово. «Мне пришла в голову идея о том, что, применив принципы физики и биологии, мы можем создать и поддерживать состояние вечной молодости. Но когда я понял, что над этим уже работали другие люди, я расстроился», – сказал мне Исаак без доли иронии, поедая сэндвич с органической курицей.

Несмотря на то, что раньше Исаак хотел стать рок-звездой и подумывал написать великий роман, теперь он черпал вдохновение в митохондриях, клеточной смерти и идее замедления процесса старения до темпа улитки. Однако я подготовилась к свиданию. «Земля и так перенаселена, – сказала я. – В мире достаточно нищеты и разрушений; ресурсов не хватает даже на тех, кто живет на планете сейчас, а что тогда будет, если все будут жить вечно. Несчастные случаи со смертельным исходом все равно нельзя будет предотвратить. Такая смерть в 22 года будет еще более трагической для человека, который должен был прожить до 300 лет».

Исаака это нисколько не тронуло. «Это не для других людей, – объяснил он. – Это для меня. Мысль о том, что мое тело будет разлагаться, вселяет в меня ужас. Я не хочу умирать. Я хочу жить вечно».

Кажется, что смерть лишает нашу жизнь всякого смысла, но в действительности именно она является нашим главным вдохновителем. Кафка сказал: «Смысл жизни в том, что она заканчивается».

Смерть – это двигатель, который заставляет нас быть активными, дает нам стимул достигать целей, учиться, любить и творить.

Философы говорили об этом на протяжении тысяч лет так же громко, как мы сейчас старательно игнорируем это из поколения в поколение. Исаак стремился стать доктором наук, расширить границы науки и писал музыку благодаря вдохновению, источником которого была для него смерть. Если бы он знал, что будет жить вечно, то, скорее всего, он вел бы скучную, обыденную жизнь, лишенную всякой мотивации.

Главные достижения человечества появились на свет из-за дедлайнов, установленных смертью.

Исаак не понимал, что действовать его побуждала смерть, которую он так старательно стремился победить.

Утром, когда мне сообщили по телефону о смерти бабушки, я была в крематории в Лос-Анджелесе и помечала урны с прахом. После года вождения фургона с телами меня перевели на работу в похоронное бюро, которым я теперь заведовала. Теперь я работала с семьями и согласовывала похороны и кремации с врачами, офисом коронера и окружной организацией по выдаче свидетельств о смерти.

Зазвонил телефон; на другом конце провода была моя мама: «Только что звонила Валери. Она в истерике. Она сказала, что бабушка не дышит. Думаю, она умерла. Раньше я знала, что нужно делать, но теперь растерялась. Я не знаю, что делать».

Остаток утра я провела, разговаривая по телефону с другими членами семьи и похоронным бюро. Я делала все то же самое, что и каждый день на работе, однако теперь это была моя бабушка, которая раньше жила всего в одном квартале от меня, поддерживала меня во время учебы в колледже и ласково называла «Булочка Кейти».

Пока они ждали работников похоронного бюро, Валери выпрямила тело бабушки на кровати и надела на «туту» зеленый кашемировый свитер и цветастый шарф. Мама прислала мне фотографию с подписью: «Вот и бабушка». Даже по фотографии я могла заметить, что «туту» выглядела гораздо более умиротворенно, чем во все последние годы. На ее лице больше не было выражения замешательства; теперь ей не нужно было пытаться понять правила окружающего ее мира. Рот бабушки был открыт, а лицо побелело, но она все равно была красива. Теперь в ней прослеживались черты женщины, которой она была когда-то. Я все еще храню эту фотографию.

Пока я в тот же день летела на Гавайи, мне в полудреме привиделось нечто между сном и реальностью. Я пришла в похоронное бюро на прощание с «туту»; меня провели в зал, где ее истощенное тело лежало в стеклянном гробу. Ее лицо разложилось и было черным и раздутым. Ее забальзамировали, но что-то пошло ужасно не так. «Она вам нравится?» – спросил меня организатор похорон. «Господи, нет! Нет!» – закричала я и схватила простыню, чтобы накрыть ее. Я просила их не бальзамировать бабушку, но они все равно это сделали.

В реальной жизни семья позволила мне заняться похоронами, потому что формально я была профессионалом. Мы решили устроить простое прощание, а затем кремацию при свидетелях. Когда мы пришли в зал для прощаний, я поняла, что имел в виду мужчина из Новой Зеландии (Или Австралии? Я, вероятно, никогда уже этого не узнаю), который пришел в «Вествинд» и сказал про свою мать: «Раньше она выглядела лучше». «Туту» не выглядела как та женщина на фотографии, присланной мне моей мамой. Ее рот был искривлен в гримасу из-за проволок и суперклея. Я знала все эти тонкости. На ней была ярко-красная губная помада, какую она никогда не носила в реальной жизни. Я поверить не могла, что обрекла собственную бабушку на посмертные мучения, против которых я так активно боролась. Это свидетельствовало о том, насколько сильно влияние похоронной индустрии на наше восприятие смерти.

Мы с родственниками смотрели на тело бабушки в гробу. Одна из моих двоюродных сестер неуклюже потрогала ее за руку. Валери, сиделка, подошла к гробу, держа на руках свою четырехлетнюю племянницу, которую часто приводили к «туту». Девочка стала непрерывно целовать бабушку, после чего Валери начала рыдать, трогать лицо «туту» и повторять: «Люси, Люси, моя прекрасная леди» с протяжным самоанским акцентом. Смотря на то, как свободно она прикасается к телу, я почувствовала себя неловко из-за своей скованности. Мне стало стыдно, что я не настояла на том, чтобы оставить бабушку дома, даже когда сотрудник похоронного бюро сказал моей маме, что держать тело в доме более двух часов запрещено, согласно гавайским законам (хотя это не так).

Никогда не бывает слишком рано начать думать о собственной смерти и смерти тех, кто вам дорог. Я не имею в виду, что это должно стать навязчивой мыслью. Не нужно постоянно бояться, что ваш муж погибнет в чудовищной автомобильной аварии, или представлять, что ваш самолет загорится и рухнет вниз. Вам нужно постараться прийти к осознанию того, что вы сможете пережить даже худшее, чем бы это худшее ни было. Принятие смерти не означает, что вы не будете горевать, когда не станет вашего любимого человека. Однако вы сможете сосредоточиться на своей скорби и не задаваться глобальными экзистенциальными вопросами вроде: «Почему люди умирают?» или «Почему это происходит именно со мной?» Это происходит не только с вами. Это происходит со всеми нами.

Очень важно осознать, что все то, что человеку дается свыше, он в силах выдержать.

Культура, отрицающая смерть, является препятствием для хорошей смерти. Будет нелегко преодолеть наши страхи и дикие заблуждения о смерти, но не стоит забывать, как быстро общество смогло побороть другие культурные предрассудки, такие, как расизм, сексизм и гомофобию. Теперь и для смерти настал момент истины.

Буддисты говорят, что мысли подобны каплям воды в мозгу; когда вы постоянно думаете об одном и том же, вода образует новый поток в вашем сознании. Исследователи подтверждают эту народную мудрость: наши нейроны постоянно разрывают старые связи и образуют новые пути. Даже если вы запрограммированы бояться смерти, это не значит, что именно этот нейронный путь нельзя изменить. Каждый из нас ответственен за поиск новых знаний и создание в мозгу новых схем.

Я не была обречена на то, чтобы жить, постоянно видя перед глазами страшную сцену гибели девочки в гавайском торговом центре. Также я не обязана была навсегда оставаться женщиной в секвойевом лесу, находящейся на грани самоубийства; вместо этого я выбрала жизнь, посвященную смерти. Благодаря искусству и литературе и, что самое важное, столкновениям со своей собственной смертностью, я перепрограммировала свои нейронные связи на то, что Джозеф Кэмпбелл назвал «более яркой, чистой, просторной и полной человеческой жизнью».

В день прощания с бабушкой руководство похоронного бюро решило впустить в главный зал, где мы находились, другую, более многочисленную семью. Дюжины людей толпились снаружи, заглядывая в окна и ожидая, когда мы с родственниками закончим прощание. Было очевидно, что мы доставляем неудобства той семье и работникам бюро. В трехсотый раз за тот день я подумала, насколько все было бы иначе, если бы я не пошла на попятную и мы бы оставили бабушку дома.

Когда другая семья так расшумелась, что игнорировать ее дальше было уже невозможно, мы решили ускориться. Нам пришлось буквально бежать по коридору за каталкой с бабушкой, которую сотрудник бюро вез в крематорий. Оператор кремационной печи поместил тело в огонь еще до того, как вся семья успела собраться. Я скучала по «Вествинду»: несмотря на его промышленный декор, у него была своя теплая и открытая атмосфера. Мне не хватало его сводчатого потолка, на котором горели лампы. Еще я думала о Крисе, который зажигал свечу, когда дверь печи закрывалась. Мне казалось, что я подвела свою семью.

Мне хотелось однажды открыть собственный крематорий. Не промышленное здание, похожее на склад, а дом с одновременно интимной и открытой атмосферой и окнами от пола до потолка, через которые проникал бы солнечный свет. Благодаря «Ордену хорошей смерти» мне посчастливилось работать с двумя итальянскими архитекторами, которые подготовили проект места, где семьи могли бы присутствовать при помещении тела в кремационную печь, в то время как в окна струился бы солнечный свет, создавая впечатление, что все происходит в умиротворяющей обстановке на природе, а не в промышленном здании.

Я также хотела бы, чтобы местное и федеральное законодательство Северной Америки не только позволяло проводить больше «зеленых» захоронений, но и не запрещало разводить погребальные костры и выкладывать тела на помосты, где их могла поглотить сама природа. Не нужно останавливаться только на «зеленых» захоронениях. Не все хотят, чтобы их тело оказалось под землей. С момента своего печального пребывания в секвойевом лесу я поняла, что должна когда-нибудь отдать долг животным, плоть которых я ела всю свою жизнь. Древние эфиопы бросали тела в озера, где они рыбачили, чтобы рыбы могли тоже получить что-то взамен. Планета устроена так, что она обязательно заберет то, что она создала. Тела, оставленные на съедение падальщикам в закрытых и находящихся под наблюдением местах, смогут решить проблемы окружающей среды, связанные с погребением и кремацией. Нет предела тому, куда может завести нас наше взаимодействие со смертью.

Мы можем и дальше жить во тьме, отрицая собственную смертность и пряча мертвые тела из виду. Это означает, что мы будем продолжать бояться смерти и игнорировать огромную роль, которую она играет в нашей жизни. Давайте же признаем нашу смертность и напишем современные «Ars Moriendi» без тени страха.

Блудная дочь

(подобие эпилога)

Спустя четыре года после моего ухода из «Вествинда» я снова стояла напротив его главных ворот. Я позвонила в дверь. Блудная дочь вернулась к родному очагу, в котором сжигают трупы. Через несколько секунд вышел Майк, чтобы впустить меня.

– Только посмотрите, кто к нам пришел, – сказал он с усмешкой. – От тебя просто невозможно избавиться. Пойдем внутрь, я снимаю отпечатки пальцев у трупа.

Мы прошли через фойе в крематорий, и я вновь ощутила то же почтение, которое я испытала, впервые войдя в это помещение пять лет назад. В центре стояла кушетка, на которой лежало тело пожилой женщины. Она была окружена четырьмя листами белой бумаги, на краях которых были черные отпечатки больших пальцев.

– То есть ты в прямом смысле снимаешь у трупа отпечатки пальцев, – сказала я. – Мне было интересно, метафора это или нет. Это для тех ожерелий с отпечатками?

Мне вспомнилась компания, которая изготавливает памятные ожерелья с выгравированными лазером отпечатками пальцев. Казалось, даже «Вествинд» не может противиться призыву похоронной индустрии к персонализации.

– Да, все верно, – сказал Майк, поднимая руку женщины и аккуратно стирая чернила с ее большого пальца. Он снова нанес на него чернила и в очередной раз прижал палец к листу бумаги. – Я просто одержим этим, – сказал он. – Пока ничего путного не получилось. Я кремирую тело сегодня – надо сделать хороший отпечаток.

Майк пошел отвечать на звонок, а я достала записную книжку. Тогда я уже работала над этой книгой и пришла задать вопросы и подтвердить истории. Я даже официально назначила встречу, как настоящий профессионал. Майк вернулся и спросил с невозмутимым видом:

– Ты свободна днем? Мне нужно, чтобы ты забрала тело из Пидмонта. У меня сегодня прощание, я не могу уехать, а Крису нужен напарник.

Я пробыла там всего пять минут, а меня уже отправили забирать тело, как будто я и не уходила. Смерть призывала меня вернуться к работе.

– Да, черт возьми, я съезжу, – сказала я, стараясь показаться бесстрастной. Честно говоря, я была очень рада снова стать частью команды.

– Хорошо. Крис сейчас едет из офиса коронера. Кстати, я не говорил ему, что ты придешь. Это сюрприз, – сказал Майк.

Когда Крис зашел, он не поверил своим глазам. Однако его удивление быстро прошло.

– Я знал, что ты вернешься, Кэт, – сказал он.

Когда позднее мы ехали по серпантину в Пидмонт, Крис спросил, где я остановилась.

– В Окленде у друзей, – ответила я.

– Это хорошо. Значит, тебе не придется возвращаться в этот проклятый город, – сказал он, указывая пальцем в направлении Сан-Франциско. – Я слышал, что ты пишешь «книгу». Произнося эти слова, Крис нарисовал в воздухе кавычки.

– Это настоящая книга, Крис. Не гипотетическая.

– Зачем тебе вообще писать о нас? Мы скучные. Ты должна ввести вымышленных персонажей. Как мы, но лучше.

– Я бы с тобой поспорила. Вы, ребята, весьма интересные.

– Здесь уныло, как в могиле. Ты молодец, что выбралась отсюда, пока у тебя еще была возможность. Жаль, что ты вообще не ушла из индустрии.

Мы подъехали к большому старому дому с белым забором, увитым виноградом.

– Это красивое место. Тебе повезло, Кэт. Тело, которое я забирал вчера, было разложившимся. Оно меня всего перепачкало. Хотя тот парень тоже лежал в красивой квартире. Никогда не знаешь, что внутри, – размышлял Крис, доставая каталку из фургона.

Мы вернулись в «Вествинд» с телом миссис Шерман, красивой женщины лет 85 с густыми седыми волосами. Ее тело было омыто членами семьи и обложено свежими цветами. Перед тем как переложить ее на кушетку, я взяла ее руку, которая была холоднее руки живого человека, но теплее любого неживого предмета. Тело миссис Шерман напомнило мне о том, как сильно я изменилась с тех пор, когда я только начала работать в «Вествинде». Раньше тела пугали меня, но теперь для меня не было ничего изысканнее тела, за которым с достоинством ухаживала семья.

Привезя миссис Шерман, Крис снова уехал, на этот раз за последней партией младенцев. Майк работал, обсуждая похороны с семьей. Так как мне не с кем было поговорить, я решила увезти миссис Шерман в холодильную камеру. После того как я подписала картонную коробку с телом, я порезалась о ее тонкий край, что в прошлом случалось со мной миллионы раз. «Что за… Неужели?!» – сказала я в пустоту.

Новый оператор кремационной печи, молодая женщина по имени Шерил зашла в крематорий и заметно смутилась из-за моего присутствия там. Когда я объяснила ей, кто я такая, она неуклюже пожала мне руку и ушла. Джерри, мужчина, которого изначально наняли на мое место, несколько месяцев назад умер от быстро прогрессирующего рака. Ему было всего 45.

Когда я собиралась уходить, пришел Брюс, чтобы забрать чек за несколько бальзамирований, которые он сделал на прошлой неделе.

– Кейтлин! Как у тебя дела? Я смотрел видео, которые ты выкладываешь в интернет. Как называется твой сайт?

– Орден хорошей смерти.

– Да-да, а видео – «Вопросы к сотруднику похоронного бюро»? Они хороши, хороши.

– Спасибо, Брюс, я рада, что ты их оценил.

– Знаешь, что тебе нужно сделать? У меня для тебя есть план. Тебе надо выпускать ночное шоу, похожее на фильмы с монстрами и все такое. Шоу, как «Ответы сотрудника бюро»… Так ведь твои видео называются? В любом случае, концепция будет такой же, только монстры добавятся. Такое шоу показывали по кабельному в 1970-х. Я просил своего приятеля с канала «KTVU»[92] вернуть его. Все смотрят фильмы про монстров по субботам. Как там женщину зовут? Ах, да, Вампира. Это классика.

– Думаю, я стану плохой заменой для Вампиры.

– Нет! Не переживай, у тебя как раз подходящие волосы, – подбодрил он меня. – Я поговорю со своим приятелем.

Выезжая из Сан-Франциско, я проехала по Рондел Плэйс. Дом, в котором я раньше жила, уже не был уныло-розового цвета: его отреставрировали в изысканном Викторианском стиле. Я подумала, что теперь моя комната вряд ли стоит $500 в месяц. Через дорогу открылся магазин сумок, а в конце улицы угрожающе висели современные камеры, которые должны были выявлять потенциальных нарушителей. Тротуары теперь были выстелены асфальтом с блестками. Блестками. Все это разительно отличалось от Рондела, который я знала.

На полпути в Лос-Анджелес я остановилась на ночь в маленькой гостинице в прибрежном городке под названием Кэмбриа. Это было одно из моих любимейших мест в Калифорнии, но меня переполняла тревога, которую я не в силах была побороть.

В 1961 году в журнале «Анормальная и социальная психология» была опубликована статья, в которой были перечислены семь причин, по которым люди боятся смерти:

1. Моя смерть причинит боль родственникам и друзьям.

2. На всех моих планах и проектах можно будет поставить точку.

3. Процесс умирания может быть болезненным.

4. Я больше ничего не буду чувствовать.

5. Я больше не смогу заботиться о тех, кто от меня зависит.

6. Я боюсь того, что произойдет со мной, если загробная жизнь существует.

7. Я боюсь того, что случится с моим телом после смерти.

Тревожность, которую я испытывала, больше не была связана со страхом жизни после смерти, боли, пустоты или разложения. На всех моих планах и проектах можно будет поставить точку. Последнее, что не давало мне принять смерть – это, по иронии судьбы, мое желание помогать людям мириться со смертью.

Я поужинала в единственном в Кэмбрии тайском ресторане и вернулась в гостиницу. Улицы были тихими и пустыми. Из-за густого тумана я еле различила дорожный знак: до кладбища 1,5 км. Я стала подниматься по холму, идя прямо по центру дороги большими уверенными шагами: они были больше и увереннее, чем мое здоровье сердечно-сосудистой системы могло себе позволить. Полная луна выглядывала из-за облаков, освещая сосны и зловеще подсвечивая туман.

Дорога привела меня к кладбищу Кэмбрии, основанному в 1870 году. Перешагнув через маленькую металлическую цепочку, которая служила плохой защитой от незаконных проникновений, я пошла по дорожке вдоль рядов могил. С левой стороны шелестели листья, нарушая тишину. На дорожке напротив меня стоял огромный самец оленя, чьи рога отчетливо выделялись в тумане. В течение нескольких секунд мы стояли друг напротив друга.

Комик Луи Си Кей[93] говорит, что олени кажутся «загадочными и прекрасными», только если вы не живете в деревне, где они гадят вам во двор и становятся причиной дорожных аварий. Однако в ту ночь мне хотелось верить, что этот чертов олень, так волшебно выделяющийся в тумане, является духовным посланником.

Олень пробежал между надгробиями и исчез среди деревьев. Я была измождена. Вне зависимости от того, какими большими и уверенными были мои шаги, когда я поднималась к кладбищу, с адреналином я не могла справиться. Я упала на землю, которая, к счастью, была покрыта сосновыми иглами, и прижалась к дереву, стоящему между могилой Говарда Дж. Флэннери (1903–1963) и могилой, на которой была лишь маленькая металлическая табличка со словами: «Неукротимый дух, спокойное сердце».

Я так долго сидела рядом с Говардом Дж. Флэннери, что туман успел рассеяться. Полная луна была теперь четкой и белой, и тысячи звезд сверкали на черном небе.

Была абсолютная, звенящая тишина: ни стрекотания сверчков, ни дуновений ветра, просто луна и старые надгробия. Я думала о том, что в нашей культуре принято бояться пребывания на кладбище ночью. Вдруг появится привидение со светящимися красным демоническими глазами; зомби вытащит из-под земли свою раздутую разложившуюся руку; заиграет органная музыка, заухают совы, заскрипят ворота. Это лишь глупые страхи, каждый из которых способен нарушить спокойствие и великолепие смерти. Возможно, мы выдумываем все эти страхи, лишь потому что спокойствие слишком тяжело нами переносится.

В тот момент в моем живом теле текла кровь, хотя подо мной было сплошь разложение. Я думала о своем будущем. Да, мои проекты могут остаться незавершенными после моей смерти. Хотя я не способна выбрать физическую смерть, я могу выбрать смерть ментальную. Не важно, уйду я из жизни в 28 или в 93, я умру счастливой, ускользну в пустоту, мои атомы превратятся в туман, окружающий деревья. Тишина смерти и кладбища станет для меня не наказанием, а наградой за хорошо прожитую жизнь.

Благодарности

Чтобы написать книгу о смерти, нужна помощь всей деревни. Так ведь говорят? Наверное. В моем случае я обязана огромному числу людей.

Удивительная команда «В.В. Нортон» так хороша в своей работе, что мне даже становится неловко. Спасибо Райану Харрингтону, Стиву Колка, Эрин Синески-Ловетт, Элизабет Керр и многим другим.

Отдельное спасибо Тому Майеру, моему редактору, который никогда не потворствовал моим прихотям и строго следил за моими словами. Здоровья вам и детям ваших детей, Том Майер.

Я благодарю агентство «Росс Юн», в особенности Анну Спроул-Латимер, которая меня баловала и держала за руку, как маленького ребенка в лесу, в течение всего процесса работы над книгой.

Джон и Стефани Даути, мои родители, – это потрясающие люди, которые любят и поддерживают свою дочь, несмотря на то что она выбрала жизнь, посвященную смерти. Мам, я, наверное, не получу Оскар. Вот так.

Мне неприятно думать о том, какой бы жалкой, никчемной и несчастной я была, не будь в моей жизни Дэвида Форреста и Мары Зелер.

Я понимаю, что, прочитав эту книгу, вы решите, что у меня нет друзей. Но они у меня есть, честное слово. Это чудесные, умные люди, живущие по всему свету, которые говорили мне: «Ты хочешь работать в похоронном бюро? Да, это верное решение».

Некоторым из этих друзей пришлось читать и перечитывать этого распухшего чудища под названием «книга» на протяжении нескольких лет, пока это был лишь сборник черновиков. Спасибо Уиллу Си Уайту, Уиллу Слокомбе, Саре Форнас, Алексу Франкелу и Аше Херольд Дженкинс.

Бьянка Далер фон Иерсель и Джиллиан Кан сделали все возможное, чтобы мой мозг оставался в сохранности и продолжал функционировать. Паола Касерерс делала то же самое, пока я училась в колледже похоронного дела.

Спасибо выдающемуся юристу Эвану Хессу за то, что он предостерег меня от опасностей.

Я благодарю членов «Ордена хорошей смерти» и всех своих единомышленников, которые каждый день вдохновляют меня на работу.

Спасибо Додаи Стюарт из журнала «Иезавель».

И, наконец, я хочу поблагодарить людей, которые ввели меня в похоронную индустрию и научили меня быть этичным и трудолюбивым сотрудником похоронного бюро. Спасибо Майклу Тому, Крису Рейнолдсу, Брюсу Уильямсу и Джейсону Брюсу. Честно говоря, только оказавшись в холодном и жестоком мире смерти, я поняла, как хорошо было в безопасном и профессиональном похоронном бюро, которое я называла «Вествинд».

Список литературных источников

Карибско-американская писательница Одри Лорд говорила: «Нет новых идей, есть только новые способы их прочувствовать». Трудясь над этой книгой в течение шести лет, я смешивала идеи философов и историков со своими впечатлениями от работы в похоронной индустрии, пытаясь сделать так, чтобы читатели могли прочувствовать все это.

Многие произведения, которые оказали на меня огромное влияние, очень кратко процитированы в окончательной версии книги. Пожалуйста, обратитесь к оригинальным текстам, особенно книгам Эрнеста Беккера, Филиппа Арьеса, Джозефа Кэмпбелла, Кэролайн Байнум и Виктора Франкла. Они волшебным образом изменят ваши отношения со смертью.

Работая в крематории, я вела секретный блог под названием «Салон душ» (ориг. «Salon of Souls»), работу над которым я начала в 2008 году.

Мне посчастливилось заручиться поддержкой своих коллег из крематория: Майкла, Криса и Брюса. Они не только позволили мне использовать их имена, но и согласились давать мне многочисленные интервью для написания книги. Я надеюсь, что вы сможете почувствовать мое глубочайшее уважение к этим людям, читая эту книгу.

Благодаря «Ордену хорошей смерти» мне довелось познакомиться с лучшими современными исследователями смерти и работниками похоронной индустрии. Я не могу описать, как сильно мне помог их доступ в научные библиотеки, их реальный опыт и море знаний о смерти.

От автора

Becker, Ernest. The Denial of Death. New York: Simon & Schuster, 1973.

Wales, Henry G. “Death Comes to Mata Hari.” International News Service, October 19, 1917.

Как я брила Байрона

Tennyson, Lord Alfred. In Memoriam: An Authoritative Text. New York: W. W. Norton & Company, 2004. / На русском языке: Теннисон, Альфред. In Memoriam А.-Г. Х. Obiit MDCCCXXXIII. – М.: Ладомир, 2018.

Щенок-сюрприз

Ball, Katharine. “Death Benefits.” San Francisco Bay Guardian, December 15, 1993.

Gorer, Geoffrey. “The Pornography of Death.” Encounter 5, no. 4 (1955): 49–52.

Iserson, Kenneth V. Death to Dust? What Happens to Dead Bodies. Galen Press, 1994.

Poe, Edgar Allan. “Annabel Lee.” In The Complete Stories and Poems of Edgar Allan Poe. New York: Random House, 2012. / На русском языке: По, Эдгар. Аннабель-Ли (пер. К. Бальмонта) // в кн. По, Эдгар. Ворон. Стихотворения. – М.: Эксмо, 2016.

Solnit, Rebecca. A Paradise Built in Hell: The Extraordinary Communities That Arise in Disaster. New York: Penguin, 2010.

Suzuki, Hikaru. The Price of Death: The Funeral Industry in Contemporary Japan. Palo Alto, CA: Stanford University Press, 2000.

Глухой удар

Campbell, Joseph. The Hero with a Thousand Faces. Princeton: Princeton University Press, 1973. / На русском языке: Кэмпблелл, Джозеф. Тысячеликий герой. – М.: Питер, 2018.

Doughty, Caitlin. “Children & Death.” Fortnight (2011), fortnightjournal.com/caitlin-doughty/262-children-death.html.

Laderman, Gary. The Sacred Remains: American Attitudes Toward Death, 1799–1883. New Haven: Yale University Press, 1999.

May, Trevor. The Victorian Undertaker. Oxford, UK: Shire Publications Ltd, 1996.

Зубочистки в желе

Ariès, Philippe. The Hour of Our Death. Oxford: Oxford University Press, 1991. / На русском языке: Арьес Ф. Человек перед лицом смерти. М.: Прогресс – Прогресс-Академия, 1992.

Connolly, Ceci. “A Grisly but Essential Issue.” The Washington Post, June 9, 2006.

Dante. The Inferno. Translated by Robert Hollander and Jean Hollander. New York: Anchor Books, 2002. / На русском языке: Алигьери, Данте. Ад (в пер. М. Лозинского) // в кн. Алигьери, Данте. Божественная комедия. Новая жизнь. – М.: Азбука-Аттикус, Иностранка, 2014.

Orent, Wendy. Plague: The Mysterious Past and Terrifying Future of the World’s Most Dangerous Disease. New York: Simon & Schuster, 2013.

Stackhouse, John. “India’s Turtles Clean Up the Ganges.” Seattle Times, October 1, 1992.

Нажми на кнопку

Bar-Yosef, Ofer. “The Chronology of the Middle Paleolithic of the Levant.” In Neandertals and Modern Humans in Western Asia. New York: Plenum Press, 1998.

Chrisafis, Angelique. “French Judge Closes Body Worlds – style Exhibition of Corpses.” The Guardian, April 21, 2009.

Cioran, Emil. A Short History of Decay. Arcade Publishing, 1975. / На русском языке: Сиоран, Эмиль. О разложении основ (в пер. В. Никитина) // в кн. Сиоран, Эмиль. Искушение существованием. – М.: Республика; Палимпсест, 2003.

Grainger, Hilary J. Death Redesigned: British Crematoria History, Architecture and Landscape. Spire Books, 2005.

Newberg, Andrew, and Eugene D’Aquili. Why God Won’t Go Away: Brain Science and the Biology of Belief. New York: Random House, 2008. / На русском языке: Ньюберг, Эндрю, д’Аквили, Юджин, Рауз, Винс. Тайна Бога и наука о мозге. Нейробиология веры и религиозного опыта. – М.: Эксмо, 2013.

Nietzsche, Friedrich Wilhelm. Nietzsche: The Anti-Christ, Ecce Homo, Twilight of the Idols: And Other Writings. Cambridge: Cambridge University Press, 2005. / На русском языке: Ницше, Фридрих. Антихрист. Ecce homo. – М.: Эксмо, 2016. Ницше, Фридрих. Сумерки идолов. Рождение трагедии. – М.: Эксмо, 2017.

Prothero, Stephen R. Purified by Fire: A History of Cremation in America. Berkeley: University of California Press, 2002.

Schwartz, Vanessa R. Spectacular Realities: Early Mass Culture in Fin-de-siècle Paris. Berkeley: University of California Press, 1999.

Розовый коктейль

Aoki, Shinmon. Coffinman: The Journal of a Buddhist Mortician. Buddhist Education Center, 2004.

Ash, Niema. Flight of the Wind Horse: A Journal into Tibet. London: Rider, 1992.

Beane Freeman, Laura, et al. “Mortality from lymphohematopoietic malignancies among workers in formaldehyde industries: The National Cancer Institute Cohort.” Journal of the National Cancer Institute 101, no. 10(2009): 751–61.

Conklin, Beth A. Consuming Grief: Compassionate Cannibalism in an Amazonian Society. University of Texas Press, 2001.

Geertz, Clifford. The Interpretation of Cultures: Selected Essays. New York: Basic Books, 1973. / На русском языке: Гирц, Клиффорд. Интерпретация культур. – М.: РОССПЭН, 2004.

Gilpin Faust, Drew. The Republic of Suffering: Death and the American Civil War. New York: Random House, 2009.

Habenstein, Robert W., and William M. Lamers. The History of American Funeral Directing. National Funeral Directors Association of the United States, 2007.

Laderman, Gary. The Sacred Remains: American Attitudes Toward Death, 1799–1883. New Haven: Yale University Press, 1996.

O’Neill, John. Essaying Montaigne: A Study of the Renaissance Institution of Writing and Reading. Liverpool: Liverpool University Press, 2001.

Taylor, John. Death and the Afterlife in Ancient Egypt. Chicago: University of Chicago Press, 2001.

Бесовские дети

Baudelaire, Charles. The Flowers of Evil [Les fleurs du mal]. Translated by Christopher Thompson. iUniverse, 2000. / На русском языке: Бодлер, Шарль. Цветы зла (в пер. Н. Гумилёва, С. Петрова, Вс. Рождественского и др.). – М.: Эксмо, 2014.

Cohan, Norman. Europe’s Inner Demons: The Demonization of Christians in Medieval Christendom. New York: Penguin, 1977.

Kramer, Heinrich, and James Sprenger. The Malleus Maleficarum. Translated by Montague Summers. Courier Dover Publications, 2012. / На русском языке: Шпренгер, Якоб и Крамер, Генрих. Молот ведьм. – М.: Эксмо, 2017.

Paré, Ambroise. Des monstres et prodiges. Librairie Droz, 2003.

Roper, Lyndal. Witch Craze: Terror and Fantasy in Baroque Germany. New Haven: Yale University Press, 2006.

Sanger, Carol. “‘The Birth of Death’: Stillborn Birth Certificates and the Problem for Law.” California Law Review 100, no. 269 (2012): 269–312.

Прямая кремация

Gorer, Geoffrey. “The Pornography of Death.” Encounter 5, no. 4 (1955): 49–52.

Mitford, Jessica. The American Way of Death: Revisited. New York: Random House, 2011.

–. Interview with Christopher Hitchens. The New York Public Library, 1988.

Prothero, Stephen R. Purified by Fire: A History of Cremation in America. Berkeley: University of California Press, 2002.

Time. “The Necropolis: First Step Up to Heaven” Time, September 30, 1966.

Waugh, Evelyn. The Loved One. Boston: Back Bay Books, 2012. / На русском языке: Во, Ивлин. Незабвенная. – М.: АСТ, 2017.

Ненатуральная натуральность

Snyder Sachs, Jessica. Corpse: Nature, Forensics, and the Struggle to Pinpoint Time of Death. Da Capo Press, 2002.

Увы, бедный Йорик

Asma, Stephen T. Stuffed Animals and Pickled Heads: The Culture and Evolution of Natural History Museums. Oxford: Oxford University Press, 2003.

Friend, Tad. “Jumpers: The Fatal Grandeur of the Golden Gate Bridge.” The New Yorker, October 13, 2003.

Harrison, Ann Tukey, editor. The Danse Macabre of Women: Ms. Fr. 995 of the Bibliothèque Nationale. Akron, OH: Kent State University Press, 1994.

Paglia, Camille. Sexual Personae. New Haven: Yale University Press, 1990.

Roach, Mary. Stiff: The Curious Lives of Human Cadavers. New York: W. W. Norton & Company, 2004. / На русском языке: Роуч, Мэри. Кадавр. Как тело после смерти служит науке. – М.: Эксмо, 2011.

Эрос и Танатос

Andersen, Hans Christian. The Little Mermaid. Translated by H. B. Paull. Planet, 2012. / На русском языке: Андерсен, Ханс Кристиан. «Русалочка» // в кн. Андерсен, Ханс Кристиан. Сказки. – М.: Детская литература, 2014.

Brothers Grimm. The Grimm Reader: The Classic Tales of the Brothers Grimm. Translated by Maria Tatar. New York: W. W. Norton & Company, 2010.

Bynum, Caroline Walker. Jesus as Mother: Studies in the Spirituality of the High Middle Ages. Berkeley: University of California Press, 1982.

Campbell, Joseph. The Hero with a Thousand Faces. Princeton: Princeton University Press, 1973. / На русском языке: Кэмпблелл, Джозеф. Тысячеликий герой. – М.: Питер, 2018.

Doughty, Caitlin. “The Old & the Lonely.” Fortnight (2011), fortnightjournal.com/caitlin-doughty/276-the-old-thelonely.html.

Lang, Andrew. The Red True Story Book. Longmans, Green, and Company, 1900.

Rank, Otto. Beyond Psychology. Courier Dover Publications, 2012.

Sachs, Adam. “Stranger than Paradise.” The New York Times Style Magazine, May 10, 2013.

Бульканье

Ariès, Philippe. The Hour of Our Death. Oxford: Oxford University Press, 1991. / На русском языке: Арьес Ф. Человек перед лицом смерти. М.: Прогресс – Прогресс-Академия, 1992.

Campobasso, Carlo Pietro, Giancarlo Di Vella, and Francesco Introna. “Factors affecting decomposition and Diptera colonization.” Forensic Science International 120 nos. 1–2 (2001): 18–27.

Dickey, Colin. Afterlives of the Saints. Unbridled Books, 2012.

Eberwine, Donna. “Disaster Myths that Just Won’t Die.” Perspectives in Health – The Magazine of the Pan American Health Organization 10, no. 1 (2005).

Geertz, Clifford. The Religion of Java. Chicago: University of Chicago Press, 1976.

Kanda, Fusae. “Behind the Sensationalism: Images of a Decaying Corpse in Japanese Buddhist Art.” Art Bulletin 87, no. 1 (2005).

Lindsay, Suzanne G. Funerary Arts and Tomb Cult: Living with the Dead in France, 1750–1870. Ashgate Publishing, 2012.

Mirbeau, Octave. Torture Garden. Translated by Alvah Bessie. powerHouse Books, 2000. / На русском языке: Октав Мирбо. Сад пыток. – М.: Гелеос, 2002.

Miller, William Ian The Anatomy of Disgust. Cambridge, MA: Harvard University Press, 2009.

Mongillo, John F., and Bibi Booth. Environmental Activists. Greenwood Publishing Group, 2001.

Noble, Thomas F. X., and Thomas Head. Soldiers of Christ: Saints and Saints’ Lives from Late Antiquity and the Early Middle Ages. University Park, PA: Penn State Press, 2010.

Shelley, Mary. Frankenstein. London: Palgrave Macmillan, 2000. / На русском языке: Шелли, Мэри. Франкенштейн, или Современный Прометей. – М.: Эксмо, 2014.

Гусль

Beckett, Samuel. Waiting for Godot: A Tragicomedy in Two Acts. London: Faber & Faber, 2012. / На русском языке: Беккет, Сэмюэль. В ожидании Годо. – М.: Текст, 2009.

Bynum, Caroline Walker. Fragmentation and Redemption: Essays on Gender and the Human Body in Medieval Religion. Zone Books, 1991.

Metcalf, Peter, and Richard Huntington. Celebrations of Death: The Anthropology of Mortuary Ritual. Cambridge: Cambridge University Press, 1991.

Nelson, Walter. Buddha: His Life and His Teachings. New York: Penguin, 2008.

Quigley, Christine. The Corpse: A History. MacFarland, 2005.

Редвуд

Frankl, Viktor Emil. Man’s Search for Meaning: An Introduction to Logotherapy. Boston: Beacon Press, 1992. / На русском языке: Франкл, Виктор. Человек в поисках смысла. – М.: Прогресс, 1990.

Heinrich, Bernd. Life Everlasting: The Animal Way of Death. Boston: Houghton Mifflin Harcourt, 2012.

Walther, Ingo F. Paul Gauguin, 1848–1903: The Primitive Sophisticate. Taschen, 1999. / На русском языке: Вальтер, Инго. Поль Гоген. 1948-1903. Сложный примитив. – М.: Арт-родник, 2007.

Wilson, Horace Hayman. The Vishńu Puráńa: A System of Hindu Mythology and Tradition. J. Murray, 1840.

Школа смерти

Collison, Tim. “Cosmetic Considerations for the Infant Death.” Dodge Magazine, Winter 2009.

Lynch, Thomas. The Undertaking: Life Studies from the Dismal Trade. New York: W. W. Norton & Company, 2010.

Искусство умирать

Atkinson, David William. The English Ars Moriendi. Lang, 1992.

Campbell, Joseph. The Hero with a Thousand Faces. Princeton: Princeton University Press, 1973. / На русском языке: Кэмпблелл, Джозеф. Тысячеликий герой. – М.: Питер, 2018.

Colman, Penny. Corpses, Coffins, and Crypts: A History of Burial. Boston: Macmillan, 1997.

Gawande, Atul. “The Way We Age Now.” The New Yorker, April 30, 2007.

Gollner, Adam Leith. “The Immortality Financiers: The Billionaires Who Want to Live Forever.” The Daily Beast, August 20, 2013.

Hanson, Rick. Buddha’s Brain: The Practical Neuroscience of Happiness, Love, and Wisdom. New Harbinger Publications, 2009.

Jacoby, Susan. Never Say Die: The Myth and Marketing of the New Old Age. New York: Random House, 2012.

Von Franz, Marie-Louise. “Archetypal Experiences Surrounding Death.” Lecture, Panarion Conference, C. G. Jung Institute of Los Angeles, 1978.

Блудная дочь (подобие эпилога)

Diggory, James C., and Doreen Z. Rothman. “Values Destroyed by Death.” The Journal of Abnormal and Social Psychology 63, no. 1(1961): 205–10.

Louis C.K. Chewed Up. Filmed at the Berklee Performance Center, Boston, October 2008.

* * *

Сноски

1

Хайку – национальная японская форма поэзии, жанр поэтической миниатюры. – Прим. ред.

2

Дуплекс – это дом, состоящий из двух секций, объединенных одной крышей и боковыми стенками и рассчитанный на две семьи. – Прим. ред.

3

Источник: Теннисон, Лорд Альфред. In memoriam: официальный текст. Нью-Йорк: В.В. Нортон & Компани, 2004. – Прим. ред.

4

В данном случае дополнительное значение. – Прим. ред.

5

Колтун – болезнь кожи головы, при которой волосы слипаются в плотный ком. – Прим. ред.

6

«Легенда о Сонной Лощине» – рассказ американского писателя Вашингтона Ирвинга. По мотивам рассказа существует множество экранизаций. – Прим. ред.

7

Коронер – в некоторых странах англо-саксонской правовой семьи должностное лицо, специально расследующее смерти, имеющие необычные обстоятельства или произошедшие внезапно, и непосредственно определяющее причину смерти. – Прим. ред.

8

Реторта – сосуд грушевидной формы с длинным отогнутым в сторону горлом, применяемый в лабораториях для нагревания и перегонки веществ. – Прим. ред.

9

Веды – сборник древних священных писаний на санскрите. – Прим. ред.

10

«Девочка со спичками» – короткий святочный рассказ Ханса Кристиана Андерсена. – Прим. ред.

11

Китайская жареная лапша. – Прим. ред.

12

Апокрифический – в одном из своих значений – недостоверный, легендарный, передающийся слухами. – Прим. ред.

13

Ренегат – лицо, перешедшее от одного вероисповедания в другое, в переносном смысле – человек, изменивший своим убеждениям и перешедший в лагерь противников. – Прим. ред.

14

Имплантаты (импланты) – класс изделий медицинского назначения, используемых для вживления в организм. – Прим. ред.

15

Укулеле – гавайский четырехструнный щипковый музыкальный инструмент. – Прим. ред.

16

Музыкант афроамериканской музыки. – Прим. ред.

17

Американо-ирландский приключенческий мультипликационный фильм, выпущенный в США 18 ноября 1988 года. – Прим. ред.

18

Канадская певица, композитор, актриса и продюсер. – Прим. ред.

19

Первоначально персидский головной убор в виде высокой шапки, впоследствии в более широком смысле – драгоценное головное украшение, разновидность короны или диадемы. – Прим. ред.

20

Обсессивно-компульсивное расстройство – психическое расстройство, синдром навязчивых состояний. – Прим. ред.

21

Когнитивно-поведенческая терапия – один из видов лечения, который помогает пациентам понять мысли и чувства, влияющие на поведение. Она обычно используется для лечения широкого спектра заболеваний, включая фобии, зависимости, депрессию и тревогу. – Прим. ред.

22

Канье Омари Уэст – американский хип-хоп исполнитель, рэпер, продюсер, композитор и дизайнер. – Прим. ред.

23

Маргарет Кин – американская художница, получившая известность благодаря портретам женщин и детей. – Прим. ред.

24

Порода гончих собак, выведенная в Англии. – Прим. ред.

25

«Голый пистолет» – комедия Дэвида Цукера 1988 года, в главной роли Лесли Нильсен. – Прим. ред.

26

Американский телеведущий и журналист, известен своим ток-шоу. – Прим. ред.

27

Американский актер-комик. – Прим. ред.

28

Харон – в греческой мифологии перевозчик душ умерших через реку Стикс. – Прим. ред.

29

Немецкий анатом, который изобрел технику пластинации, позволяющую сохранять живые организмы, и является пропагандистом этого метода. Создатель знаменитой выставки «Body Worlds» – выставки человеческих тел и их частей. – Прим. ред.

30

«Останься со мной» – драма 1986 года, снятая Робом Райнером по повести Стивена Кинга «Тело». – Прим. ред.

31

Пип-шоу – эротическое представление, которое может включать в себя самые разные детали. – Прим. ред.

32

Социопат – разновидность психопата, патология поведения которого лежит исключительно в сфере социального поведения, индивид с клинической неспособностью к адаптации в человеческом социуме. Фактически – инвалид по совести. Термин, как и диагноз «социопатия», не нашел применения в советской и российской психиатрии и используется в практике главным образом европейскими и американскими психиатрами. – Прим. ред.

33

Американский актер. – Прим. ред.

34

Американский актер и профессиональный игрок в американский футбол. – Прим. ред.

35

Знаменитый американский футболист и актер О.Джей Симпсон был обвинен в убийстве своей бывшей жены Николь Браун-Симпсон и ее приятеля Рональда Голдмана. – Прим. ред.

36

Экскалибур – легендарный меч короля Артура, которому часто приписываются мистические и волшебные свойства. – Прим. ред.

37

Крейгслист – сайт электронных объявлений, пользующийся большой популярностью у американских пользователей интернета. Крейгслист возник в городе Сан-Франциско, США в 1995 году. – Прим. ред.

38

В литературе эпохи романтизма двойник человека, появляющийся как темная сторона личности или антитеза ангелу-хранителю. – Прим. ред.

39

Британский актер. – Прим. ред.

40

Французский хирург, один из отцов современной хирургии. – Прим. ред.

41

Эвфемизм (от греч. – «благоречие») – нейтральное по смыслу и эмоциональной «нагрузке» слово или описательное выражение, обычно используемое в текстах и публичных высказываниях для замены других, считающихся неприличными или неуместными, слов и выражений. – Прим. ред.

42

Британский писатель, журналист и обозреватель. – Прим. ред.

43

Китч – халтурка, безвкусица, дешевка – одно из ранних стандартизированных проявлений массовой культуры, характеризующееся серийным производством и статусным значением. – Прим. ред.

44

Американский журналист, публицист и писатель английского происхождения. В 1991 году получил Лэннанскую литературную премию в области нехудожественной литературы, в 2005 году он занял пятое место в рейтинге 100 публичных интеллектуалов журналов «Prospect» и «Foreign Policy», в 2009 году журнал «Forbes» включил Хитченса в число 25 самых влиятельных либералов США. Почетный член Национального секулярного общества. – Прим. ред.

45

Американская писательница и поэтесса. Ее перу принадлежит семь автобиографий, пять книг очерков, несколько сборников стихов. Ее имя значится в числе авторов целого ряда пьес, кинофильмов и телевизионных шоу, выходивших в свет на протяжении более пятидесяти лет. Обладательница множества наград и более 30 почетных докторских степеней. Книга «Я знаю, отчего птица поет в клетке», хроника ее жизни до 16 лет, принесла ей всемирную известность. – Прим. ред.

46

Британская писательница, сценарист и кинопродюсер, наиболее известная как автор серии романов о Гарри Поттере. – Прим. ред.

47

Американский телесериал о работе сотрудников криминалистической лаборатории Лас-Вегаса, премьера которого состоялась 6 октября 2000 г. на канале CBS. – Прим. ред.

48

Американский процедуральный, полицейский и юридический телесериал, созданный Диком Вульфом. Премьера состоялась 13 сентября 1990 г. на канале NBC. 24 мая 2010 был показан заключительный эпизод телесериала. – Прим. ред.

49

Пилотный эпизод или просто «пилот» – пробный эпизод телевизионного сериала или программы со сценарием, который снимается производственной студией, чтобы продать шоу телевизионной сети для дальнейшей трансляции. – Прим. ред.

50

Норвежский живописец и график, театральный художник, теоретик искусства. Один из первых представителей экспрессионизма. Его творчество повлияло на современное искусство. Творчество Мунка охвачено мотивами смерти, одиночества, но при этом и жаждой жизни. – Прим. ред.

51

«Зефирный» человечек, являющийся символом компании «Мишлен». – Прим. ред.

52

Город в США, расположенный на западе округа Лос-Анджелес, штат Калифорния. – Прим. ред.

53

Мокрота, отхаркиваемая слизь. В переносном смысле – невозмутимость, граничащая с безразличием, хладнокровие. – Прим. ред.

54

Врач и анатом, младший современник Парацельса, основоположник научной анатомии. – Прим. ред.

55

Уэст-портские убийства (англ. West Port murders, также Burke and Hare murders) – серия из 16 убийств, совершенных с ноября 1827 по 31 октября 1828 года в окрестностях улицы Уэст-Порт в Эдинбурге ирландскими иммигрантами Уильямом Бёрком и Уильямом Хэром. Бёрк и Хэр продавали трупы своих жертв в качестве материала для препарирования известному шотландскому хирургу, анатому и зоологу Роберту Ноксу (1791–1862) – ведущему преподавателю частных анатомических курсов Барклая, пользовавшихся популярностью у студентов медицинской школы Эдинбургского университета. – Прим. ред.

56

Гильотина – механизм для приведения в исполнение смертной казни путем отсечения головы. – Прим. ред.

57

Скальп – кожа головы с волосами, снятая с убитого врага, использовался в качестве трофея. Иногда скальп снимали с живого человека. – Прим. ред.

58

Персонаж пьесы Уильяма Шекспира «Гамлет», королевский скоморох и шут, череп которого был вырыт могильщиком в первой сцене пятого акта пьесы. – Прим. ред.

59

«Очень современно», франц. – Прим. пер.

60

«Наоборот», франц. – Прим. пер.

61

Язык фарси (персидский язык) – ведущий язык иранской группы индоевропейской семьи языков, обладающий богатой многовековой литературной традицией, включая признанные шедевры мировой литературы. – Прим. ред.

62

Публий Сир – римский мимический поэт эпохи Цезаря и Августа, младший современник и соперник Лаберия. Происходил из Сирии (откуда и получил прозвище Syrus – сириец). – Прим. ред.

63

«Русалочка» – 28-й по счету полнометражный мультфильм, снятый на студии Уолта Диснея по мотивам произведения Ханса Кристиана Андерсена. – Прим. ред.

64

Каноэ – универсальное название для безуключинных маломерных гребных судов (лодок) разных народов. Характерной особенностью является способ гребли – она осуществляется лопатообразным однолопастным веслом, которым также производится и руление путем поворота весла в воде и изменением его траектории в конце гребка. Гребцы в каноэ располагаются сидя на дне лодки или на сиденьях-банках. – Прим. ред.

65

Американская фотомодель, снимавшаяся в 1950–1957 годах в таких стилях, как эротика, фетиш и pin-up. Во второй половине 1950-х поднялась в США до уровня секс-символа и, как считается, стала предтечей сексуальной революции 1960-х. – Прим. ред.

66

Осцилляторная пила предназначены для проведения операций на костях. – Прим. ред.

67

Алтарный выступ. – Прим. ред.

68

Историческая столица Нормандии, ныне центр региона Нормандия и префектура департамента Приморская Сена на севере Франции. – Прим. ред.

69

Октав Мирбо – французский писатель, романист, драматург, публицист и художественный критик, член Академии Гонкуров. – Прим. ред.

70

Экссуда́т – жидкость, выделяющаяся в ткани или полости организма из мелких кровеносных сосудов при воспалении. – Прим. ред.

71

Метамфетамин – психостимулятор. – Прим. ред.

72

Саван – это одежда для усопшего или покрывало, которым накрывают тело в гробу. – Прим. ред.

73

Американский драматический телевизионный сериал. – Прим. ред.

74

Уиджа – доска для спиритических сеансов вызова душ умерших с нанесенными на нее буквами алфавита, цифрами от 1 до 9 и нулем, словами «да» и «нет» и со специальной планшеткой-указателем. – Прим. ред.

75

Почему ты меня не любишь? (исп.). – Прим. ред.

76

Крэк-кокаин – кристаллическая форма кокаина, представляющая собой смесь солей кокаина с пищевой содой (бикарбонатом натрия) или другим химическим основанием. – Прим. ред.

77

Подсемейство растений семейства Кипарисовые. – Прим. ред.

78

В США: работник государственной природоохранной службы; лесничий. – Прим. ред.

79

Индийский йогин, философ. Был одним из крупнейших специалистов своего времени по древним ведийским и йогическим текстам, индийской философии, астрологии, аюрведе и музыке. – Прим. ред.

80

Французский живописец, скульптор-керамист и график. Наряду с Сезанном и Ван Гогом был крупнейшим представителем постимпрессионизма. – Прим. ред.

81

Американский полнометражный кукольный анимационный фильм-мюзикл. – Прим. ред.

82

Одноименное название с маркой автомобилей, производимых американской компанией «Chrysler». – Прим. ред.

83

Пер. З. Александровой. – Прим. пер.

84

Форма W-9 – это запрос о предоставлении идентификационного номера налогоплательщика и свидетельства для документального подтверждения статуса лица США. – Прим. ред.

85

Американский фильм-антиутопия режиссера Ричарда Флейшера, снятый в 1973 году по роману Гарри Гаррисона «Подвиньтесь! Подвиньтесь!» – Прим. ред.

86

Тако – традиционное блюдо мексиканской кухни. Тако состоит из кукурузной или пшеничной тортильи с разнообразной начинкой. – Прим. ред.

87

«Удивительный Волшебник из Страны Оз» (англ. The Wonderful Wizard of Oz) – детская книга американского писателя Лаймена Фрэнка Баума, вышедшая в свет в 1900 году. В странах бывшего СССР широко известен пересказ Александра Волкова, «Волшебник Изумрудного города», изданный им под своим именем. – Прим. ред.

88

Жанр мексиканской музыки. – Прим. ред.

89

Саундтрек – музыкальное сопровождение какого-либо материала: фильма, мюзикла, аниме, телепередачи, компьютерной игры, книги и так далее. – Прим. ред.

90

Дагер(р)отипия – ранний фотографический процесс, основанный на светочувствительности йодистого серебра. Первая в мире работоспособная технология фотографии, использовавшаяся в течение двух десятилетий и вытесненная во второй половине XIX века более дешевыми и удобными процессами. – Прим. ред.

91

Самоанцы – коренное население островов Самоа. Проживают также в Австралии, Новой Зеландии, на Гавайских о-вах. – Прим. ред.

92

Калифорнийского телевизионный канал. – Прим. ред.

93

Луис Секей (англ. Louis Szekely, 12 сентября 1967), более известен под псевдонимом Луи Си Кей (англ. Louis C.K.) – американский стендап-комик, актер, сценарист. – Прим. ред.

Content

Кейтлин Даути
Когда дым застилает глаза: провокационные истории о своей любимой работе от сотрудника крематория

От автора

Как я брила Байрона

Щенок-сюрприз

Глухой удар

Зубочистки в желе

Нажми на кнопку

Розовый коктейль

Бесовские дети

Прямая кремация

Ненатуральная натуральность

Увы, бедный Йорик

Эрос и Танатос

Бульканье

Гусль

Кремация при свидетелях в одиночестве

Редвуд

Школа смерти

Фургон с телами

Искусство умирать

Блудная дочь (подобие эпилога)

Благодарности

Список литературных источников

Сноски