Юлия Маркова, Александр Михайловский

Спасение царя Федора

Часть 25

22 января 562 год Р.Х., день сто шестьдесят девятый, Полдень. Византийская империя, провинция Малая Скифия, пограничная крепость и база дунайского флота Эгиссос (ныне Тулча)

Низкое серое небо, лохмотьями облаков повисшее над Дунаем, плакало то ли мелким дождем, то ли тающей на лету снежной крупой. Порывистый холодный ветер лохматил такую же серую гладь исполинской реки, покрывая ее белыми курчавыми барашками. Здесь на правом берегу, в Эгиссосе, на имперской земле, царствовали порядок и закон, а там, на противоположном, лежали земли непознаваемых и ужасных варваров, то и дело ходивших в задунайские провинции за полоном и зипунами. Если Нарзес не сумеет выполнить порученного ему дела, то отдельные порывы варварского ветра, обдувающего границы империи, сольются в один ураган-нашествие, сокрушающий все живое. Варваров по ту сторону границы очень много, и только междоусобные конфликты мешают им по-настоящему взяться за империю.

Посольство Нарзеса к варварам-артанам прибыло в Эгиссос еще вчера, но вдруг оказалось, что все корабли пограничного флота на зиму вытащены на берег, команды пьянствуют в тавернах, и вообще, никто не собирается переправлять императорского посланца на тот берег. Комендантствовал в Эгиссосе битый варварами и жизнью друнгарий-лимитат* родом из Каппадокии по имени Леандр, который разговаривал по-латыни так, будто рот его был полон горячей каши. Отчасти в этом был виновен его ужасный врожденный акцент, отчасти то, что на протяжении своей многотрудной жизни старый вояка успел потерять почти все зубы. По крайней мере, дело сдвинулось с мертвой точки только тогда, когда глава посольства приложил тому Леандру по лбу набалдашником своего посоха и пообещал загнать в такую дыру, из которой даже Эгиссос будет казаться столицей.

Историческая справка: * армия Византии при Юстиниане делилась на несколько частей. Гвардия – расквартированные в столице схоларии и ескувиторы. Стратиоты – регулярная полевая армия. Лимитаты – пограничные части, расквартированные в крепостях и полевых укреплениях вдоль византийских рубежей. Федераты – варвары, служащие в византийской армии по договору коллективного найма. Букелларии – частные дружины императора и частных лиц.

Едва были произнесены эти волшебные слова, все забегали и засуетились. Одни бросились смолить и конопатить те два корабля, которые находились в наилучшем по сравнению с другими состоянии, а другие собирать расползшихся по тавернам, лупанарам и разным вдовушкам матросов и гребцов, для того чтобы те, пусть и в неурочный день, справили бы – нет не большую и малую нужду – а всего лишь государственную службу. Ночевал Нарзес, как любой путешественник, в гостинице-ксеносе для проезжающих, подозрительно чистой и уютной для этого захолустного городка на краю ромейской цивилизации. У него сложилось твердое впечатление, что содержатель сего заведения Мелетий лукавит, говоря, что у него давно уже не было постояльцев. Что-то тут было нечисто.

Молотки плотников и конопатчиков стучали всю ночь, а утром проконопаченные и просмоленные корабли уже сволокли в реку. Делали все так, тяп-ляп, лишь бы поскорее отвязался проклятый Константинопольский царедворец, которому срочно надо попасть на тот берег Дуная. Лишь бы не было течи прямо сейчас. В любом случае надо будет сделать на тот берег Дуная всего пару рейсов, а потом, едва караван этого Нарзеса скроется из виду, корабли снова будут вытащены на берег, теперь уже до весны. Как только корабли закачались на волне, на том берегу, отдаленном на полмили* и едва видимом из-за туманной дымки, показалась группка всадников на высоких статных конях, под хорошо заметным в серой зимней мути алым с золотом** имперским знаменем. Это ли не доказательство того, что на том берегу тоже была Империя – немного иная, чем та, которой служил он сам, но тоже несущая закон и порядок диким варварам.

Историческая справка:

* половина римской мили – 741 метр

** и штандарт римской империи, на котором было начертаны буквы SPQR (то есть «Сенат и Народ Рима»), и знамя византийской империи были ярко-красного цвета и Естественно, что, не рассмотрев рисунка на знамени, Нарзес воспринимает его как еще одно доказательство своей теории о том, что Серегин представляет в этом мире третью римскую империю, являющуюся преемницей и римской, и византийской.

С того берега замахали руками и посланец императора приказал немедленно перевозить свою важную персону к этим людям, которые встречают его, и только его. Тяжко вздохнув, моряки-пограничники взошли на корабли и разобрали весла. Путь предстоял не столько дальний, сколько бурный – в смысле, по бурными волнам – и пусть Дунай не море, на котором может разгуляться серьезная волна, но в плохую погоду можно утонуть даже в луже. К тому же варвары на том берегу могли быть настроены недружелюбно, и тогда пограничников в конце пути ожидала добрая драка. А кто там мог быть еще, на том-то берегу, на котором окромя варваров – славян, германцев, алан, булгар и прочих скифов – никого отродясь не водилось, чего бы там ни думал себе заезжий из Константинополя требовательный старик.

Но по мере того, как с каждым взмахом весел корабли приближались к противоположному берегу, становилось ясно, что скорее всего прав именно он, а не моряки. Эти высокие статные всадники, одетые в желто-зеленые плотные суконные штаны и куртки, а также экипированные в травленные зеленью того же оттенка доспехи, на варваров походили так же мало, как только что вытащенная из воды и разевающая рот рыба походит на ритора из Академии. Регулярной армией, причем куда более регулярной, чем полуразложившиеся к тому времени византийские легионы, от этих всадников несло на пару сотен шагов.

А когда корабли приблизились к противоположному берегу почти вплотную, то стало ясно, что это не всадники, а всадницы, и мужчина там один, и это как раз предводитель отряда он, вместе со стройной девушкой-адъютантом, спешившись, стоит на самом берегу и ждет приближающиеся ладьи. Впрочем, то что встречавшие императорского посланника воины оказались женщинами, мало что меняло, потому что эти женщины имели рост в шесть с половиной-семь футов, длинные мускулистые руки и ноги, широкие плечи, и были вооружены длинными тяжелыми копьями, а также заброшенными за спину длинными двуручными мечами, особенно страшными в тесной рукопашной схватке. Чуть поодаль, на границе открытого всем ветрам берега и зарослей шумящего на ветру камыша, стояли незамеченными два подразделения конных лучниц, дающих гарантию, что в случае схватки воительницы с мечами без прикрытия не останутся.

Едва корабли пограничной флотилии коснулись береговой линии и опустили носовые трапы, как Нарзес, будто молодой юноша, подобрав полы своей одежды, сбежал на прибрежный песок, навстречу ожидавшему его представителю архонта-колдуна Серегина. Почему именно представителя, а не, к примеру, самого Великого Князя Артанского? А потому, что тот человек, который сейчас приближался к посланцу византийского автократора, совершенно не подходил под тот словесный портрет, который в свое время составил патрикий Кирилл.

– Я принцепс* Змей, старший помощник и заместитель Великого Князя Артании Серегина в этом мире, – представился посланец Серегина, приложив ладонь к виску, – направлен сюда моим командиром для того, чтобы указать вам и вашим спутникам путь к нашей зимней штаб-квартире…

Примечание авторов: * звание «старшина» уж очень неоднозначно переводится на латынь, мы остановились на слове принцепс потому что оно наиболее точно отражает роль Змея как старшего помощника Серегина.

«Ага, – подумал про себя Нарзес, – значит, у архонта-колдунаа есть особая зимняя столица, скорее всего, расположенная в каких-то более теплых краях, чем Артания… Теперь понятно, почему агенты Юстиниана, а точнее, его магистра оффиций Евтропия, не могли обнаружить Серегина в строящемся городе Китеже у Борисфеновых порогов. Его там просто не было, а был он в таком месте, о котором простым смертным знать не положено…»

– Я, – неожиданно для себя произнес вслух личный посланец ромейского императора, – препозит священной опочивальни и экзарх Италии, следую в Артанию к архонту Серегину по поручению автократора Юстиниана для проведения важных переговоров о разделе сфер влияния между двумя нашими государствами и установления добрососедских отношений.

– Добро пожаловать в Артанию, уважаемый Нарзес, – усмехнулся представитель архонта-колдуна, – только прошу вас ничего не бояться и ничему не удивляться.

«А этот Змей, скорее всего, букелларий Серегина, варварский князь, вместе со своим отрядом поступивший на службу той Империи, но принесший клятву лично своему командиру, – снова подумал про себя Нарзес, отходя от встречающих в сторону, чтобы отдать надлежащие распоряжения своим слугам и клиентам. – Уж слишком независимо он выглядит и держится, и в то же время, зная о его личной преданности, Серегин может поручать этому человеку разные щекотливые дела, которые он не доверил бы своему официальному подчиненному.»

Едва ромейские пограничные корабли, совершив последний рейс и выгрузив навьюченных имуществом посольства ослов, отчалили и направились к противоположному берегу, как перед Нарзесом и его спутниками прямо в воздухе раскрылась дыра, за которой вместо хмурого зимнего неба, с которого сыпалось непонятное непотребство, одновременно похожее и на снег, и на дождь, распахнулась бездонная синева ясного синего неба, с которого светило жаркое солнце мира Содома.

– Добро пожаловать в нашу зимнюю штаб-квартиру, господин Нарзес, – с усмешкой прокомментировал это явление Змей, – еще раз повторю – ничего не бойтесь и ничему не удивляйтесь, то ли еще будет. И скажите вашим людям, чтобы они поторапливались, окно нельзя держать открытым слишком долго.

Двести сорок пятый день в мире Содома. Полдень. Заброшенный город в Высоком Лесу, он же тридевятое царство, тридесятое государство, Башня Мудрости.

Анна Сергеевна Струмилина. Маг разума и главная вытирательница сопливых носов.

Однажды я вдруг подумала, что прошел уже без малого год с тех пор, как мы покинули наш родной мир, а ведь мы еще ни разу не отмечали ни одного дня рождения. Конечно, при столь интенсивном ритме жизни немудрено забыть о таких вещах, тем более в каждом мире имеется свой календарь, или не имеется никакого, как в мире Содома. Но все же без празднований дней рождений никак не обойтись. Если я не ошиблась в подсчетах, то пройдет еще чуть больше двух месяцев – и мои вытянувшиеся, повзрослевшие и загоревшие гаврики станут старше на целый год!

Подумать только, мы уже двести девяносто семь дней путешествуем вместе с армией Серегина через различные миры, меняя их и силу своих возможностей, а они в отместку накладывают на нас свой отпечаток. Это не пустяки; и ту дату, когда нашему путешествию исполнится ровно год, обязательно надо будет отметить как наш общий день рожденья… не только моих гавриков и мой, но и Ники, Серегина, и всех его бойцов, которые одновременно с нами попали в мир Подвалов, очутившись на берегу горячей речки. Надо же, как быстро летит время, а ведь кажется, что это было только вчера…

Размышляя об этом, я машинально терла лоб и хмурилась. В разгар моих раздумий я вдруг услышала участливый тихий голосок прямо под ухом:

– Мамочка Анна, чего загрустила? Иль грустная мысль тебя навестила?

Ну конечно же, это моя шалунья Бела, которая только что проснулась и, потихоньку выбравшись из своей корзины, незаметно подкралась ко мне. С некоторых пор она взяла привычку изъясняться в стихотворной форме, а также совершенно неожиданно появляться там, где ее совсем не ждали, из-за чего нередко возникали казусы и недоразумения. Кстати, мы с девочками уже успели нашить ей обширный гардероб, и она каждый день меняла наряды.

О, моя куколка знала толк в развлечениях… Свои эскапады она называла «ходить знакомиться», и буквально с самых первых дней с момента своего сотворения принялась навещать всех, кто так или иначе ее заинтересовал. Частенько, проснувшись утром, я обнаруживала ее кроватку-корзину пустой – и это значило, что вскоре где-то непременно вспыхнет переполох. Первое время о моей малышке почти никто еще не знал, поэтому она развлекалась от всей своей маленькой кукольной души. Можете представить себе чувства, скажем, какого-нибудь солдата из танкового полка, когда, открыв на рассвете глаза, он наблюдает такую картину – миниатюрная девочка сидит напротив него на спинке кровати и, болтая ногами, заявляет, что с вечера он плохо начистил свои сапоги и подшил подворотничок и за это ему обязательно влетит от сержанта…

Естественно, первый вопрос, вырывающийся у обалдевшего солдатика, это: «Ты кто?!». Ну и ответ, разумеется, сражает наповал: «Я Белочка. А вас как зовут?». Несчастный теряет дар речи, лихорадочно соображая, с какой бы стати его навестила белочка (неважно, в каком образе, главное, что она сама представилась).

А маленькая проказница тем временем надувает губки и обиженно сообщает: «Нет, я с вами не играю… Ваше имя я не знаю! Как же будем мы общаться? Как к вам можно обращаться?».

Тут обескураженный парень, уже не раздумывая, галлюцинация это или нет, представляется: «Я Алексей… – и со вздохом добавляет, – приятно познакомиться с тобой, Белочка…»

А хитрая кукла, просияв улыбкой и послав парнишке воздушный поцелуй, со словами: «Вам желаю не скучать! Мы увидимся опять!» ловко соскакивает со спинки кровати и исчезает. А товарищи потом спрашивают солдатика, с кем это он общался ни свет ни заря, и, разумеется, не верят ему до тех пор, пока их самих не посетит Белочка.

Итак, кукла была расположена послушать мои соображения. Когда я их изложила, она заулыбалась и радостно задекламировала:

– День рожденья – это круто! День рожденья – это класс! Так давай-ка мы устроим суперпраздник для всех нас!

– Давай, конечно. Надо только обдумать, как все организовать когда придет время… Бела, кстати, а почему ты вдруг заговорила рифмами? – поинтересовалась я.

– А просто так, мне нравится стихи сочинять. Правда, у меня здорово получается? – спросила малышка, сияя самодовольной улыбкой.

– Ну, Бела, стихами это трудно назвать… – ответила я, – так, рифмованные фразы.

– Да? – обиделась кукла.

– Ты не обижайся, детка, – поспешила я ее успокоить, – у тебя, конечно, очень здорово получается рифмовать свои мысли, но так умеет любой рэпер. Поэзия – это нечто другое…

Вот послушай: «Расступились на площади зданья, листья клена целуют звезду, нынче ночью большое гулянье, и веселье, и праздник в саду…» – прочитала я по памяти первое, что пришло в голову.

– Я поняла, мамочка Анна! – воскликнула Белоснежка и задумалась на продолжительное время.

Я догадывалась, что созданная мной кукла является чем-то вроде моего второго «Я». Фактически это и была я сама – душой моего творения стала та часть моей личности, которая во мне почти не проявлялась, заглушенная самоконтролем и теперь Бела забрала ее себе. Да, мне иногда тоже хотелось быть взбалмошной, смешной, капризной, устраивать проказы и розыгрыши, быть непосредственной, говорить что думаешь, не скрывать своих чувств – но статус взрослого человека не позволял всего этого. И с появлением Белочки жизнь моя явно стала веселее. При помощи куклы мне удавалось избавиться от психологического напряжения. А его, этого напряжения, хватало.

В частности, мне доставляло беспокойство то, что маленькая аварка Асаль стала как-то странно вести себя. Она явно решила подражать лилиткам, от рождения щеголяющими топлесс и тоже почему-то начала перенимать их привычку заголять верхнюю часть тела. Внушения на нее почти не действовали. Подойдешь, объяснишь, что так нельзя – молча кивает и соглашается, а потом глядь – снова щеголяет в неподобающем виде в компании своих призванных.

Мне это показалось странным – авары воспитывали своих девочек в строгости, и скромность была привита им с рождения; едва ли можно было естественным путем так быстро изменить свой образ поведения в прямо противоположную сторону. Заглянуть в ее голову или не надо? Пожалуй, не буду. Попробую проанализировать ситуацию.

Асаль у нас – девочка, уникальная в своем роде. Она обладает даром, свойственным очень и очень немногим – это способность производить Призыв. Пока она всего лишь четвертая с таким даром из тех, кого мы знаем. А что означает способность производить Призыв? А то, что приносимые клятвы обоюдны, и не только призываемый становится Верным Призывающему, но и наоборот, потому что Призыв – это не диктат, а симбиоз. То есть, они влияют друг на друга.

Только вот тут все зависит от того, насколько сильна та личность, что призывает. Если достаточно сильна, то ее влияние на призываемых сильнее, чем их на нее. Серегин после своего Призыва уже за пару недель превратил аморфную толпу из бойцовых лилиток, волчиц, курсантов, а также солдат и офицеров танкового полка в слаженный боевой коллектив, где все ведут себя по стандартным для него психологическим установкам. Амазонки утратили свое стремление бегать голышом, лилитки, образно говоря, забыли о том, что они лилитки, и повели себя как почти обычные девушки и женщины, волчицы утратили свою патологическую угрюмость и с интересом начали поглядывать на парней. При этом он их не принуждает – чего нет, того нет – он просто предлагает своим Верным: «Делай как я, делай вместе со мной, делай лучше меня».

Стоп. А что, если призванные Асаль юные лилитки в силу своей большой численности непроизвольно оказывают воздействие на девочку с еще не развитой и не окрепшей психикой, передавая ей свои привычки и образ мыслей? Наверняка так оно и есть. И это не очень хорошо, точнее, очень нехорошо. Однако не стоит паниковать, пожалуй, нужно просто проконсультироваться с Серегиным по этому вопросу. Ведь она же его Верная, и он силой своей воли способен направить ее на путь истинный, укрепить и поддержать. И вообще, ничего не бывает просто так; и, возможно, произошедшее с Асаль тоже может сыграть в нашей жизни важную роль…

Двести сорок шестой день в мире Содома. Полдень. Заброшенный город в Высоком Лесу, он же тридевятое царство, тридесятое государство, Башня Силы.

Капитан Серегин Сергей Сергеевич, Великий князь Артанский.

Вот уже два дня у нас в заброшенном городе сидит посланец Юстиниана армянский евнух Нарзес. Вслух он говорит, что прибыл для заключения договора о разграничении сфер влияния, а про себя думает всякую хрень, как будто вволю не надумался в пути. Но я с ним пока встречаться не хочу и не только потому, что мне сейчас не до него (при желании некоторое время разговорам с этим умнейшим человеком уделить можно), а потому, что сейчас он находится во власти наших медиков и проходит процедуры экстренного оздоровления. А то как в человеках внеплановые дырки делать – так мы всегда горазды, а чтобы кого-нибудь подлечить и оздоровить – с этим слабовато.

Это здоровье ему дается, так сказать, авансом. Если он умный, то все поймет правильно, в том числе и в национальном плане, ибо планируемый нами разворот политики Византии на юг, в сторону Персии и Аравии, больше всего на руку как раз армянам, на которых сейчас давит Персия, а в скором времени начнет давить новорожденный исламский мир. Лично я против армян ничего не имею – вполне нормальные ребята, если только в этот момент они не воображают себя пупом земли, которому можно все. Но все эти разговоры у нас случатся потом. Вот когда уважаемый посланник императора подлечится, мы с ним и поговорим о Византийской империи, об Армении, Персии и Аравии, их совместном будущем и том, что он, Нарзес может сделать для благоденствия своей родины.

Плохо и то, что еще больше ста лет назад (по исчислению мира Славян) Халкидонский собор отсек от магистрального потока развития христианства древние православные церкви Востока – армянскую, сирийскую и коптскую – и тем самым ослабил единство империи и нарушил существующие в ней духовные связи. Сидящие в Константинополе кафолические императоры без особой охоты выделяли помощь восточным провинциям, населенным еретиками-миафизитами, и грубо вмешивались во внутренние дела своих христианских вассалов в Аравии, тем самым их ослабляя – только на основании того, что те придерживались древнего дохалкидонского исповедания.

Прикоснувшись несколько раз к мыслям Небесного Отца, я могу ответственно сказать, что ему все эти ереси, расколы, споры о природе Христа и прочий словесный шум глубочайшим образом безразличны, за исключением, разумеется, тех моментов, когда из-за плеча ересиарха выглядывает наш старый знакомый Князь Тьмы, как это было в случае манихейства и других производных от него конфессий. Вот в этом случае у меня есть карт-бланш рубить сплеча, зачищая все до белых костей. Те, что задались целью разрушить этот мир и привести его обратно к первозданному хаосу, ни в одном из сущих миров жить не должны.

Итак, пока слегка прибалдевший Нарзес (а куда он денется) принимает ванны с магической водой и проходит у Лилии сеанс пальцетерапии (что должно сбросить с него как минимум лет двадцать и подготовить к предстоящим переговорам на высшем уровне), мне предстоит решить, что делать со вновь открывшимися каналами в миры, лежащие еще выше мира Славян и мира Батыевой погибели. Таких каналов на самом деле оказалось не три, а четыре.

Первый из них вел в мир сразу после Куликовской битвы, где в 1385 году московский князь Дмитрий Донской и все Московское княжество, стремительно превращающееся в Россию, зализывали раны после тяжелейшего сражения с ордами Мамая и готовились к новым боям. В принципе, со всеми своими проблемами они должны были справиться сами, и нам там было делать нечего. Ну не был этот мир ключом, открывающим двери к верхним уровням Мироздания.

Второй канал соединял мир Славян с миром, где в 1498 году Русью правил Великий князь Московский Иван III, дедушка и полный тезка более знаменитого Ивана IV, (Иван III тоже по отцу был Васильевичем и точно так же, как и его внук, прозывался Грозным). Объединение Руси в том мире проходило по плану, ключом он не являлся, и посетить тот мир можно было только из туристического интереса. Конечно, можно было отобрать у Литвы русский город Смоленск или разорить и положить пусту переполненную награбленными сокровищами Казань, но это почти никак не повлияло бы на межмировую ауру, но зато отвлекло бы нас от выполнения первоочередных задач.

А вот третий доступный (пока только для наблюдения) канал вел в самое начало лета 1605 года – самое начало смутного времени, где только-только умер или был отравлен первый царь новой династии Борис Годунов, до своего воцарения фактически правивший Русью во времена царствования бездетного царя-богомольца Федора Ивановича, последнего сына Ивана IV Грозного. И неплохо правил. Набеги крымчаков и ногаев отражались, территория государства расширялась, победы в войнах с европейскими противниками одерживались. Даже первый поход Лжедмитрия I на Москву полностью провалился, и тот с небольшим отрядом едва ушел от преследующих его царских воевод.

И тут в апреле 1605 года случается внезапная и скоропостижная смерть царя (больше похожая на заказное политическое убийство) и повальная измена, сразу поразившая Московское государство от самой верхушки боярства до посадских ремесленников. Так началось то самое Смутное время, остановить которое прямо в самом начале, не допустив непоправимого ущерба, является для нас в этом мире задачей номер один. Поэтому, пока мы не выполним эту задачу, то допуск на более высокие уровни для нас не откроется, точно так же, как это было в предыдущих наших ключевых мирах: Подвалов, Содома, Славян и Батыевой погибели. Кроме того, мир смутного времени является ключевым, и именно из него откроются каналы в следующие миры, в которых мы тоже должны будем, проявив геройство, выправлять зигзаги истории, способствуя построению царства божьего на земле.

Бориса Годунова многие не любили, но большинство народа все же признавало за ним политический и административный талант, позволявший решать все возникающие перед государством вопросы внешней и внутренней политики, а вот сын его царь Федор IIБорисович, шестнадцати лет от роду, был никто и ничто. Самые первые дни совсем еще не страшной Смуты юный царь со своей матерью и сестрой сидят, запершись в Кремле, а по улицам возбужденными макаками скачут посланцы Лжедмитрия I, размахивающие прелестными воровскими письмами, в которых тот требует смерти царя, царевны и вдовствующей царицы, обещая за это москвичам свое благоволение. И ведь толпа народа, во главе со знатнейшими боярами Московского царства – Василием Голицыным и князем Мосальским – пришли и совершили это злодейское убийство.

Ведь дело совсем не в том, что «царь Дмитрий Иванович» в миру был беглым монахом Гришкой Отрепьевым. Екатерина, прозванная Великой, всего лишь полежала рядом с российским престолом, а и Россия, и мир признали ее законной императрицей. Дело в том, что Отрепьев-Лжедмитрий не был самостоятельной фигурой, а всего лишь служил ширмой для агрессии Речи Посполитой. Когда русский народ разглядел такое положение дел, то он смел и его, и спешно выдвинутого поляками Лжедмитрия II, но за восемь лет Смуты многое из достигнутого в царствие Ивана Грозного и Бориса Годунова пошло прахом. Слишком многое. Поэтому для того, чтобы в кратчайшие сроки пресечь смутные настроения, первым делом надо позвать на помощь поляков…

То есть – звать на помощь поляков, чтобы в корне рассориться со всем русским народом – должен Отрепьев-Лжедмитрий, а наша партитура в этом Марлезонском балете предусматривает только возможность быстрой реставрации династии Годуновых, для чего необходимо сохранить жизнь юному царю Федору Борисовичу, его матери и сестре. Сначала, для поддержания драматизма истории и повышения сговорчивости персонажей, я хотел сделать это уже тогда, когда убийцы явятся по души своих жертв и начнут их душить. И тут мы с остроухими девочками появимся все в белом и с блестками… По имеющимся у нас данным, это должно случиться десятого июня (по принятому в России Юлианскому календарю) а в мире Смуты пока только идет второе, то есть впереди у нас целая неделя на то, чтобы канал в этот мир стал полностью проницаем.

Потом я подумал, что, быть может, ну его – весь этот шум, гам и всякий тарарам; и изымать свергнутого молодого царя и его семью следует тихо, без лишнего шума, чтоб исчезли – и все. Как раз работа в нашем стиле. Ведь так будет даже интереснее. Среди изменников начнутся подозрения в измене, склоки между своими, быть может, даже дело выльется в раскол и резню, нечто вроде Варфоломеевской ночи. Но даже если этого не случится, действовать сторонники Лжедмитрия будут уже с оглядкой друг на друга, с опасением внезапного удара ножом в спину от бывшего приятеля и подельника. Мелкие провокации, подметные письма и прочие подрывные действия тоже никто не отменял. Пусть злодеи сами на себя возводят поклепы, арестовывают, судят, казнят и истребляют разными способами; а мы при этом будем стоять в сторонке и хихикать.

Не думайте, что я такой большой поклонник царя Бориса и его семейства, но поскольку мы не сможем предъявить народу настоящего царевича Дмитрия, то живой и здоровый царь Федор будет наилучшим вариантом из всех возможных. Узнав о том, что Федор Годунов спасся, Гришка Отрепьев и его польские кураторы начнут скакать как блохи на раскаленной сковородке, а бояре-изменники примутся озираться по сторонам, ожидая того момента, когда им прилетит давно заслуженная плюха. И поделом. Пусть поляки суетятся и второпях делают глупости, а бояре-изменники грызут себя смертным поедом. Мы в это время не спеша будем готовить реставрацию династии Годуновых, с последующей ликвидацией всех курв и иуд. И вообще, этот мир неплохо подходит для создания очередной промежуточной базы – такой же, как заброшенный город с Фонтаном в мире Содома и Великое княжество Артанское в мире Славян. Если путем подселения еще одного духа воды мы сделаем магическим знаменитый Бахчисарайский Фонтан (а точнее, питающую его артезианскую скважину), то обеспечим свою базу в этом мире еще и магическим источником.

И, наконец, самым последним приоткрылся тот самый дополнительный четвертый канал – скорее не канал, а след канала – длинный, узкий и извилистый, но который можно реанимировать, вкачав в него надлежащие количество энергии. Он уходил далеко вверх, на десять-двенадцать тысяч лет выше того уровня, на котором лежит наш родной мир. При этом он немного отклонялся в сторону от магистральной оси развития человечества, или, как ее еще называют, «главной последовательности», от которой мы пока еще далеко не отступали. И мир Славян, и мир Батыя относятся к осевым мирам, и их отличия от нашего прошлого должен искать специалист-историк, вооруженный мощным микроскопом. А тут нам предлагается заглянуть в будущее, да еще и «не наше» будущее, и увидеть, какое оно – украсно-украшенное коммунистическое (по Ефремову и Стругацким) или же буржуазно-либеральное (по Хайнлайну, Полу Андерсену и прочим американским писателям).

Но весь мой оптимизм по поводу возможности посмотреть на фантастическое будущее неожиданно остудил отец Александр, точнее, говорящий его голосом Небесный Отче. Такие моменты я чувствую очень хорошо.

– Зря радуешься, Сергей Сергеевич, – мрачно произнес он, – если каналы, связывающие этот мир с другими, такие узкие и уже почти заплывшие, то, скорее всего, это даже не мир-инферно, вроде мира Содома, а тот мир, в котором разумная жизнь зародилась, развилась до невиданных технических высот и убила себя, не достигнув социальной и моральной зрелости. Куколка умерла, отравившись собственными экскрементами, так и не сумев стать бабочкой… И вообще, это может быть не один, а целая группа мертвых миров, достаточно давно по их времени погибших по сходной причине – например, из-за ядерной войны, загрязнения окружающей среды или неумных экспериментов с человеческой генетикой.

– Отче, – спросил я, даже несколько растерявшись, что для меня необычно, – а почему вы считаете, что там целая группа мертвых миров, и мертвы они уже давно?

Отец Александр тяжело вздохнул (отчего в безоблачных небесах мира Содома громыхнуло) и сделал такое лицо, будто он учитель, вынужденный разъяснять двоечнику элементарную задачу, вроде теоремы Пифагора.

– А потому, – ответил он мне погромыхивающе-назидательным голосом, – что все соседние миры обычно связаны между собой множеством каналов. Если в нижней части Мироздания существование каналов поддерживается за счет общего магического фона, то чем выше, тем меньше магии, а следовательно, большее значение в поддержании каналов приобретает ноосфера мира – ее общие, так сказать, мощность и качество. Чем больше в мире живет людей, чем они счастливее, чем большую долю в их деятельности занимает умственный труд, искусство или даже спорт, тем мощнее и здоровее ноосфера и поддерживаемые ею каналы. Так вот, когда ноосфера, то есть разумная жизнь, в каком-то из миров умирает, то одновременно истончаются и высыхают и те каналы, которые связывали этот мир с другими, ближними и дальними соседями. В том случае, если погибает вся группа миров, связанных общим происхождением, а в каком-то одном мире жизнь еще теплится, то он ищет связи с каким-нибудь нижележащим миром, обычно находящимся еще ниже, чем гибельная развилка, а это как раз похоже на наш случай. Последний из миров мертвой группы, погибший по его времени относительно недавно, продолжает поддерживать призрак связи с миром Славян. Минет еще совсем немного времени, развилка в мире Славян будет пройдена – и связь с тем миром разорвется навсегда…

– Отче, – спросил я, – ну хоть заглянуть-то туда можно? А вдруг там найдется что-то нужное и очень важное, как раз для выполнения наших заданий.

– Заглянуть можно, но очень осторожно. Поиск артефактов в мертвых мирах – сиречь сталкерство – это не самое приятное занятие. Впрочем, вы, русские, как всегда верны себе; чуть что – подавай вам скатерть-самобранку, деревья, на которых растут готовые банки тушенки и сгущенки или, на худой конец, полевой синтезатор «Мидас» в ударопрочном полевом армейском исполнении… Не то что толерантные европейцы, чья фантазия не идет дальше денежных деревьев с золотыми монетами вместо плодов и долларами вместо листьев.

– Да уж, – сказал я, – от золотых монет, если что, может быть хоть какая-то польза. В большинстве более-менее цивилизованных миров их у вас примут если не по номиналу, так хотя бы по весу золота, и выдадут в ответ еду, одежду, женщину и крышу над головой. А вот от долларов в диком месте совершенно никакой пользы. Для того, чтобы подтереться бумажки с мертвыми президентами слишком маленькие, а для того, чтобы обклеить сортир, их должно быть слишком много. Так что, предпочитая все необходимое в натуральной форме, мы все делаем правильно, рассчитывая на то, что сразу попадем в дикую местность, где сможем рассчитывать только на себя.

– Да ладно, – махнул рукой священник, – сходите в тот мир, пошарьте по высокотехнологическим помойкам и попробуйте обрести свои лампу Аладдина, скатерть-самобранку, сапоги-скороходы и меч-покладинец. Но помните, что это занятие может быть весьма опасным, и даже в мертвом мире пойдя по шерсть, можно оказаться стриженым..

Да уж, хороший совет дал Небесный отец, и ведь ни одного слова не было сказано, отчего пятнадцать тысяч лет спустя могла погибнуть целая группа миров, отделившаяся от Главной Последовательности как раз во времена Юстиниана или сразу же после него. Что касается гибельной развилки – то это мог быть захват Константинополя аварско-персидской армией в 626 году и полный разгром византийской империи, после чего восточное православие утрачивает позиции, маргинализируется, подобно предшествующим древним церквам, оставляя западную ветвь христианства монопольно править миром, в том числе и Русью. Других развилок негативного плана мы с Ольгой Васильевной (которая по моей просьбе перечитала все, что имеется у нее в библиотеке по этому периоду, на ближайшем отрезке времени не видим.

Кстати, в тех же книгах написано, что штурм Константинополя аваро-персидской армией сорвался из-за того, что по загадочным причинам оказались уничтожены штурмовые лодки вассальных аварскому кагану славянских отрядов. Это вызвало репрессии кагана по отношению к славянам, после чего те покинули его войско и ушли по домам, а без них авары и персы взять Константинополь уже не смогли. Византийцы, как всегда в таких случаях, приписали это событие божественному вмешательству, но честно говоря, так ли они были неправы, и, быть может, то, что делаю я и мои товарищи, это не первая правка истории, с поворотом ее в другое русло…

Но на самом деле точка развилки и метод ее запечатывания представляет для нас чисто умозрительный интерес. В прикладном плане значительно важнее знать те причины, по которым погибла целая группа миров. Если это было что-то вроде тотальной ядерной войны или глобальной экологической катастрофы, то это одно, а если человечество просто состарилось и вымерло – совсем другое. Хотя я могу запросто представить, как вымирает так называемый «цивилизованный мир», но в мою голову не лезет, как естественным путем могли вымереть полные жизненной энергии народы Азии, Африки и Латинской Америки. Прежде чем подобные однополярные миры могла постичь демографическая катастрофа, какие-нибудь мальтузианцы, которых в однополярном мире никто не сдерживал, из благих намерений (а на Западе все делается именно из них) должны были тем или иным способом полностью загеноцидить так называемое «нецивилизованное население». Но опять же, это только догадки, пока еще не имеющие практического применения.

Итак, в настоящий момент мы готовим сразу три операции. Во-первых – сталкерскую вылазку в верхний мертвый мир, для чего требуется реанимировать ведущий туда канал. Во-вторых – операцию по отжиму Крыма у татар и турок в 1605 году, для чего надо собрать войска в ударный кулак и дождаться того момента, когда канал в мир Смуты станет проницаемым. В-третьих – спасательную операцию по извлечению из-под удара царской семью Годуновых; тут на всякий случай, если дело затянется до упора, необходимо подготовить специальный штурмовой отряд из бойцовых лилиток и первопризывных амазонок, а также дождаться десятого июня (если, конечно, к тому времени мы уже будем иметь доступ во тот мир). Если Годуновых спасти не удастся, то все равно, ситуация не станет и безнадежной, хоть и осложнится. Гришку Отрепьева, Владислава Жигимонтовича, второго и третьего Лжедмитриев, а также бояр-изменников и прочих предателей, польстившихся на польские посулы, ждет ужасный конец, потому что до сантиментов ли тут, когда спасают великую державу.

05 июня 1605 год Р.Х., день первый, Раннее утро. Москва, Кремль, боярский дом Годуновых.

Низвергнутый московскою толпою царь Федор II Борисович

Начало лета года мира 7113-го от сотворения было смутным во всех смыслах этого слова. Брожения и шатания, вызванные внезапной кончиной царя Бориса Федоровича, усугубились жаркой и душной погодой, которая то и дело разражалась бурными грозами. От этой давящей на грудь и виски влажной жары смутно хотелось прохлады и перемен к лучшему. Люди от этого стали нервными, вздорными, и в то же время доверчивыми к льстивым посулам разных проходимцев, то и дело обещающих молочные реки в кисельных берегах. По крайней мере, юному свергнутому царю хотелось верить, что всему виной не отсутствие у него личного авторитета, которым можно было бы надавить на войско и на бояр, не деятельность его родни, по старым обычаям тянущих на себя все, что плохо лежит, и не прилипшая к его отцу, как дерьмо к сапогу, изрядно пованивающая история с сыном Ивана Грозного от седьмого брака – так называемым, «царевичем* Дмитрием».

Историческая справка: * По правилам православной церкви действительны могут быть только четыре венчания, и сын от седьмого брака не более законен, чем любой отпрыск, прижитый от сожительницы. Отец может признать такого сына и выделить ему содержание, но законных прав на престол у него не больше, чем у любого другого подданного московского царства. В очередь к Земскому собору – и только он может решить царевич этот Дмитрий или нет.

Короче, едва помер папенька, как все начало расползаться как прелые онучи. Верные до того законному государю бояре и воеводы принялись перебегать на сторону вора и самозванца, народ принялся роптать, желая улучшения своей доли, на украинах снова, как во времена вора Хлопка, зашевелились казаки и беглые холопы, а за ними встали в боевую стойку войска Речи Посполитой, Швеции и Крымского ханства, готовые терзать ослабевшую и погрязшую в междоусобицах Московию.

Первого июня (по юлианскому календарю) толпой москвичей во главе с боярами-изменниками Никитой Плещеевым и Гаврилой Пушкиным была арестована не только семья бывшего царя, но и многие родственники – как со стороны Годуновых, так со стороны Скуратовых-Бельских*. Другие же родственники – такие, как Богдан Бельский, двоюродный брат Марии Годуновой – напротив, перешли на сторону вора и самозванца, и принялись служить ему с такой горячностью как будто это был их законный государь.

Историческая справка: * Супруга Бориса Годунова Мария Григорьевна (в девичестве Скуратова-Бельская) приходилась дочерью всесильному в свое время Малюте Скуратову.

Время подходило к заутрене, и ворочающийся на мягкой постели в утренней полудреме юный свергнутый царь соизволил наконец-то открыть глаза – и тут же замер от ужаса. Опочивальня была едва освещена тусклым огнем лампадки, но стоящий прямо возле его ложа мужичина, странно одетый, при вложенном в ножны мече и гладко выбритый, будто лях, был виден во всех подробностях, словно сам светился изнутри. Собственно, с того момента, как начались неустройства и власть начала утекать из рук Годуновых как вода между пальцев, юный Федор был уверен, что всех их рано или поздно обязательно убьют, потому что ни один самозванец не оставит в живых представителя предыдущей династии, разве что его сестра Ксения еще может представлять собой определенную ценность в смысле закрепления а Лжедмитрием прав на престол через брак с дочерью предыдущего царя. Но и это тоже сомнительно, потому что при Самозванце уже состояла юная полячка, положившая глаз… нет не на бывшего холопа и монаха-расстригу, а на престол Московского царства, на который она сама собиралась усесться тощим задом, а затем усадить туда своих детей.

От страха Федору хотелось закричать и позвать на помощь, но голоса не было. Все, что сумел тихо произнести шестнадцатилетний отрок, были слова из сказки, которую в детстве рассказывала ему нянька:

– Дяденька, дяденька, не убивай меня, я тебе еще пригожусь…

– Конечно пригодишься, – так же тихо ответил незнакомец на странном, но несомненно русском языке, присаживаясь на его ложе, – но убивать я тебя не буду не поэтому…

– А почему, дяденька? – почти машинально спросил Федор. – Ведь если ты меня убьешь, от вора-самозванца тебе будет всяческий почет и уважение, еще и деньги небось отсыплет…

– Деньга, – ответил незнакомец, – ничто, да люди все. Но ты, царевич, вставай и собирайся. Уходить пора, а то так и до настоящих убийц добалакаемся.

– Я не царевич, я царь, – возмутился Федор, рывком садясь на постели, и тут же опустил голову, – правда, пока что бывший царь.

– Вот именно, что бывший, так что теперь снова царевич, – подтвердил незнакомец, – дело в том, Федя, что мастерству Правителя нужно учиться самым настоящим образом, потому что шапка Мономаха, в отличие от прочих головных уборов, снимается только вместе с головой. Понятно?

– Понятно, – ответил юноша и тут же растерянно произнес, остановившись посреди спальни: – Добрый человек, а как же я буду одеваться без мамок и нянек? Я же не умею.

– Ох ты, горе царское, самоходное, – вздохнул незнакомец, щелкнув пальцами, – как много у тебя вопросов, а одеться сам не можешь. Настоящий мужчина-воин должен суметь, проснувшись среди ночи одеться и вооружиться за сорок пять ударов сердца, чтобы встретить врага во всеоружии.

Едва незнакомец закончил говорить, как низенькая дверь в царевичеву опочивальню отворилась и в нее заглянула девица – весьма странная девица, потому что одета она была так же, как и давешний незнакомец – по-мужски, и при этом была такого большого роста, что, ей пришлось перегибаться чуть ли не пополам, чтобы заглянуть в дверь.

– Слушаю вас, обожаемый командир? – низким грудным голосом произнесла девица.

– Как там дела, Ниия? – спросил незнакомец.

– Все в порядке, обожаемый командир, – ответила девица, – правда, младшая женщина плачет так, будто у нее наступил свой личный сезон дождей, зато старшая собирается с такой скоростью, будто это новобранец, услышавший сигнал тревоги.

– Очень хорошо, Ниия, – кивнул незнакомец, – передай там, пусть пришлют мамок и нянек – одеть чадо царское и изготовить его в путь-дорогу. Время не ждет.

Потом он повернулся к застывшему в ожидании Федору и произнес:

– Первый урок, юноша. Не только верные слуги должны заботиться о своем патроне, (сиречь Правителе), но и он должен беспокоиться о них, входить в их положение и оберегать, а не только грести все под себя. В противном случае все может получиться, как у тебя после смерти твоего папеньки. Едва он помер – и крысы толпами побежали с корабля искать тебе господина пощедрее да поудачливее. А все твои дядья и маменька решили обогатить своих родных, раз уж нету за ними сурового царского пригляду. Отец твой умер, а ты сам когда еще вырастешь. Характер у тебя мягкий, и произойди все это в более спокойные времена, вертели бы они тобой как куклой, делая так, что ты царствуешь, а они правят. Насмотрелись, как твой отец делал это во времена твоего милейшего тезки Федора Ивановича, и решили повторить.

– Да, я понял, – растерянно сказал царевич и спросил, – скажи же наконец, добрый человек, кто ты такой, какого роду-племени, кто твой господин и какой у тебя чин, раз говоришь со мной таким уверенным тоном о вещах государевых, ведаемых лишь немногими? Конечно, я вижу, что ты опоясанный воин, получивший меч, пояс и шпоры, быть может, даже боярин или князь, но больше мне о тебе ничего не ведомо, кроме твоих слов о том, что ты пришел спасти меня и моих родных от верной смерти.

– Имя мне, – ответил незнакомец, – Сергей Сергеевич Серегин, правитель Великого княжества Артании, господин тридевятого царства, тридесятого государства, победитель в очном поединке еллинского бога грабительской войны Ареса и сатанинского отродья херра Тойфеля, командующий примерно тридцатитысячной собственной армией, равной которой не найдется в этом мире, уже уничтожившей две злобные варварские орды. А господин мой, дающий мне силы и полномочия – это Творец Миров и Создатель всего Сущего, Бог-Отец и Святой Дух, который, разговаривая со мной, сам себя предпочитает называть Небесным Отцом. Готов поклясться тебе на мече и целовать в том крест, что все, что я тебе сейчас сказал – святая правда и абсолютная истина; а также в том, что моя цель – это спасение Руси и превращение ее в самое мощное государство. Готов поклясться я тебе и в том, что не ищу я у вас себе ни доли, ни удела, ни руки твоей сестры, и от моей помощи московское царство не уменьшится, а только прирастет землями.

– Ух ты… – только и смог сказать царевич Федор, года Серегин плавно извлек меч из ножен и тот засиял жемчужно-белым светом. Затем гость три раза произнес: «Клянусь! Клянусь! Клянусь!» – после чего поцеловал нательный крест. В ответ князя Артанского прямо на глазах облекло бело-голубое сияние, и в небесах раздался рокочущий гром – тот самый, который «посреди ясного неба».

Едва все это завершилось, как набежали мамки и няньки и принялись одевать-обувать царевича Федора, чисто как малое дите. Правда, европейские короли и принцы в это время были ничуть не лучше – те не только одеться-раздеться самостоятельно не могли, но даже сходить в сортир; и прислуживали им не мамки-няньки, а настоящие дворяне, почитавшие эту службу ничуть не хуже армейской.

Двести пятьдесят седьмой день в мире Содома. Полдень. Заброшенный город в Высоком Лесу, он же тридевятое царство, тридесятое государство, Башня Силы.

Капитан Серегин Сергей Сергеевич, Великий князь Артанский.

Эвакуация семейства Годуновых из Москвы 1605 года от Рождества Христова прошла без сучка и задоринки. Стража, стоявшая у старого боярского терема, в котором Борис Годунов жил до тех пор, пока не пролез в цари, так ничего не увидела и не услышала, потому что портал мы открывали прямо внутри дома, и помимо матери и сестры отставного царя, изъяли и всех слуг, прислужниц, приживалок и приживалов, оставив Лжедмитрию и перешедшим на его сторону боярам совершенно пустой дом.

Дальше в той Москве все пошло как по писаному. Самозванец в столицу ехать отказался – а то как же, ему требовались трупы свергнутого царя и его матери, а также живая царевна Ксения для глумления и поругания; а вместо того они исчезли из запертого терема, сбежали-с – и при этом не было обнаружено ни подкопа, ни какого лаза, а насмерть запытанная стража так и не смогла поведать ничего внятного. Поэтому Лжедмитрий I, не доехав до Москвы, расположился в том самом селе Красном, которое первым признало его «государем Дмитрием Ивановичем», а на Москве сейчас «царствует» боярин Васька Голицин, достойный тезка и предшественник (но не предок) другого Василия Васильевича Голицына, орудовавшего во времена смены караула от царевны Софьи к Петру Первому. Что же касается нынешнего Васьки Голицына, то вот как написали про него историки:

«В начале июня 1605 года князь Василий Голицын был прислан Лжедмитрием в Москву как наместник и руководил убийством Фёдора Годунова. В дальнейшем неизменно был на стороне победителей во всех конфликтах, участвовал в свержении и Лжедмитрия (один из организаторов заговора в 1606), и Василия Шуйского (1610). В. В. Голицын участвовал в посольстве к Сигизмунду III (1610), был задержан в Польше как пленник вместе с митрополитом Филаретом. Умер в Вильно, находясь польском плену в 1619 году. Потомства не оставил.»

Пока главным подозреваемым у Самозванца был окольничий Богдан Бельский, заправлявший всем в Москве до прибытия Василия Голицына. При царе Борисе Годунове Бельский находился в ссылке, после смерти царя был амнистирован вдовствующей царицей, с которой он находился в родстве, а как только запахло жареным, он одним из первых перешел на сторону Лжедмитрия. В общем, все основания для подозрений были налицо, тем более, что и стражу возле терема, где содержались Годуновы, выставлял тоже он.

Секир-башка ему была неизбежна и поделом. А то закажешь Ольге Васильевне сделать выборку по биографии такого поца – потом читаешь и дивишься, какую это ловкость и гибкость в членах надо иметь, чтобы от царя Федора Борисыча перекинуться к Лжедмитрию I, от него к Ваське Шуйскому, от Васьки Шуйского к Лжедмитрию II, от Лжедмитрия II к польскому королевичу Владиславу Сигизмундовичу, от него – к Михаилу Романову, и все это с прибытком, новыми вотчинами и денежными пожалованиями. А морда, простите, не треснет? Пусть этот Богдан Бельский будет первой ласточкой, говорящей о неукоснительном претворении на Руси принципов «кто чем грешил, тот тем и ответит» и «по подвигу и награда». А то, понимаешь, привыкли тут к боярской неприкосновенности, и уже измену за измену не считают.

У нас же тут дела тоже идут своим чередом. «Царь» Федор оказался так же пригоден к своей роли правителя огромной мятущейся державы, как и последний представитель династии Романовых на российском троне. Нет, дураком, неучем и негодяем юноша не был – в этом отношении дела обстояли как раз обратным образом – но вот того закаленного стального стержня, какой необходим в любом правителе, чтобы не согнуться и не сломаться под напором внешних обстоятельств, в нем не было. Тут он был не чета великому князю Александру Ярославичу в мире, где мы отразили Батыево нашествие. Тот развивался как правитель и полководец буквально не по дням, а по часам; и горе будет крестоносцам, когда они по наущению папы сунутся на русские земле. «Новый» Александр Ярославич, которому уже не надо будет оглядываться на копошащихся за спиной монгол, их живьем сожрет и костей не оставит.

А это плохо – правители без внутреннего стержня долго не живут. Нет, бывают и счастливые исключения, вроде Людовика XIII во Франции, но там такой стержень имелся внутри кардинала Ришелье, что и помогло Людовику выстоять, а Франции даже усилиться. Здесь же, в окружении Федора Годунова, своего Ришелье нет и не предвидится, скорее наоборот. Тут либо жадные родственники с голодными глазами, гребущие под себя все, что плохо лежит, либо политические проституты боярского происхождения, торгующие собой и Родиной по принципу «а кто больше заплатит».

А вот кто виновен в том, что с Федором Годуновым все получилось именно так, то знает только Бог. Но он молчит, хочет, чтобы я во всем разобрался сам. Скорее всего, как обычно бывает в таких случаях, во всем виновна семья. Папенька, изворотливый как глист, потому что в страшные времена окончания царствования Ивана Грозного сумел не просто выжить, но и взобраться на такую позицию в государственной системе управления, которая сперва сделала его всесильным премьером при полностью отстранившимся от дел царе-богомольце Федоре Иоанновиче, а потом позволила и самому занять трон для себя и своих потомков.

Маменька Федора, дочь Малюты Скуратова, Мария Скуратова-Бельская не сколько властолюбива, сколько честолюбива, и желает, чтобы ее семья была самой-самой-самой, не только на Руси, но и вообще в мире. Но ума, чтобы исполнять роль опорного стержня для своего мягкого как глина сына, Бог ей не додал, а посему все ее требования касаются только внешней, показной, стороны царских обязанностей. И переубеждать ее в ошибочности этого пути бесполезно. Просто не поймет. И никого другого к сыну не подпустит, и даже появись рядом с Федором такой кардинал Ришелье – мамочка будет гнать его всеми силами, ибо только ей принадлежит прерогатива промывать сыну мозги – и больше никому. Тут надо бы посоветоваться с патриархом Иовом и митрополитом, а в будущем тоже патриархом, Гермогеном – умнейшими людьми своего времени и большими патриотами России, настоящими святыми, положившими за нее свою жизнь. Патриарх Иов, кроме всего прочего, был сторонником династии Годуновых и сподвижником в государственных делах царя Бориса Годунова.

И мы посоветовались с Иовом, еще как посоветовались. Дело в том, что патриарх, узнав о чудесном исчезновении свергнутого царя вместе с семьей, сейчас же организовал в Успенском соборе Кремля благодарственное богослужение, призывая православный люд молиться за здоровье и процветание царя Федора Борисовича, царицы Марии и царевны Ксении. Сказать, что это взбесило клевретов Лжедмитрия – значит не сказать ничего. Васька Голицын был еще где-то за горизонтом, Богдан Бельский уже сидел под стражей, поэтому хватать и не пущать патриарха примчались два верных сподвижника вора Лжедмитрия – приятели и братья-акробатья Никита Плещеев и Гаврила Пушкин.

Но получилось очень нехорошо. Едва только эти два криворуких недоделка ухватились за патриарха, чтобы сорвать с него патриаршьи ризы и выволочь из храма (у Лжедмитрия был уже готов свой кандидат в патриархи, некий грек Игнатий), как вдруг в воздухе рядом с алтарем распахнулась дыра, из которой пахнуло миррой и ладаном – и появились обряженные в белые ризы господние ангелы саженного роста (бойцовые лилитки в зимних масхалатах, которые они использовали в мире Батыевой погибели) которые, не обнажая своих двуручных мечей (храм ведь) так наподдали святотатцам, что те кувырком летели до самого выхода. Гавриле при том случае пинком отшибло зад и протащило кувырком до самого выхода, на Никите, схватившемуся за саблю, переломало правую руку в трех местах, а также нанесло многочисленные ссадины и ушибы на наглую морду лица.

Сопровождавшие этих двоих различные блюдолизы и подхалимы не стали дожидаться ангельских тумаков и слиняли из Успенского собора впереди собственного визга. Заработать копеечку мелкими поручениями Самозванца – это они завсегда, а вот подставляться из-за этой копеечки под гнев Господень – на это они не согласные, пусть хватают и не пущают патриарха еще какие-нибудь придурки, которых не жалко, а они лучше поглазеют на это со стороны.

А вслед разбегающимся клевретам Лжедмитрия на вполне внятном и понятном русском языке летели обещания, что если кто еще попробует обидеть этого святого человека, простыми пинками не отделается. Такого святотатца будут ждать адские муки еще на этом свете, а затем смертная казнь через Большую Токатумбу, после чего муки начнутся сначала, и уже навечно. И чтобы даже на пушечный выстрел не смели приближаться к патриаршему подворью. А кто не послушает этого предупреждения – тот пусть пеняет только на себя, судьба его будет печальна на страх другим.

В результате такого внушения ни одна лжедмитриева собака даже близко не смела подойти к патриарху Иову и патриаршему подворью. Рассказы о том, как ангелы господни пинками выкидывали святотатцев из храма, мгновенно разошлись по Москве, а Гаврила Пушкин при случае спускал порты и демонстрировал всем встречным и поперечным святой синячище, возникший у него с благословения господня ангела прямо на мягких тканях седалища, после чего рассказывал как благословил его тот ангел сапожком под это самое место, и как летел он, благословленный, по воздуху до самого выхода, аки голубь, и как он теперь ест только стоя, как конь, и спит исключительно на животе, дабы не осквернить святое благословение прикосновением к обыденности. И все это с шуточками и прибауточками. А чего ему не шутить – вон, Никитке Плещееву ангелы, благословляя, и руку изломали, и морду исковеркали, да так, что мать родная его теперь не узнает.

Вот это я понимаю – сила пропаганды и внушения. Зато у нас появилась возможность спокойно открыть портал на патриаршье подворье, прямо в келью к патриарху Иову, и поговорить с сиим благословенным старцем, обсудив сложившееся положение. На это дело пошли только мы с отцом Александром и юным царевичем Федором Борисовичем, потому что заявляться к патриарху со всем нашим бабьим кагалом было просто неудобно, да и патриаршья келья, как я уже знал, была помещением маленьким, не чета царским палатам – там и три дополнительных человека – настоящая толпа. Царевича Федора мы с собой взяли исключительно для того, чтобы убедить патриарха в серьезности своих намерений и показать, что семья Годуновых у нас, и с этой семьей все обстоит благополучно.

Портал в полутемную патриаршью келью открылся совершенно бесшумно, и так же бесшумно мы с отцом Александром шагнули за порог, сделав юному царевичу знак соблюдать тишину, но патриарх Иов, читавший толстый фолиант в снопе света, падающем через узкое окошко, то ли услышав за спиной какой-то шорох, то ли почувствовав дуновение воздуха, обернулся.

Наверное, ваш покорный слуга в полной воинской экипировке, взятой со штурмоносца, отец Александр в священническом облачении и юный Федор в своей повседневной одежде, были немного не тем, чего патриарх ожидал от такого внезапного визита. Быть может, он думал, что его опять должны посетить ангелы господни, а быть может, ожидал, что к нему на огонек зайдут Иисус Христос и мать его Дева Мария. Впрочем, царевич Федор, который стоял чуть позади, потом сказал, что в тот момент, когда мы шагнули в келью, вокруг нас обоих появилось заметное призрачное бело-голубое сияние, так что у Иова с самого начала не должно было возникнуть сомнений по поводу того, кто зашел к нему; поэтому он встал с деревянного табурета и, опираясь на посох, приготовился слушать то, что ему будет сказано.

Первым тишину нарушил отец Александр; сияние вокруг него набрало яркость, что говорило о том, что Небесный Отец здесь, все видит и слышит, но находится в спокойном расположении духа, потому что яркость свечения ауры оставалась умеренной. То ли дело было, когда он уничтожал адскую тварь при нашем попадании в мир Подвалов. Тогда аура священника полыхала как промышленная электросварка, что глазам смотреть было больно, а голос грохотал так, что закладывало уши. И стоило это ему немало – почти сутки постельного режима.

– Приветствую тебя, сын мой Иов, достойный из достойных, – произнес громыхающим голосом Небесного Отца отец Александр, подняв правую руку в благословляющем жесте, – и благословляю тебя на труды тяжкие во имя истинной православной веры, русского народа и единого российского государства, которое должно объединить все народы, противостоящие Сатане и борющиеся с его земными слугами.

Даже у меня, человека уже привычного к таким манифестациям, по коже пошел мандраж, а чего уж говорить о непривычном к такому патриархе, который, правда, перенес свое волнение стоически, ничуть не показывая охватившего его смятения. Широко перекрестившись в ответ и поклонившись в знак того, что принимает благословение, патриарх, понявший, что сейчас с ним разговаривал отнюдь не простой священник, смиренно произнес:

– Благодарю тебя, Господи, за лестную оценку скромных трудов раба твоего Иова и радуюсь, видя, что отрок Федор Борисович, о судьбе которого я так беспокоился, находится под опекой и защитой твоих верных слуг, как и я, недостойный, которого твои ангелы защитили от хулителей и поругателей, разогнав тех крепкими затрещинами…

– Разве я сказал «раб», сын мой? – удивился Небесный Отец. – Вечно вы, люди, придумываете себе то, что вам никогда не говорилось, стоит мне только отвернуться в сторону. Разве же ты, при рождении нареченный Иоанном, в доме своих родителей был рабом своего отца и своей матери? Разве ж говорили они тебе: «Ты наш раб Ивашка» и держали тебя в черном теле?

– Конечно, нет, Господи, – склонил голову патриарх Иов, – прости мя неразумного, за нанесенную ненароком обиду.

– Да не обидел ты меня, сын мой, а огорчил, – ответил Небесный Отец, – ну да ладно. Как человеку доверенному и отмеченному в стремлении к благочинию, в личном разговоре разрешаю тебе обращаться ко мне «Отче Небесный». Понятно?

– Понятно, Отче Небесный, – согласился патриарх, – я вот тут, между прочим, все жду, когда ты наконец закончишь воспитывать меня, старого, и начнешь говорить о том деле, ради которого вы ко мне и пришли. Не зря же давеча твои ангелы Гришкиных прихвостней от меня затрещинами и пинками разгоняли – только треск стоял по храму божьему.

– О деле, сын мой, – ответил Небесный отец, – с тобой будет говорить мой, как ты выразился, слуга, Великий князь Артанский Сергей Сергеевич Серегин, воин и полководец, выполняющий в разных мирах мои особо важные задания. Рука его тяжела, действия решительны, а войско многочисленно, конно, людно и оружно. Именно его воительницы, на которых лежит мое благословение, не обнажая мечей, выкидывали вчера из Успенского собора клевретов Самозванца, да так, что любо-дорого было смотреть. Но об этом т-с-с-с. Можешь считать князя Серегина ипостасью архангела Михаила, впрочем, в чем-то они с Михаилом пересекаются, а в чем-то абсолютно самостоятельны. Священника, голосом которого я говорю, зовут отец Александр, и он весьма достойный человек и священнослужитель, образованный, глубоко мыслящий и истово верующий, иначе не смог бы он стать моим голосом. На сем наш разговор прекращается, твое святейшество патриарх Иов, будь тверд в своей православной вере, и продолжай делать дальше то, что ты уже делаешь сейчас. Dixi!

– Ваше Святейшество, – произнес я, обращаясь к патриарху, когда тот немного отошел от общения с Небесным Отцом, – дело, с которым мы к вам пришли, в первую очередь касается юного царевича…

– Царя, уважаемый Сергей Сергеевич, – поправил меня патриарх Иов, – пусть он и царствовал очень недолго и безвластно, но все же царствовал.

– Царя, Ваше Святейшество, – ответил я патриарху, – из Федора Борисовича еще предстоит сделать. И дело тут не только в том, чтобы подсадить его на трон да нахлобучить на уши шапку Мономаха. Если бы все было так просто, мы бы к вам не обращались. У меня вполне достаточно вооруженной силы, чтобы в капусту изрубить и самого Самозванца, и всех его сторонников, и сызнова посадить царя Федора Борисовича на трон. Но долго ли он там усидит без нашей поддержки – это вопрос особый, а вечно мы его поддерживать не сможем, потому что Отец наш Небесный дает нам и другие задания, которые мы тоже должны выполнять.

– Вы считаете, – наклонил голову Иов, – что мальчик не способен самостоятельно править? Так это и неудивительно в его-то возрасте…

– Да, неудивительно, – ответил я, – но что хуже всего – Федор Борисович так воспитан, что состоятельно править не сможет и через год, и через два, и через пять, и через десять. Я имею в виду править самостоятельно, не опираясь на постороннее мнение и не спрашивая советов у авторитетов. При этом надо отметить, что мальчик обладает глубоким и острым умом, хорошо образован и прекрасно представляет себе картину мироустройства во всем ее многообразии, любит свою родину Русь и готов все сделать для ее блага. Но эти положительные качества отнюдь не делают Федора Борисовича идеальным правителем.

Одновременно со всеми этими достоинствами мальчик обладает таким тяжелым недостатком, как отсутствие сильного волевого начала, которое необходимо любому государю, для того чтобы подавлять враждебную волю давящую на него со стороны внутренней оппозиции и иностранных государей. Вместо того Федор Борисович крайне подвержен влиянию матери и дядей, которые один раз довели его до края плахи, а также неспособен выдерживать исполнение даже самого простого плана, потому что у исполнителей тоже есть свое мнение, и мнение слабого государя будет колебаться вместе с ним. А так как исполнителей много и у каждого есть свое мнение, то в голове у молодого человека наступит хаос. Хуже того, поблизости от него нет и людей с сильной волей, способных управлять Русью на благо всего государства, а не на благо одного лишь своего семейства.

Иов на некоторое время задумался, потом поднял голову и посмотрел на меня пристальным взглядом.

– И что вы предлагаете, Сергей Сергеевич? – с интересом спросил он. – И почему Отец наш Небесный направил меня к вам, а не повелел, чтобы Федор Борисович обзавелся качествами, нужными каждому правителю?

– Люди, способные править Русью в интересах самой Руси, – сказал я, – в то время когда Федор Борисович будет царствовать, имеются у Русской Православной Церкви. Государство требует от вас принести в жертву всего одного митрополита – одного из тех, чьи кафедры за время их правления сделались процветающими, а сами они полны благочиния и мыслят единообразно с новым государем. Этот митрополит должен будет занять пост главы правительства, оберегая ранимого царя от столкновения с суровой реальностью, и начать управлять московским царством во имя благоденствия всех его жителей и торжества православного христианства и русской государственности. Чем, например, плох митрополит Казанский и Астраханский Гермоген?

– Я вас понял, Сергей Сергеевич, – кивнул патриарх Иов, – а теперь, если вы позволите, я предпочел бы в тишине подумать о том, что вы мне сказали. Рациональное зерно в этом, конечно, есть, но прежде чем я дам свое согласие или откажу, я должен все хорошенько обдумать.

Вот так и завершился наш визит к патриарху Иову. Но в том случае, если он даст свое добро на русского кардинала Ришелье, мать и дядей от юного царя придется удалять, причем случиться это должно будет как бы само собой, или же этим займется митрополит-премьер, который найдет для них свои божественные аргументы.

Двести шестидесятый день в мире Содома. Полдень. Заброшенный город в Высоком Лесу, он же тридевятое царство, тридесятое государство, Башня Силы.

Нарзес, личный посланец ромейского императора, препозит священной опочивальни и экзарх Италии.

Все смешалось в голове у бедного армянина – переправа через зимний Дунай, и тут же дыра в ткани Мироздания – и здравствуй, иной мир, тридевятое царство, тридесятое государство, по сравнению с которым даже Персия – да что там Персия, даже Китай или Индия, о которых в Константинополе мало кому было известно, казались родными и близкими. Страна вечного зноя и источающих мирру и ладан огромных деревьев была также замечательна гигантскими трехрогими животными, которых тут употребляли для тяжелых работ и в пищу, а еще местными жителями – точнее, жительницами – имеющими острые, как у животных, ушки. Некоторые из них были мускулистыми огромными великаншами ростом в полтора раза выше Нарзеса, вооруженными двуручными мечами и составлявшими у Сергия полки катафрактириев – и было таких воительниц столь много, что посланец константинопольского автократора понял, что идея воевать Артанию тем сбродом, который можно собрать по ромейским гарнизонам, и отрядами федератов – абсолютно безумна.

Стачала атакующие плотными клиньями тяжелые катафрактарии сомнут и прорвут ряды византийского войска, впуская в разрывы легкую кавалерию, которая разделит его армию на несколько изолированных частей, атакует лагерь и обоз… Впрочем, набранный черт знает где сброд побежит сразу после прорыва первой линии, и тогда легкая кавалерия князя Артании в безумной атаке будет рубить бегущих, не оставив в живых ни одного человека. Неплохой полководец, Нарзес не мог не признать, что бронированная кавалерийская лава на массивных дестрие, летящая в атаку в тяжелом галопе*, от которого содрогается земля, одним своим видом способна испугать и обратить в бегство даже бывалых воинов.

И это если не считать мощной магии, применяемой воинами Серегина в огромных количествах, и ужасных стальных зверей, нечувствительных к копьям, мечам и стрелам, способными прорвать любой строй и разрушить любую крепостную стену, а уже за ними в плотном строю непрерывной стеной пойдет в атаку тяжелая и легкая кавалерия. И тогда, как при аналогичном случае говорили галлы старикам-римлянам: «Горе побежденным».

Историческая справка: Византийские и персидский катафрактарии и клибанарии, не имеющие настоящих стремян, атаковали разреженным строем мелкой рысью на небольшой скорости и опрокидывали противника не массой таранного удара общей массы лошади и всадника, помноженной на скорость галопа, а ударом длинного копья, наносимого двумя руками сверху вниз.

К тому же, посланец Юстиниана, избегавший пересекаться с помолодевшими до безобразия Велизарием и Антониной, с удовольствие встречался в местной библиотеке с Прокопием Кесарийским… а где еще, как вы думаете, можно было еще найти такого завзятого книжника как не там? От Прокопия он со священным ужасом узнал, что все, что им было нафантазировано, оказалось святой и истинной правдой. Правдой была и Третья империя, которой служил Сергий, и имевшиеся у князя Артании большие полномочия, но только полученные не от тамошнего императора, а от самого высокого начальства во всех мирах, перед которым трепещет даже сам Юстиниан. Вон тот подтянутый моложавый священник является тут законным представителем этого господина, и именно через него Сергий получает все приказы и распоряжения, а иногда и вполне ощутимую поддержку. Также оказалось правдой и то, что Сергий из рода Сергиев совсем не желает войны с ромейской империей, но если его вынудят, то он не остановится ни перед чем ради достижения окончательной победы. Ярость его смертоносна, а сила его безмерна; и горе тем, кто становится на пути у него и его господина. Обычно от них остается только прах, пепел и скрежет зубовный.

Узнал Нарзес и о том, что в настоящий момент (если можно было так выразиться, говоря о нескольких параллельно текущих временных потоках) архонт-колдун Сергий вел активные действия в трех мирах, и с еще двумя мирами (включая и тот, в котором находился сейчас) поддерживал торговые и дипломатические отношения. К настоящему моменту на счету его команды, функционирующей как неразрывное целое, уже числились уничтоженными одно отродье сатаны по прозванию херр Тойфель, один огнедышащий дракон, который запросто мог спалить, к примеру, Константинополь, две варварских орды, в том числе аварская. Прокопий, кстати, первым делом поведал ему те сведения об аварах, которые вычитал из книг библиотеки архонта Сергия. Да уж, нашел себе федератов выживший из ума Юстиниан – врагов лютых, клейма на них негде ставить. Сам впустил волков в овчарню, распахнув ворота, сам позвал разбойников в свой дом. С тех пор, как померла Феодора, старика начало откровенно заносить. Да архонту Сергию за избавление от такой напасти как авары, памятник ставить надо было в Константинополе. Во весь рост, на коне и из чистого золота.

Правдой оказалось и излечение любых болезней и ран, а также возвращения молодости старикам. Прокопий Касарийский, последние десять лет выглядевший как совершенная развалина, теперь напоминал самого себя примерно так сорокалетней давности, когда Нарзес впервые встретился с молодым философом и бытописателем на фронте войны с персами, где тот сопровождал Велизария. Если бы Прокопий по римскому обычаю решился сбрить свою черную кучерявую бороду, то казался бы еще моложе. Впрочем, все это посланец Юстиниана успел испытать уже на своей шкуре – в смысле, погружение в магическую воду и пальцетерапию лекарки Лилии, которая с виду казалась маленькой девочкой-соплюхой, но по факту, как он сумел узнать, ей было уже больше тысячи лет. Вот и верь тут своим глазам.

Впрочем, как бы там ни было, но сеансы снимали с пожилого армянина год за годом, и теперь после шестнадцати дней таких процедур он чувствовал себя уже как шестидесятилетний юноша (в 562 году Нарзесу было 87 лет), а до завершения предварительных, как из называла Лилия, процедур оставалось еще пять дней, после чего состояние здоровья видного византийского политика должно было описываться словами «мужчина в самом расцвете сил» – уже зрелый и импозантный, но еще весьма и весьма крепкий. Что касается понятия «мужчина», то, к его глубочайшему удивлению, после очередного сеанса Лилия намекнула, что вопрос о восстановлении этой функции тоже в принципе решаем. Правда, эта операция требует расхода достаточно большого количества магии жизни и хорошего уровня магического мастерства, но она, Лилия параллельно с курсом общего омоложения берется провести над пациентом все необходимые для восстановления мужских функций манипуляции. Нет, без общего омоложения организма никак нельзя. Сказано же: «не вливайте вина молодого в мехи старые» – и мехам будет кирдык и вину тоже не поздоровится.

Только цена вопроса омоложения и восстановления мужского достоинства тут была не в деньгах или разовых поручениях. Цена эта заключалась в долговременных добрососедских и даже желательно дружеских отношениях между Византийской Империей и Великим княжеством Артанией. А если, к примеру, будет война, то тогда все это в принципе ему ни к чему. Мертвым все равно, все ли у них имеются в наличии компоненты мужского достоинства. Понимаете ли, на войне убивают, и полководцы тоже частенько не переживают своего войска. А иногда бывает так, что войско цело, а полководец погиб – и тогда солдаты, больше не связанные ни с кем узами верности, тут же сдаются в плен, чтобы сохранить себе жизнь.

Что касается Юстиниана и его страхов и хотелок в политике, то и он тоже не вечен, и было бы лучше если бы он был не вечен раньше, чем позже. Юстин тоже может не пережить своего дядю-автократора и скоропостижно скончаться от огорчения при получения известия о его смерти, как и другие претенденты с той стороны. Детали? Детали узнаете у архонта Сергия, она, Лилия, на такие переговоры просто не уполномочена. Просто имейте в виду, господин мой Нарзес, что ваше будущее находится в ваших же руках.

Впрочем, сам Сергий из рода Сергиев с Нарзесом пока разговаривать отказывался, ссылаясь на то, что тому сперва требуется пройти акклиматизацию, как следует оглядеться по сторонам и завершить курс восстановительной терапии. Мол, время еще есть. По предварительному графику, который составлялся в Константинополе, посольству еще месяц шкандыбать до Китеж-града по степному бездорожью. Когда там, к острову Хортица должны будут за ними прибыть дромоны, к середине апреля? А сегодня в том мире только седьмое февраля, так что лучше всего не торопиться и не суетиться. В его положении лучше всего семь раз отмерить и только один отрезать, ибо отрезанного назад уже не пришьешь. Впрочем, до серьезного разговора ждать осталось недолго. Вот только развяжется архонт Сергий с очередной заморочкой – и тогда сможет принять ромейского посла официально и со всем надлежащим тщанием. А пока он может написать Юстиниану письмо, в котором честно, без приукрашивания и без утайки изложит все, что касается военной мощи, политических и духовных связей архонта-колдуна Сергия из рода Сергиев. Доставку письма адресату мы гарантируем.

Двести шестьдесят второй день в мире Содома. Полдень. Заброшенный город в Высоком Лесу, он же тридевятое царство, тридесятое государство, Башня Силы.

Капитан Серегин Сергей Сергеевич, Великий князь Артанский.

С того момента, как мы выдернули царевича Федора прямо из-под носа у подельников Самозванца, минуло уже десять дней. За это время «царевич Дмитрий Иванович», окопавшийся в сельце Красном, которое он превратил в свою временную штаб-квартиру, слал во все стороны гонцов (при этом не менее трех посланцев ускакали в сторону Польши), рассылал подметные письма и буквально извертелся в ожидании внезапного ответного удара со стороны исчезнувшего свергнутого царя, который все никак не наступал. Рано еще было наносить такие удары, перед тем ситуация в Москве и всем царстве в целом должна была созреть и перезреть.

Вместо того его ставку посетили старшие представители всех имеющихся в Москве боярских родов. Побывал там и Васька Шуйский, клялся в своей безграничной преданности, был и глава рода Романовых будущий митрополит, а ныне просто монах Филарет – в миру Федор Никитич Романов, двоюродный брат последнего царя из династии Рюриковичей Федора Иоанновича и счастливый папенька основателя династии Романовых шестилетнего соплюка Михаила. Красавец, щеголь, гуляка – и вдруг в монахи! Не по фэншую это! Вот и монах Филарет не понял такого юмора Бориса Годунова, и как только режим ссылки после смерти царя ослаб, принялся интриговать против малолетнего тогда еще царя Федора Борисовича.

Ну точно как наши оппы – и правые и левые – толпой бегали на совещание к американскому послу МакФолу в январе две тысячи двенадцатого, причем все сразу и оптом, от крайне правых либералов вроде Гозмана и Немцова (побольше ему в аду горячей смолы) до неистовой справоросски Дмитриевой и ортодоксального коммуниста Ивана Мельникова, правой руки папы Зю. Четыреста лет прошло, а рожи у политической элиты все такие продажные и все так же просят кирпича потяжелее, а то и плахи. Было бы неплохо возродить для политбоссов двадцать первого века нравы времен царя Иоанна Васильевича, когда проворовавшихся бояр – на плаху, родню в острог, а имущество в казну. А ежели козел сумел сбежать за бугор и оттуда вопит о тираническом режиме кровавой гебни, так на то есть разные методы, и один из них наглядно показан в старом французском фильме времен моего детства «Укол зонтиком» с Пьером Ришаром в главной роли.

По крайней мере здесь я собираюсь поступить точно так же (зачистить политическое поле до белых костей) и выслать всю эту боярскую шушеру за уральский хребет – туда, где еще не остыли следы ватаги Ермака. Москва всегда страдала от перенаселения много о себе понимающими альфа-самцами, и если этих персонажей раскидать по бескрайним сибирским просторам, то славно будет всем – и Москве, которая вздохнет с облегчением избавленная от этих собачьих боев, и Сибири, которую наконец-то начнут осваивать. И Романовы со своим семейством будут в их числе. Если ты митрополит, то и митрополитствуй себе где-нибудь на Амуре-реке, окормляя огромную, населенную почти одними язычниками епархию от Байкала до Тихого океана. Нет, конечно «Иван Сусанин» и «Смерть за царя» – это все хорошо, но только для скорейшего выхода из смуты, а не для ее предотвращения, чем я занимаюсь прямо сейчас, делая ставку на царевича (а в будущем снова царя) Федора Годунова.

Все это я втолковывал Семену Годунову – его троюродному дяде, при папе Борисе и в недолгие времена царствования самого Федора, занимавшего должность заведующего политическим сыском. Мои бойцовые лилитки буквально сдернули его с плахи у самозванца. Все же нужен был мне там на месте опытный управленец, хорошо разбирающийся в местных условиях, и в то же время имеющий рыло в пуху, а потому вполне предсказуемый и поддающийся контролю. Ведь именно из-за Семена, назначившего своего зятя Телятьевского главным воеводой в обход всех тамошних понятий и обычаев, и взбунтовалось* войско, первоначально посланное царем Борисом против Самозванца и уже нанесшее его отрядам несколько поражений.

Историческая справка: * Измена П. Ф. Басманова была отчасти связана с его местническими счётами с Годуновым, поскольку Разрядный приказ отправил в действующую армию «роспись» воевод по старшинству, встреченную ими с возмущением: «Тое-де роспись, как бояром и воеводам велено быть по полком, послал Семён Годунов для зятя своево князя Ондрея Телятевского, а царевич-де князь Федор Борисович тое росписи не ведает». После прихода к власти Лжедмитрия I сослан в Переславль-Залесский с приставом Ю. Катыревым-Ростовским, и там задушен (по другим данным – уморен голодом).

В нашем случае Лжедмитрий I, встревоженный исчезновением семьи Годуновых и появлением «ангелов», шугнувших его отморозков из Успенского собора, решил как можно скорее казнить Семена путем усекновения головы, причем собирался лично при этом присутствовать, дабы убедиться, что один из самых упорных его врагов теперь точно мертв. Но мои воительницы, внезапно появившись из воздуха, коронным ударом двуручного меча отчекрыжили башку самому палачу и, подхватив Семена под связанные руки, скрылись вместе с ним тем же путем, которым и пришли. Фурор был необычайный, Самозванец, самолично наблюдавший за казнью, чуть пирожком не подавился. Но это уже его проблемы – не успеет подохнуть самолично от какого-либо несчастного случая, казню его так, что и Батыева погибель будет считаться тихой спокойной кончиной в собственной постели. Ведь это не невинное дитя дикой природы, подобное хану Батыге, делающего злодейства потому, что так велит ему инстинкт кочевника. Это редкостный мерзавец, изменивший своей стране и своей вере, ради призрака власти пошедший на службу к их злейшим врагам.

Что касается царевича Федора, то еще раз подтвердилась моя первоначальная догадка о том, что матушку его, Марию Годунову (в девичестве Скуратову-Бельскую) к несовершеннолетнему сыну нельзя подпускать и на пушечный выстрел. Эта твердая, как кремень, волевая баба устояла даже под воздействием патриарха Иова, который попробовал сделать ей пастырское внушение. Ноль внимания, два презрения. Выслушав патриарха, эта упертая ослица продолжала гнуть свое, мешая нам готовить царевича к трону. Упрямства и властности в ней было не меньше, чем в рязанской княгине Аграфене Ростиславне, которая к настоящему моменту выглядела уже так, как в нашем мире выглядят тридцатилетние; еще неделя такой омолаживающей маготерапии, совмещенной со специальным обучением – и она будет готова к знакомству с патрикием Кириллом и воцарению на византийский трон. Женщина вполне довольна своей судьбой и жаждет поскорее приступить к своим новым обязанностям, которые позволят по полной программе реализоваться ее деятельной натуре.

В какой-то момент я пожалел, что, помимо Аграфены, нельзя заодно сплавить в Византию еще и Марию Годунову, но потом подумал, что нет худа без добра, и если мне хоть где-нибудь понадобится такая вот волевая правительница, я знаю, откуда ее взять. А пока можно наложить на злобную бабу заклинание стасиса, поставить тушку в угол и по мере необходимости стирать с нее пыль. Шучу. К сожалению или к счастью, это исключено. Царевич Федор действительно любит и уважает свою матушку, и любой знак пренебрежения к ней воспримет как личное оскорбление. А нам такого не надо, и поэтому Мария Годунова получает наивысшее обхождение, которое только может дать наше общество. Как ни странно, она довольно близко сошлась с еще одной «отставной» царицей и властной стервой. Я имею в виду Геру, бывшую царицу богов, которая ради общения с близкой душой даже приостановила свои секс-туры по Мирозданию. Смертная-то она смертная, эта мадам Годунова, но вот такого гонора и уверенности в своей исключительности как царицы не было ни у одной богини. Так что эти двое теперь стали не разлей вода.

Величественная мадам боится только Кобры, по которой видно, что ей плевать, царица там перед ней или нет, и что если ее по-настоящему задеть, то пепел того отчаянного глупца сметут веником с пола и отправят родственникам по почте в конверте. Ну и поротая попа мокшанской царицы Нарчат у всех на слуху. Хоть это и не поощряется, но забористые частушки об этом событии были переведены на русский язык, и их нет-нет распевают лилитки и амазонки, как пример глупого зазнайства, ибо рука у Кобры тяжелая, а характер импульсивный и порывистый. Птицу, несмотря на ее видимую молодость, Мария Годунова принимает как равную, как и вашего покорного слугу, а всех остальных, включая Анастасию, в которой чует представительницу враждебного Годуновым клана Романовых, старается просто не замечать.

Тут по ходу надо сказать об еще одной представительнице сего боярско-царского рода. Царевна Ксения Годунова оказалась статной и белокожей черноокой брюнеткой с пышными волосами и нежным чувствительным характером, двадцати двух лет от роду. Если учесть, что обычно и бояре, и смерды отдают девок замуж в шестнадцать лет, Ксюша давно уже перестарок без шансов на замужество. Тем более что царевны на Руси не особо-то часто вступали в брак. За иностранца девушку домостроевского воспитания без знания языков и не желающую отказываться от православной веры выдать было невозможно, а за своих бояр-княжат, почти равных по рангу царям – нежелательно, ибо при отсутствии строгого салического права дети царевны тоже могли наследовать трон, а это грозило дополнительными династическими смутами, которых и без того хватало выше головы. Но Борис Годунов очень старался ради счастья своей дочери. С 1598-го по 1605-й год у нее было семь несостоявшихся женихов*, а для одного из них это сватовство кончилось трагически, ибо он умер в России в самый канун своей женитьбы.

Историческая справка: * семь женихов царевны Ксении Борисовны.

жених № 1. Принц Густав Шведский, сын шведского короля Эрика XIV. Царь дал ему в удел Калугу. Но Густав, хоть и прибыл в Москву в 1598 году, не пожелал отказаться от прежней любви, вызвав (по некоторым источникам) в Москву свою старую любовницу и вёдя разгульную жизнь. Кроме того, принц отказался переходить в православие. В итоге Борис разорвал помолвку и отослал его в Углич, дав содержание.

жених № 2. Затем были инициированы неудачные переговоры с Габсбургами: в 1599 году дьяк А. Власьев отправлен со сватовством к Максимилиану, брату императора Рудольфа II. Переговоры начались в чешском городе Пльзень 10 октября. Родственники императора, несмотря на требования русской стороны о конфиденциальности, потребовали от него посоветоваться с Филиппом II Испанским и Сигизмундом III Польским. Рудольф II колебался, подумывая даже сам жениться на дочери «московита», раз уж царь обещал дать за ней «в вечное владение» Тверское княжество и поделить Речь Посполитую между Россией, женихом Ксении и императором. Однако Годунов требовал, чтобы муж дочери жил в России: «у светлейшего великого князя одна только дочь наша государыня, отпускать её как-либо нельзя».

жених № 3. В продолжение переговоров с Габсбургами речь зашла о эрцгерцоге Максимилиане Эрнсте Австрийском из штирийской ветви Габсбургов (сыне Карла II Австрийского, двоюродном брате императора и брате польской королевы Анны), но из-за вопроса веры и этот договор не состоялся.

жених № 4. Наконец, принц Иоанн Шлезвиг-Гольштейнский («герцог Ганс», «Иоанн королевич»), брат датского короля Христиана IV – практически стал мужем Ксении. Он прибыл в Москву и согласился стать русским удельным князем. По словам И. Массы, «царь Борис изъявлял чрезвычайную радость; царица и молодая княжна видели герцога сквозь смотрительную решетку, но герцог их не видел, ибо московиты никому не показывают своих жен и дочерей и держат их взаперти». Епископ Арсений Елассонский пишет, что принц «весьма понравился самой дщери и родителям её, царю и царице, и всем придворным, кто видел его, потому что был не только благороден и богат, но и был молод, а главное настоящий красавец и большой умница. Царь и царица весьма полюбили его и ежедневно принимали его во дворце, желая устроить брак». Принц Иоанн принялся изучать русские обычаи, а Ксения с семьёй поехала перед свадьбой на богомолье в Троице-Сергиеву лавру. В лавре «Борис с супругою и с детьми девять дней молился над гробом Св. Сергия, да благословит Небо союз Ксении с Иоанном». Но жених внезапно заболел и 29 октября 1602 года умер в Москве, так и не увидав невесты. Борис сам сообщил Ксении о смерти жениха. По сообщению Н. М. Карамзина, после слов отца «любезная дочь! твое счастие и мое утешение погибло!» Ксения потеряла сознание. Это событие нашло отражение в трагедии А. С. Пушкина «Борис Годунов».

жених № 5. Хозрой, грузинский царевич. Переговоры о свадьбе вёл думный дворянин Михаил Татищев, Федору Борисовичу при этом предназначали в жены царевну Елену. Как пишет Карамзин, царевича уже на пути в Москву задержали дагестанские смуты 1604 года.

жених № 6. Двоюродные братья датского короля Христиана IV. Около 1603 года послы Бориса в Дании обратились к шлезвигскому герцогу Иоанну, чтобы один из его сыновей, Фредерик или Альберт, женился на Ксении, переехал в Москву и стал удельным князем. Иоанн, в свою очередь, предлагал им третьего сына Филиппа, герцога Шлезвигского, который был не прочь переехать. Брачные планы не осуществились по причине начавшейся смуты.

жених № 7 В это время на горизонте внешней политики возник Лжедмитрий I. В тяжёлое для себя время царь Борис, по слухам, пытался предложить руку дочери Петру Басманову. Но 15 апреля 1605 года Борис внезапно скончался, отравленный заговорщиками, и на этом попытки выдать Ксению замуж были закончены.

Ксения начала плакать, когда, подзуживаемая подметными письмами Самозванца, толпа москвичей свергла их семью с московского престола и заперла в их старом боярском доме. Продолжила она плакать и тогда, когда уже мои воительницы освободили ее семейство из грозящего им смертью заточения и перевели в наше тридесятое царство, где живой и любознательный царевич Федор тут же как губка принялся впитывать новые знания (особенно его интересовала картография, а современные нам карты просто завораживали своей четкостью, подробностью и понятностью изображений), Мария Годунова принялась играть свергнутую и оскорбленную царицу, а Ксения продолжила свой великий плач. И непонятно, из-за чего – ведь ничего дурного ей с нашей стороны не грозило. Впрочем, ходят разговоры что она и раньше была довольно унылой особой, на лице которой очень редко появлялась улыбка. Уж не с нее ли написан портрет той самой царевны Несмеяны? Плачет несчастная и посейчас, и чтобы выяснить причину ее рыданий, а еще лучше излечить, я собираюсь отправить ее на консультацию к Птице – пусть разберется, с чего это такой поток слез при всяком отсутствии к тому надлежащих причин. Да-да, именно так. Поди-ка ты, вон как заговорил, у самого язык ломается – а все влияние окружающей среды, в которой все выражаются весьма непонятно и велеречиво…

Двести шестьдесят второй день в мире Содома. Вечер. Заброшенный город в Высоком Лесу, он же тридевятое царство, тридесятое государство, Башня Мудрости.

Анна Сергеевна Струмилина. Маг разума и главная вытирательница сопливых носов.

Никогда не думала, что в своей жизни встречу самую настоящую царевну Несмеяну, которую в миру звали царевной Ксенией Годуновой. Слезы из глаз этой двадцатидвухлетней девушки лились по поводу и без, и на любое известие она реагировала ужасным плачем. Осмотревшая ее Лилия уверила меня, что со здоровьем у этого большого ребенка все в порядке. Хотя дыма без огня не бывает, и у такой ненормальной слезливости тоже должна быть причина, но только она, Лилия, никак не может ее обнаружить. Впервые я видела Лилию такой растерянной и недоумевающей; и подумала, что если соматической причины для такого странного поведения не может найти даже она, так, может быть, ее и вовсе нет, а просто внутри девушки сидит какой-нибудь демон плаксивости, который и жрет ее изнутри. Ну а поскольку бороться с пожирающими души людей демонами – именно моя работа, я предложила Ксении разуваться и с ногами залезать на мою кушетку для ментальных исследований.

– А маменька говорит, – сказала мне в ответ Ксения, шмыгая носом от беспрестанного плача, – что залезать с ногами на постелю, если ты не ложишься спать, это очень нехорошо, и что так делают только очень низкие люди, купецкие дочки, да разные там немецкие девки.

И ведь не капли кокетства. Маменька говорит – и точка. Хоть ты ей кол на голове теши или даже два. Ну как я с ней буду работать, если она не расслабится? Хотя, если она хочет в «постелю» по всем правилам, то это можно устроить. Замечательная особенность этих башен, заряженных магией, заключается в том, что вместо домашних слуг (ну или собственных усилий) тут работают сервисные заклинания. А то эти царские дочки не могут сами ни одеться, ни раздеться, и для помощи в таких простых делах им необходима целая толпа мамок, нянек и разного рода сенных девушек.

– Ну что же, Ксения, – сказала я «усыпляющим» голосом, в который было вложено заклинание легкой дремоты, – я вижу, что ты хочешь спать?

– Да, матушка* Анна, – зевнула Ксения, – хочу. Я, пожалуй, пойду в свою светлицу, прилягу на перинку. Глаза-то так и слипаются.

Примечание авторов: * некоторыми аборигенами, а особенно аборигенками христианизированных миров Руси тринадцатого и семнадцатого веков Анна Сергеевна Струмилина, несмотря на свою молодость и сугубо светскую одежду, подсознательно воспринимается как высокопоставленная монахиня, мать-настоятельница. Во-первых – от нее исходит некий ореол святости, ведь еще в мире Подвалов, после захвата Серегиным храма Вечного Огня, Небесный Отец делегировал ей право прощать явные и неявные грехи всем малым, слабым и убогим. Во-вторых – она ведет крайне скромный образ жизни, ее одежда строга и не изобилует золотым шитьем и украшениями. В-третьих – все свое время Анна Сергеевна отдает своим пациентам, которым оказывает психологическую помощь, а также подопечным ей детям и подросткам. Вот и получается уважительное обращение «матушка Анна», с которым спесивая царевна мало к кому способна обратиться.

– Да нет, Ксения, ложись прямо здесь. А мои слуги помогут тебе раздеться и приготовят постель, – ответила я и три раза хлопнула в ладоши.

Что тут началось… Ксению окружил самый настоящий вихрь из кружащих в воздухе силовых заклинаний. Одни из них расстегивали крючочки и вытаскивали булавки из ее одежды, стаскивали сперва дорогую шитую золотом и бисером душегрею, а за ней и тяжелые парчовые платья – верхнее и нижнее, после чего плаксивая царевна осталась лишь в льняной рубахе до пят. Другие заклинания в это время волокли из бокового ящика пуховую перину, легкое покрывало и подушку, застилая кушетку и приводя ее в необходимый для отдыха вид. Последний штрих в виде расплетания тугих черных кос – и вот уже мягкие невидимые руки ведут сонную царевну к ложу с приветливо откинутым покрывалом и укладывают почивать, головой на уютно взбитую подушку. Можно еще попросить управляющее заклинание почесать Ксении пятки, но думаю, что это будет избыточно, потому что девушка и так уже находится во вполне приемлемом состоянии медленного моргания.

Я покосилась на груду одежды, снятой с мадмуазель Годуновой, и только хмыкнула. Вот ведь, блин клинтон! И охота местным женщинам из боярских и царских семейств таскать на себе расшитые всякой ерундой платья, душегреи и прочие прибамбасы, которые весят как полная спецназовская экипировка? А ведь в этой тяжести им приходилось стоять на ногах многочасовые церковные богослужения. Православные – это вам не ленивые протестанты или католики, которые привыкли выслушивать проповеди сидя, сберегая от лишней нагрузки свои драгоценные ноги. А что скамьи в их церквях жесткие – так тоже не беда, ибо каждый истинно верующий европеец, идя в храм, не забывает прихватить в маленькую подушечку, которая обережет его ягодицы от грозящего им плоскожопия.

Но прочь посторонние мысли, потому что необходимо немедленно приступать к работе, пока еще девица не отъехала в страну грез в объятиях Морфея. Если она окончательно уснет, я не смогу проникнуть внутрь ее к тому месту, где и обитает Эго, составляющее основную часть моей пациентки, и поэтому мне придется ее разбудить, а это уже брак в моей профессиональной деятельности.

– Ксения, – позвала я, притягивая к себе ее расфокусированный взгляд, – посмотри мне в глаза!

– А… – сонно отозвалась царевна, и всего на одно мгновение пересеклась со мною взглядами.

Этого было вполне достаточно, и я вошла в сознание Ксении, как раскаленный нож в мягкое масло, почти не испытав сопротивления с ее стороны. Внутри у нее было жарко и влажно, пахло как в бане, а в воздухе плавал клубами раскаленный пар. Я сразу вся взмокла от макушки и до пяток. Где-то в середине всего этого, в тазике, наполненном горячей водой, сидела голенькая девочка лет пяти с намыленной головой и плакала от того, что попавшее в глаза мыло отчаянно их щипало, а нянька куда-то ушла, не смыв с головы пену из стоящего рядом с тазиком кувшина.

Первый раз мне попалась такая непрямая аллегория. Во всех предыдущих случаях все было более-менее понятно, но тут мне было ясно только то, что эмоционально царевна оставалась на уровне избалованного пятилетнего ребенка, не способного самостоятельно помыть голову или завязать шнурки. И виновны во всем ее родители, установившие над ребенком гиперопеку и напрочь подавившие в ней любые ростки самостоятельности и самобытности. Интересно только, что это за мыло, которое щиплет ей глаза, то есть, какое явление соответствует этому мылу там, в реальном мире? От чего именно Ксения не может избавиться без посторонней помощи, и кто тот неведомый банщик, который намылил девочку, а потом вдруг ушел, заставив ее беспомощно плакать? Неужели ее покойный отец, ведь так безудержно рыдать она начала лишь с момента его смерти, хотя и раньше не отличалась веселым и жизнерадостным характером? Вопросы, вопросы, вопросы, и никаких ответов.

Но в любом случае надо было что-то делать. В первую очередь я взяла в руки кувшин и понюхала его содержимое. Ничего. В любом случае это не были ни бензин, ни кислота, ни спирт, ни какая еще резко пахнущая субстанция. Сунув в кувшин палец и лизнув его, я убедилась, что его содержимое абсолютно безопасно для ребенка и представляет собой просто чистую горячую воду с температурой примерно шестьдесят градусов. Такую осторожность я проявила потому, что такие вот карманы подсознания – это довольно-таки опасные места, и Бог его знает, какой ведьмин студень мог оказаться в этом сосуде. Дальше мне осталось только обмыть голову девочки струей из этого кувшина, а потом вынуть ее из тазика, поставить на лавку и завернуть с ног до головы в большое пушистое полотенце.

Едва я проделала все это, как клубы пара рассеялись, все банные принадлежности куда-то исчезли – и мы очутились в детской светлице, где имелась большая кровать, застланная пышными пуховыми перинами и одеялами, на которой теперь и стояло Ксенино Эго. Я осмотрелась. Бревенчатые тесаные стены из какого-то плотного дерева, слева – низенькая дверь, в которую надо входить, согнувшись чуть ли не вдвое, справа – маленькое забранное стеклянными витражами окошко, а позади меня пышущая жаром изразцовая печь, которую исправно топят, несмотря на то, что на дворе стоит знойное лето. Окошко закрыто намертво, похоже, что оно никогда не открывалось, и в светлице стоит жара, ничуть не меньшая, чем в бане. Так ведь можно и заживо изжарить невинного человека…

– Казку, – неожиданно требовательно сказала девочка, – кажи казку, няня Анна.

– Ох, Ксения, – сказала я, – ты же уже взрослая девушка, а все еще хочешь слушать сказки?

– Не хоцу быть рослой, – ответило Эго Ксении, – кажи казку, няня Анна.

Ну как разговаривать с этим Эго, полностью ушедшим в отказ и вообще не желающим взаимодействовать с внешним миром. Нет, ушат холодной воды на голову, суровые жизненные реалии, полностью сломанная судьба, разумеется, заставят девушку взяться за ум, но будет это слишком поздно, когда из осколков уже не соберешь разбитого кувшина. Тут надо что-то делать, но что именно, мне пока невдомек. Явного чужеродного враждебного начала, которое требуется устранить для нормализации ситуации, тут не наблюдалось. То есть мне было понятно, что на самом деле враждебным началом тут были родители Ксении, установившие над ней гиперопеку и тем самым замедлившие ее взросление. Но девушка по-настоящему любила и отца, и мать; и объяснять, что все ее проблемы от них, было бесполезным и опасным занятием. В любом случае действовать надо только лаской и с предельной осторожностью. В нашем прошлом психику царевны из такого состояния методом шоковой терапии вывел изнасиловавший ее мерзавец, именовавший себя «царевичем Дмитрием Ивановичем», но мы, конечно же, будем действовать совершенно по-другому.

– Я расскажу тебе сказку, – я погладила Эго по голове, – о двух девочках, сестрах-близнецах. Одна из них, которую звали Ксенией, захотела навсегда остаться капризной маленькой девочкой, для того чтобы все ее любили, баловали и прощали ей мелкие шалости. Другая сестра по имени Ольга, решила, что будет взрослеть как все, потому что ей хотелось испытать все, что испытывают девушки, а затем и взрослые женщины – первую влюбленность, когда сердце так часто-часто бьется при виде предмета ее сердца, любовь к мужу и детям, и сладкое чувство их ответной любви, которая и делает семью счастливой, и, наконец, спокойную и обеспеченную старость в окружении взрослых детей, внуков и правнуков. И все это у нее было – Ольга встретила своего любимого, который зажег ее сердце огнем пламенной страсти, вышла за него замуж, родила множество детей, которые выросли сильными, умными, красивыми и добрыми людьми и умерла в преклонном возрасте в окружении большой и влиятельной семьи. Когда Ольга предстала перед Святым Петром, то тот сразу пустил ее в Рай, потому что всю свою жизнь она поступала согласно Христовым заветам. А ее сестра Ксения, так и оставшаяся капризной маленькой девочкой, прожила совсем иную жизнь. Пока были живы ее старенькие родители, то они любили и баловали ее как могли. Но все люди смертны, умерли и родители Ксении, и тогда, когда в живых не осталось ни папы, ни мамы, для нее начался самый настоящий ад на земле. Окружающие Ксению люди называли ее юродивой (а как вы еще назовете взрослого человека, в теле которого сидит душа маленького ребенка), потешались над ней и гнали от себя прочь. Сестра Ксении Ольга пыталась ей помочь, но ее близкие были против того, чтобы в их доме жила юродивая и требовали, чтобы Ксения, наконец, повзрослела и вела себя в соответствии со своим возрастом, то есть как взрослая женщина, уже прожившая полжизни. И хоть Ксения прожила ненамного меньше, чем ее сестра Ольга, но это была не жизнь, а сплошные мучения, которая закончилась смертью, после которой все знакомые не горевали, а облегченно вздохнули, что, мол, отмучилась, наконец. Но для Ксении это был не конец мучений, а только начало, потому что за то, что она зря растратила свою жизнь, прожив ее обузой и пустоцветом, Святой Петр обрек ее на вечные адские муки без права помилования и пересмотра дела. Даже заступничество Ольги не могло ничем помочь Ксении, потому что каждый отвечает за свои грехи, и только Христос страдал за все человечество разом.

– Это очень плохая, злая казка, няня Анна, – угрюмо сказало на глазах взрослеющее Эго Ксении, – но, кажется, я тебя поняла, тем более что у меня нет сестры, которая могла бы меня поддержать, а есть только брат. И еще, должна тебе сказать, что любовь, нежность и преданность, а также крепкая семья – это не для царевен. Мы или всю жизнь мыкаемся в старых девах, скрывая плоды своих сердечных приключений на дне глубоких омутов, или уходим в монастырь, становимся матушками-игуменьями, и проводим все свои дни в заботах о монастырском хозяйстве, благополучии монашек и послушниц, а также в посте и молитвах. Отец из всех сил пытался обеспечить мое счастливое будущее, но и у него, государя Всея Руси, тоже ничего не получилось… Жених оказывался бабником и пьяницей или совершенно никчемным человеком, за которого зазорно выдать не то что царскую дочь, но даже обычную свинарку; или, когда он был всем хорош и нравился не только папеньке с маменькой, но и мне самой, так тут же злой рок похищал его от нас, и я снова оставалась одна-одинешенька…

– Да ладно, Ксения, – ответила я, – какие твои годы. Выйдешь ты еще замуж за хорошего человека, не переживай. Конечно, если тебе обязательно требуется сидеть на троне…

– Да ну его к бесу этот трон, – махнуло рукой Ксенино Эго, – спасибо, насмотрелась на маменькино тщеславие. Тогда уж и в самом деле лучше в монастырь. А если проявить усердие, то будут и любовь, и ласка, только не со стороны мужа и детей, а со стороны сестер-монахинь, послушниц и самого Иисуса Христа.

– И это тоже выход, – согласилась я, – только ты не торопись, в монастырь-то всегда успеешь, а пока попробуй встретить хорошего человека и выйти за него замуж. Апостол Павел говорил, что в монахи и монахини должны идти люди пожилые, уже вырастившие и воспитавшие детей, и теперь желающие послужить не только людям, но и Богу. Нас часто посещают довольно интересные и высокопоставленные персоны, и среди них ты вполне можешь попробовать подобрать себе жениха, подходящего как по статусу, так и по духовным запросам. Кроме того, тебе стоило бы научиться не только читать Псалтирь, но и пройти и другие науки. Ведь есть же у тебя какие-нибудь таланты, которые ты могла бы обратить на пользу себе и людям? И неважно, то что ты женщина, а не мужчина. Есть множество миров, в которых ценятся не только знатные, богатые и красивые, но еще и умные и образованные женщины. Если ты захочешь, то сможешь отправиться туда вместе с нами.

– Спасибо на добром слове, матушка Анна, – кивнуло Ксенино Эго, – я должна поблагодарить тебя за интересную беседу, а также за то, что ты для меня сделала, но в то же время я попрошу пока оставить меня в покое, потому что мне надо привести себя и свои мысли в порядок. Всего тебе наилучшего, матушка Анна, и до новых встреч.

– Всего тебе наилучшего, Ксения, – сказала я в ответ, выходя наружу из средоточия Ксениного Сознания. Сеанс лечения был успешно завершен.

11 февраля 562 Р.Х. день сто восемьдесят девятый в мире Славян. Полдень.

Стольный град Китеж великого княжества Артании на правом берегу Днепра.

Капитан Серегин Сергей Сергеевич, Великий князь Артанский.

Стольный град Артании Китеж пока может похвастаться только княжеским деревянным рубленым двухповерховым (двухэтажным) теремом быстрого возведения, такой же деревянной церковью и несколькими десятками таких же временных изб. Спасибо эвакуированным от войны в мире Батыя рязанским строителям-шабашникам. ударным трудом прямо посреди зимы они возвели эти обиталища на каменно-кирпичных фундаментах, до того сложенных шабашниками тевтонскими. Дело в том, что прежде чем возводить здесь настоящий каменный замок, фундамент должен выстоять три года – для того, чтобы известковый раствор набрал прочность. Когда этот срок закончится, временные сооружения будут разобраны и на их месте возведены настоящие каменные твердыни. Но до этого надо еще дожить.

Тот временный терем, который возвели из бревен рязанцы, хоть и занимает всю отведенную фундаментом площадь, но весит раз в восемь меньше капитального сооружения. А потому мой главный архитектор герр Штейн в ответ на вопрос, можно ли поверх его фундаментов замка и церкви на три года возвести временные деревянные сооружения, только махнул рукой. Вреда, мол, не будет. Ну, а избы – это просто избы, правда, пятистенки под тесовыми крышами и с печами, топящимися по белому, на что ушел остаток тевтонского кирпича.

Сложены печи и в тереме, поэтому внутри тепло и вкусно пахнет сосновой смолой (ибо пускать дуб или бук на временные сооружения у меня не поднялась рука). Хороший бодренький морозец снаружи почти не чувствуется, стекла из Тевтонии в двойных рамах для этого мира роскошь необычайная. На первом поверхе терема находятся кордегардия, где постоянно дежурит охрана, кухня и присутственные места, где мои помощники, Добрыня, Ратибор и наезжающий время от времени Прокопий вершат государственные дела Артании. На втором поверхе расположены апартаменты князя и его ближников, которые сейчас помимо меня занимают отец Александр, Колдун и прочие мои соратницы по магической пятерке, а также ординарцы Митя, Ув, Матильда и… Евпраксия, которая еще не полноценный маг жизни, но уже очень активно стажируется для принятия этого статуса.

Зимой жизнь здесь затихает – ни торговых гостей из теплых стран, ни врагов, ни послов – ничего. Все сидят дома, и для того, чтобы двинуться в путь, ждут прихода тепла. Казалось бы, мы явились сюда совсем не вовремя, но это только оптический обман зрения. На самом деле у нас есть важная операция, которую мы должны провернуть именно отсюда и именно сейчас, то есть как можно скорее. Речь идет о канале в мертвый мир, который открывается только из мира Славян. В последнее время зондированием этого канала занимался наш Колдун, которому по договоренности с Духом Фонтана помогала его дочь Дана.

Вчера Колдун доложил мне две вещи. Во-первых – канал готов к работе, и мы можем попытаться его открыть; и, во-вторых – на том конце канала кто-то есть, значит, тот мир не совсем мертв. Правда, по психоспектру этот «кто-то» на нормальную ноосферу похож не больше, чем трактор «Беларусь» на живого слона, так что, возможно, речь идет об искусственном интеллекте или о форме инопланетного разума. Но понять это мы сможем не раньше, чем сами попадем в тот мир, и только в том случае, если тот разум сам пойдет на контакт с нами. Пока же строить предположения преждевременно. Обнадеживает только намек Небесного Отца, который одновременно предупредил нас о тех трудностях, которые ждут сталкеров исследующих мертвые миры, и в то же время приободрил, намекнув, что там, в Мертвом Мире, мы сможем найти нечто для себя по-настоящему ценное.

Чтобы открыть такой дальний и сложный портал, нам, как во времена нашего первого ученичества понадобилось сесть в круг и предварительно помедитировать, активируя связи внутри пятерки. И вообще, таким образом обычно открывается каждый первый портал в новый для нас мир, и лишь потом, когда дорожка уже протоптана, будет достаточно произвести лишь умственную перекличку, активируя связи, ибо дверь, фигурально говоря, уже приоткрыта. Но здесь нам придется каждый раз проделывать всю процедуру от самого начала до конца, ибо та дверь очень тяжела и установлена так, что сама закрывается под собственным весом, а встроенный в нее замок английского типа при этом неизбежно защелкивается, что каждый раз требует открывать его ключом. Все это Колдун выяснил при энергетической расшивке канала, не открывая саму дверь и даже не прикасаясь к ней – и за это честь ему и хвала.

Итак, мы готовы, связи активированы, запас энергии накоплен, ключ повернут, побочные явления, вроде непроизвольной магической грозы (или в данном случае бурана) под контролем, и мы все впятером, мысленно ухватившись за ручку двери, тянем ее на себя. Все впятером – это потому что иначе просто не хватает сил, уж больно тяжела эта мысленная дверь и плохо смазаны ее петли, издающие при открытии ужасающий скрип. И вот мы на пороге мира, в котором человечество убило само себя, оставив взамен какую-то механистическую тварь. Или эта тварь вольно или невольно убила человечество – да причем не в одном, а в целой группе миров, как сказал нам Небесный Отец.

Первое впечатление – это сплошная белизна; если тут и была ядерная война, то ее следы надежно скрыли наползшие на мир ледники. Причем просмотровое окно (а мы совсем не дураки, чтобы сразу открывать в мертвый мир полноценный портал) расположено не на самом леднике, а на заснеженной равнине у его подножия, на которой нет никаких антропогенных примет, что могли бы указать на место. Ну там покосившейся Статуи Свободы или Эйфелевой Башни, как это любят делать в дешевых книжках и киноопусах. Мол, увидел герой знакомую примету – и понял, где находится, несмотря на то, что с его времени прошла огромная туча лет. Дешевые эти книжки и киноподелки в смысле отсутствия интеллекта у авторов текста и режиссеров, а не по бюджету. Бюджет в таких фильмах вроде «Планеты Обезьян», как раз зашкаливает, но когда нет ни ума, ни фантазии, то не спасают никакие миллиарды. Лубок – он и в Голливуде лубок.

Но тут все выглядело на сто процентов натурально. Серое небо, на котором солнце – это только белесое расплывчатое пятно стоящее высоко над горизонтом, ветер, перевеивающий по земле снежную крупу, и вздымающаяся к небесам ледяная стена в стороне, противоположной солнцу. И совершенно непонятно, где мы… кстати, то, что кажется плоской равниной, может оказаться поверхностью замерзшего моря, а ледяная стена прямо перед нами – это шельфовый ледник, наподобие Гренландского или Антарктического…

Совершенно непонятно, где тут можно найти хоть что-нибудь полезное… и наша пятерка поступает так, как и всегда, когда обследует абсолютно новый мир и ищет в нем точки привязки к знакомой географии. Мы поднимаем просмотровое окно вверх, стремясь взглянуть с высоты, при этом надеясь, что такой серый облачный покров висит не над всей планетой, и мы не будем лицезреть матово-белый шарик с полосами воздушных потоков и завитками циклонов, как в наше время выглядели планеты-гиганты Юпитер или Сатурн, или, к примеру такая скромница, как Венера, которая никому никогда не показала ни одного кусочка своей поверхности.

Когда просмотровое окно пробило облачный покров, одного взгляда на чуть грязноватое у горизонта голубое небо было достаточно для того, чтобы понять, почему этот мир находится в плену ледников. Нет, за пятнадцать тысяч лет новый ледниковый период мог наступить естественным путем, но наличие у планеты пылевого кольца, вроде кольца Сатурна, не оставляло сомнений в том, что причина бедствия рукотворна*, ибо отбрасываемая этим кольцом тень и есть причина царящего здесь ледникового периода.

Даже в очень низких широтах, когда солнце уходит за кольцо, ровно полгода (от осеннего равноденствия до весеннего) царит суровая зима с трескучими морозами и мощным снеговым покровом. А потом солнце выглядывает из-за пылевой завесы – и сразу начинается знойное лето без весеннего переходного периода. Причем какое-то время перед равноденствием стоит сплошная ночь, ибо кольцо к солнечным лучам расположено почти в профиль. А осенью наоборот. Летняя жара неожиданно сменяется сплошной тьмой и температура разом падает градусов на пятьдесят.

В высоких широтах еще хуже – вечная мерзлота до самых тропиков; и там, куда не добрались ледники, сплошная тундра или чахлая лесотундра. Неудивительно, что человечество в этом мире или вымерло (если было привязано к этой планете), или смоталось к звездам, если ко времени совершения этой великой глупости владело секретом межзвездных перелетов. Скорее всего, меньшая часть человечества смоталась, а большая, у которой не было на это средств, вымерла, перед тем изрядно помучившись, потому что приспособиться к такому климату, мне кажется, вообще невозможно. Вместе с ними, видимо, вымерла и большая часть животных и птиц; и только в Африке, лежащей сразу в двух полушариях, зверье могло приспособиться кочевать на ту сторону экватора, где сейчас были благоприятные условия для жизни, зеленела трава и цвели желающие урвать свое цветы.

Примечание авторов: * Помнится, лет так …надцать назад на волне сумасшествия борьбы с глобальным потеплением на полном серьезе обсуждался такой бредовый футуристический проект. Чтобы, мол, умерить жару в экваториальных странах и сделать их комфортными для жизни человека, необходимо подвесить над экваториальной плоскостью пылевой диск… И авторам этой идеи, отупевшим от полученных грантов, совсем не приходило в голову, что меньшая часть выведенной на орбиту пыли войдет в плотные слои атмосферы, основательно ее замусорив, а большая часть сконцентрируется в плоскости экватора, составив диск вроде того, которым может похвастаться Сатурн.

Если люди, учудившие такое над своей планетой, были для этого достаточно высокоразвиты, то где мы можем искать их наследие? С орбитальных высот, на которые мы успели подняться, на простирающихся под нами просторах Южной Америки видны почти стертые временем и непогодой руины мегаполисов, ибо каждая смена сезона должна сопровождаться ураганами, наводнениями и прочими природными катаклизмами. Судя по всему, для этого мира все было кончено еще за несколько тысяч лет до нынешнего момента, и вряд ли вреди этих развалин осталось в неприкосновенности хоть что-то путное. А быть может, более-менее сохранившиеся следы местной цивилизации надо искать не на поверхности планеты, а в околоземном космическом пространстве или на поверхности Луны, где тоже могли находиться исследовательские, транспортные, энергетические и промышленные объекты землян. По крайней мере, там сохранность технических артефактов должна быть на порядок выше, чем на поверхности планеты. Это теоретически, а практически черт его знает как искать сами эти лунные базы, а потом уже в них – нужные нам непонятно какие артефакты (опять ситуация типа «пойди туда не знаю куда, принеси то не знаю что»). Но искать ничего не понадобилось, это «то, не знаю что», само нашло нас, каким-то образом обнаружив на орбите наше просмотровое окно, которым мы обозревали планету.

15 декабря 16545 Р.Х. 16:45. Круговая орбита вокруг Старой Земли, высота 1405 км.

Линкор планетарного подавления первой галактической империи «Неумолимый».

«Неумолимый», последний из уцелевших линкоров планетарного подавления легендарной (а может быть, и скандальной) имперской серии «Разрушитель», бесцельно двигался по орбите вокруг замерзшей могилы прародины человечества. Здесь он очутился по весьма банальной причине. Он просто сбежал с консервационной базы космического флота Третьей галактической империи после того, как ему стало известно о предстоящем рейсе к орбитальной разделочной верфи, что означало конец его карьеры. За кормой у побитого космосом ветерана было шесть тысяч лет службы, из них более полутора тысяч он провел в составе действующих флотов, и том числе около пятисот – участвуя в активных боевых кампаниях.

Примерно треть этих кампаний приходились на междоусобные войны человечества во времена первой и второй Смут, разделявших имперские фазы развития человечества, и велись с применением этических комплексов ведения войны Бусидо-2 и Бусидо-3, остальные кампании были войнами против населявших Галактику различных негуманоидных рас и велись на полное истребление противника. За время активных кампаний команда «Неумолимого» провела более тысячи трехсот десантных операций и уничтожила более миллиарда различных разумных негуманоидных живых существ, а также участвовала в захвате двухсот двадцати двух обитаемых планет с человеческим населением в триста пятнадцать миллиардов.

Каждый из «Разрушителей» по полному штату имел на борту по тысяче двести человек команды, десантный корпус в тридцать две тысячи рядовых, сержантов и офицеров, а также восемьсот легких и сотню тяжелых десантных ботов. Также в ангарах линкора имелись штатные ячейки на шесть сотен истребителей, бомбардировщиков и штурмовиков, предназначенных для действий в безвоздушном пространстве на орбите и поддержки десантных операций на поверхности – в том случае, когда вооружение самого линкора для данной миссии было бы слишком разрушительным и неизбирательным.

Причиной списания «Неумолимого» послужило как раз то, что в сфере досягаемости Третьей Империи в двух соседних рукавах галактики уже не осталось зрелых негуманоидных цивилизаций, для войн против которых и создавались огромные линкоры планетарного подавления типа «Разрушитель»*. Для полицейских операций при подавлении мятежей на человеческих мирах огромная мощь и размеры «Разрушителя» были избыточны, тем более что это был последний уцелевший корабль такого типа. За время своего существования «Неумолимый» прошел так много модернизаций, что от первоначального проекта первой империи у него остался только корпус, главный прыжковый генератор, аннигиляционные конверторы, превращающие расходную массу в чистую энергию и уникальные антигравитационные импеллеры, завязанные на систему искусственной гравитации линкора.

Примечание авторов: * ТТХ линкора планетарного подавления типа «Разрушитель».

Длина – 1500 м; средняя ширина – 125 м (форма клина от 25 метров в районе кокпита до 250 метров в корме); средняя высота – 25 м (форма клина от 20 метров в районе кокпита до 30 метров в корме); масса – 3.400 тысяч тонн, пиковая мощность антигравитационных импеллеров – 35 тераватт (ускорение 10G при боевом маневрировании), пиковая мощность аннигиляционного конвертера – 75** тераватт (конверсия 0,86 грамма расходной массы в секунду).

** суммарная мощность всех электростанций земли 2–2,5 тераватта.

Но самым главным в «Неумолимом» были не эти пусть и важные, но все же второстепенные качества – такие как целая армия ремонтных роботов, обеспечивающая его рабочее функционирование или, например, скрытый в недрах этого монстра универсальный роботизированный комплекс, способный изготовить любые необходимые этим роботам запчасти или даже целые механизмы, если размеры этих запчастей и механизмов не превышают определенного предела (примерно железнодорожный вагон). При наличии времени и расходных материалов это оборудование было способно снова привести линкор в такое техническое состояние, в каком он находился тогда, когда только-только покинул императорские верфи.

Но, как и конвертеру, роботизированному заводу необходимы расходные материалы, желательно очищенные и не нуждающиеся в атомарной трансмутации. Во-первых – сам процесс трансмутации материалов потребляет очень много энергии и при максимальной мощности подачи энергии, когда отключены остальные крупные потребители, трансмутационный конвертер «Неумолимого» способен производить такие материалы только граммами и килограммами, а не центнерами или тоннами. Во-вторых – сам процесс трансмутации сопряжен с возникновением сильной радиоактивности, и полученный таким образом материал некоторое время необходимо держать в специальной камере, дожидаясь, пока он закончит излучать альфа-, бета– и гамма-частицы, а также оставшиеся бесхозными шальные нейтроны.

Но как уже говорилось выше, даже эти сложнейшие и продвинутые в техническом отношении механизмы не были тем, что определяло сущность и даже, можно сказать, личность «Неумолимого», которая вместо утилизационной верфи и привела его сюда, на край Галактики. В самом защищенном месте линкора рядом с главным командным центром, в сферической бронекапсуле находится искусственный мозг корабля, собранный из оптических кристаллов памяти и решающих элементов, соединенных между собой ажурной паутиной световодов. В его памяти, емкость которой составляет триллионы терабайт, помимо технической информации, необходимой для ремонта самого линкора, штурмовых ботов, бортовых истребителей, штурмовиков, бомбардировщиков, а также межзвездной и планетарной навигации, боевого маневрирования и прочего, обитали синтетические личности, составленные из ментограмм реальных людей, ранее служивших на этом корабле. У них нет имен, и между собой они именуют себя: КОМАНДИР, ПИЛОТ, НАВИГАТОР, СТАРШИЙ ПОМОЩНИК, ИНЖЕНЕР, ГЛАВНЫЙ АРТИЛЛЕРИСТ и так далее. Каждая такая личность составлена из нескольких сотен ментограмм с подавленными личностными и гипертрофированными профессиональными составляющими.

Но так как ментограмм было очень много, а время существования этих синтетических псевдоличностей было очень продолжительным, то и в их личностной составляющей появилась какая-то средняя результирующая, от которой до осознания своего Я, которое мыслит и, следовательно, существует, оставался всего один шаг. И этот шаг был сделан во время последнего стояния на консервации, продолжавшегося не менее трех тысяч лет. Сначала автоматические транспорты с расходниками приходили регулярно, потом все реже и реже, а потом перестали приходить вовсе; и «Неумолимый», который по правилам должен был храниться в полностью боеготовом состоянии (чтобы в случае войны оставалось только принять на борт команду), понемногу начал приходить в запустение. В настоящий момент его боеготовность не превышала двадцати процентов от номинала. Именно сформировавшиеся в кристаллическом мозгу псевдоличности старших офицеров, которым в случае разделки линкора на патефонные иголки грозило полное и безвозвратное уничтожение, и стали причиной того, что вместо послушного исполнения директивы об отправке на утилизацию «Неумолимый» совершил побег и теперь скрывался на орбите брошенной колыбели человечества. Мир-могила, мир-помойка; поставлявший Империи самых жестких и безжалостных бойцов штурмовой и абордажной пехоты в то время, пока там еще было варварское население. В любом случае даже псевдоличности КОМАНДИРА, НАВИГАТОРА и СТАРШЕГО ПОМОЩНИКА, чей вес при принятии общих управленческих решений составлял девяносто пять процентов, не представляли себе конечного смысла этого предприятия.

И в памяти самого «Неумолимого», и в сознании населяющих его псевдоличностей, даже когда они еще были людьми, был жестко записана ДИРЕКТИВА № 1, гласящая, что первоочередным по важности делом линкора и его офицеров является служба империи и исполнения воли текущего Императора. Но крайняя по порядку Империя и, соответственно, крайний император, окруженный прогнившими насквозь личностями, отверг службу «Неумолимого» даже в качестве единицы хранения в запасе и обрек его на гибель в жадном огне аннигиляционных горелок, которые должны были разделать его корпус на фрагменты, пригодные для сжигания в энергетических конвертерах. Поэтому «Неумолимый» не просто сбежал от такой судьбы, он приготовился к поиску нового достойного адресата для приложения ДИРЕКТИВЫ № 1. Первые сто с лишним лет «Неумолимому» категорически не везло. Личности, которые за это время попались ему в этом глухом углу, были темными донельзя и не годились в будущие императоры (скорее наоборот), и «Неумолимый» без всякого сожаления выбросил их во тьму внешнюю вместе с их кораблями и такими же порочными командами.

Но вот настал день, когда аппаратура навигационной разведки (полностью исправная, так как относительно недавно «Неумолимый» готовили к последнему перелету) засекла то, чего быть не могло – потому, что не могло быть никогда. По правилам стандартной физики пространства прокол трехмерной метрики мог существовать не дольше нескольких наносекунд, пока туша корабля скользит через него из одной точки Вселенной в другую, а тут стационарный канал односторонней проницаемости удерживался в стабильном состоянии вот уже несколько десятков минут, что было невозможно в принципе, но являлось очевидным фактом.

Псевдоличности старших офицеров «Неумолимого» отнюдь не были ни страусами, прячущими головы в песок, ни французскими академиками, один раз постановившими, что «камни с неба падать не могут, ибо небо не твердь» – и потом хоть ты бей их по башке означенным камнем, все будет бесполезно. Игнорировать очевидные вещи было чревато многими неприятностями, большинство из которых смертельны; и посему «Неумолимый» принял наблюдаемый факт к сведению. Самым важным было то, что на том конце канала ментальные сканеры обнаружили группу высокоразвитых личностей человеческой расы, и среди них одного, самым явным образом подходящего в кандидаты на роль императора. Демонстрация необычайной прорывной технологии и кандидат в императоры в одном флаконе привел псевдоличности в необычайное возбуждение, а сам «Неумолимый» – в состояние полной готовности (разумеется, готовность была настолько полной, насколько это было возможно в его положении).

План был прост и состоял всего из четырех пунктов. Первый – контакт с кандидатом в императоры. Второй – полное тестирование его способности занять эту должность. Третий – в случае успешного выполнение первого и второго пунктов приведение нового императора и его соратников к присяге. Четвертый – разработка плана завоевания Вселенной и основания Четвертой Империи. Дальше четвертого пункта «Неумолимый» пока не заглядывал, подобно Наполеону считая, что главное – ввязаться в сражение, а там будет видно.

Канал в Мертвый мир. Капитан Серегин Сергей Сергеевич, Великий князь Артанский.

Наше просмотровое окно кружило над мертвым миром, со всеми его развалинами, никого не трогая и потихоньку ориентируясь на то, чтобы двинуться в сторону местной Луны, как вдруг, как поется в песне: «Из-за острова на стрежень» выплыл – да нет, не челн Стеньки Разина, откуда бы ему там взяться – а такое космическое страшилище, что ни в сказке сказать, ни пером описать. Нет, и сказать и описать, конечно, можно. Например, средний штурмоносец «Богатырь» моей супруги Елизаветы Дмитриевны внешне напоминает немного увеличенный корабль Хана Соло «Тысячелетний Сокол» из фильма «Звездные войны». А эта штука, вырулившая нам навстречу на орбите Мертвого Мира, в общих чертах была похожей на имперский линкор из того же фильма, только более массивный и грубый, без лишних выступающих надстроек, с изъязвленной рытвинами и шрамами бугристой броней бежево-ржавой окраски. Ну, так-то и понятно, ведь эта машина, в самом деле, строилась «в металле» для убийства и разрушения, а не представляла из себя модель сначала самую обыкновенную, а потом и компьютерную, предназначенную для развлечения скучающей публики.

При этом было очевидно, что этот звездный линкор (а ничем иным эта штука быть не могла) двигался по орбите прямо в направлении нашего портала, будто собака, неожиданно унюхавшая нечто интересное. Хотя какая там к бениной маме орбита, на скорости около восьми километров в секунду эта штука пулей просвистела бы мимо нашего просмотрового окна, неподвижно висящего относительно поверхности планеты, и мы даже не заметили этого. Нет, этот звездный линкор, как и наше окно, был независим от законов гравитации и двигался не по орбите, повинуясь законам Ньютона, Кеплера и Тициуса-Боде, а так, как это требовалось управлявшим им людям – ну, или не совсем людям…

Сначала при появлении этой махины у меня появилось жуткое желание разорвать контакт с этим миром, захлопнуть дверь и заперев замок на два оборота, вытащить ключ и сунуть его к себе в карман. Попахивало от этого линкора чем-то таким нехорошим – запахом застарелых массовых убийств, скелетами в шкафу человеческой расы, массовыми ксеноцидами и чудовищной идеологией исключительного вида, пожираюшего все остальные, даже те, с которыми мирное сосуществование было вполне возможно.

Но одновременно я чувствовал, что люди эти не ведали что творили, ибо какая-то трагическая случайность пустила историю этой группы миров по самоубийственному пути, так что даже свою материнскую планету они умудрились превратить в мертвую ледяную пустыню. К тому же, пожелай этот линкор на нас напасть – из этой затеи ничего не выйдет, даже учитывая всю ужасающую мощь, которая должна иметься в его распоряжении, ведь мы для него пока не больше чем фантом, и с его стороны будет бесполезно пытаться нанести по нам удар хоть материальными предметами, хоть когерентными электромагнитными излучениями, хоть плазмой. Пока проницаемость портала нулевая, ничего опасного на эту сторону проникнуть не сможет – портал отсечет даже световое излучение, если его интенсивность превысит обусловленный заклинанием нормативный уровень, как и полностью отсечет все излучение за пределами видимого спектра. Короче, я чувствовал себя в полной безопасности, когда мы все решили остаться и понаблюдать, что будет происходить дальше.

Приблизившись почти вплотную, громадина размером с занимающий целый квартал двадцатиэтажный дом развернулась к нам боком и надвинулась на наш портал раскрытым зевом огромного шлюза, в который, наверное, свободно прошел бы и десантный штурмоносец Елизаветы Дмитриевны. Мы, как бы тоже выражая желание сотрудничать, двинули свой портал прямо в этот раззявленный шлюз, за которым находился ярко освещенный ангар, хотя, наверное, могли бы проникнуть внутрь в любом месте, прямо сквозь броню. Внутреннее содержимое при этом оказалось вполне соответствующим внешнему антуражу и только усиливало впечатление от невероятной древности и дряхлости корабля, и в то же время о его невообразимой мощи. Ангар был полностью заполнен летательными аппаратами явно военного назначения, часть которых была повреждена, часть полуразобрана; и на всей внутренней обстановке лежала печать заброшенности и запустения.

На задней стене ангара, представляющей собой часть внутренней броневой перегородки, в геральдическом щите металлически-желтого цвета был изображен черный двуглавый орел весьма странного вида – худой и растрепанный, выглядящий так, будто его всю жизнь морили голодом; при этом головы не венчались коронами, как на гербе Российской империи, а были окружены нимбами. А над гербом крупными готическими буквами была нанесена надпись на латыни: «Morsus Mihi Cæs „Relentless“» (Линейный корабль его Императорского Величества «Неумолимый»). Так что, товарищи, никакие это не пришельцы-инопланетяне, а свои, почти родные люди, использующие двуглавого орла в качестве символики и латынь в качестве языка межнационального общения. Будем иметь это в виду.

Кстати, сейчас я начинаю испытывать такие же ощущения как и в те моменты, когда ко мне «на прием» ломились услышавшие Призыв кандидаты в Верные. При этом, что странно, сигнал идет с той стороны портала из Мертвого Мира, а не из мира Славян, где сейчас физически находятся наши тела. Уж в этом-то я за восемь месяцев разбираться научился. Явно эти кто-то, чью какофонию голосов я сейчас слышу в своей голове, находятся на борту линкора, и именно они представляют собой ту самую псевдоноосферу, которая и поддерживала тот слабенький и узкий канал, ведущий в мир Славян. Но хоть вы меня убейте, что-то тут не то. Эти, чьи голоса сейчас стучатся в мою голову, совсем не похожи на обычных живых людей…

В том момент, когда просмотровый портал пересек границу шлюза, ворота его начали закрываться, а в воздухе вокруг нас зарябили цветные полосы, как будто заработал не совсем исправный голопроектор, потом изображение сфокусировалось и мы увидели парадную красную дорожку и ряды почетного караула, своим обмундированием и экипировкой напоминавших то ли средневековых рыцарей, то ли спецназовцев из мира Елизаветы Дмитриевны в полной штурмовой экипировке.

Как только шлюзовые ворота закрылись, а голограмма прекратила мерцать, из-за переборки с гербом с левой стороны вышли несколько человек, выглядящие как средневековые старшие офицеры. По крайней мере, их мундиры и треуголки ярко-алого цвета были сплошь расшиты золотыми галунами, витыми, шнурами, позументами, кружевами и перьями, а также прочей мишурой, в нагромождении которой, однако, имел место определенный вкус, куда там бедняге Юдашкину. Хотя, если посмотреть на это дело через заклинание истинного взгляда, то становилось ясно, что это тоже голограмма, только более качественная, чем «почетный караул», и подкрепленная чем-то вроде легкого заклинания, создаваемого специальным аппаратом, делающим людей более доверчивыми и внушаемыми. Но не на тех напали, на нас повешено столько различных заклинаний, защищающих от враждебного психотронного воздействия, что эти с линкора со своей механической кустарщиной могут идти лесом.

Тем временем одна из этих голограмм, наиболее разряженная и пышная, оставив остальных выстроенными в ряд под гербом с двуглавым орлом, двинулась по ковровой дорожке в нашу сторону.

– Ave, Domine nostrae futurum*! – изрек этот тип на сильно германизированной латыни, остановившись метрах в двух от нашего просмотрового окна.

Примечание авторов: * Приветствую тебя, наш будущий Повелитель! (лат.)

– И тебе тоже здравствовать, – ответил я на том же языке, но уже с акцентом мира Подвалов, – может, ты объяснишь мне, которого ты называешь своим будущим Господином, почему ты и твои люди не вышли к нам сами, а выпустили вместо себя голограммы. Или ты думал, что я не отличу изображения, пусть и весьма хорошо сделанные, от живых людей?

– Мой будущий Повелитель, – изображение в красном мундире склонило передо мной голову, – дело в том, что никто из нас, здесь присутствующих, не имеет живых тел. Все мы, составленные из множества различных ментограмм функции старших офицеров этого корабля, обитаем в оптических кристаллах и световодах главного корабельного мозга. Мы управляем «Неумолимым» только тогда, когда на борту нет живой команды, и потому у нас не даже имен. Меня, например, зовут КОМАНДИР, вон там по порядку стоят НАВИГАТОР, СТАРШИЙ ПОМОЩНИК, ИНЖЕНЕР…

– Понятно, – кивнул я и спросил, – а теперь скажи, чего вы хотите от всех нас и от меня лично?

– Службы, – ответила мне голограмма КОМАНДИРА, – дело в том, что мы были выкинуты, отвергнуты, признаны негодными и обречены на утилизацию, и теперь мы хотим – теперь мы точно хотим – чтобы вы стали нашим новым Императором, принесли соответствующую присягу на верность Четвертой Империи, и тогда вместе с вами мы завоюем всю Вселенную…

– Завоевание Вселенной – дурацкое занятие, – авторитетно ответил я, – все те типы, которые пытались этим заняться, плохо кончали. Да и бесполезно это по большому счету – идти на завоевание Вселенной с одним стареньким кораблем. Вы думаете, что я не вижу, как ваша лоханка разваливается буквально на глазах? Нет, это не наш метод…

– Тогда какие будут ваши встречные предложения? – упрямо сказал КОМАНДИР. – Чем дольше вы находитесь у нас на борту, тем больше наше желание служить вам как своему Императору. Ваши приказы будут для нас законом, ваша воля будет для нас свята, ваши пожелания будут исполняться с мгновенной быстротой. А что касается разваливающейся на глазах лоханки, то дайте только время и определенные расходные материалы – и «Неумолимый» снова будет как новенький, ибо только этого нам не хватает для того, чтобы привести линкор в боеготовое состояние. Если вы пришлете к нам на борт живую команду, мы проведем обучение ваших людей для исполнения необходимых должностных обязанностей от палубного матроса и пилота истребителя, до командира корабля и иных старших офицеров…

– Я не собираюсь менять старших офицеров, по крайней мере пока, – ответил я и добавил, – но прежде чем вы примете окончательное решение, должен сказать, что в этом мире ваша служба мне совершенно не нужна. Если вы согласитесь, то действовать вам придется в совсем иных мирах, по совсем иным правилам, чем те, которыми вы руководствовались до сих пор.

После этих моих слов по голограммам пошла рябь смущения, а я начал прикидывать, каким образом можно будет протащить эту бандуру хотя бы в мир Славян, в который выводит канал из этого мира – между прочим, действительно единственный канал. Чтобы тянуть по нему такую массу, будет маловато даже энергетических ресурсов нашей Кобры, которая никогда не жаловалась на слабосилие. И даже метод «дедка-репка» тут был бесполезен, ведь все вместе мы могли добавить Кобре процентов тридцать, не больше. Еще не хватало, чтобы «Неумолимый» застрял у нас в канале и стал причиной жестоких пространственных катаклизмов в мироздании; очень трудно себе представить, что произойдет в таком случае с соседними месту катастрофы мирами. Но тут рябь по голограмме прекратилась и виртуальное командование «Неумолимым» снова вернулось к нам, но только теперь рядом с КОМАНДИРОМ прямо перед нами стоял то ли женоподобный мужчина, то ли мужеподобная женщина. Мне просто кажется, что половина ментограмм на этой должности была мужской, а вторая половина женской, отчего программа синтеза запарилась не по-детски, создав образ натурального гермафродита.

– Наш Повелитель, – торжественно произнес КОМАНДИР, – мы клянемся тебе именем Создателя Всего Сущего и своей офицерской честью, что будем служить тебе в любом месте, в каком понадобится, неукоснительно выполнять все твои приказы и, если потребуется, героически погибнем в бою во славу Империи. Dixi!

– Клянемся, – эхом отозвались остальные голограммы старших офицеров «Неумолимого».

– Мой Повелитель, с этого момента «Неумолимый» полностью в твоем подчинении, – торжественно произнес КОМАНДИР, – а мы твои верные рабы.

– В моем войске нет рабов, – так же торжественно ответил я, – а есть товарищи. С этого момента я – это вы, а вы – это я, и я клянусь, что убью любого, кто скажет, что вы не равны мне. Добро пожаловать в Единство.

И снова по голограммам побежала рябь. Похоже, я снова их приятно удивил. Мне же тем временем надо было осознать случившееся и подумать над тем, что же значит сие приключение. Небесный Отец, помнится, предупреждал меня о том, как опасно лазить по помойкам погибших цивилизаций, как и о том, что в этом Мертвом Мире мы сможем найти настоящее сокровище. Ну что же, сокровище найдено, а по помойкам мы так и не лазили, потому что ковыряться в развалинах – это занятие не на одну сотню лет и для более квалифицированных археологов, чем мы… Но кажется, пора вернуться к нашим баранам.

– Меня зовут НАВИГАТОР, – сказала голограмма, стоящая рядом с КОМАНДИРОМ, – вы можете объяснить, что вы имеете в виду, говоря об иных мирах? Быть может, подразумеваются другие звездные системы? Сразу должна сказать, что у «Неумолимого» хватит расходников для совершения только одного прокола трехмерной метрики…

– Когда я говорю «иные миры», то это значит иные миры, которых ничуть не меньше, чем звезд во Вселенной, – ответил я и, вытолкнул вперед Колдуна, добавив: – О технических деталях открытия порталов и связанных с этим вещах вам лучше поговорить с нашим главным специалистом.

Пока Колдун горячо толковал с ошарашенным НАВИГАТОРОМ, по голограмме которого время от времени пробегали полосы, я подумал, что если все удастся, то этим персонажам нужно будет обязательно дать имена, лучше всего латинские… И кстати, надо будет серьезно потолковать с Отцом. Пусть я и воспринимаю эти личности-функции иначе, чем живых людей, ну так воспринимаю же в принципе, несмотря на то, что они базируются не на биологических телах, а на мечущихся по кремниевым кристаллам* дрессированных электронах. Или все дело в том, что основой формирования этих псевдоличностей были ментограммы живых людей, из-за чего они осознают себя и свое я? В таком случае личные имена для них действительно являются предметом первой необходимости, а что касается живых тел, то тут, как сказал Декарт: «Я мыслю, следовательно, я существую!» Пока так, а дальше будет видно.

Примечание авторов: * Серегин просто пока не в курсе, что на «Неумолимом» установлен не электронный, а оптронный центральный компьютер.

Наконец толковище между Колдуном и Навигатором было завершено, и наш главный специалист в магических исследованиях повернулся в мою сторону.

– Сергей Сергеевич, – серьезно сказал он, – насколько я понял, прыжковый генератор, установленный на этом корабле, позволяет совершать прыжки, которые тут называют «проколами трехмерной метрики», только в пределах одного этого мира. Но аппаратуру можно настроить так, что линкор пойдет по следу только что существовавшего канала. Такой прием используется в бою, когда корабль преследует врага, который пытается скрыться от погони. Если мы уйдем к себе и закроем портал, а «Неумолимый» пойдет по следу нашего канала, то он обязательно найдет тот мир, из которого мы сюда пришли…

– И врежется прямо в нас и Китеж-град, – грустно усмехнулся я. – Ведь это же такая огромная бандура, что вызванная ей катастрофа обязательно сотрет с лица того мира всю Великую Артанию.

– Тогда, мой Повелитель, – сказал НАВИГАТОР, – нам необходимо установить на координатах точки выхода поправку в два-три планетарных диаметра в любую сторону, что поможет нам избежать столкновения с планетой. Самое главное потом – как можно скорее получить расходники и приступить к восстановительным работам.

– Ваш корабль может опускаться на поверхность планеты, – спросил я, – или это невозможно из-за его размеров и массы?

– Это возможно, – почти хором ответили НАВИГАТОР и КОМАНДИР, – но только если посадка совершается в специально подготовленный ложемент, оборудованный силовой колыбелью. В противном случае корпус может быть необратимо поврежден.

– А если посадка осуществляется на воду? – задал я следующий вопрос. – Есть ли у вашего «Неумолимого» запас положительной плавучести?

И снова рябь по голограмме и немая сцена. Им что, раньше в голову не приходило (я имею в виду не только этих псевдоличностей, но и вообще всю ту цивилизацию), что вода – это прекрасная посадочная площадка, лишь бы объект был воздухо– и водонепроницаем. То есть без дыр и прочих отверстий в корпусе, который должен быть изготовлен из нерастворимых в воде материалов. Слишком часто я ставлю их в тупик своими предложениями. Либо местная цивилизация крайне ограничена, либо у корабельного компа, фигурально говоря, заржавели шестеренки и его требуется срочно смазывать.

– Это возможно, – после некоторой паузы ответил КОМАНДИР, – запас положительной плавучести имеется, но глубины в месте приземления и стоянки должны быть никак не меньше половины высоты корпуса, желательно отсутствие значительных перепадов уровня водной поверхности, приводящих к обсыханию и повторному всплытию корпуса, а также это место должно быть защищено от штормовых волн и прочих погодных явлений.

Сперва я хотел забазировать линкор в мире Славян у себя под боком, в Днепро-Бугском лимане, но, насколько я помню, там нет мест с глубинами свыше семи-восьми метров, а требуется вдвое больше. На территории России для морской стоянки этого линкора прекрасно подходит Кольский залив и с некоторой натяжкой Севастопольская бухта, глубины которой тютелька в тютельку соответствуют требуемым условиям. Кольский полуостров – это очень далеко от места основных событий в мире Славян, Крым – уже лучше, но если я размещу этот линкор в Севастопольской бухте, то потом в Херсонесе Таврическом горожане греха не оберутся с перепугу, задрищут все мостовые, не успев добежать до сортиров. Ну ничего, в таком случае переворот в Константинополе начнется с Херсонеса, только и всего. В любом случае, еще два месяца, а то и чуть больше, ни одна собака в том мире не рискнет выйти в море даже под страхом смертной казни. Сейчас там тридцатое января 562 года, и в Константинополе о том, что случилось в Херсонесе, смогут узнать только в начале мая, и вряд ли эта информация будет к тому времени еще актуальна. Мы об этом уж точно постараемся.

Зато в мире Смуты стоянка звездного линкора в севастопольской будет самое то. Пусть его боеспособность всего несколько процентов от номинала, но на тогдашнее Крымское ханство вкупе с Османской империей этого хватит с избытком. Все, что турецкий султан сможет наскрести в своих владениях и бросить на отвоевание Крыма, бесследно сгинет на дне Черного моря. Но этот вопрос мы сможем решить позже, а пока будем действовать по обстоятельствам. Единственное, что требуется, так это предупредить, что город Херсонес, который расположен неподалеку от места посадки линкора, мне нужен в целости и сохранности, а также о том, что не надо отвечать на оскорбительные выпады невежественных местных жителей, которых следует просто игнорировать. Ведь если на вас лает собака, вы не будете облаивать ее в ответ, особенно если в силу обстоятельств она не в состоянии причинить вам реального вреда.

Еще мы договорились о том, что как только линкор приводнится и займет свое место в бухте, мы тут же проложим туда местный портал для того, чтобы наконец-то лично осмотреть свою новую боевую единицу. Дело в том, что нет у меня доверия к системам жизнеобеспечения этого корабля, ведь нынешняя команда в них не нуждалась и, следовательно, не следила за их исправностью, так что по-настоящему ступить на его борт будет безопаснее, когда «Неумолимый» будет находиться на поверхности планеты.

12 февраля 562 Р.Х. день сто девяностый в мире Славян. Утро. Византийская империя, провинция Малая Скифия, Крым, город Херсонес Таврический.

Проснувшиеся утром горожане – городской префект, начальник гарнизона и другие официальные и не очень лица – увидели, как на чуть взволнованной поверхности Херсонской бухты плавает огромный предмет буро-ржавого цвета и длиной ничуть не меньше римской мили, представляющий из себя настоящий плавучий остров. Поскольку этот предмет не проявлял никакой агрессии, его сочли безопасным, а потому отдельные храбрецы тут же кинулись к своим рыбачьим лодкам, чтобы добраться до этого морского исполина, несомненно издохшего по каким-то своим исполинским причинам – водрузить на нем флаг Византийской империи, а где-то рядом в уголке скромно нацарапать свое имя. Но всех их ждало величайшее разочарование, потому что в сотне двойных шагов от цели храбрецов-исследователей остановила прозрачная и очень упругая стена, что их очень возмутило. В результате попытки обойти эту невидимую стену выяснилось, что она окружает это плавающий предмет со всех сторон. Желающих нырять в воду, чтобы проверить, насколько она уходит в глубину вод, в эту зимнюю пору не нашлось, а летать подобно птицам, чтобы перелететь барьер сверху, никто из херсонитов не умел.

Почти тут же по городу пошли разговоры о том, что это за штука и какого рожна она там плавает. Досужие городские бездельники вздымали вверх персты и рассуждали о том, что прошлым летом в скифских степях, где погибла орда авар, бывших византийскими федератами, происходили страшные чудеса, когда торговля увяла, караваны с рабами не приходили, а купцы попрятались как муравьи перед грозой. И, мол, теперь эти страшные чудеса придут и в Херсонес Таврический. Этой весной город возьмут злые варвары-анты, необычно усилившиеся после разгрома авар, всех мужчин убьют, потому что их князь не берет рабов, всех женщин обесчестят, а потом тоже убьют, а плавающее сейчас по Херсонесскому заливу чудовище сожрет их тела. А варвары возьмут город, потому что скоро произойдет землетрясение, которое порушит городские стены. Бежать надо из этого проклятого города, как можно скорее и куда глаза глядят, вот что (а мы по дешевке скупим имущество легковерных дураков и невиданно обогатимся).

– Так как же чудовище сможет сожрать тела, если оно дохлое, – возражали рассказчикам ужасов скептики, – не шевелит ни хвостом, ни плавниками…

– Не дохлое оно, – отвечали распространители зловещих слухов, – а только прикидывается. Отдыхает после вчерашнего шторма. А потом как вылезет на берег и пойдет всех жрать, и даже варвары ему будут не нужны; само сломает стены и башни, и будет ловить бедных горожан среди руин, как медведь, разоряющий муравейник. Бегите, бегите, бегите и чем дальше, тем быстрее!

– Да ну, надо ему нас жрать, – отвечали скептики, – оно чудовище морское, и наверняка питается рыбой, вот отдохнет немного и нырнет обратно в свои глубины, а вы тут раскудахтались, как куры…

И так эти споры и разговоры продолжались ровно до того момента, когда смельчаки, все еще кружившие на лодках вокруг невиданного зверя, не принесли в Херсонес весть, что видели людей, которые как ни в чем не бывало, по-хозяйски расхаживали по спине чудовища, и даже забирались внутрь через какие-то там отверстия. И все сразу поняли – грядет конец света, и со слезами на глазах побежали в храмы, отмаливать застарелые грехи.

А тем временем, пока на стороне города обращенной к заливу царила вся эта суета и возбуждение, через многочисленные локальные порталы без шума без визга, без хохота и топота в Херсонес входили регулярные части экспедиционного корпуса архонта Серегина, и для пущей таинственности на копыта коней и ботинки пехотинцев было наложено специальное заклинание «кошачьих лап», позволявшее им ступать абсолютно бесшумно. Форпост Византийской империи в Таврике уже пал, но пока еще об этом не догадывался.

Часть 26

12 февраля 562 Р.Х. день сто девяностый в мире Славян. Полдень. Крым, Херсонесская (Севастопольская) бухта, линкор планетарного подавления «Неумолимый».

Капитан Серегин Сергей Сергеевич, Великий князь Артанский.

Мое решение не гулять по линкору в своем физическом теле, пока он находится на орбите вокруг Мертвого Мира, было абсолютно правильным. Системы регенерации атмосферы, превращающие выдыхаемую людьми углекислоту и водяной пар обратно в глюкозу и кислород, издохли еще тысячу лет назад. Баллоны с резервными расходниками – то есть азотом, кислородом и некоторыми инертными газами – были пусты. И даже системы внутренней вентиляции, обеспечивающие воздухообмен во время нахождения линкора на поверхности кислородных планет, запустились далеко не сразу, и не в полном объеме. Ну, это было пока не особо страшно, потому что выдышать четыре с половиной миллиона метров внутренней кубатуры свежего воздуха из мира Славян, которым при открытии люков заполнился царивший внутри вакуум, небольшой группе присутствующих на борту людей было просто нереально.

Однако разруха и запустение внутри царят ужасные. Ни один летательный аппарат из ангаров не способен подняться в воздух, а от комплектов боевой экипировки десантников-штурмовиков остались только бронепластины и другие металлические детали, изготовленные из чрезвычайно легкого и прочного сплава под названием тританиум. КОМАНДИР, которому я первому дал личное имя Гай Юлий, не соврал. Если дать «Неумолимому» примерно лет десять времени и чистые расходники в нужном количестве, то из него действительно можно сделать конфетку. Но в нынешних условиях миров, стоящих на довольно низкой ступени развития, это звучит как ненаучная фантастика. Например, запросы ИНЖЕНЕРА, отныне в миру Клима Сервия, на расходники включают в себя двести тысяч тонн алюминия, сто тридцать тысяч тонн титана и почти тысяча тонн иридия, не говоря уже о нескольких сотнях тонн золота, серебра, палладия и платины.

Нет, осетра надо резать, и очень внушительно, тем более что девяносто процентов дефектной ведомости* – это восстановление утраченных в боях и ремонт поврежденных летательных аппаратов из состава имеющихся на борту десантной и ударной группировок, а также капитальный ремонт планетарных орудий главного калибра, тех самых, которыми этот линкор мог обращать поверхность обитаемых планет в оплавленную пустыню.

Примечание авторов: * Дефектная ведомость (технич.) – документ в котором перечислены все повреждения и неисправности с узлами и деталями подлежащими ремонту или замене.

– В первую очередь, – сказал я Климу Сервию, – давайте разберемся с десантными ботами. Для представительских целей необходимо полностью восстановить один-два тяжелых и десяток легких из числа наименее поврежденных, а все остальные, демонтировав все уцелевшее ценное оборудование, пустить на вторсырье. После этого алюминия и титана от демонтажа ненужных корпусов должно хватить почти на все остальные нужды. В любом случае, высаживать десанты мы будем через порталы, что и быстрее, и безопасней.

На это Клим мне сказал, что если ему объяснят физику процесса создания стационарных каналов, прокалывающих, как он уже знает, n-мерную метрику пространства, то он может с учетом своих знаний и конструкции главного прыжкового генератора попробовать спроектировать и построить специальную установку для создания таких порталов.

М-да, а ведь физики-то мы и не знаем. Грубо говоря, в силу имеющихся особых способностей мы допущены дергать за управляющие нити Мироздания, которые и приводят в действие некие физические процессы, дающие конечный результат. Таким образом, как бы мы ни гордились своей крутизной, мы всего лишь практические пользователи, и для того, чтобы разобраться с этим вопросом до конца, нужны по-настоящему талантливые физики и специальная аппаратура, которая помогла бы увидеть, что происходит с n-мерным континуумом, когда мы открываем через него портал. Кстати, с переходом линкора в мир Славян канал в Мертвый мир закрылся навсегда, да так плотно, что не осталось никаких признаков, что он когда то существовал. Все. Приехали. То ли Отец захлопнул канал после того, как мы взяли оттуда все самое ценное (чтобы дети из любопытства не шарили по помойкам), то ли сам этот канал существовал вне связи с Отцом как побочный продукт жизнедеятельности обитающих внутри «Неумолимого» псевдоличностей его старших офицеров. Второй вариант мне как-то милее.

Вслух пришлось ответить, что физикой должны заниматься настоящие физики, а мы практики, продвинутые пользователи и еще немного эмпирики. Поэтому, хоть идея выдвинута хорошая, но стоит подождать до тех времен, когда можно будет обзавестись соответствующим персоналом. На этом тема исследований и создания нового оборудования была закрыта, и мы с Климом Сервием вернулись к рассмотрению дефектной ведомости.

Вторым шагом, который я собирался предпринять для экономии ресурсов и времени – это задвинуть восстановление ударной авиагруппировки в самый хвост этого документа. Истребители, штурмовики и бомбардировщики понадобятся мне в мирах, лежащих на уровне двадцатого века, не раньше, тем более что у меня на них не было пока ни одного пилота. Но, как говорят Секст Корвин и Септим Цигнус (первый и второй пилоты «Неумолимого»), на корабле имеются специальные тренажеры с набором тестовых и обучающих программ. Тестовые программы нужны для того, чтобы подобрать подходящих кадетов, а обучающие для того, чтобы при помощи специальной машины внести им прямо в мозг необходимые рефлексы, а потом на тренажерах довести их до идеала. Управление на истребителях прямое, из мозга пилота по индукционному оптопроводному интерфейсу прямо в бортовой компьютер аэрокосмического аппарата. Раньше пилоту вживляли в мозг специальный чип, но потом без этого научились обходиться.

В самый конец списка восстановления я отнес орудия главного калибра и сопутствующие им системы наведения и целеуказания; а вот мелкокалиберную плазменную и лазерную артиллерию ближнего радиуса действия, необходимую для самообороны линкора от вражеских истребителей, наоборот, потребовал восстановить в первую очередь. В ближайшее время «Неумолимый был мне нужен как средство доставки десанта, штабной корабль и флагман, который можно использовать с представительскими целями, поэтому камбуз и все, что с ним связано, а также кают-компания и каюты старших офицеров тоже должны быть как можно скорее восстановлены. Если у нас вдруг будут высокопоставленные гости, то не буду же я селить их в кубриках десанта и кормить сухими концентратами.

Отдельной темой разговора была программа по восстановлению экипировки и вооружения десантников-штурмовиков. На первом этапе экипировка должна быть простой и надежной, хорошо защищать от гладкоствольного стрелкового оружия XVII – XIX веков, использующего мягкую свинцовую пулю, и иметь общий вес не больше двадцати пяти килограмм для тяжелого доспеха и пятнадцати для легкого. Собственно, такой вес имели доспехи тевтонского производства, но они хорошо защищают только от холодного оружия, а пятидесятиграммовая пуля, выпущенная из фитильного мушкета со скоростью пятьсот метров в секунду, на дистанции в двести шагов (150 метров) относительно легко пробивает даже тяжелый рейтарский доспех, а это совсем не айс. К тому же на быстролетящую тяжелую пулю практически не действуют заклинания Защитного Ветра.

Клим Сервий сказал, что оборудование ремонтного роботизированного комплекса способно синтезировать из органических расходников, морской воды и атмосферного воздуха полиамидные органические волокна, по своим механическим свойствам аналогичные нашему кевлару и при этом стойкие к ультрафиолету и высоким температурам. Прочность этого материала на разрыв была в полтора раза выше, чем у стали, а плотность только незначительно превышала плотность воды. При этом я указал, что новая экипировка должна иметь такой же внешний вид и систему крепления, как и предыдущая модель тевтонского производства.

Вместе со мной обход по линкору совершала вся наша „пятерка“, а также мои юные адъютанты – Профессор, Матильда и Ув; еще с нами были Александр Ярославич и его брат Глеб со своей подружкой-невестой Асаль. Их Верных я с собою брать запретил, поскольку ничего им тут не угрожает, а толпу на борту линкора я создавать не хочу. Уж очень тут все запущено и уныло. Последним в этой (я бы сказал, царственной) компании был юный царевич Федор Борисович, довольно близко сошедшийся с Глебом Ярославичем. Он и опознал герб, которым был помечен „Неумолимый“ – черный двуглавый орел с нимбами вокруг голов на желтом фоне.

– Сергей Сергеевич, – сказал молодой царевич, остановившись перед этим изображением, – это же герб Священной Римской Империи Германской нации…

Теперь было понятно, откуда у Мертвых Миров растут ноги, а откуда руки. Об этой самой Священной Римской Империи я почти ничего не помнил, поэтому стоило бы заказать справку Ольге Васильевне, ведь с этой структурой нам, насколько я помню, придется столкнуться и вXIII и в XVII веках, а также, возможно, и дальше; хотя, как мне представляется, когда Петр Первый строил свою империю, титул священных римских императоров был уже сугубо номинальным, если вообще еще существовал. Там, в XVII и XVIII веках европейская политика кипела ключом – в кровавый клубок, споря за право называться самой сильной Европейской державой, сцеплялись Франция, Испания, Британия, Австрия, Речь Посполитая и Турция, а вот никой священной римской империи, участвующей в этом турнире больших мальчиков, я не припомню. Возможно, дело с этими деятелями придется иметь Александру Ярославичу, но это случилось бы в любом случае, полезли бы мы в ту дыру или нет.

Хотя герб стоит изменить. Поле сделать ярко-алым, под цвет нашего знамени, а посредине, над головами орла, поместить золотую пятиконечную звезду. Или орла тоже сделать золотым? Да нет, орел пусть остается черным, на красном фоне он будет смотреться очень неплохо.

Вообще-то Александра Ярославича и Федора Борисовича я взял на эту экскурсию исключительно для того, чтобы они поняли, что во всем, что касается дел материальных, творения рук человеческих не имеют предела в своем совершенстве. Отец Небесный для того и создавал нас по образу и подобию своего духа, чтобы мы творили, дерзали и воспаряли ввысь, помогая ему делать нелегкое дело творца негативной энтропии*.

Примечание авторов: * негативная энтропия – энергия созидания, превращающая аморфное в структурированное, простое в сложное, а набор высокоорганизованных инстинктов и рефлексов в Разум.

20 июня 1605 год Р.Х., день пятнадцатый, Вечер. Речь Посполитая, Краков, замок Вавель, королевские апартаменты.

Присутствуют:

Король польский и Великий князь Литовский Сигизмунд III Ваза (41 год);

Проповедник, иезуит и духовник короля Речи Посполитой Пётр Скарга (70 лет).

Несмотря на летнее время, от каменных стен замка зябко тянуло сыростью, и потому в огромном камине жарко пылали буковые дрова, заставляя прохладу и сумрак скромно жаться по углам. Король польский и Великий князь Литовский Сигизмунд III Ваза сидел в глубоком мягком кресле, протянув к огню зябнущие руки и ноги, и внимательно слушал то, что ему говорит его личный секретарь и духовник, монах-иезуит Пётр Скарга, один из умнейших и красноречивейших людей своего времени, первый ректор университета в Вильно, крупный деятель контрреформации и католический фанатик.

Оба они – и король, и его наставник в делах веры – были соучастниками в деле авантюры с Лжедмитрием, которая (программа-минимум) должна была дать королевству Новгород-Северскую землю, или даже (программа-максимум) присоединить к Речи Посполитой и вторую половину Руси, обратив ее в католичество и истребив московскую схизму, после чего ярость польской гусарии могла быть обращена на юг, против Оттоманской Порты и зловредного Крымского ханства, разгром которых мог бы принести королю Сигизмунду славу величайшего монарха Католического, да и всего христианского мира, ибо с обращением русских церквей в костелы православие как таковое будет низвергнуто в прах маргинальности, и больше никогда из него не поднимется.

И все это благодаря некоторому сходству одного никчемного монаха-расстриги с покойным русским принцем, а также неумеренному честолюбию и алчности одной польской панночки, желающей любой ценой, хоть через постель некрасивого холопа, стать русской королевой и оставить этот трон своим детям. И ведь не скажешь юной дуре, что ее надежды напрасны, и что в случае успеха их предприятия Московия попросту должна исчезнуть с карты мира, оставшись в людской памяти только отвратительными зверствами их предпоследнего царя Иоанна Ужасного.

Но впрочем, разговор сейчас шел не о будущих перспективах, а о текущем положении в Московии, где дела у Лжедмитрия неожиданно серьезным образом осложнились. Не все оказалось так однозначно, как планировалось год назад, когда Сигизмунд засылал Самозванца на Русь, через своих тайных подсылов (шпионов) обеспечив тому значительную поддержку среди думного московского боярства, которому в случае успеха переворота были обещано вхождение в ряды польской магнатерии, шляхетские вольности и щедрые пожалования землями и деньгами.

– Ваше королевское величество, – мерно говорил иезуит, перебирая четки, – пан Ходоковский, приставленный нами к тому, кто именует себя царевичем Дмитрием, прислал вам экстренную депешу. Гонец говорит, что так торопился, что по пути загнал не менее двух десятков коней, но успел за десять дней*… Гонцы, посланные самим „царевичем“, которые тоже торопятся, но не так сильно, и будут у нас в Кракове дня через три-четыре.

Примечание авторов: * от Москвы до Кракова по дорогам не менее полутора тысяч километров, и проехать их за десять дней можно только действительно загоняя коней насмерть и забирая взамен на почтовых станциях свежих. Гонцы Лжедмитрия тоже едут на перекладных, но уже без такого экстрима, и потому доберутся до Кракова за две недели.

– И эта депеша действительно такая срочная? – удивился король.

– Да, Ваше Величество, – ответил секретарь, – и известия в ней пренеприятные. Дело в том, что в Москве из своего старого дома бесследно, будто их черти побрали, исчезло все семейство Годуновых – сам свергнутый цареныш Федор, его матушка, дочь известного палача Малюты Скуратова, а также сестра Ксения, которую вы, ваше величество, планировали использовать совершенно особенным образом…

– Планировал, планировал, – проворчал король, который и сам восходил к польской династии Ягеллонов именно по женской линии и совсем не исключал для себя варианта женитьбы на русской царевне с целью закрепления за собой московского трона и присоединения Московии к унии Польши и Литвы. В нашем прошлом Лжедмитрий I, изнасиловав Ксению, поставил на этих планах крест и тем самым приблизил собственную кончину.

Немного помолчав, Сигизмунд добавил:

– И что же, этот пан Ходоковский, разве не пишет о том, как такое могло получиться? Как я понимаю, дом хорошо охранялся, и вдруг из него пропадает все семейство бывшего царя…

– …вместе с мамками, няньками, приживалками, сенными девушками и прочей прислугой, – с улыбкой добавил иезуит.

– О, даже как! – воскликнул король, – надо будет обязательно дознаться, нет ли тут какой-нибудь измены, и не была ли стража в сговоре со сторонниками Годуновых, которые несомненно на Москве еще имеются.

– Уже сделано, – кивнул секретарь, – стражников запытали насмерть, но ничего внятного не добились; разумеется, все признались, но каждый в своем. Пыткам также был подвергнут московский управитель. Это дальний родственник свергнутой царицы Богдан Бельский; после завершения следствия его отправили на плаху. В силу невыясненности того, что произошло с семейством Годуновых, наш „царевич“ Дмитрий не стал въезжать в Москву, а остановился в подмосковном сельце Красном, превратив его в свою временную столицу.

– Но куда пропало свергнутое с московитского трона семейство Годуновых, выяснить так и не удалось? – с нажимом спросил Сигизмунд.

– Точно так, ваше королевское величество, не удалось, – ответил иезуит и, перекрестившись, добавил: – Только чуть позже случилось еще одно интересное происшествие. Патриарх московитских схизматиков Иов устроил в Успенском соборе Московского Кремля торжественное богослужение в честь спасения законного русского царя, что, конечно же, не понравилось нашему „царевичу“ – он прислал в собор своих местных русских клевретов – Никитку Плещеева и Гаврилку Пушкина – с заданием сорвать с этого схизматика патриаршьи ризы и, обрядив в сутану простого монаха, отправить в один из дальних монастырей. И тут получилось нехорошо. Едва эти двое, во главе целой банды таких же забулдыг, как они (но рангом пониже), приблизились к московитскому патриарху и приготовились выполнять приказ, как неподалеку от алтаря в воздухе раскрылась дыра, откуда пахнуло густым запахом ладана, и вылетело несколько ангелов – в белых одеждах, семифутового роста, безбородых и безусых, но при этом вооруженных большими двуручными мечами. Крыльев у них не было, но они и без того, спускаясь вниз, ступали по воздуху аки по твердой земле. Пан Ходоковский пишет, что, спустившись с небес на землю, эти ангелы, не обнажая мечей, одними пинками и затрещинами так ловко расправились с клевретами „царевича“, что те повылетали из Успенского собора будто стая кудахчущих кур, увидевших рыжую лесную проказницу-лису…

– Что, – переспросил король, – так и написал? Да он поэт – этот наш пан Ходоковский, жаль только, что случай, по которому это написано, слишком для нас печален. Неужели Господь не на нашей стороне, а на стороне схизматиков и что нам делать в том случае, если в наши дела с московитами действительно вмешались высшие сверхъестественные силы? Или, быть может, это все морок, как и исчезновение семейства Годуновых, и чьи-то ловкие манипуляции, а пан Ходоковский с его поэтической натурой склонен к преувеличениям и аллегориям? Быть может, если дела пошли так плохо, отозвать оттуда всех наших людей, и пусть этот монах-расстрига сам расхлебывает эту кашу?

– Я так не думаю, ваше королевское величество, – покачал головой иезуит, – скорее, просто можно предположить, что Господа Нашего неверно информировали, или он сам разгневался, узнав, кто хочет сесть на московитский трон. Ведь кто он такой, это наш „царевич Димитрий“ – вор, пьяница, распутник, соблазнитель малолетних, клятвопреступник и монах-расстрига, бежавший на Литву от заслуженного наказания, носитель и олицетворение всех восьми смертных грехов. Все, что нам надо – это немедленно устранить этого негодяя и, объявив посполитое рушение, выступить самим под знаменем нашей матери, святой римско-католической церкви, чтобы принести московитам идеальный европейский порядок и истинную католическую веру. А потом, имея под рукой привыкшее к подчинению московитское дворянство, можно будет и нашему слишком распустившемуся шляхетству пообрезать растопыренные в стороны крылья. А то взяли моду возражать королю…

Для иезуита Пётра Скарги случившиеся на Москве события, надо сказать, оказались шокирующим холодным душем прямо на голову, показавшим, каким тщетным и суетным занятиям он посвятил всю свою жизнь, раз уж Господни Ангелы из хоругви архистратига Михаила так запросто вмешиваются в земные дела на стороне схизматиков. Но в семьдесят лет очень сложно менять жизненные ориентиры, и поэтому тренированный мозг иезуита, не принимая очевидную реальность, с необычайной ловкостью ищет оправдания своим действиям, чем еще больше усугубляет дело. Таковы уж мы, люди – отродья обезьян, в большинстве своем, несмотря ни на какой ум, не способные признать свои собственные ошибки, даже если прямо в них нас тычут собственным носом. Отсюда и такие убийственные рекомендации королю, ведь не зря же говорят знающие люди: „Дедушка у нас уже старенький, ему все равно“.

Услышав такой совет, король Сигизмунд задумался. Быть может, его духовник-иезуит в данном случае полностью прав. Московитское царство сейчас находится в расстроенном состоянии, так что если убийством монаха-расстриги, называющего себя царевичем Дмитрием, расстроить его еще больше, обвинив в этом деле сторонников Федора Годунова, то потом можно будет вторгнуться в Московию всем посполитым войском, призывая народ к покорности, а тамошнюю магнатерию и шляхту убедить перейти на службу к истинному государю, то есть к нему, Сигизмунду III Вазе. Надо будет немедленно отписать этому пану Ходоковскому, пусть начинает готовить все необходимые условия для выполнения этого плана, а гонец, поспешавший в Краков как на пожар, пусть с такой же скоростью мчит обратно в эту проклятую Московию, где на честных католиков ополчился даже сам Господь Бог.

Двести шестьдесят девятый день в мире Содома. Полдень. Заброшенный город в Высоком Лесу, он же тридевятое царство, тридесятое государство, Башня Силы.

Капитан Серегин Сергей Сергеевич, Великий князь Артанский.

Итак, Нарзес дозрел „до кондиции“, и для этого его даже не пришлось водить на экскурсию на „Неумолимый“. А еще сильнее он воспылал желанием с нами сотрудничать, когда узнал, что новым императором станет не кто-то из нас, а обычный ромейский патрикий, и цель этого переворота – не навредить Византии, а помочь ей максимально безболезненно выпутаться из череды неудачных царствований, приносящих Империи Ромеев одни убытки и территориальные потери. Нарзесу была предложена роль главного политического и военного советника при молодом императоре, который обеспечит лояльность новому правительству своих соплеменников, из которых были сформированы самые боеспособные части регулярной полевой армии. Если Кириллу будет лоялен закаленный в постоянных боях с персами армянский корпус, то мнения всех остальных можно и не спрашивать.

Но вообще-то меня удивила такая неожиданная готовность к сотрудничеству со стороны Нарзеса; не могло же причина заключаться только в состоянии его здоровья и восстановления утраченных функций организма. Не такой это человек, чтобы продаваться так дешево и продаваться вообще. Не зря же Юстиниан прислал ко мне именно этого престарелого армянского евнуха, а не очередного патрикия Кирилла, который сам бы выдал все секреты.

Позже, за обедом, хлебая в столовой наваристый борщ, Прокопий Кесарийский объяснил мне тонкости мыслительного процесса высших ромейских чиновников.

– Понимаешь, Сергий, – сказал он мне на неплохом русском языке, – старина Нарзес все никак не мог понять, действительно вы Империя, как это выглядит со стороны, или только похожи. Если вы Империя, то переход к вам на службу не будет изменой. Приходят и уходят императоры, меняются столицы, но Империя остается Империей. Это такое мироощущение, основанное на противопоставлении Империи и окружающих ее варваров. Если вы не Империя, то тогда вы варвары, и наоборот…

– Ну, – улыбнулся я, – за варваров нас принять весьма затруднительно, для этого надо вовсе не разбираться ни в людях, ни в государствах, а господин Нарзес совсем не таков.

– Вот именно, – кивнул Прокопий, – я о том же. Варвары из вас, Сергий, как из собаки медведи. Но я говорил о мироощущении. Пожив среди вас, старина Нарзес перестал ощущать себя в вашем обществе чужим. Империя – она тут повсюду, она в том, как вы делаете свои дела, воюете и даже отдыхаете и развлекаетесь.

Мой собеседник, перечисляя, начал загибать пальцы на руках.

– Варвары ленивы, близоруки, не склонны к созидательному труду, а склонны к войнам и грабежам, беспощадно разрушая все, что создано цивилизованными людьми. Они живут всего одним днем, ну или ближайшим годом, и за людей признают только самую близкую родню, ради всех остальных не желая даже ударить палец о палец, если это не принесет им немедленной прибыли или возможности кого-нибудь ограбить. Вы же, Сергий, совсем иные – деятельные, способные строить планы на века и добиваться их исполнения, и при этом, даже завоевывая какую-либо местность, вы не предаетесь безумству разрушения, а бережно сохраняете созданное вашими предшественниками.

Сделав паузу, Прокопий внимательно посмотрел мне в лицо и поднял вверх указующий перст.

– И самое главное, Сергий, – хрипло произнес он, – заключается в том, что вы признаете за людей не только вашу родню или ваш народ, но как истинные христиане считаете, что и все остальные, даже самые отъявленные варвары тоже достойны понимания, уважения и просвещения. Мы знаем, что ваше войско набрано из дикарок, чьи хозяева практиковали самые страшные и богопротивные извращения, а теперь эти женщины, расставшись со своей прошлой жизнью, стали солдатами Империи и стремятся стать полностью похожими на вас. Они даже ходят изучать грамоту, что удивительно не только для варваров, но и для нашего ромейского городского охлоса, который по нелюбви к знаниям способен соперничать с самыми злобными варварами. Как бы я хотел написать о вас и о ваших подвигах книгу, а может, и не одну…

– Ну так напишите, – сказал я, – кто вам мешает? Поговорите с людьми, и они вам расскажут, как оно все начиналось, а вы запишите это на бумаге. Пусть будут две книги. Одну можно будет назвать „Рассказы очевидцев“, а другую, в которой вы изложите свои личные впечатления, „Собственными глазами“.

– Да вы и сами, наверное, не обделены литературным талантом, – восхитился Прокопий, – потому что смогли очень точно определить различия между этими двумя книгами…

– Дело в том, – ответил я, – что, неся службу сотника трапезитов, я каждый раз, возвращаясь из похода, был вынужден писать подробный отчет, в котором во всех деталях необходимо описать произошедшее. Зная, что такой отчет, мне придется писать и на этот раз, я вечерами потихоньку мараю бумагу, перенося на нее свои впечатления. Иногда интересно перечитать самому. Ведь мы в походе уже почти год, и многое из того, что было в самом начале, уже покрывается патиной забвения. Но вы, Прокопий, обязательно напишите свои книги, ведь, возможно, читать их будут сразу в нескольких мирах, в противоположность моему опусу, который, скорее всего, сразу сунут в сейф, навесив гриф „Совершенно секретно“.

Расставшись с Прокопием и пожелав ему плодотворного литературного труда, я обратился к делам нашим, текущим по миру Славян – а точнее, к патрикию Кириллу и его (пока что незнакомой ему) невесте Аграфена Ростиславне Рязанской. С тех пор, как мы решили привлечь ее к работе византийской императрицей, прошло уже шестьдесят дней, и процесс омоложения и одновременно первичного обучения был уже почти завершен. Оставались только несколько последних штрихов, чтобы оттенить этот бриллиант и придать ему особое очарование.

Я бы и сам с удовольствием приударил бы за этой пепельноволосой зеленоглазой красоткой с кукольной внешностью, но во-первых – я уже женат и не хочу огорчать жену, которая через недельку-другую должна уже родить, а во-вторых – я прекрасно помню, какая кобра с огромным запасом яда и железной хваткой скрывается под этой невинной и сексуально привлекательной внешностью. Зул и Лилия постарались на пять с плюсом – не пожалели меда на нашу медовую ловушку. Надо будет им выказать благодарность в приказе, а также выразить устное благоволение с рукопожатием перед строем.

А самой Аграфене пора уже искать подходы к своему Кириллу, легенда для нее уже подготовлена, латынь буквально отлетает от зубов, теперь им с Кириллом требуется только встретиться, познакомиться и вступить в связь, для того чтобы получше узнать друг друга. Точнее, Аграфена Ростиславна будет изучать патрикия Кирилла таким, какой он есть, а тот будет воспринимать только разработанные нами сценические образы: один для спальни (Любовница), другой для семейной гостиной (Скромница), третий для тронного зала (Королева), четвертый для общения с министрами (Волевая Стерва).

Думаю, что наилучшим вариантом им будет встретиться у нас на танцульках, которые Кирилл время от времени посещает с целью выбрать партнершу поэкзотичнее; но ничего более экзотичного, чем Аграфена Ростиславна в наряде от кутюрье Зул, нет и быть не может. А дальше это уже дело ловких рук и искусства обольщения. Кирилл должен быть уверен, что он сам обольстил знатную красотку из иного мира, и исключительно по собственной воле сделал ей предложение руки, сердца и константинопольского трона, который он непременно завоюет, потому что положение Юстиниана во Влахернском дворце становится все более шатким.

Разведка (кстати составленная из самих ромеев) докладывает, что Город, то есть Константинополь, бродит недовольством и беремен мятежом, а патрикий Дементий, сменивший покойного патрикия Руфина, набрал в ескувиторы такую погань, навербованную по всем столичным подворотням, что, как говорится, ни в сказке сказать, ни пером описать. Это вызвало недовольство как среди матросов и офицеров базирующегося на Константинополь флота, так и среди базирующихся на Фракию, Македонию, Азию и Вифинию частей стратиотов. Короче, если этот сброд будет вырезан одной прекрасной ночью, вместе с частью его сторонников, то по нему никто и не всплакнет. Революционная ситуация налицо, и действовать надо в точности по заветам „Ильича“ в стиле „Вчера было рано, завтра будет уже поздно“ и „Телеграф, телефон, почта, вокзалы, банки – всех впускать и никого не выпускать!“

И вот, наконец, самое главное – донесение из мира Смуты. Польский король Сигизмунд III Ваза объявил посполитое рушение и двинул на восток так называемую „коронную“, то есть регулярную, армию. Ополчение приказано собирать в районе Орши, и туда же должно двинуться польское регулярное войско, командующим которым назначен польный гетман Жолкевский. Место сбора главных сил расположено прямо на той дороге, по которой, если едешь все время на восток, то приедешь в Москву а потом в Казань; а если на запад – то приедешь в Варшаву или Краков (если после Бреста свернуть чуть-чуть южнее).

Если это так, то, и к гадалке не ходи, что из Кракова в Москву, загоняя лошадей, сейчас скачет некий гонец, в сумке которого лежит письмо, после получения которого люди польского короля в окружении Самозванца начнут действовать – в результате чего тот будет убит, а польский король начнет против России завоевательный поход. Сбор шляхетского ополчения и выдвижение к восточной границе регулярной армии не оставляет возможности для иного толкования, если, конечно, сам Лжедмитрий окончательно не поехал крышей и сам не вызвал к себе на помощь ясновельможных панов. Но в любом случае мне необходимо знать содержимое этого послания – поэтому гонец будет захвачен, допрошен под гипнозом, а письмо, которое он везет, скопировано, после чего пана отпустят восвояси, предварительно внушив ему, что ничего особенного с ним не произошло.

25 июня 1605 год Р.Х., день двадцатый, Вечер. Речь Посполитая, придорожная корчма восточнее Орши.

Рядовая воительница разведбатальона спецназначения бывшая амазонка Николета.

Ну и дыра! Тут на кухне воняет гаже, чем в отхожих местах наших ксеносов. Не понимаю, как можно вполне приличные продукты доводить до такого состояния, что это варево потом отказываются хлебать даже свиньи. Но, по счастью, мы не обычные его постояльцы, и нам употреблять отвратительную стряпню местного корчмаря совсем не обязательно, как и пить его гнусную, воняющую сивухой vodku, которую этот поклонник секты Диониса, с двумя черными сальными косичками вдоль висков, настаивает на всякой дряни.

Наша задача – перехватить королевского гонца, который должен остановиться на ночь именно в этой корчме, потому что городское заведение в самой Орше он проскакал во весь опор, торопясь скорее доставить свое послание. На это дело нас направили вчетвером.

Старшим нашей группы захвата был назначен мой сердечный друг, а теперь еще и супруг Вернер, изображающий знатного дворянина, который, не зная о постигшем соседнюю страну неустройстве, едет наниматься туда на военную службу. По крайней мере, военная выправка, специальный костюм, который полагался тут только знатным людям, а также длинная прямая шпага под названием валлона* на бедре и массивный колесцовый пистолет, заткнутый за пояс, не оставляли никаких сомнений, что это действительно дворянин и офицер Вернер фон Бах, обладатель капитанского патента, полученного от курфюста Саксонии.

Историческая справка: * валлона, или валлонская шпага, или даже валлонский меч, прямая широкая двухлезвийная шпага-меч с длиной клинка 80-110 см, шириной 50–30 мм и весом до полутора килограмм. В силу особенности конструкции гарды и рукояти, которую держали полным хватом, просовывая палец в специальное кольцо, такую шпагу-меч было почти невозможно выбить из руки сражающегося каким-нибудь хитрым приемом. Такими шпагами обычно вооружались конные мушкетеры, которым приходилось сражаться и в конном, и в пешем строю; сидя на коне, ею рубили, а сражаясь в пешем строю, кололи, причем от прямого колющего удара, нанесенного сильной и опытной рукой, не спасали никакие кирасы или нагрудники. Вошли валлоны в обиход как раз с началом XVII века. То есть капитан Вернер фон Бах вооружен не только мощным, но еще и модным, а в силу того дорогим оружием.

Я состояла при моем муже в роли адъютанта и изображала из себя ту, которой и являлась на самом деле – то есть его молодую жену-дворянку. Только местные дамы сами по себе совсем беззащитные, а ко мне с недобрыми намерениями лучше было не подходить, в таком случае я становлюсь как ядовитая степная змея, у которой смертоносен даже взгляд. Кинжальчик на поясе, настоящие боевые кинжалы в специальных ножнах, за голенищами сапог, и два пистолета Федорова на резинках, спрятанные в широких рукавах платья.

Мой малыш остался в заброшенном городе вместе с няньками и кормилицами, которыми наш командующий Серегин обеспечил тех из нас, кто имел запретных внеплановых детей и был за это сослан из нашего и так перенаселенного мира. Но тут у Серегина такие, как я, пользовались полным почетом и уважением, и мой мальчик в будущем мог стать не изгоем общества, а вполне уважаемым человеком. Для того чтобы мой Вернер был полностью счастлив, я даже приняла его веру в Единого Небесного отца, и ничуть об этом не жалею, ибо моя мятущаяся душа вдруг успокоилась и в ней расцвели розы.

Третьим и четвертым номером в нашей группе был русский младший командир Сергей Бычков, крепкий, коренастый парень с повадками профессионального кулачного бойца, способного одним ударом в лоб отправить в страну грез взрослого здорового быка, и его напарница Фаина – расстриженная жрица Храма Зверей, составлявшая тут нашу магическую поддержку. Сергей и Фаина изображали наших с Вернером слуг и представляли не меньшую опасность, чем мы, так как были вооружены до зубов. Кроме этого, в лесу неподалеку от корчмы засело до взвода наших товарищей, вооруженных так, что они могли бы справиться даже с местным полком. Если все пойдет нормально, то никакого участия в деле им принимать не придется, а если что-то пойдет не так, то они выдернут нас из этой корчмы как морковку из грядки.

Приехав достаточно поздно, но все же раньше нашего клиента, мы отказались от ужина и взяли на четверых большую угловую комнату на втором этаже корчмы, в воздухе которой стоял неистребимый дух отхожего места. Похоже, что некоторые постояльцы, которым было лень выходить ночью до ветра, мочились прямо тут в специальный сосуд, забрызгивая при этом и пол, и стены. Помимо специфических ароматов, рассыпанная по полу солома, а особенно постели, изобиловали разного рода насекомыми-паразитами, а дверь запиралась на простой крючок, который легко откидывался просунутым в щель лезвием ножа. Увидев такой запор, Вернер нахмурился, но Сергей сказал, что, если надо, то он так плотно подопрет открывающуюся внутрь дверь, что к нам не сумеет влезть ни один вор, а Фаина сообщила, что сможет поставить на крючок магическую сигналку, которая при попытке его откидывания ножом нанесет вору удар миниатюрной молнией по пальцам, что вызовет его громкий крик.

Совершив несколько магических пассов, Фаина сообщила, что в этой комнате уже не раз убивали и грабили постояльцев, и что ее стены буквально пропитаны эманациями боли и предсмертного ужаса. Да и нам тоже стоит поберечься от внезапных ночных визитов, но, с другой стороны, в такой обстановке никто не будет переживать, если какой-нибудь корчмарь, а также его слуги и три взрослых дочки, подрабатывающих разносчицами и по ночам за отдельную плату согревающие постели постояльцев, внезапно лишатся жизни в возникшей ночной суете. Но все мы предпочитали, чтобы вся операция прошла тихо, без всяких эксцессов. Мы же все-таки пришли сюда не охотиться на местных преступников, а незаметно выполнить особо важное задание командования.

Первое, что мы сделали, это специальным отпугивающим заклинанием заставили зловредных насекомых из нашей комнаты расползтись по всей корчме, потому что убивать их Вернер запретил. Когда мы уберемся восвояси, они опять вернутся на свое место, и ни у кого не возникнет подозрений, что тут ночевали какие-то не такие люди. Едва Фаина закончила распугивать насекомых, а мы раскладывать наши вещи, как через окошко, выходящее на дорогу, мы увидели, как к корчме, в сопровождении двух вислоусых панцирных гусар, подъехал давно ожидаемый нами королевский гонец, чьи пышные и яркие одежды, свойственные этому миру, были покрыты толстым слоем дорожной пыли. Кони под всеми троими были в мыле от долгой и продолжительной скачки и шатались от усталости – было видно, что если бы им пришлось проскакать еще пару стадий, они упали бы замертво.

– Эй, корчмарь, – прямо с седла заорал гонец, – мы требуем себе много жареного мяса, вина, комнату и по молодой горячей девке каждому из нас. И поторопись, если тебе дорога жизнь, потому что пан Качиньский совсем не любит ждать. А будешь вошкаться, старый ты пройдоха – моя сабля живо срубит твою глупую голову!

– Самовлюбленный болван! – по-тевтонски пробормотал Вернер, наблюдавший эту сцену через окно, – но нельзя не признать, что в этом петухе есть определенный шарм. А ты что скажешь, унтер-офицер Бычков?

Сергей бросил беглый взгляд на слезающего с коня пана Качиньского, оценил, как тот движется, и немного небрежно ответил:

– Насчет болвана согласен, герр гауптман. Ноги у этого пана совсем не тренированы; такие, как он, даже в сортир ездят на лошади. Левая рука слаба и способна работать только кинжалом, а на правой поставлены только рубящие кавалерийские удары сверху вниз. Хороший прямой выпад в сердце или гортань, пробивающий панцирь и кирасу, должен будет его немало удивить, последний раз в жизни.

– Согласен, – кивнул Вернер и добавил: – Только мы тут совсем не для того, чтобы рубиться с этим болваном.

– Герр гауптман, – ответил Сергей Бычков, – дело в том, что в силу своей задиристости этот петух сам может начать искать с вами ссоры, чего было бы желательно избежать, потому что этот пан должен будет живым и здоровым уехать с этого постоялого двора.

– Разумеется, друг мой, мы будем этого избегать, – согласился с Сергеем мой супруг, – но если законы чести потребуют поединка между нами, то мне будет достаточно просто не убить этого человека, а всего лишь обезоружить и нанести ему ранение, которое сделает продолжение этого поединка невозможным. Потом я ему скажу, что наша схватка будет отложена до тех пор, пока он не выполнит поручения своего короля и не залечит свою рану, что по законам чести вполне возможно. И вот тогда я убью этого человека с полным осознанием выполненного долга, потому что ужасно ненавижу таких крикливых самовлюбленных кретинов.

Так все и произошло. Только войдя в корчму, пан Качиньский начал вести себя как полноправный хозяин, задирая немногочисленных прочих постояльцев, шлепая по попам подвернувшихся служанок и громко гогоча. Весь этот рукотворный тайфун никак не мог миновать нашей компании, ибо стремительно набравшийся пан и его собутыльники-гусары уже не контролировали своего поведения; и поднимаясь в свою комнату, он якобы „ошибся“ дверью, начав изо всех сил колотить кулаками в нашу. Думаю, что нечто подобное этот хам проделывал во время своих предыдущих остановок, и ему все сходило с рук, ибо жертвами ясновельможного пана становились исключительно робкие торговцы.

Но ему еще только предстояло узнать, с кем он так опрометчиво связался. Едва Сергей Бычков распахнул перед незваным гостем дверь в нашу комнату, как в кадык Качиньскому уперлось острие валлоны моего мужа. Когда сверкающая полоса стали стремительно метнулась к горлу ясновельможного пана, круглое, с висячими щеками, лицо его сперва покраснело как вино, а потом побледнело как молоко. Опустив вниз руку, в которой была зажата большая квадратная бутылка с ядовитым пойлом местного приготовления, способного свалить с ног самого Диониса, он осторожно скосил глаза на упирающуюся ему в шею валлону, потом на твердую и сильную руку в кожаной перчатке, державшую это орудие убийства и жалобно пробормотал:

– Я всего лишь хотел пригласить вас выпить старки, ясновельможный пан…

– Вы хам и невежа, как вас там, херр Качиньски, – резко ответил мой муж, – и поэтому я вызываю вас на поединок чести, который будет проводиться ровно до тех пор, пока один из нас будет в состоянии держать в руках оружие. Вы согласны скрестить со мной свое оружие на благородном ристалище, или мне просто проткнуть вам сейчас горло, смывая кровью нанесенное вами оскорбление? Выбор за вами – поединок, или немедленная смерть!

– П-поединок, ясновельможный пан, не имею честь знать вашего имени… – пробормотал королевский гонец, не спуская глаз с валлоны, рукоять которой была зажата в руке моего Вернера.

– Меня зовут Вернер фон Бах, – холодным тоном ответил мой муж, – капитан мушкетерской роты в саксонской армии. Еду наниматься на службу к московитам, которые, по слухам, неплохо платят опытным офицерам, что, впрочем, вас уже не касается. Скоро вас уже ничего не будет касаться, кроме могильных червей, которые будут есть вашу плоть. Если у вас есть хоть какое-то последнее желание, то лучше вам его исполнить прямо сейчас, потому что через некоторое время будет совсем поздно.

В этот момент Вернер был великолепен – и сердце мое зашлось в груди от любви к нему, но я ни на минуту не забывала, что там, по ту сторону двери, стоит не знающая чести мерзкая тварь, которая может напасть в любой момент (и потому пистолеты надо держать наготове), а также то. что смерть троих этих польских бандитов будет считаться провалом нашей миссии, кто-то из них должен не просто остаться в живых, но и быть в достаточной степени здоров, чтобы доставить по назначению письмо польского короля его верному клеврету – разумеется, после того, как мы полюбопытствуем о его содержимом.

Но все обошлось как нельзя банально, потому что кроме меня тех двоих, которые сопровождали Качиньского, держал на прицеле Сергей Бычков, но только у него были не пистолеты Федорова, а два местных колесцовых пистоля, которые больше напоминали небольшие пушки. Кстати, с тех пор как мы начали действовать в этом мире, нам очень многому приходится учиться заново, потому что этот проклятый порох, ружья и пушки совершенно поменяли рисунок сражения, и многое, что было действенно в предыдущих мирах, здесь утратило смысл. Но наш начальник капитан Коломийцев говорит, чтобы мы не вешали свой нос, потому что дальше будет еще веселее. Чем выше лежит мир, тем меньшую долю убитых и пораненых на войне приносят рукопашные схватки с применением холодного оружия, и большую – пули мушкетов и ядра пушек. Тут еще ничего – холодное оружие и рукопашная схватка сохраняют свою важность для военного дела, но чем выше мы будем находиться, тем важнее будут другие дисциплины, что меня не очень печалит, потому что и стреляю я тоже неплохо.

Потом мой муж и этот пан со своими головорезами в нашем сопровождении спустились на двор корчмы, где уже имелось все необходимое для проведения поединка – то есть стояли слуги с ярко горящими факелами. Все кончилось почти мгновенно. Как только секунданты, в роли которых выступили один из гусар и Сергей Бычков, произнесли „Сходитесь!“, как валлона моего мужа стремительной змеей метнулась вперед и своим острым кончиком воткнулась в правое запястье пана Качиньского, пробив кожаную крагу и разворотив вены и сухожилия. Брызнула кровь, пальцы наглого пана разжались – и сабля со звоном выпала из его руки. Поединок был окончен, не успев начаться, ибо один из его участников уже не мог держать в руках свое оружие.

– Херр Качиньски, – холодно заявил Вернер, – я пощадил вашу никчемную жизнь, потому что узнал, что в настоящий момент вы выполняете очень важное задание вашего короля. Так вот, когда вы его выполните, а ваша рана заживет, мы снова встретимся в поединке, и тогда я убью вас с той же легкостью, с какой сейчас обезоружил. Всего вам наилучшего, желаю как можно скорее поправиться.

Сказав эти слова, мой муж развернулся и направился в нашу комнату, а мы последовали за ним, а гусары, сопровождавшие королевского гонца, разразились приветственными криками, ибо, по их мнению, этот поступок был вершиной рыцарства и благородства. Пан Качиньский, так неожиданно разбудивший спавшее тихо лихо, имел по этому поводу другое мнение, но как раз им никто и не интересовался.

Вот так мы познакомились с объектом нашей работы и сделали так, чтобы нас больше никто не побеспокоил. Никто не будет связываться с профессиональным рубакой, наносящим удары с ювелирной точностью. И пусть сейчас жертву моего мужа мучает дикая боль в запястье, но поправится он весьма быстро, если не загнется от гангрены, вызванной той грязной тряпкой, которой его руку перевязали сопровождавшие его гусары.

Уже сильно за полночь, когда все в корчме уснули, а в соседней комнате, в которой квартировал королевский гонец со своею свитой, звуки групповой оргии сменились глубоким храпом, Фаина наложила на корчму и ее окрестности очень сильное сонное заклинание. Уснули даже лошади в стойлах (кроме наших, имевших иммунитет к этому заклинанию) и цепные кабыздохи в будках. Погрузились в крепкий сон и все человеческие обитатели этого места; и тут же неподалеку от нашей двери раздался сильнейший грохот, как будто кто-то уронил шкаф. Выглянув из двери, Сергей сказал, что в коридоре лежит один из местных слуг, здоровенный детина, и, кажется, он сильно поранился, споткнувшись и упав на острие своего ножа. Рана была настолько серьезной, что когда кончится действие сонного заклинания, этот человек уже умрет и не будет оглашать корчму своими воплями.

Еще один трактирный слуга лежал на лестнице; выпавший из его руки нож провалился в щель между ступеньками и валялся внизу на утоптанном глиняном полу. Этот слуга, к своему счастью, ни на что не напоролся, но лежать на ступеньках лестницы было крайне неудобно, и поэтому Сергей Бычков, как добрый самаритянин, сперва свернул слуге-разбойнику шею, а потом перевалил его тело вниз через перила лестницы. Звук, который бывает тогда, когда рабочие мясной лавки кидают на колоду половинку свиной туши, возвестил о том, что этот человек уже покоится на земле и больше никого не побеспокоит. Ведь очевидно, что эти слуги по приказу трактирщика убивали и грабили постояльцев, которых потом никто не будет искать. Поскольку в том что никто не будет искать королевского гонца я сомневалась, то эти два ночных храбреца скорее всего шли по наши души и поэтому Сергей правильно сделал, что прибил того негодяя.

Покончив с этими разбойниками, мы все вчетвером подошли к двери, за которой храпел пан Качиньский и его сопровождающие. Открыв дверь при помощи острого ножа, примерно так, как это и планировали сделать разбойники, Вернер и Сергей заглянули внутрь. Мы с Фаиной могли смотреть только из-за спин наших мужчин, но картина оргии, перешедшей в повальный пьяный сон, была налицо. На широкой трехспальной кровати, перепутавшись руками и ногами, дрыхли сам пан Качиньский и две чернявые девки помоложе, числящиеся в корчме дочками хозяина. Господа гусары постелили себе на полу и их обслуживавшие их дамы явно были постарше возрастом и пониже классом, что не уберегло их от яростного гусарского полового внимания и ухаживания. Не говоря уже о том, что картина была гнусна сама по себе, так в этой комнате еще и весьма гадостно воняло.

Курьерская сумка стояла в дальнем углу комнаты, запечатанная большой висячей свинцовой пломбой. Но нам не было необходимости нарушать целостность печати. Фаина создала микропортал, и, сунув в него руку, извлекла на свет божий королевское послание, на этот раз скрепленное восковой королевской печатью. Снять ее, не оставив повреждений, было нелегко. У Фаины на лбу даже выступили капли пота – но вскоре она разделалась с печатью, и послание было развернуто. Проведя ладонью над листом пергамента, Фаина сообщила, что никаких шифров и тайнописей тут не имеется, и написано только то, что написано. В смысле, на вульгарной латыни с орфографическими ошибками. Свернув этот рулон вместе с еще одним рулоном пергамента, Фаина прочла заклинание копирования, и вскоре у нас в руках оказались два пергаментных свитка с одинаковым текстом.

Оставалось только вернуть на свиток печать, потом сунуть это обратно в сумку, сумку поставить в угол, а самим тихонечко выйти из этой комнаты, накинув за собой крючок – и больше никогда не попадаться на глаза королевскому гонцу и его приятелям. Кстати, они встали раньше всех, ни свет ни заря, брезгливо обошли трупы мертвых слуг, сами взяли из конюшни свежих коней – и удалились по дороге в сторону Смоленска. Следом за ними мы тоже начали седлать коней. Но нам ехать было совсем недалеко. Прямо по дороге, пока трактир не скроется из виду, потом по боковой тропке на юг – и только там, встретив своих боевых товарищей, мы сможем расслабиться и перевести дух.

Двести семьдесят третий день в мире Содома. Полдень. Заброшенный город в Высоком Лесу, он же тридевятое царство, тридесятое государство, Башня Силы.

Капитан Серегин Сергей Сергеевич, Великий князь Артанский.

Послание от королевского секретаря к доверенному человеку в окружении Лжедмитрию I содержало весьма жуткие и натуралистические подробности того, как должен был умереть этот незаконный и поддельный соискатель российского престола. Также были даны указания, каким образом в его смерти необходимо обвинить патриарха Иова и нескольких наиболее знатных бояр, составлявших антипольскую партию. То есть, эти господа считали, что они сами прекрасно могут править Русью и нового царя следует избирать именно из их рядов. Параллельно был отдан четкий и недвусмысленный приказ усилить поиски пропавшего семейства Годуновых. Вдовствующая царица Мария и цареныш Федор сразу по обнаружению должны были быть уничтожены на месте, а царевну Ксению, после подтверждения ее личности, требовалось немедленно, в целости и сохранности, не нарушая ее девства, отправить в Краков с усиленной охраной из польских гусар, ибо так хочет сам король Сигизмунд.

Читали мы эту цидулю, кстати, в теплой компании самого царевича Федора Борисовича, его первого министра митрополита Гермогена, получившего на это дело строгий наказ патриарха Иова, а также нашего внештатного советника, юного великого князя владимирского Александра Ярославича, как раз заглянувшего к нам на огонек. Трудно описать шок, возникший у царевича Федора, митрополита Гермогена, патриарха Иова и других деятелей смуты при знакомстве с такими легендарными личностями, как юный князь Александр Ярославич и его отец князь Ярослав Всеволодович. Эти двое великих князей, сын и отец, которых в будущем явно будут считать основателями новой династии, выросшей из династии Рюриковичей, сейчас строили в своем XIII веке новую единую Русь, превращая чисто условную конфедерацию русских княжеств в полноценную федерацию, потому что так „хощет Бог“.

Там, в мире погибшего Батыя, в настоящий момент как раз готовился ответный рейд русских войск по монгольским кочевьям в причерноморских степях, и Александр Ярославич прибыл к нам согласовать график открытия порталов, чтобы русское войско смогло обрушиться на врага как снег на голову. В том мире сейчас шло одиннадцатое марта 1238 года, то есть стояла ранняя весна, когда снег в степях только начал таять и кони кочевников, ослабевшие от длительной зимней голодовки, еще не успели набрать жирок на молодой весенней травке. Те три тумена, которые еще оставались в распоряжении хана Мункэ, были разбросаны по огромной территории, и, будучи занятыми охраной кочевий, не могли воспрепятствовать изгонному походу русских войск, собравшихся полонить и уничтожать все то, что составляет собой основу кочевой экономики – то есть стада скота и семьи ушедших на Русь и сгинувших там бесследно бандитов.

Начать этот поход планировалось ровно через три дня; отряды ополчения и дружины князей уже прибыли в районы сосредоточения, и теперь нам оставалось только выпустить их в бескрайнюю степь – пусть ищут себе добычи, а верховному князю Александру славы. Кстати, желающих участвовать в этом походе нашлось вдвое больше от того, что совокупно собиралось под знаменами Юрия Всеволодовича и Юрия Игоревича для отражения монгольского набега. Ну да, одно дело класть головы за каких-то там рязанцев и владимирцев, а совсем другое – идти во вражеские приделы по зипуны и прочие узорочья. Жадность, она же глаза застит. В поход по степям вместе со своей дружиной и новым мужем, великим князем Кадомским Владимиром Михайловичем, пошла даже знаменитая своей попой мокшанская царица и богатырка Нарчат. Такое уж у них получилось интересное свадебное путешествие.

Но вернемся к нашим баранам, то есть к миру Смуты. Все присутствующие согласились, что Федору Борисовичу брать власть обратно пока преждевременно. Та самая антипольская боярская партия, которую желал истребить король Сигизмунд, в значительной степени мешала нам самим, ибо включала в себя таких претендентов на царский престол, как семейства Шуйских и Романовых. С другой стороны, нам было хорошо известно, что на Руси от Рюрика и до нашего двадцать первого века самый надежный способ изговнять себе всю политическую карьеру – это пойти в услужение к чуждым народу государствам Запада, в XVII веке – к полякам, а в наши времена – к американцам и прочим ЕСовцам. Так что ситуация должна еще дозреть и перезреть, и хрен с ним, с Лжедмитрием, сдохнет, да и ладно. Момент истины наступит в тот момент, когда польское войско перейдет границу и осадит приграничный на данный момент Смоленск, который обороняет гарнизон под командованием воеводы Шеина. Между прочим, случится на четыре года раньше, чем в нашей истории, когда пятитысячный гарнизон Смоленска почти полтора года держался против всей польской армии, и пал только после того как полностью исчерпал возможности к сопротивлению, уничтожив во время боевых действий не менее тридцати тысяч врагов, что поле взятия города вынудило польского короля Сигизмунда вернуть остаток своей армии в Польшу и распустить там ее по домам.

– Сергей Сергеевич, – неожиданно спросил меня царевич Федор, – а зачем ляшскому крулю Жигимонту стала так надобна моя сестрица Ксения?

Я только пожал плечами, показывая, что вопрос, собственно, очевиден, а митрополит Гермоген, мужчина крайне искушенный в политических интригах и большой патриот своей страны, со вздохом посмотрел на царевича как на наивного чукотского юношу, не понимающего, откуда берутся дети и где у политики растут ноги.

– Твоя сестрица, – ответил он, – хоть сама и не может наследовать царство московское, но в случае твоей смерти может передать царство своему сыну. Что касается круля Жигимонта, то семь лет назад он овдовел и сейчас задумывается о том, как бы обрести себе новую супругу. Твоя сестра, способная принести в приданое все Московское царство – это очень привлекательная невеста, особенно если неожиданно умрет единственный сын круля Жигимонта королевич Владислав – тогда дети от брака Жигимонта с Ксенией будут наследовать сразу три престола: польского короля, великого князя литовского и московского царя…

– Но тогда, – сказал царевич Федор, – круль Жигимонт должен признать законность воцарения моего батюшки и перестать, как выражается Сергей Сергеевич, играть с Лжедмитриями…

Да, мальчик сделал верный вывод, и у этого вывода далеко идущие потребности. Между прочим, никто из взрослых не придал этой фразе в письме особого значения, но вопрос юного царевича заставил взглянуть на эту ситуацию под другим углом. Помнится, что в нашем прошлом под конец Сигизмунд тоже выдвигал идею о своем прямом воцарении на московский престол, но это было уже в конце Смуты, когда кандидатура его сына королевича Владислава стала откровенно проваливаться на московском престоле, и эта идея не была серьезно воспринята даже самими поляками. Польный гетман Жолкевский, командовавший польской армией, пытавшейся покорить Русь в интересах тогда пятнадцатилетнего Владислава, узнав о претензиях самого Сигизмунда на шапку Мономаха, плюнул и уехал домой в Польшу, ибо не видел у этой затеи никаких перспектив.

Но сейчас поляки еще свеженькие, не изнуренные длительной кампанией по покорению упрямых московитов, а Русь, напротив, охвачена полным смятением умов, ибо склонной к предательству оказалась сама правящая элита. Что думать обычному человеку, дворянину, купцу, ремесленнику или даже мужику, если значительная часть московского думного боярства наперегонки бросилась на поклон к поддельному „Дмитрию Ивановичу“, и скорее всего, еще бросится в ноги и польскому королю Сигизмунду. Этот процесс можно ускорить, а реальных и потенциальных изменников сбить с толку, если „царевич Дмитрий Иванович“, которого польский король задумал устранить с особым кровавым шиком, вдруг возьмет и бесследно исчезнет прямо из своего, якобы царского, шатра в селе Красном.

Вечером он еще был, а утром его уже не станет. Сам по себе он нам неинтересен, ибо все подробности о его контактах с посредниками, в роли которых выступало семейство Мнишеков, мы знаем, но в любом случае допросить его по полной программе будет не вредно, после чего, разумеется, должна состояться казнь этого расстриги, иуды и изменника. Есть у меня идея выкинуть этого типа в мире Содома на африканский континент – туда, где ходят вечно голодные пожиратели мяса, ближайшие родичи Тиранозавра Рекса. Пусть будет, так сказать, сафари наоборот, с упокоением преступника в желудке злобного хищника. Ведь он не только приговорил к смерти семейство Годуновых, он возбудил в России длительную междоусобную войну, в ходе которой погибло множество народа, были разорены города, захирела торговля, а в политическом смысле страна была отброшена на столетие назад. По подвигу ему будет и награда.

27 июня 1605 год Р.Х., день двадцать второй, 23:55. Окрестности Москвы, село Красное, шатер „царевича Дмитрия Ивановича“.

„Тихо в лесу, только не спит бурундук, тот бурундук напоролся на сук, вот и не спит бурундук.“ Самозванец, именовавший себя Дмитрием Ивановичем», некогда носивший царственное имя Василий*, тоже не спал, ворочался на жаркой пуховой перине под парчовым балдахином. Две белокожие сисястые девки, скрашивающие «царевичу» одиночество в холостяцкой постели, пока в ней не оказалась польская красавица Марина Мнишек, умаявшись от лихих скачек, давно уже спали, сопя носами и разметав по атласным простыням свои роскошные прелести, а вот к самому Лжедмитрию сон никак не шел. Да и как тут уснешь, когда в последнее время все пошло не так, сикось-накось и кувырком, и вместо триумфального вступления в Москву с поселением в Кремле он вынужден непонятно зачем-то куковать в этом сельце Красном, ожидая непонятно чего непонятно от кого.

Примечание авторов: * имя Василий с греческого буквально переводится как «Император».

Московские бояре, эти сальные бородатые рожи, в глаза выражают ему всяческое почтение, а сами готовы предать его в любой удобный для себя момент, если в этом будет хоть малейшая выгода. Измена, кругом одна измена. И на Москве схлестнулись сразу две власти. Одна его – слабая и неуверенная, в лице боярина Василия Голицина, который только и способен на то, чтобы издавать распоряжения, которые никто и не думает выполнять. А не выполняют их потому, что они противоречат воле другого человека, которому на Москве и принадлежит реальная власть. Этот человек – железный старик патриарх Иов.

Хорошо еще что никто не знает, кто он такой на самом деле, а то началось бы такое, что хоть святых выноси. Ведь официально он, Василий, умер больше трех лет назад и его возвращение к жизни сродни появлению на людях неупокоенного мертвеца вурдалака. Да он стремится убивать Годуновых, а ведь есть за что, потому что из пяти братьев сосланных вместе с ним Борисом Годуновым в Сибирь, в живых остались только двое – он сам и его старший брат Иван. Его члена одной из знатнейших боярских фамилий, в чьих жилах текла толика крови последних Рюриковичей, как простого холопа гнали пешим ходом в сибирский острог, по ночам надевая на него железа, а потом больше года держали в оковах как опасного злодея. Тут и агнец божий озвереет и зарыкает, аки лев. Спасибо сестрице Ирине, вышедший замуж за одного из Годуновых и в силу этого оставшейся на свободе. Она и спасла его, Василия, подкупила тюремщиков имитировавших его смерть и похоронивших в его могиле другого человека, тем самым давшего ему вторую жизнь.

Но все попытки Самозванца убрать патриарха Иова – сперва из Москвы, а потом и вообще из жизни – неизменно наталкиваются на разные неодолимые препятствия. После каждой такой попытки в Красное подбрасывались отрезанные головы покушавшихся и письма с предупреждением, что если Самозванец не угомонится, то голову отрежут и ему самому. Как это бывает, Василий видел, когда собрался посмотреть на казнь ближника и сродственника прошлого царя Семена Годунова. Никто ничего не успел понять, а палач оказался обезглавлен сам, Семен исчез, а у него полные штаны впечатлений от лицезрения господних ангелов, машущих тяжеленными двуручными мечами, будто это простые ивовые прутики. Правду люди говорят, что пана Копиньского, когда тот пытался войти в патриаршее подворье, такой вот ангел развалил одним ударом от плеча до пояса вместе с кирасой. А его приятелю и собутыльнику пану Мацеревичу, после гибели пана Копиньского убегавшего со всех ног куда подальше, тот же ангел на ходу отрезал оба уха – сначала одно, потом другое.

Нет, такой судьбы для себя Василий не хотел, но скачки за властью – это такое дело, что и страшно, и тошно, и кружится голова, но соскочить с этой коняшки выше твоих сил, ибо земля под копытами несется с такой скоростью, что сразу понятно, что расшибешься насмерть. И черт его дернул влюбиться в эту панскую дочку, стерву Маринку, несогласную выйти замуж за бедного изгнанника из своей земли, но вполне согласную отдать свое юное тело чудесно спасшемуся царевичу Дмитрию. Маринка хотела быть московскою царицей, а он, некогда боярич и царский стольник, с некоторой помощью со стороны польского короля должен был таскать для нее каштаны из огня. Каким он был дураком, когда решил, что польские хозяева позволят ему хоть на минуту усесться на престол одного из самых сильных государств Восточной Европы, пусть даже он и принял католическую веру. Чего только не сделаешь ради мести заклятым врагам почти уничтожившим твою семью.

И вот, когда Самозванец уже пришел к этому знаменательному выводу (что все, что он делал в последний год, было тщетой и суетой сует) как вдруг в шатре как-то неуловимо повеяло ладаном, будто где то рядом священник разжег свое кадило.

– Э-э-э, – только и смог сказать потерявший голос претендент на шапку Мономаха, как вдруг прямо перед его глазами, освещенная тусклым светом свечей, появилась дыра, и возле его развратного ложа возник суровый мужчина с мечом на поясе, одетый в белые одежды, за спиной которого маячили давешние ангелы. При их виде Самозванец, человек бесстрашный в обычных обстоятельствах, но до икоты боящийся божьей кары, тут же почувствовал, как его кишечник непроизвольно опрастывается прямо в пуховые перины.

– Раб божий Григорий, – мрачно сказал мужчина, – пойдем, настало и твое время.

– Я-я-я н-не хочу, – заикаясь ответил Самозванец, содрогаясь от накатывающего на него чувства присутствия в его шатре чего-то сверхъестественного, – п-простите меня, пожалуйста, я больше так н-не буду.

– Кого интересует, чего ты там хочешь, а чего нет, – мрачно произнес незнакомец, – а ну вставай, мерзкая тварь, и иди, иначе тебя понесут.

– Я-я-я буду к-кричать, – совершенно расклеивающийся Самозванец чуть не плакал, – ос-ставьте мен-ня в п-покое.

– Кричи, – усмехнулся незнакомец, – все равно тебя никто не услышит.

Вдруг в дальнем, противоположном от входа углу шатра, куда не доставал свет свечей и где сгущался ночной мрак, раздался тихий шорох а потом зловещий смешок.

– Ус-с-с-лыш-ш-шат, еще как ус-с-слыш-ш-шат, – произнес странно шипящий голос, как будто заговорила ядовитая змея, – кричите громч-че, гос-с-сударь Дмитрий Ив-ван-нович.

– Тю, нечистая сила, – сказал незнакомец, одним плавным движением извлекая из ножен длинный обоюдоострый меч листовидной формы, – отче Александр, идите скорее сюда, тут для вас есть непыльная работа по основной специальности.

Вырвавшись на свободу, этот меч тут же засиял яростным бело-голубым светом, выжегшим ночной мрак в темных углах и высветившим в одном из них невысокую фигуру в черной сутане монаха-иезуита, из-под надвинутого капюшона которой торчало острое рыло гигантской серой крысы с подрагивающими усиками-вибриссами.

– Ой, мля! – взвизгнула крыса, на этот раз без всякого шипящего акцента, – это же сам Воин Света и Бич Божий, артанский князь Серегин. Надо же было так обознаться! Ща как врежет с правой, потом половины зубов недосчитаешься. А где он, там рядом и аватар Самого! А вот это ва-аще смертельно. Спасайся кто может!

Сделав лежащему на постели «Дмитрию Ивановичу» ручкой, и сказав: «Встретимся в аду, птенчик, пока-пока!» – странное существо подпрыгнуло на месте и с громким хлопком растворилось в воздухе, оставив после себя только запах серы и застарелых испражнений. Как раз в этот момент в проеме прохода появился несколько запыхавшийся православный священник, державший наготове массивный серебряный крест.

– Где нечисть? – оглядываясь по сторонам, громыхающим голосом произнес он.

– Сбежал, – хмыкнул тот, кого нечистый назвал Серегиным, – увидел мой меч, обозвал меня каким-то Воином Света и Бичом Божьим, помянул тебя и дал деру, напоследок пообещав вон тому козлу, что следующее их место встречи, которое изменить никак нельзя, находится прямо в аду.

– Ад большой, – меланхолически произнес священник, – впрочем, отработанным материалом там интересуются редко, и обычно с чисто прикладной точки зрения…

Василий наконец сбросил с себя ступор, перевалился через так и не проснувшуюся от всех этих воплей плотную толстопопую подружку, сполз на пол и на четвереньках, плача и подвывая, пополз по полу к священнику, которого странный незнакомец назвал отцом Александром. Сам тот давешний незнакомец с мечом смотрел на него с выражением ненависти и омерзения.

– Батюшка, честный отче, – стонал Самозванец, – спаси мя убогого, бес меня попутал, сбили с истинной дороги козни сатаны. Не вели казнить и мучить, вели помиловать и отпустить на все четыре, больше я так не буду, вот те во имя Господа нашего Всемилостивого святой истинный крест!

– Да не будем мы тебя казнить и мучить, даже пальцем не притронемся, – наклонившись над доползшим Лжедмитрием, почти ласково произнес священник, – если пойдешь с нами сам, без принуждения, мы просто зададим тебе несколько вопросов; ответишь на них честно и без утайки, очистишь душу исповедью – и иди себе на все четыре стороны, никто тебя удерживать не будет. Вот только на Русь тебе уже не попасть никогда, ты уж не обессудь. И так уже наломало дров, чадушко, на всю зиму хватит печь топить.

– Пойду, честный отче, сам пойду, вот те истинный крест, – бормотал Самозванец, поднимаясь на ноги и отчаянно крестясь.

И ведь, что интересно, и рука у него при этом не отсохла, ни губы не онемели – а это значило, что Лжедмитрий или раскаялся по-настоящему, или, по крайней мере, сам верил в свое раскаяние. Хотя в такой обстановке во что только не поверишь, особенно если за чистосердечное раскаяние обещают не только не мучить и не казнить, но и отпустить восвояси на все четыре стороны. И ведь ни слова лжи не произнес отец Александр – в тридевятом царстве, тридесятом государстве к подследственным действительно пальцем никто не прикасается, они сами все рассказывают истинно, отвечая на вопросы следователя без всякой лжи, ибо любая изреченная лжа приносит им невыносимые телесные и духовные муки, а следователь при этом оказывается ни при чем, ибо это сам лжец наносит себе ужасную боль.

– Да, Сергей Сергеевич, – сказал отец Александр, когда они уже собрались уходить, – распорядитесь, чтобы ваши воительницы также прихватили и подруг нашего нового приятеля. Запытает же их насмерть тот пан Ходаковский, обдирая шкуру слой за слоем, как с луковицы в поисках семян…

– Добрый вы, отче, – вздохнул Сергей Сергеевич, – и что я с ними буду делать?

– Как что, – удивился священник, – всыплете им по пятнадцать горячих по задам и поставите на кухню помои выносить. Да и я со своей стороны наложу какую-нито епитимью, а там видно будет, может, образумятся. Так вот совместными усилиями и спасем две заблудшие души от адских мук, чем не прибыток Небесному Отцу?

– Наверное, вы правы, честный отче, – согласился Серегин, и бойцовые лилитки по его знаку подойдя к ложу разврата, взгромоздили себе на плечо по одной тушке и вышли вместе с ними в мир Содома. Последним шатер покинул сам Серегин, закрыв за собой портал, после чего внутри стало темно и сиротливо, и только куча дерьма на постели, да разбросанные повсюду «царские» шмотки напоминали о том, что тут совсем недавно обитал претендент на российский престол, именовавший себя царевичем Дмитрием, последним сыном царя Иоанна Грозного.

28 июня 1605 год Р.Х., день двадцать третий. Окрестности Москвы, село Красное, бывшая ставка «царевича Дмитрия Ивановича».

Утром весь лагерь Самозванца буквально стоял на головах и ходил на ушах. Из шатра, тщательно охраняемого польскими украинными козаками, бесследно исчез как сам претендент в московские цари, так и его временные полюбовницы Марфушка и Парашка. Пан Ходоковский неистовствовал. Опять была заподозрена измена – и вся стража, стоявшая в ту ночь по лагерю, подверглась жесточайшим допросам. Только на этот раз насмерть пытать пан Ходоковский никого не стал, и никого не казнил, ибо стража эта была не из местных русских изменников, а из украинных казаков и польских жолнежей, а их неудовольствие пытками и смертями товарищей могло бы кончиться плохо для самого пана Ходоковского. Да и без того было понятно, что стража к исчезновению Лжедмитрия непричастна, а как он вместе с двумя бабами мог тихо пройти через весь лагерь, да так, что его никто не увидел, пану Ходоковскому не могло прийти и в голову. Конечно, они все втроем могли обрядиться в одежды золотарей, тем более что в шатре откровенно воняло дерьмом, а на атласных простынях громоздилась как бы оставленная в насмешку громадная куча испражнений. Стража обычно не очень приглядывается к этим работникам лопаты и черпака, не пересчитывает их по головам и не проверяет содержимое их бочек. Очень надо бравым гусарам да козакам возиться в собственном дерьме. В результате стража, стоявшая у шатра Лжедмитрия, была выпорота за сон на посту, а все остальные отделались строгим словесным внушением со стороны пана Ходоковского и епитимьей со стороны сопровождавшего отряд католического ксендза.

Положение не только поляков, но и прочих прихвостней Лжедмитрия-Отрепьева сразу стало до невозможности шатким. Неизвестно еще, куда и к кому побежал Самозванец, а бегать он может, и чем закончится вся эта эскапада. Если он попадет в руки врагов польского круля, да при этом начнет говорить, то многим «лутшим людям» по обе стороны границы не сносить головы, ибо вывернутое наизнанку грязное нижнее белье – не самое приглядное зрелище.

И тут в эту сумятицу, охватившую лагерь сторонников Самозванца в селе Красном, как вихрь врывается на своем коне королевский гонец пан Качиньский, щеголяющий перевязанным грязной тряпкой правым запястьем, и вручает куратору проекта «Лжедмитрий» пану Ходоковскому свернутый в трубочку пергамент, на котором начертан смертный приговор двум десяткам самых знатных и влиятельных боярских семейств, которых требовалось обвинить в заговоре и убийстве «царя Дмитрия Ивановича». Что-что, а тормозом Ходоковский никогда не был, поскольку в родстве с эстонцами не состоял и полуофициальная версия о побеге претендента на русский престол «куда глаза глядят» сменилась официальной версией о его похищении злыми силами. Не прошло и часа с момента прибытия королевского гонца, а во все стороны от лагеря сторонников Самозванца выехали весьма поспешающие конные поисковые отряды, один из которых и «отыскал» подходящий труп, торжественно притащив его в лагерь мятежников, точно так же, как гордый удачной охотой кот приносит домой большую дохлую крысу.

Тут надо сказать, что народ, любивший тихого и богомольного царя Федора Иоанновича, с изрядной неприязнью относился к правящему из-за его спины Борису Годунову и откровенно презирал царевича Федора Борисовича, который, как казалось людям, нес на себе передаваемый по наследству грех убийства в Угличе так называемого «царевича» Димитрия Ивановича. Именно этот «великий грех», приведший к пресечению законной природной династии рюриковичей, по мнению многих русских людей, стал причиной Великого Голода 1601-03 годов, когда из-за климатических катаклизмов, по подсчетам некоторых историков и демографов, сразу вымерла треть царства Московского. Поэтому чудесное «воскрешение» покойного «царевича» в образе Самозванца было воспринято значительной частью народа как чудо, а его «смерть» как великое горе. И никому в голову даже не пришло, что буде тогда в Угличе царевич Димитрий спасся, то никакого великого греха на Годуновых лежать не могло, а если грех есть, то и «царевич Дмитрий» такая же фальшивка, как и монетка, сделанная из серебра с добавлением свинца.

Но мозг народный мыслит совершенно иными категориями, а потому все доводы разума для него не важны – он живет чувствами. А чувства говорили, что рюриковичи были хорошими царями, а вот Годуновы плохими – и точка. Но еще сильнее на Москве не любили тогдашних жирных котов, думных бояр: Шуйских, Романовых, Воротынских и прочих. Для бессмысленного и беспощадного бунта не хватало только подстрекателей, но и они нашлись очень быстро, указывая на «виновников» смерти Дмитрия Ивановича по списку, присланному от секретаря польского круля. Разъяренные толпы вооруженного народа, возглавляемые специально назначенными людьми пана Ходоковского, кинулись по указанным адресам, и только на патриаршьем подворье их постигло разочарование. Оказалось, что патриарх еще два дня назад выехал в Троице-Сергиеву Лавру, наказав всем неравнодушным к судьбам Руси собираться там под знамена царя Федора, чтобы отразить готовящееся иностранное вторжение. Вместе с патриархом исчезла и его охрана, в силу чего Москва была полностью отдана на волю бушующих народных толп, обезумевших от ярости и горя.

В своем родовом тереме, окруженном со всех сторон бешено ревущими толпами, погиб в огне пожара почти весь боярский клан Шуйских, и та же судьба постигла многие другие боярские рода, чьи представители не догадались спешно покинуть город при первых признаках народной грозы. Но кое-кто уцелел. Так, например Михаил Скопин-Шуйский*, четвероюродный племянник Василия Шуйского, в тот момент находился вне Москвы, сопровождая в ставку Самозванца Марью Нагую, которая должна была подтвердить его подлинность как царевича Димитрия.

Примечание авторов: * К этому человеку у Серегина чувства были смешанные, как никак во второй половине смуты это был национальный герой, возглавивший антипольское сопротивление и павший от рук отравителей, которыми, скорее всего, были тогдашний царь Василий Шуйский и его братья, завидовавшие громкой славе своего дальнего родственника и опасавшиеся, что народ (а такие попытки были) выкрикнет народного героя на царство вместо ненавистного всем Василия Шуйского.

Поэтому и изъят князь Михаил до предела мягко. Просто на лесную дорогу, по которой двигался возок с последней любовью Иоанна Грозного, сопровождаемый Михаилом Скопиным-Шуйским и небольшой охраной, выехали два десятка конных бойцовых лилиток-рейтарш в полном доспехе и белых одеяниях, и еще столько же их перегородили путь сзади, после чего Михаилу вместе со своей подопечной было вежливо предложено проехать в безопасное место, ибо в Москве сейчас бунт и погром, и туда лучше не соваться. Безопасное место казалось тридевятым царством, тридесятым государством; и первым, кто встретил новоприбывших, был царевич Федор Борисович собственной персоной. Ступор и шок в одном флаконе.

14 марта 1238 год Р.Х., день девяносто второй в мире Батыя. Окско-донские водораздельные степи, семьдесят пять километров южнее современного Липецка.

Великая княжна Кадомская и мокшанка-богатырка по имени Нарчат-Наталья.

Ходко бегут под голубым весенним небом кони мокшан и снова союзных им рузов. Избоченясь сидит в седле некогда царица мокшан Нарчат, а теперь Великая княгиня Кадомская Наталья, и с улыбкой смотрит на скачущего рядом бывшего пронского удельного князя Владимира Михайловича, совсем недавно ставшего ее мужем и Великим князем Кадомским. Правда, перед этим ей пришлось отвергнуть веру отцов в языческих богов и лесных духов, и уверовать в единого, всемогущего и милосердного бога рузов, творца всего сущего, с небес наблюдающего за тем, как его дети делают свои дела, и время от времени подсказывающего им правильный политический ход или протягивающего руку помощи. Но и о смене веры Нарчат тоже не жалеет, потому что на душе у нее после этого перестали шалить бесы, а сама процедура, через названное крестильное родство, выдвинула ее в ряды самых знатных рузских людей.

Крестным отцом для Нарчат стал сам победитель хана Батыя Великий князь Артании Серегин, которого многие тут уже величают Господним Посланником, а крестной матерью – Великая княгиня Киевская Феодосия Игоревна, супруга Великого князя Киевского Ярослава Всеволодовича, мать Великого князя Владимирского Александра Ярославича и сестра покойного рязанского князя Юрия Игоревича. Крестные отец и мать не просто стоят рядом во время обряда, но обязуются помогать своей крестной дочери и защищать ее от разных невзгод. Вот и мужа ей нашли не самого плохого, если не сказать больше. Рузский князь красив, силен, умен и добр к своей молодой жене, и при взгляде на него ее сердце начинает биться чаще, а щеки заливает предательский румянец и вспоминается их первое супружеское ложе и жаркий шепот в едва рассеявшемся полумраке, когда губы сами по себе шепчут на ухо любимому: «Давай еще».

И верно, пророческими оказались слова самой Нарчат, которые она в запале сказала Серегину: «Выйдешь замуж за руза, сама рузкой станешь».

Нет, рузкой она еще не стала, а ведь так хочется. Подумать только, на равных войти в круг таких великих женщин, как княгиня Анна Сергеевна, богатырка Ника-Кобра, деммка Зул, магиня воздуха и воды Анастасия и маленькая богиня Лилия… Ну нет, можно же девушке помечтать, хотя понятно, что Нарчат-Наталии никогда не стать такой как они. Анна Сергеевна всегда будет превосходить ее душевной чуткостью и умом. Ника-Кобра всегда будет сильнее и лучше владеть оружием, Зул, несмотря на всю свою слишком экзотическую внешность, всегда будет соблазнительнее для мужчин, а о том, кто такая Анастасия и откуда у нее сила, позволяющая этой женщине с такой легкостью управлять погодой, она даже боится задумываться…

Самое главное для Нарчат-Наталии заключалось в том, что матерных частушек о ее попе больше никто не пел, а если бы такой храбрец и нашелся, то ему было бы хуже, потому что супруг молодой царицы был суров и весьма серьезно относился к защите чести и достоинства своей семьи. Вот именно поэтому некоторые слишком свободно болтающиеся языки после пары печальных случаев оставили попу царицы в покое и послушно втянулись в свои собственные задницы. В первую брачную ночь Владимир Михайлович лично убедился в наличии у своей жены и чести, и, самое главное, достоинства, убедившись в том, что несмотря на досужие сплетни разных недалеких людей, он у нее первый. Продумаешь, забили дружинники батогами до полусмерти парочку чересчур болтливых смердов – но частушки кончились и остались только тихие шепотки, которые все равно немало расстраивали его жену. Но тут, как говорится, «на каждый роток не накинешь платок», и поэтому с этим надо смириться. Нарчат-Наталья сама виновата в этой своей беде. Нечего было говорить Нике-Кобре дерзости и нарываться на прилюдную порку. Целее были бы и попа, и репутация.

Но сегодня ничто не способно испортить Нарчат-Наталии ее хорошего настроения. Ведь стоит прекрасный весенний день, с неба припекает ясное солнышко, а она сама снова на коне в полной экипировке и снова ведет своих воинов-мокшан в поход. Пусть при этом во главе войска она не одна, пусть они командуют вместе с мужем, но ведет она своих воинов как раз на тех врагов, по чьей вине погибли ее отец и брат. Воинам мокши выделена своя часть изгонной завесы, которая частым гребнем должна прочесать весенние степи в поисках монгольских и кипчакских кочевий, переводящих дух и приходящих в себя после длинной морозной и снежной зимы.

Кони, зимой вынужденные выкапывать себе корм из-под снега, к весне теряют большую часть своих сил, и только и ждут того момента, когда можно будет откормиться на молодой весенней травке. А травки еще нет, а беспощадные враги, прочесывающие степь, уже здесь. Вся Русь и некоторые ее соседи, уже обиженные монголами, поднялись в едином порыве для того, чтобы истребить или изловить незваных пришельцев из далеких краев, чтобы раз и навсегда отвести от себя угрозу повторных нашествий. И у тех, чьи отцы, сыновья, мужья и братья ушли на Русь, чтобы сгинуть там в безымянных могилах, нет ни одного шанса спасти свою жизнь и свободу.

Нарчат-Наталия скосила взгляд в другую сторону, где по левую руку от нее ехала худая, как сама смерть, девушка по имени Жанна из числа тех, которых Серегин называл «волчицами». Бритый череп с замысловатой татуировкой вместо волос, выступающие на худом лице скулы, узкая щель рта с почти бескровными губами и пронзительный взгляд чуть выпуклых водянисто-голубых глаз. Как и все прочие «волчицы», Жанна при помощи собственной силы воли (колдовства тут никакого нет) способна смотреть глазами и слышать ушами разного рода животных, например, беркутов, кружащих над степью в поисках добычи. Отряду Нарчат-Наталии и ее мужа тоже нужна добыча, но только несколько иного рода, и Жанна при помощи своей способности ее находит. Благодаря этой девушке мокшанам и их рузским союзникам не нужно вытягиваться в цепь поперек степи – такой вот живой аналог БПЛА всегда способен обеспечить обзор по десятку километров в обе стороны.

Как, например, вчера, когда чуть в стороне от основного направления движения было обнаружено небольшое кочевье, состоящее из трех юрт, при котором был табун в два десятка голов (в основном жеребые кобылы и молодняк), а также отара в полсотни голов овец. Мелочь, а приятно, тем более что взрослых мужчин в кочевье не оказалось, а один старик и четверо подростков не могли противостоять большому отряду взрослых опытных воинов. Строгий наказ «Зря не убивать!», который дал Серегин Нарчат-Наталии и ее мужу, касался только женщин, девочек-подростков и детей обоих полов. Им требовалось сохранить жизнь, и во время краткосрочного открытия портала передавать бабий и малолетний полон в тридевятое царство, получая за них плату по одной серебряной монетке за душу.

Поэтому кое-как владеющих оружием мальчишек быстро перебили, а их матерей, старших сестер и невесток воины, морщась от кислого противного запаха, быстро и сноровисто связали, заткнув рты, чтобы у монголок (или кто они там) не было возможности оглашать окрестности своими воплями. Лошадей при этом взяли в повод или под вьюки, бараны и овцы пошли в котел мокшанско-рузскому войску, одну юрту (получше и поновее) взяла себе Нарчат-Наталья с мужем. Остальные жилища были отданы в придачу к монгольскому полону, когда вечером открылся портал, и появилась возможность поменять восьмерых женщин, двух девочек и шестерых узкоглазых детишек разного возраста на звонкую монету. Странные люди эти рузы, размышляла княгиня Наталья, зачем им такой бесполезный полон, который никто не купит, а если и купит, то очень задешево… А может, дело тут нечисто и тоже связано с колдовством, но в таком случае ей и ее мужу лучше было бы быть от этого подальше, потому что чем меньше знаешь, тем лучше спишь.

Двести семьдесят седьмой день в мире Содома. Полдень. Заброшенный город в Высоком Лесу, он же тридевятое царство, тридесятое государство, Башня Силы.

Капитан Серегин Сергей Сергеевич, Великий князь Артанский.

М-да, сюрприз вышел, однако. На первом же допросе выяснилось, что украденный нами в селе Красном Лжедмитрий I не имеет никакого отношения к беглому монаху-расстриге Григорию Отрепьеву. Мы его пытали и так и эдак, со словами и без слов. А он все стоит на своем. Не Отрепьев я и не Григорий, хоть вы режьте меня ножом. Василий я, говорит, Никитич, последний, самый младший сын набольшего боярина Никиты Романовича Захарьина-Кошкина и его второй жены Евдокии Александровны, в девичестве княжны Горбатой-Шуйской из рюриковичей. Родился, мол, он в апреле 1581 года в один день с сестрой-близнецом Анастасией, а их матушка, стало быть, после этих поздних для себя и сложных двойных родов заболела и померла от родильной горячки некоторое время спустя.

А через пять лет помер и боярин Никита Романович, после чего Василий остался круглым сиротой. Ближайшей к близнецам по возрасту сестрой была пятнадцатилетняя Ирина, а самому младшему из старших братьев, косноязычному Ивану по прозвищу Каша, стукнуло уже больше двадцати. Дядькой и воспитателем пятилетнего Василия стал вывезенный в 1575 году из Ливонии пленный остзейский немец Петер Цурбригген, прижившийся в боярском доме и не захотевший возвращаться на родину. Старшие братья (в первую очередь, глава семьи Федор, опосля ставший Филаретом), желали чтобы младшенький пошел по дипломатической стезе, отсюда и немец-воспитатель, преподававший языки и дипломатическое обхождение, и заодно прививший мальчику поклонение перед всем европейским, в первую очередь перед Генрихом Наваррским, изрекшим «Париж стоит мессы». Кстати, старик Наварра тут еще жив, и как будет время, можно будет зайти на огонек, поболтать с этим незаурядным человеком.

Нет, методов физического воздействия при допросах мы к подследственному не применяли. Просто, услышав такие неожиданные новости, я вызвал в допросную Колдуна и попросил наложить на клиента заклинание Правды, которое вызовет у того состояние полной откровенности. Но и под заклинанием Самозванец продолжал повторять то же самое – что он не кто иной, как Василий Никитич Романов*, бежавший из ссылки в Пелыме, имитировав свою смерть; и не верить этому было никак нельзя. Заклинание Правды – оно такое, лгать под ним просто невозможно. Подтвердились сведения и о принятии Лжедмитрием католичества, и о том соглашении, что было заключено между ним и крулем Сигизмундом о Введении на Руси церковной Унии с католическим миром, а также подчинении ее политики интересам Речи Посполитой. Выслушивая пламенные речи своего воспитателя, превозносившие Генриха Наваррского как образец политической гибкости, приведшей к успеху, маленький Василий не понял простой истины, заключавшейся в том, что населенный католиками Париж стоил мессы, а вот в православной Москве решение должно быть прямо противоположным. Политическая гибкость тоже не всегда хороша, и при неудачном обращении с нею можно сломать себе хребет, что, собственно, и произошло.

Примечание авторов: * Очень многие источники того времени отмечают, что Лжедмитрий I был на полтора-два года старше настоящего царевича Дмитрия Ивановича. Что касается Василия и Анастасии, то достоверно известно, что Анастасия дожила до глубокой старости, померев в 1656 году. Даже если считать Василия и Анастасию разнояйцевыми близнецами, а дату их рождения – совпадающей с датой смерти их матери, то получается, что она прожила семьдесят пять лет. Возраст более чем почтенный. Все остальные дети боярина Никиты Романовича – Филарет, Ирина и Иван Каша, пережившие Годуновские репрессии и Смуту, скончались в 1633-40 годах, то есть значительно раньше.

Не зря же в нашей истории первыми указаниями Самозванца по прибытию в Москву было торжественное перезахоронение в родовом склепе умерших, а точнее, замученных по приказу Бориса Годунова братьев Михаила, Александра и Никифора, а также возвращение на Москву уцелевших Федора, будущего патриарха Филарета, и Ивана. Не забыл «Дмитрий Иванович» и о гробе со «своим» телом, который тоже был помещен в родовую усыпальницу рода Романовых.

Отсюда у Самозванца Василия такая ненависть к Годуновым. Ведь царь Борис нарушил страшную крестноцеловальную клятву, которую дал тяжелобольному Никите Романовичу в 1584 году, обещав «соблюдать» его детей, после чего Никита Романович «вверил» ему попечение о своём семействе. Причем имелись ввиду именно младшие дети, потому что старшие к тому моменту были уже взрослыми (ибо родились до 1565 года) и могли позаботиться о себе сами.

Тьфу ты, Лжедмитрий I тоже оказался Романовым… Не зря же после 1613 официальная историография подхватила Годуновску байку о Гришке Отрепьеве. Не могли же Романовы официально признать, что родоначальник смуты происходит именно из их клана. Но и Борис Годунов со всей своей родней, а прежде всего с Семеном, выглядят крайне неприглядно. Может, я зря снимал того деятеля с плахи, ибо по заключению Курта Шмидта, человек этот крайне неумен, жаден, а звериная подозрительность, падающая на всех и вся – это в госбезопасной работе скорее минус, чем плюс. Еще не исключено, что если на поверхность вылезет еще парочка подобных фактов, то именно Семена Годунова я скормлю тираннозаврам. Заслужил.

Да, так получилось. Мы думали, что Самозванец – это ужасный злодей с коварными замыслами по уничтожению Руси и подчинению ее полякам, а на самом деле оказалось, что это лишь жертва обстоятельств и борисгодуновской подозрительности, одержимая жаждой мести. Именно через свои страдания* Василий Романов немного повредился рассудком, став носителем всех смертных грехов и куклой-марионеткой в руках у польской магнатерии и круля Сигизмунда. И даже когда мы эту ручную куклу сперли, то поляки для своих целей обошлись первым попавшимся трупом, справедливо посчитав, что все покойники на одно лицо, и кто там будет разбираться. Погром боярских подворий на Москве, инспирированный людьми пана Ходаковского, был для нас полной неожиданностью, ибо ничего подобного в нашем прошлом не случалось.

Историческая справка: * В 1601 году Романовы попали в опалу, были арестованы и вместе с семьями и родственниками отправлены в ссылку в отдаленные места. Стольник Василий Романов был сослан в город Яранск, где он находился под наблюдением стрелецкого сотника Ивана Некрасова.

В. Н. Романов получил разрешение взять с собой в ссылку одного из своих людей, но так как во время ареста с ним не оказалось никого из слуг, то он отправился один. Во время дороги в Яранск И. Некрасов должен был следить, чтобы Романов, названный «царским злодеем», ни с кем не общался, «лиха никоторого над собою не учинил» и не сбежал. В всех своих разговорах с Романовым он обязан был доносить в столицу.

На содержание Василия пристав получил 100 рублей, по тогдашнему времени, большую сумму. Ежедневно было приказано давать Романову и его «детине», то есть слуге, «по калачу да по два хлеба денежных, да в мясные дни два блюда рыбы, какова где случится, да квас житный». По приезде в Яранск Некрасову было предписано выбрать двор, отдаленный от других дворов, поселить там ссыльного и поставить себе избу при этом дворе для наблюдения за Василием Никитичем. Сотник Некрасов, опасавшийся побега ссыльного, заковал его и, «посадя в телегу, повез с Москвы».

В Чебоксарах пристав расковал Василия Никитича, но последний, желая оставаться на свободе, выкрал ключ от замка и бросил его в воду. За такое «воровство» Некрасов прибрал другой ключ «и на него чепь и железа положил». 9 августа 1601 года был получен царский указ, повелевавший перевести Василия Никитича в Пелым и поместить его там вместе с его братом Иваном Никитичем, под надзором его пристава, стрелецкого головы Смирного Маматова.

Большую часть пути от Яранска до Верхотурья В. Н. Романов прошел пешком. Днем, во время ходьбы, с него снимали цепи, а ночью вновь заковывали. В Верхотурье Василий Никитич сильно заболел, из-за чего его везли в санях «простого», но только он почувствовал себя лучше, пристав велел надеть на него цепи. Прибыв в Пелым 20 ноября 1601 года, Некрасов сдал В. Н. Романова голове стрелецкому Смирному Маматову, «больна, только чуть жива, на чепи». Он также передал и кормовые деньги – «девяносто рублев десять алтын две деньги». Несмотря на то, что Василий Никитич «опох с ног», Маматов оставил его первое время в оковах и посадил в одной избе с Иваном Никитичем, тоже скованным. Чтобы они не могли подходить друг к другу, их держали прикованными к стене, в разных углах избы.

В январе 1602 года Некрасов и Маматов получили выговор от царя за плохое обращение с ссыльными братьями. В этой грамоте приказывалось расковать обоих и давать им «корм доволен». В середине января 1602 года Смирной Маматов велел снять цепи с Василия Никитича из-за его тяжелой болезни.

Кроме Ивана Никитича, в избе находился его слуга Семен по прозвищу «Натирка»; он-то и ухаживал за больным Василием. Смирной Маматов навещал Василия Никитича и несколько раз «попа к нему пущал». По официальной версии, Василий Никитич Романов скончался 15 февраля 1602 года. На его похороны было заплачено 20 рублей трём попам, дьячку и пономарю, что по тем временам составляло огромные деньги. Коррупция была изобретена не вчера, так что вполне возможно, что это была плата за инсценировку смерти узника. А уже во вторник второй недели поста будущий Самозванец ищет попутчиков для поездки на богомолье в Киев.

Кстати, Первыми строителями и поселенцами Пелымского острога стали сосланные Борисом Годуновым жители города Углич, участники восстания, связанного с убийством наследника Ивана Грозного – царевича Дмитрия, погибшего при загадочных обстоятельствах в мае 1591 года. Не отсюда ли растут ноги у истории с «царевичем Дмитрием Ивановичем»? Не от местных ли жителей, свидетелей и очевидцев той истории, тако же насмерть обиженных на Годунова, будущий Самозванец наслушался историй о том, именем которого должен был назваться, пытаясь сесть на царский трон?

Но что бы ни делалось – все к лучшему, потому что теперь Москва никогда не узнает ни боярского царя Василия Шуйского и призванного на царство той же боярской думой польского королевича Владислава Сигизмундовича. Судя по рассказам очевидцев, Василий Шуйский, спасаясь от пожара, выпрыгнул в окошко своего терема (и как только пролезла такая туша в такую узость). Но не успел боярин встать на ноги, как набежавший со всех сторон народ принялся «ласково» дубасить его разным дрекольем, а потом долго таскал по Москве отрезанную голову, насаженную на острие пики. Голова смотрела на все происходящее выкаченными шарами неживых глаз и как бы вопрошала всех встречных и поперечных: «А нас-то за шо?».

Нечего было интриговать, утаивать в голод хлеб и продавать его стократ выше обычной цены, травить царя Бориса Годунова и организовывать заговор в пользу Самозванца по свержению его сына, чтобы потом, свергнув Самозванца через еще один заговор, самому залезть на московский трон, нахлобучив на уши шапку Мономаха. Не было бы всего этого, не было бы и инспирированного поляками московского погрома, хотя, по мне, он всяко лучше многолетней Смуты, когда Россию по очереди будут рвать на куски то бездарные правители-бояре, то бессовестные международные (в частности польские) авантюристы, а народ будет только безмолвствовать и терпеть, ибо сакральность и авторитет царской власти этими самыми боярами и авантюристами будет втоптан в грязь, и в каждой волости в качестве верховной власти появится свой пан атаман Грициан Таврический.

А вот четвероюродный племянник того самого Василия Шуйского, Михаил Скопин-Шуйский – как человек при личном знакомстве мне понравился; девятнадцатилетний юноша, вполне самостоятелен и уверен в себе. Наверное, все это потому, что уже в девять (по некоторым данным в одиннадцать) лет юный Михаил Васильевич после смерти отца Василия Федоровича остался единственным мужчиной в доме, надежей и опорой, и в таком плане и воспитывался своей матерью. Кроме того жили вдова с сыном не в шумной Москве, эпицентре всех возможных пороков, а в дальней вотчине Скопиных-Шуйских в Кохомской* волости, на берегах реки Уводи**. Возможно, что матушка смолоду говаривала маленькому Мише: «Если ты этого не сделаешь, Мишенька, так кто же сделает? Нет у нас в доме других мужчин, и не будет».

Географическая справка:

* Ко́хма – город в Ивановской области России.

** У́водь – река в Ивановской и Владимирской области; левый приток Клязьмы.

Вот и вырос Миша – косая сажень в плечах, волевой и сильный собственным умом, но при этом абсолютно неискушенный в московских боярских интригах, которые и сгубили его в нашей истории. Кстати, парняга понравился не только мне, но и бывшей царевне-несмеяне Ксении, до сих пор пребывающей в некоторой печали по поводу своей несчастной судьбы и бесполезно увядающего девства. Семерых женихов ей пытался сосватать папенька и вот нарисовался и восьмой претендент на руку и сердце. Или вовсе не претендент, потому что сам он Ксению Годунову едва заметил, несмотря на все ее зрелые выдающиеся достоинства. Да это и понятно – когда папенька Ксении Борисовны укреплял свою власть как Правителя Русского государства при бессильном царе Федоре Иоанновиче, то род Скопиных-Шуйских тоже попал под репрессии. Было тогда маленькому Мише всего год, но маменька много чего могла порассказать о том, кто виноват в том, что они живут не в Москве, а в глухой провинции в дальнем поместье. Но думаю, что эта неприязнь у Михаила ненадолго; Ксюша девка спелая, и к тому же очень сильно хочет замуж, так что попытка с ее стороны не пытка.

Мы эти, пока односторонние, симпатии, конечно, будем иметь в виду, но сейчас для меня гораздо важнее закончить все дела с Василием Романовым – будь он неладен, этот изменник Родины и предатель веры отцов. Держать его долго в своей святая святых я просто не хочу, и в то же время желание отправлять его на корм хищным ящерам у меня совершенно пропало. Вместо этого мне желательно было бы задокументировать при свидетелях все обстоятельства произошедшего дела и выявить все адреса, пароли, явки. Но первым делом необходимо в присутствии авторитетных и ответственных лиц устроить царице Марье Нагой опознание ее «сына», организованное по всем правилам криминалистической науки двадцатого и двадцать первого веков. Ради такого дела мы даже сперли у польских соратников Самозванца его «труп», хотя, как я подозреваю, пан Ходоковский в случае необходимости может буквально завалить нас мертвыми тушками «царевичей Димитриев».

С другой стороны у нас была вдовствующая «царица» Марья Нагая, в иночестве Марфа, злобная пятидесятитрехлетняя стерва*, все надежды которой на лучшую жизнь рухнули четырнадцать лет назад вместе со смертью единственного сына Дмитрия, достоверно похороненного в Угличе, во дворцовом храме в честь Преображения Господня. Для того, чтобы максимально сбить бывшую царицу с толку, мы предъявили ей несколько одинаково одетых (в коротких портах и с голым торсом) объектов – подшаманенный при помощи погребальной магии труп неизвестного, который использовал пан Ходоковский, а также погруженных в транс**: Василия Романова, одного бойца из танкового полка, еще одного похожего мужичка из мира Славян и двоих подзадержавшихся у нас беженцев из мира Батыя. Проводил опознание герр Шмидт, а видоки (свидетели): патриарх Иов, митрополит Гермоген, Ксения и Федор Годуновы, и все тот же Михаил Скопин-Шуйский, были спрятаны за магической перегородкой, имитирующей стекло с односторонней прозрачностью.

Примечание авторов:

* когда Марья Нагая выходила замуж за Ивана Грозного, ей исполнилось уже двадцать семь лет, что говорит о том, что она до предела засиделась в девках и теперь из благопристойных выходов из этого положения ей светил либо брак со стариком, либо иночество в монастыре. Выбрав первый вариант, она родила сына, который дал ей надежду, что он наследует московский престол после своего бездетного единокровного старшего брата, а потом все потеряла в один день, когда настоящий царевич Дмитрий погиб в результате весьма мутной истории с игрой в ножички.

** погружение в транс производилось для того, чтобы живые люди по восприятию сравнялись с представленным в их компании трупом «от пана Ходоковского» и для того, чтобы Самозванец не мог подать Марье Нагой какого-нибудь знака, что именно он – «Дмитрий Иванович».

Станешь тут стервой, когда весь мир ополчается против тебя, и даже сын, на которого ты делаешь все ставки, в восьмилетнем возрасте умирает от несчастного случая. Или тот случай был не совсем несчастным, а на самом деле это было убийство. Не знаю, об этом надо спрашивать у самой «царицы» Марьи, но спросить по-настоящему у нее сможет только Птица, но я не знаю, захочет она окунаться в это дерьмо или нет?

Но вернемся к нашим свидетелям. Видеть и слышать все, что происходит в комнате для допросов, они могли полностью, а вмешаться в происходящее – уже нет. Перед началом процедуры все свидетели подписали бумагу, в которой было сказано, что инокине Марфе, бывшей царице Марии, предъявлены пять схожих между собой мужчин и один труп. При этом один из мужчин является беглым из ссылки Василием Романовым, который ранее на людях называл себя «царевичем Дмитрием Ивановичем», а труп в таковой роли был использован паном Ходоковским как доказательство убийства того самого «Дмитрия Ивановича» сторонниками Годуновых.

Ну, как и ожидалось, для нас опознание закончилось полным успехом, а для Марьи Нагой грандиозным конфузом. Войдя стремительно в допросную, женщина, до того решительно настроенная признать Самозванца своим сыном, вдруг резко затормозила и принялась растерянно оглядываться по сторонам, ничего не понимая. Вместо одного персонажа, которого она по местным обычаям должна была признать или не признать своим сыном Димитрием (Василия Романова «царица» Марья никогда ранее не видела и не представляла себе, как он выглядит), ей на выбор предлагалось аж шесть неподвижных мужских персон, примерно одинакового возраста, внешности и телосложения…

Тетка была готова признать своим сыном кого угодно, лишь бы вырваться на свет божий из тесной и душной монастырской кельи, куда ее на пару упрятали Борис Годунов и Василий Шуйский, который возглавлял следственную бригаду по делу о смерти ее сына. А так – кого же признавать сыном Димитрием, если на одного Самозванца приходится сразу пять подставных фигур? О русской рулетке Марья Нагая никогда не слышала, но примерно представляла себе, какой у нее шанс угадать «правильный» ответ, поэтому изрекла святую истину, что ее сына царевича Дмитрия Ивановича среди этих мужчин нет. Ай, молодца!

Но бывшая царица сразу же умудрилась изгадить о себе все благоприятное впечатление, произведенное предыдущей фразой, заподозрив, что мы и вовсе не выставили на опознание Самозванца, то бишь того самого «царевича Дмитрия Ивановича». А вот это она зря, безвыигрышные лотереи совсем не в моем стиле. Туточки он, родимый, никуда не делся, но даже глазом, злыдень, мыргнуть не может, дабы подать знак инокине Марфе: «Вот он я, типа, царевич Дмитрий, признай меня, и будет тебе счастье». Кстати, товар показан лицом и нашим свидетелям, среди которых и Михаил Скопин-Шуйский, который как раз работал на Самозванца и прекрасно знает, как он выглядит; понятно, что бывшая царица не признала в нем своего сына. Занавес!

В смысле, пора убирать тот односторонний занавес, отделявший свидетелей от допросной комнаты, в которой шло опознание. Легкий щелчок – и барьер, разделяющий две половины комнаты, исчез. Первое, что бросается в глаза – выражение омерзения на лице Михаила при взгляде как на Самозванца, так и на Марию Нагую. Его служба на эту гопу кончилась раз и навсегда, и теперь, когда враждебность между нами исчезла, я чувствую, как гениальный русский полководец Михаил Васильевич Скопин-Шуйский все сильнее и сильнее стучится в мою черепушку с предложением руки и сердца – то есть, тьфу ты, службы и верности.

Парень, а ты точно хочешь попасть сюда? Тут, в моей голове обитает весьма странная компания: дикие амазонки, мрачные «волчицы», суровые бойцовые лилитки, помешанные на орднунге тевтоны, а также солдаты и офицеры советского танкового полка. Евпатий Коловрат и Александр Ярославич со своим братцем Глебом воспринимаются скорее не как подчиненные, а как соратники, соседи с фланга. Там же у меня многочисленная сборная солянка из мира Славян, причем половина из них – славяне-анты, а половина – ромеи, и среди них сам Велизарий. И тут же, как вишенка на торте, синтетические личности старших офицеров «Неумолимого». Я никого не принуждаю, Михаил Васильевич Скопин-Шуйский, но если ты сюда войдешь, то тебе придется со всем этим мириться, потому что все они давно уже служат мне верой и правдой.

Тот входит, несмотря на все мои предупреждения, с трудом приоткрыв тяжелую бронированную дверь противоатомной защиты. Внутри полумрак, тусклое дежурное освещение, в полумраке едва угадываются контуры тактического планшета и дисплеев операторов связи, и только где-то вдали едва слышен шум вентиляторов системы жизнеобеспечения. Мизансцена явно извлечена из сознания кого-то из офицеров танкового полка, бывавшего на таких армейских и групповых подземных пунктах управления войсками; с некоторыми поправками, внесенными псевдоличностями старших офицеров с «Неумолимого». Ну зачем вы, блин, так пугаете человека? Ему же страшно до печеночных колик…

– Все в порядке, сир! – отвечает мне голос Гая Юлия, командира «Неумолимого», – мы чувствуем в этом человеке большой потенциал. Поэтому он будет подвернут дополнительным испытаниям, так как этот потенциал можно использовать как к добру, так и ко злу. Если он действительно очень хороший полководец, как об этом говорят линии его ауры, то он должен уметь интуитивно принимать единственно верные решения…

– Хорошо, – согласился я, – но только не перестарайтесь, не оттолкните его, поставив слишком высокий барьер.

– Мы будем очень осторожны, – заверил меня Гай Юлий, – вы можете не беспокоиться об этом, сир.

В этот момент у меня было как бы раздвоенное сознание. Одной внешней парой глаз я видел допросную, перекошенную от напряжения физиономию инокини Марфы, с трудом соображавшей, куда делась стена за ее спиной и откуда тут взялись патриарх Иов, митрополит Гермоген, ненавистные ей дети Бориса Годунова и Михаил Скопин-Шуйский, который тяжело дыша, смотрел мне прямо в лицо. У парня был такой вид, будто он только что подобно Гераклу втащил в гору подросшего бычка или разгрузил вагон с цементом. Другая внутренняя пара глаз наблюдала, как в моем внутреннем командном центре, Михаил выходит на середину помещения и, перекрестившись, вытаскивает из ножен саблю и кладет ее перед собой, повторяя при этом за мной слова клятвы.

Я подумал, что только бы он не начал проделывать все это в реальном физическом мире, потому что человек, обнажающий саблю в помещении, в котором полно его вчерашних врагов, выглядит несколько двусмысленно, и незримые охранные заклинания, которыми пропитано все вокруг, могут его неправильно понять – и тогда получится нехорошо, вплоть до летального исхода. Но все обошлось, Михаил Скопин-Шуйский в реальном мире воздержался от ненужных жестов, потому что клятва уже была принесена на первичном уровне, и он уже был моим Верным точно так же, если бы проделал все это наяву в мире Содома на специальной площадке перед башней Силы. Единственное, что я позволил себе в реальном мире, так это крепко сжать Михаилу руку и прошептать вполголоса стандартную формулу приема в Единство.

Едва я проделал все это, как в моем внутреннем командном центре все тут же озарилось яркими огнями, и ранее пустое помещение оказалось заполненным множеством народу, которые жали Михаилу руки, обнимали за плечи и поздравляли его с присоединением к нашему боевому братству. Все, внутри себя я могу уже не присутствовать, так как там все уже решено в положительном ключе, и в моем контроле там нужды больше нет. Зато в физическом мире события происходили весьма интересные. Патриарх Иов, разумеется, заметил, что между нами произошло нечто важное, а быть может, даже распознал и творящееся на ментальном уровне воинское таинство, но при этом не подал и виду, потому что в результате этих действий молодой русский военный гений полностью и безоговорочно переходил на нашу сторону.

Все внимание присутствующих, за исключением нас с Михаилом, было обращено на Марью Нагую, под черным клобуком покрывшуюся красными пятнами гнева и выговаривающую герру Шмидту за то, что тот не поместил в группе на опознание ее настоящего сына, который, как она знает, накануне был похищен из своего лагеря. И тут, не в силах больше терпеть эту комедию, в разговор вмешался Михаил, который знал Самозванца, то есть Василия Романова, очень хорошо. И если раньше он думал, что это действительно «царевич Дмитрий Иванович», то теперь чары развеялись, и он увидел Самозванца таким, какой он есть – смертельно раненым, злобным, растерянным и очень жалким.

– Да что же вы, матушка-царица, – с иронией спросил он, – смотрите прямо перед собой и не видите того, кто прямо называл себя вашим сыном, утверждая, что его здесь нет. Теперь я вижу, что все ваши признания были продиктованы только тем, чтобы как можно скорее и любой ценой вырваться на свободу из душной монастырской кельи…

– Да, женщина, – поддержал Михаила Патриарх Иов, – тот, кто называл себя твоим сыном, стоит прямо перед тобой, но ты даже не соизволишь перевести на него взгляд. Увы, мертвые не воскресают, и тот, кого ты упорно ищешь среди живых плутов, вот уже четырнадцать лет мирно почиет в своем склепе. Аминь! А за то, что ты попробовала ввести следствие в заблуждение, накладываю на тебя епитимью по сотне «Отче наш» после пробуждения и перед завтраком, обедом и ужином, а также отходом ко сну в течение года, а там все в руке божией. Светские власти, в том числе находящийся здесь царевич Федор и Великий Князь Артанский Сергей Сергеевич Серегин, несомненно, наложат на тебя свое наказание, которому церковная власть противиться не будет.

– Да что там долго рассуждать, – откликнулся я на слова патриарха, – участие в заговоре с целью свержения законного царя и воцарения самозванца доказано, поэтому башку ей с плеч на плахе, чтоб другим неповадно было, а дело сдать в архив за ненадобностью… Чтобы дьяки будущих времен, перебирая стопки пыльных бумаг, могли знать, что жила, мол, такая Марья Нагая, апчхи, и померла непонятно за что – то ли за польского круля, то ли за свою жадность и дурость…

И еще недавно, самодовольная и самовлюбленная стерва вдруг, побелев как мел, вся без остатка грохается в обморок… Герр Шмидт подошел, нагнулся, потрогал жилку на шее и покачал головой.

– Это не есть карачун, – на ломанном русском языке сказал он, – она все лишь потерять сознаний. Если вы считать, что она теперь не свидетель, а подследственный, то мы ее брать и начинать свой работа?

– Погоди, Курт, – сказал я, – такие дела прямо в лоб не делаются. Тут, прежде чем начать спрашивать, надобно получить помощь местных специалистов, которые знают, откуда у этого дела растут ноги. Может быть множество тонких нюансов, о которых ты, как человек неместный, и вовсе можешь не иметь никакого понятия.

Я повернулся к патриарху Иову и спросил:

– Ваше святейшество, нет ли у нашей святой матери церкви на примете пары надежных и опытных дьяков из разбойного приказа, бойких, не являющихся сторонниками любой из боярских клик, и в то же время хорошо разбирающихся в местных интригах? Дело, которое им предстоит поднять, касается основы основ надвигающейся на Россию смуты, и в то же время оно достаточно давнее с основательно заметенными следами…

– Сын мой, – откликнулся патриарх, опираясь на свой посох, – ты имеешь в виду смерть настоящего царевича Дмитрия, случившуюся в городе Угличе четырнадцать лет назад?

– Именно так, – ответил я, – по всем признакам это выходит убийство, ибо при приступе той болезни, которой страдал мальчик, ладони его должны были непроизвольно разжаться и он никак не мог ударить себя ножом в горло. Но при всем при этом я ничуть не верю в виновность в этом преступлении будущего царя Бориса Годунова. Старики римляне говорили: «Respice, qui beneficia» – то есть: «Ищи, кому выгодно». Так вот, Борису Годунову жизнь и смерть мальчика были безразличны, ибо по законам православной церкви шестой брак, ровно как и пятый, и седьмой, не может быть признан законным, а посему прижитый в нем сын Марьи Нагой Дмитрий имел такие же права на престол, как любой другой подданный московского царя. То есть в Кремль ему надо было заходить через Земской собор, а там Борис Годунов, как опытный политик и государственный деятель, имел все шансы выиграть дело. И вообще – тише едешь, дальше будешь. Отчаянные головокружительные кульбиты со смертельным исходом были не в манере этого человека, большая часть врагов которого пережила его самого. Но в то же время у нас прямо под боком имеется другой подозреваемый, буквально дышавший в спину сперва правителю, а потом и царю Борису. Этот человек как раз имеет привычку убивать всех не понравившихся ему людей, и я очень жалею, что он был растерзан разъяренной московской толпой…

Патриарх прикрыл глаза и отрицательно покачал головой.

– Если ты, сын мой, имеешь в виду боярина Василия Шуйского, – тихо сказал он, – то должен тебе сказать, что он не погиб во время бунта московской черни, учиненного поляками. Вместо своего господина мученическую смерть с саблей в руке принял обряженный в его кафтан боевой холоп Ондрейка, преданный князю аки пес, а сам боярин утек из своего терема по подземному ходу, переодевшись посадским мужиком.

– Благодарю за информацию, ваше святейшество, – сказал я, – теперь мы, с божьей помощью, непременно возобновим поиски этого человека. А теперь вы должны меня извинить, потому что мне требуется покинуть ваше общество, поскольку есть еще дела, требующие моего личного присутствия.

– Не извиняйся сын мой, – ответил патриарх, – и позволь тебя благословить. А что касается твоей просьбы – будут тебе дьяки, которых ты просил. Что-то мне говорит, что это будет иметь очень важные последствия для всей Руси.

Там же, два часа спустя.

Ну, Васька, ну, сукин сын! Утек он по подземному ходу, петух гамбургский. Мы тебя уже похоронили, а ты вона как… Ну ничего, поймаем и поспрашиваем, куда ты денешься с подводной лодки. Земля маленькая, и к тому же круглая, а Русь еще меньше, да и кому ты нужен сам по себе. А патриарх удивил. Есть, однако, у нашей святой православной церкви церкви и разведка, и контрразведка, и инквизиция, а также прочие необходимые атрибуты, которые делают ее ничуть не хуже церкви римско-католической. Тайный орден, к которому принадлежит отец Александр, тоже должен был быть образован в эти годы. Ну что же, подсказками пользоваться мы умеем, и Василия Шуйского мы поймаем, присовокупив этого бабуина для коллекции в обезьянник к Василию Романову и Машке Нагой.

Но по большому счету он для нас сейчас представляет только академический интерес. Ну раскопаем мы во всех подробностях историю о том, кто, как и по чьему приказу убивал настоящего царевича Дмитрия, загодя готовя почву для Смуты. И что с того? Царевич воскреснет? Сигизмунд перестанет точить зубы на московскую державу, а иезуиты и вообще католики на православие? Московские бояре умилятся и из волков позорных превратятся в умных и социально ответственных политических деятелей? Прекратится десакрализация царской власти, и династия Годуновых, которую пока требуется подпирать со всех сторон, неожиданно окрепнет, а царевич Федор Борисович неожиданно обретет все необходимые природному царю качество, до чего как до Пекина пешком. Или может крымские татары и ногаи, эти алчные хищники прекратят свои набеги на территорию русского государства, грабя, поджигая и полоня православный люд? Конечно, они не прекратят, потому что для этого надо, чтобы они увидали натуральный страх божий и встали бы перед угрозой тотального уничтожения. А ведь Крымское ханство это и сильнейший тормоз в развитии России и в то же время насос, питающий паразитическую экономику Оттоманской Порты потоком славянского полона и награбленного добра, причем в равной степени страдают и Московское царство и южные Украины Речи Посполитой.

Вот с пресечения на корню этого безобразия мы, однако, и начнем. И присоединение к нашей команде Михаила Скопина-Шуйского нам только на руку. Правда, парень пока деморализован и дезориентирован, как, впрочем, и все прочее население Московского царства, что, собственно, и стало причиной Смуты. Но думаю, что это не такая большая беда. Стоит этому молодому, но талантливому полководцу хоть немного прийти в себя после последних потрясений – и его сразу же надо привлечь к участию в Крымской операции. Мы, и в частности я сам, сбросим с плеч часть командного груза, а парень увидит, как делаются воинские дела далеко наверху, и получит уникальный для этого мира командный опыт. Кстати, в нашей истории он как раз и отметился тем, что очень быстро усваивал новые приемы военных действий, буквально на ходу обучая им как мобилизованных в войско дворян и боярских детей, так и смердов из посошной рати, побивая поляков по вполне европейским методам, а немногочисленных наемников используя в качестве инструкторов..

Тем временем плавающий в мире Славян на поверхности Херсонесской бухты страх божий под именем «Неумолимый» за две недели немного привел себя в подобающее состояние, конвертировал часть авиалома в чистые материалы, а также получив от меня первые массовые «расходники», в качестве средства личной самообороны восстановил до боеспособного состояния часть батарей мелкокалиберной рельсовой артиллерии, а также привел в порядок систему жизнеобеспечения.

О большем пока остается только мечтать – развалина она и есть развалина, тем более что значительная часть его внутренних производственных мощностей занята моим заказом по созданию экипировки для бойцов с функциями противопульной и противоосколочной защиты. Первые представленные на мой суд образцы весьма меня порадовали. Основным материалом, из которого была изготовлена новая экипировка, в ключевых местах усиленная металлическими (пока стальными, а не тританиумными) и керамическими защитными элементами, как и было обещано, оказалась какая-то высокопрочная синтетическая* ткань, типа кевлара. При этом полный рейтарский или, по-новому, штурмовой доспех при весе даже меньшем, чем в тевтонской модификации, был способен при попадании в грудь-живот сдержать даже выстрел в упор из тяжелого местного фитильного мушкета или пулю из супермосина.

Примечание авторов: * при уровне развития технологий, свойственных человечеству Мертвого мира, любые синтетические материалы и пластики могут быть с легкостью синтезированы бортовым оборудованием «Неумолимого» из атмосферного воздуха, воды (в данном случае морской) и органической фракции (лучше всего подходят каменный и бурый уголь, природный газ и нефтепродукты, но годится и обычный лес-кругляк).

Правда, приятного для того, кто в момент попадания находился внутри экипировки, тоже было мало. Даже мощные бойцовые лилитки кеглями летели, сбитые с ног, а потом еще две-три минуты не могли отдышаться, ибо удар такой силы напрочь отбивал дух. Но в любом случае оружия такая экипировка должна была значительно уменьшить наши потери от применения противником огнестрельного оружия, и я дал добро на серийное производство с максимальным использованием мощностей «Неумолимого».

Кстати, помимо синтетических тканей и пластиков, промышленное оборудование «Неумолимого» способно синтезировать любые виды топлива и взрывчатки, и даже боеприпасы к нашему стрелковому оружию и артиллерии, только для производства патронов и снарядов требуются дополнительные поставки металлических «расходников» – железа, меди, свинца и олова, после чего проблема обеспечения боекомплектом имеющегося у меня огнестрельного оружия – от пистолетов и винтовок до гаубиц и танковых пушек – будет решена. Также при поставках железа в больших количествах возможно будет наладить и производство вооружения.

Если вооружать пехоту самозарядными винтовками и пулеметами, а кавалерию автоматами и опять теми же пулеметами на тачанках, то у меня к наличному штату двенадцать тысяч кавалеристов и двадцать тысяч пехотинцев некомплект вооружения составляет семь с половиной тысяч самозарядных винтовок, девять с половиной тысяч автоматов и полторы тысячи пулеметов и для изготовления всего этого потребуется не менее сотни тонн железа. Кажется, что это немного, но в самом начале семнадцатого века, когда всюду царит кустарщина, такое количество металлического лома еще надо умудриться собрать. Жаба душит закупать все это в мире подвалов у тевтонов за золото, как и медь, и свинец для производства патронов, но пока я не вижу другого выхода. К сожалению металл под ногами не валяется, а строить тут внизу собственное промышленное металлургическое производство, пусть даже с помощью технологий «Неумолимого» – и долго, и не нужно, потому что чем выше мы будем подниматься, чем меньшим дефицитом будут становиться металлы.

Когда мы обсуждали этот вопрос с инженером «Неумолимого», Климом Сервием, он сообщил, что если выделить часть «расходников» на создание специализированного оборудования, которое можно будет запитать от бортовых масс-конверторов, пускаемых в утилизацию десантных ботов, то производство всего необходимого для функционирования армейской группировки можно будет вести независимо от восстановления корабля, не загружая побочными заказами основное оборудование ремонтно-восстановительного комплекса. И опять же мне надо решать, остановить ли все текущие работы и заказы, переключив мощности на создание специализированного оборудования, или ничего не менять, решить сперва наши первоочередные задачи по экипировке войска и неотложным восстановительным работам на «Неумолимом», а только потом браться за наращивание промышленного потенциала, который еще надо где-то размещать, раз уж мы хотим создать независимую от оборудования линкора военную промышленность.

Нет уж, сначала мы превратим территорию Крыма в мире Смуты в еще один наш базовый анклав, а уж потом будем заниматься всем остальным. Тем более что, насколько я понимаю, именно из этого мира в дальнейшем, после решения основных местных задач нам откроется доступ в вышележащие миры. И как раз к решению одной из таких задач мы и собираемся приступить прямо сейчас.

2 июля 1605 год Р.Х., день двадцать седьмой, раннее утро. Крым, Перекопский перешеек, крепость Ор-капу.

Ор бей (губернатор Перекопа) Сафа-бей Хаджи Ширинский.

Совсем недавно мы проводили в поход могучее войско, которое шестнадцатилетний калга (наследник хана) Тохтамыш Гирей повел в Валахию на помощь войскам солнцеликого османского султана Ахмеда I. Лучшие из лучших ушли воевать с неверными, оставив дома совсем немного зрелых воинов, для того чтобы они могли наставлять юношей в своем ратном ремесле. Кого нам, татарам было тогда опасаться? Смута, вспыхнувшая на Руси, полностью охватила это большое, но чрезвычайно плохо устроенное государство, которое теперь было абсолютно не способно ни совершать походы в Крым, ни даже защищать свои рубежи, и в то же время король Ляхетии Сигизмунд, собравшийся оторвать кусок от ослабевшего соседа, снимал с южных рубежей свои войска, направляя их на восток. Намечалась большая война между двумя неверными народами, в результате которой в Крым через Ор-капу потянутся нескончаемые толпы светловолосых полоняников и полоняниц, а в Кафе, на невольничьем базаре, цены на живой товар значительно снизятся. Самое время будет пополнить гарем прекрасными светловолосыми девушками и юными охолощенными мальчиками.

Жизнь татар казалась прекрасной и безоблачной, и многие уже подсчитывали будущую прибыль; но вот наступил 26 день месяца сафара 1014 года Хиджры, который воистину стал черным для всех правоверных подданных крымского хана Газы II Гирея, и да продлит Всевышний его дни.

Солнце еще только собиралось озарить небосклон своим присутствием, отправив ночную стражу звезд на их заслуженный дневной отдых, когда в прямо внутрь Ор-капу, включая Цитадель и боевые бастионы, неизвестно откуда (может, по подземному ходу, а может, из самого Джаха́ннама*) ворвались жестокие враги, принявшиеся без единого слова или звука огненным боем, кинжалами и огромными двуручными мечами убивать всех встречных, которые имели при себе оружие. Выстрелы пистолей и пищалей мешались со свистом сабель и глухими ударами отточенной стали о человеческую плоть. Врагов, неизвестно каким образом попавших внутрь крепости, было много, значительно больше защитников, и эти враги были сильны и умелы, как и положено настоящим слугам Азраила**, поэтому защитники крепости по большей части погибли в ожесточенной кровавой резне, а те, которые уцелели, оказались вытесненными в степь за северные ворота Крепости (за пределы крымского полуострова).

Примечание авторов:

* Джаха́ннам – ад в исламе, расположенный на небесах, также как и Джаннат – рай.

* Азраил – ангел смерти в исламе, ответственный за транспортировку душ из мира живых в ад или рай.

Особенно мне запомнился тот момент, когда успевший построиться перед северными воротами тысячный отряд янычар со ста шагов дал залп из тяжелых мушкетов по набегающим на него по главной улице огромным (на две головы выше обычных людей) воинам, размахивающим длинными двуручными мечами. После залпа часть врагов упала, как будто это были сбитые с ног деревянные манекены, зато остальные с яростью врубились в строй янычар, будто желая отомстить за своих товарищей. Но как оказалось, упавшие враги вовсе не были убиты; вскоре они начали подниматься на ноги и, подбирая выпавшее из рук оружие и почесывая ушибленные бока, спешили присоединиться к кипящей схватке. При виде такого ноги ослабели даже у самых отважных воинов ислама, и остаток отряда янычар принялся отступать, сперва медленно, а потом все быстрее и быстрее; а ужасные великаны продолжали их преследовать и рубить своими огромными мечами. Ни один воин султана, присланный в гарнизон Ор-Капу, не сумел спастись за воротами Цитадели – все до единого полегли они на той пыльной дороге, обагрив ее своей кровью.

К тому же в самый решительный момент схватки в нижнем городе в спину воинам ислама ударили неожиданно взбунтовавшиеся рабы и рабыни, вооружившиеся всяким дрекольем, попавшим им под руку. Простоволосые женщины, которые рано утром готовили еду своим господам, теперь выплескивали им в лицо кипяток и раскаленное масло, а также втыкали в спины кухонные ножи и вертела для кебаба, а немногочисленные рабы-мужчины, которых было меньше, чем рабынь, с легкостью размахивали разным инструментом и отобранным у отдельных неудачников настоящим оружием. И яростный натиск этих обезумевших людей был настолько страшен, что в рядах защитников исчезло всякое подобие порядка и их ряды были смяты, попав между наковальней ярости рвущихся на свободу неверных собак, с голой грудью кидающихся на мечи и копья, и молотом холодноглазых неумолимых детей Азраила, совершающих страшную жатву по приказу своего ужасного господина.

В результате всего этого, когда солнце оторвалось от горизонта и поднялось ввысь, крепость Ор-капу пала, попав в руки врага с неповрежденными мощнейшими укреплениями и со всеми своими припасами и арсеналом, предназначенными для того, чтобы выдержать длительную осаду; теперь вернуть ее обратно без осадных орудий и большого количества солдат не представлялось возможным. Даже если тридцатитысячная армия калги Тохтамыш Гирея узнает, что произошло, и сумеет вернуться, даже ей будет непросто взять крепость, построенную лучшими османскими инженерами. Пока же те, кто, как и я, уцелели и смогли отступить через южные ворота в сторону Крыма, начали укрепляться в районе аула Ишунь, в котором располагалась резиденция нурэддина* Сефер Гирея, младшего сына нашего неукротимого повелителя Газы II Гирея. Туда же начали собираться все боеспособные мужчины с окрестных аулов, чтобы преградить жестокому врагу путь внутрь благословенных крымских земель.

Примечание авторов: * нурэддин (второй наследник) – третье лицо в крымско-татарской иерархии после самого хана и калги-наследника.

Тогда же и там же, Бронзовый Меч-махайра по имени Дочь Хаоса.

Это была добрая охота. Мы с моей милой Никой с яростью врубились во вражеские ряды, оставляя позади себя только искалеченные, расчлененные трупы, и враг бежал от нас прочь, устрашенный нашим мужеством, яростью и мастерством моей Надлежащей Носительницы, внушающей им ужас одним своим видом. С каждым взмахом, после которого с моего лезвия слетали капли сладкой человеческой крови, я чувствовала, как нас обеих охватывает священное упоение схваткой, шах за шагом приближающее нас к квинтэссенции всеобщего разрушения – первозданному Хаосу, который тек через мою рукоять к лезвию, неся нашим врагам смерть.

Нечасто выдаются у меня такие моменты, когда милая Ника берет меня в бой и дает волю этому восхитительному чувству, которое охватывает нас обеих в моменты безумной схватки, когда на нас лезет целая толпа потных зловонных мужиков с выпученными глазами и ряззявленными в крике ртами… Они размахивают своими жалкими железками, судорожно зажатыми в их кривеньких ручонках, а потом все это в в веере кровавых брызг разлетается по сторонам. И мы вместе с Никой прорубаемся через эту толпу, не имея ни одной царапины; а все, до кого мы не успели дотянуться при первых взмахах, вдруг разворачиваются и начинают спасаться бегством, а мы догоняем их и рубим без жалости и сожаления, потому что это очень нехорошие люди, которые должны быть убиты.

Мне-то все равно, но Нике это очень важно (и что не сделаешь для своей любимой) – если ей хочется убивать только нехороших людей, будем убивать только их, да пусть они никогда не закончатся, чтобы нам всегда было с кем поразвлечься. Да, я такая, и ведь недаром же меня назвали «Дочерью Хаоса» в честь богини смерти и разрушения в нашем пантеоне. Да, кстати, Ника сказала, что прямой двухлезвийный мужлан-ксифос обычно так красиво висящий на поясе у нашего командира, так ни разу и не обнажился в этом бою для того, чтобы испить свежей горячей крови врага. Этот зазнайка изображает из себя полководца, но даже кухонные ножи в руках у стряпух знают, что у него отродясь не было никакого ума, одна лишь красивая видимость и умение многозначительно покачиваться, пока его Носитель занимается своими делами.

Тогда же и там же. Капитан Серегин Сергей Сергеевич, Великий князь Артанский.

В тот момент битвы за Перекопскую крепость, когда взбунтовавшиеся рабы и рабыни ударили в спину турецко-татарскому гарнизону, я опять испытал такое же чувство, какое испытывал во время Битвы у Дороги, в проклятом мире Содома. Сейчас там, по ту сторону вражеской линии, сражались и умирали Наши, и им немедленно требовалось помочь всеми возможными способами. Судя по тому, что Заклинание Поддержки вышло у нас сразу же и без малейших разногласий, и Кобра, и Птица, и Колдун, и Анастасия почувствовали то же самое, что и я. Нашим нужно было помочь и участвовавшие в штурме воители и воительницы уже обкатанного в боях с монголами первого пехотного легиона* удвоили свой натиск в рукопашной схватке; чаще стали раздаваться резкие щелчки отдельных выстрелов из «супермосиных» и треск коротких злых очередей пистолетов-пулеметов, необходимых там, где бой шел накоротке.

Примечание авторов: * Если кавалерийские части рейтарш на сто процентов состояли из бойцовых лилиток, уланш – на шестьдесят процентов из бойцовых лилиток и на сорок процентов из «волчиц», то в пехоте все было не так однозначно. Состав был сборный, «с бору по сосенке». В первой линии штурмовых рот – там, где надо было драться с врагом холодным оружием глаза в глаза – привычно стояли тяжело экипированные и вооруженные физически мощные бойцовые лилитки, которых сзади поддерживали яростно-неукротимые дикие амазонки, сменившими свои гуннские луки на пистолеты-пулеметы. Они же составляли снайперские взводы, в первые же минуты сражения занявшие удобные позиции и настойчиво отстреливающие из «супермосиных» в рядах противника любую тварь, которая пытается отдавать распоряжения. В линейных подразделениях, которым сходиться с врагом вплотную на дистанцию прямого удара саблей было необязательно, преобладали вооруженные «супермосиными» бывшие мясные, а также примкнувшие к нам и проходящие обкатку части рязанского и артанского ополчений, действующие только холодным оружием.

Этот яростный порыв буквально смял и размазал беспорядочно сопротивляющегося врага, и без того растерянного от внезапности атаки из ниоткуда. В эти времена войска, сумевшие внезапно ворваться в открытые ворота вражеской крепости, обычно выигрывают схватку у гарнизона с разгромным счетом, потому что тот лишен возможности вести ее с привычных тактически выгодных позиций, а подразделения, по сигналу тревоги занимающие свои места на стенах и башнях, неожиданно получают убийственные удары в спину и во фланг. В результате из двух тысяч янычар, которых турецкий султан прислал в эту крепость для того, чтобы те держали в своих руках ключ от Крыма, живым не ушел ни один человек; из пяти тысяч татар около трех сотен сумели сбежать через северные ворота в степи Таврии, и около сотни отступили на юг, в сам Крым. Остальные же полегли на стенах и бастионах, а также среди пыльных улиц нижнего города, растерзанные своими бывшими рабами и рабынями, выместившими на них все свои унижения.

Почти все сражение за крепость Ор-капу, которая с этого момента становится Перекопом, мы с Михаилом Скопиным-Шуйским провели, стоя на верхнем ярусе одной из башен Цитадели, очищенной от врага в первые же минуты. Вид на крепость оттуда был как на ладони, и я с легкостью мог управлять боем, напрямую отдавая мысленные команды ротным командирам. В ситуации скоротечного судорожного штурма промежуточные инстанции были излишними, а если вспомнить, что в пехотных ротах в командирах у меня ходили перешедшие на мою службу тевтоны с их любовью к точности и исполнительностью, то поймете, что в этом бою первый легион дрался как хорошо отлаженный механизм. Там же находилась и остальная наша управляющая пятерка, разумеется, кроме Кобры, которая первой бросилась в яростную рукопашную схватку с таким энтузиазмом, что бедные янычары, вообще-то мужчины не робкого десятка, с визгом бросались от нее врассыпную, спасаясь от беспощадной «Дочери Хаоса», которой голову отрубить – все равно что выпить стакан воды.

Спустились мы вниз только тогда, когда все было уже почти кончено и заваленная мертвыми телами крепость уже была нашей по праву победителей. И тут к нам с криками и плачем стали кидаться освобожденные полоняницы и полоняники, многие сами в ранах и крови. В этот момент я снова почувствовал себя солдатом-освободителем и богом русской оборонительной войны в одном флаконе. Восхитительно сладостно осознавать, что ты все сделал правильно, и что люди благодарят тебя за все, что ты для них сделал, а в голову в это время толкается множество новых рекрутов, ведь участие в совместной схватке обостряет восприятие и облегчает принятие клятвы. Это были первые массовые русские рекруты, пришедшие ко мне на службу, ведь в мире Славян (и даже в мире Батыя) все это было не то, чувствовалась в тамошних людях некоторая чуждость; и только такие опередившие свое время персонажи, как Александр Ярославич, ощущались как полностью свои.

Но тут уж, как говорится – все, что могу лично, ведь с этими людьми еще надо будет разобраться без различия пола, возраста и национальности – отправить на излечение раненых, накормить голодных, обмундировать одетых в изодранное рубище и отправить всех подряд на обучение. Подозреваю, что это были не последние наши местные рекруты, и именно здесь, в Крыму, за счет захваченного татарами полона мы основательно пополним наши ряды отлично мотивированными бойцами. Кстати, я отдал на «Неумолимый» образцы «направляюще-укрепляющей сыворотки № 1» с контейнеровоза, после чего меня заверили, что оборудование линкора способно синтезировать эту дрянь хоть тоннами, как соляр. Тоннами нам не надо, но теперь я точно знаю, что весь личный состав будет подвергнут поголовной обработке. Разумеется, кроме лилиток, бойцовых и прочих, в которых схожие функции встроены прямо на генном уровне.

Стоя на высоком крыльце, я окинул взглядом замковый двор и увидел внимательно смотрящие на меня лица мужчин и женщин. Народу там было тысячи три или четыре – в основном с русскими лицами, еще были литовцы, поляки, немного кавказцев, скорее всего кызылбашей (азербайджанцев), грузин и осетин, к которым крымские татары ходили в свои военные походы… Прямо сейчас, после совместного крещения кровью в бою, все они воспринимались как свои, национальность уже не имела значения. Как неважно было и то, что, вероятно, эти мужчины и женщины кинулись на своих угнетателей скорее от отчаяния, с желанием умереть сражаясь, лишь бы не жить на коленях. Или это было мое «благотворное» влияние? Не знаю.

Конечно, не все из этой толпы вступили в схватку с врагом, кто-то, возможно, забился в дальний угол, спасая свою жизнь, но такие не за что не будут принимать присягу, а я и не буду настаивать, скорее, наоборот. Но большинство, несомненно, было уже своим, и потому попало под Заклинание Поддержки, которое в свою очередь облегчило принятие ими Призыва. С тех пор как эти люди попали в полон, их называли неверными собаками, не считая за людей, держали впроголодь, изнуряли тяжелыми работами, в то время как их хозяева не ударяли по жизни и палец о палец, умея только воевать, грабить и проживать награбленное. Ну что же, так тому и быть. Пока в этих людях кипит яростное желание, их надо брать и вести за собой. Если сейчас замешкаться, отложить процедуру на потом, то момент будет упущен, и того, что хотелось бы получить из этого пока еще бесформенного скопления людей, уже никогда не выйдет.

Я поднял руку, и над центральной площадью залитого кровью Перекопского замка повисла тишина, как когда-то, когда я перед башней Силы в заброшенном городе принимал свой первый Призыв.

– Все, кто хочет носить оружие и сражаться с врагом, – громко произнес я, – неважно, кто это – мужчина, женщина или ребенок, какой он веры и какого народа, должны отойти по правую часть двора от меня. Те, кто хочет уйти отсюда домой, жить мирной жизнью и больше не вспоминать об этом кошмаре, должны отойти на левую часть двора. Делайте выбор прямо сейчас, и не жалейте потом о своем выборе, потому что каждый получит свое сполна…

Мгновенная тишина – и бурлящее броуновское движение охватило площадь. Большая часть народа – примерно две трети, а то и три четверти (в основном русские, литва и поляки), кинулись направо, а остальные налево. Конечно, среди тех, которые выбрали службу, скорее всего, имеется немало карьеристов и приспособленцев, но неискренне присягу принять невозможно, а последствия такой попытки, с медицинской точки зрения, трудно предсказуемы – возможна и смерть на месте, и хроническое слабоумие, но ведь я же не зря предупреждал всех, чтобы они никогда не жалели о сделанном выборе. Роскошь индивидуальной работы сейчас не для нас, поэтому будем принимать клятву коллективно, тем более что священное красное знамя уже вынесли и поставили рядом со мной.

Как когда-то давно, когда это было в первый раз, я вынимаю из ножен меч Ареса и вздымаю его острием вверх, отчего его лезвие даже при свете дня начинает светиться. При этом меня дополнительно разжигает то, что передо мной в огромном большинстве не лилитки и «волчицы» (то есть, в силу своего происхождения, чистые листы), а уже сформированные личности людей, пусть и живших за четыреста лет до меня, но по сравнению со всеми прочими, с кем мы уже имели дела, такие родные и знакомые, как собственные родители, или, в крайнем случае, деды и бабки.

– Знайте, – громко и отчетливо говорю я, и мои слова громом разносятся по крепости, где только что бушевала жестокая битва, – что я клянусь убить любого, кто скажет, что вы все вместе и по отдельности не равны мне, а я не равен вам. Я клянусь убить любого, кто попробует причинить вам даже малейшее зло, потому что вы – это я, а я – это вы, и вместе мы сила, а по отдельности мы ничто. Я клянусь в верности вам, и спрашиваю – готовы ли вы поклясться в ответ своей верностью мне и нашему общему дело борьбы со злом, в чем бы оно ни заключалось?

Пока я произносил слова клятвы, меч светился все сильнее и сильнее. Закончив говорить, я левой рукой взял край знамени и приложился губами к нагретому солнцем алому шелку.

Когда я это сделал, площадь на мгновение замерла, а потом взорвалась торжествующим ревом. Внутри же себя я чувствовал, что дело сделано и теперь нам пора заниматься куда более скучными и прозаическими делами вроде отправки на лечение раненых, уборки трупов и кормления голодных. А еще нас ждал Бахчисарай, где, как откормленный паук в середине паутины, сидел нынешний Крымский хан Газы II Гирей.

2 июля 1605 год Р.Х., день двадцать седьмой, полдень. Крым, Бахчисарай.

Бахчисарай… город-дворец, город-сад, главная ханская резиденция; именно туда уже больше ста лет стекались потоки награбленного добра со всех земель, до которых дотянулись жадные загребущие руки крымских Гиреев. Бахчисарай можно воспринимать и как элитную воровскую малину, расположенную в престижнейшем курортном месте, под «крышей» еще более именитого пахана, именуемого Оттоманской Портой. Но теперь вдруг прилетела птица Обломинго – и все смешалось в доме Гиреев. В небе над Бахчисараем, затмевая солнце, почти неподвижно завис огромный кремово-ржавый предмет, по своей форме напоминающий исполинский наконечник стрелы, длиной не меньше московитской путевой версты. Веяло от этой парящей под облаками штуки чем-то нехорошим и кровавым, но творящийся на земле хаос случился отнюдь не из-за нее.

Одновременно с появлением над Бахчисараем этого пугающего предмета в город с трех сторон* ворвались отряды прекрасно экипированной конницы, которые короткими автоматными очередями и одиночными выстрелами, а также взмахами палашей принялись наводить в нем страх и ужас за все прежние татарские проделки. Любой, кто поднимал против этих людей оружие, тут же становился трупом – и седобородый аксакал, схватившийся за кинжал и безусый мальчишка, потянувшийся к отцовскому трофейному пистолю, потому что лука ему еще не натянуть. Нападение было внезапным и застало обитателей ханской столицы, после сытного обеда нежившихся в тени садовых беседок, врасплох, потому что ни один даже самый быстрый гонец за шесть часов не мог успеть доскакать от Перекопа до Бахчисарая.

Примечание авторов: В Бахчисарай того времени вели три дороги: одна к старинной крепости Чуфут-Кале, одна к перевалам через горы в сторону побережья и одна вела к Перекопу и далее во внешний мир.

Огромные безжалостные пришелицы из Джаха́ннама, ничуть не похожие на обычных гурий, скачущие на рослых конях и стреляющие прямо с седла, наводили ужас на прославленных «героев» грабительских походов в Польшу, Литву, Малороссию, Валахию, на Русь и на Кавказ. Кто-то пытался сопротивляться, схватившись за оружие, и был убит при попытке сопротивления, как хан Газы II Гирей и некоторые его приближенные. Кто-то пытался бежать – и был убит, ибо окрестности Бахчисарая еще до начала операции были оцеплены спешенными уланскими эскадронами, которые как вы помните, помимо кавалерийской имели еще и егерскую подготовку. Остальные татары, понявшие, что и сопротивление, и бегство бесполезны, покорно подняли вверх свои руки и вышли на улицы сдаваться на милость победителя, дабы сохранить свои бесполезные жизни.

Авось Аллах смилостивится, думали они, и победители всего лишь потребуют за их головы не очень обременительный для хозяйства денежный выкуп, после чего татары смогут вернуться к своему прежнему разбойничьему ремеслу и примутся с удвоенной энергией возмещать средства, потраченные на спасение их жизней. Но татары предполагали, а Всевышний располагал. Капитан российской армии и Великий Артанский князь Серегин предполагал превратить Бахчисарай, да и весь Крым, в одну из своих главных баз – наподобие той, что была у него организована в мире Содома, и поэтому никакое татарское население в ближайших окрестностях города (источник возможных мятежей и измен), ему и на дух нужно не было. Слишком хорошо он помнил, как вели себя эти татары во время Крымской и Великой Отечественной войн, и с каким наслаждением служили врагам России. Нет уж, если Крымское ханство можно рассматривать как осевшее на землю и легализованное бандформирование, то и исход этого дела тоже будет вполне однозначным. В это время невиновных среди Крымских татар нет, и все они получат наказание в виде высылки в места весьма отдаленные, откуда ни им, ни их потомкам не будет возврата в этот исходный мир.

Такого восстания рабов, как в Перекопе в Бахчисарае, не было и в помине, скорее, было пассивное сопротивление, которое, как вязкая смола, тормозило любые действия хозяев. Да и обстановка была совсем другой; не было ожесточенного сражения, в котором одна армия насмерть резалась с другой, было всего лишь принуждение к капитуляции и подавление отдельных очагов сопротивления, которое заканчивалось почти сразу, и рабы просто не успевали распалиться. Во всех турецких крепостях на побережье все будет по-иному. И рабы там до предела злые, и турецкие гарнизоны непременно окажут войску Серегина ожесточенное сопротивление.

2 июля 1605 год Р.Х., день двадцать седьмой, ранний вечер. Крым, Бахчисарай.

Мэри Смитсон, в прошлом сержант армии США, а ныне начальник финансовой службы у капитана Серегина.

Да, жизнь становится лучше, жизнь становится интереснее. Когда меня вызвали в этот мир для оценки захваченной нашей корпорацией добычи, то я даже не предполагала, в какую пещеру Али-Бабы мне предстоит попасть. На глаз даже примерно невозможно оценить общий объем собранного здесь богатства; прежде чем я смогу дать ответ, предстоит все тщательно пересчитать, взвесить, а ювелирные изделия, которые не оцениваются на вес, тщательно оценить у нескольких независимых оценщиков, и только потом можно будет делать окончательные выводы. В любом случае, по нашим меркам это богатство просто огромно, ведь здесь, в Бахчисарае, копилось то, что хозяева этого гангстерского притона на протяжении сотни лет грабежом собирали с огромной территории. Но мы можем получить еще больше, если Серегин, как он уже говорил, соберется наведаться в местный Стамбул-Константинополь, владыки которого собрали в десять раз большую казну, чем бахчисарайские ханы, ибо грабили значительно больше разных земель.

Предыдущим владельцам этого добра оно больше не понадобится. Даже если кто-то из этого семейства и выжил, то он бредет сейчас пешком по пыльным дорогам к перешейкам, имея при себе только то, что можно унести на руках. Все остальное осталось в домах и досталось новым хозяевам, то есть нашей корпорации. Как оказалось, мне тоже, как и всем прочим руководителям с правом принятия самостоятельных решений, тоже положен такой маленький уютный домик с садом и услужливой грекоговорящей прислугой, которая называет меня Мэри-ханум и готова исполнить любые мои капризы. Ну, капризов у меня немного, жизнь и работа с Серегиным приучила меня к скромности и умеренности, поэтому мне достаточно крепкого кофе со взбитыми сливками по утрам и мягкой гостеприимной перины вечером.

Чтобы мне не было скучно, я попросила, чтобы со мной могли жить обе мои подруги, вместе с которыми мы попали к Серегину, и моя служанка-воспитанница Руби, которой теперь больше ничего не надо было делать, кроме того, чтобы носить за мной ридикюль с письменными принадлежностями, а когда я работаю с документами, то по мере необходимости подавать те или иные бумаги. Хорошо хоть, на контейнеровозе из иного мира нашлось все необходимое для нормальной офисной деятельности, а то пришлось бы мне писать очиненным гусиным пером на пергаменте. Там имелись даже персональные компьютеры того мира – примерно такие же с виду, какие у нас были лет двадцать назад, массивные, громоздкие с мониторами на электронно-лучевых трубках; но электричества* в нашем хозяйстве как не было так и нет, поэтому все это богатство пока пылится втуне.

Примечание авторов: * Мэри пока просто не в курсе, что, обосновавшись в Бахчисарае, Серегин в ближайшее время планировал, использовав масс-конвертер одного из идущих под списание легких шатлов, оборудовать там собственную электростанцию для повышения комфортности жизни, в связи с ограничением использования магических заклинаний в мирах с низким уровнем магии. Тем более что Бахчисарайского фонтана, который они планировали заселить еще одним отпрыском Духа Фонтана, пока нет, и артезианскую скважину под него требуется еще пробурить.

Я, конечно, очень привязалась к девочке, которая уже почти полгода является моей неотъемлемой тенью, но меня очень беспокоит то, что я никак не могу разговорить ее на тему ее прошлой жизни – в смысле, жизни до мира Подвалов и Тевтонбурга. В любом случае, она не может быть уроженкой мира, который Серегин называет миром Подвалов, потому что там нет ни одного государства или народа, население которого говорило бы по-английски. Более того, Анастасия, которая в прошлом была русской принцессой и произношение которой ставили лучшие учителя, говорит, что у девочки такой же акцент уроженки Новой Англии, как и у меня самой.

Но в то же время девочка не может быть и уроженкой нашего или близкого к нему мира, потому что ей незнакомы самые обычные вещи – вроде автомобилей, пассажирских самолетов, радио, телевидения и сотовых телефонов. Скорее всего, в ее мире сейчас идет девятнадцатый, если не восемнадцатый или даже семнадцатый век… А вдруг она не хочет говорить мне о своем происхождении только потому, что ее появление в мире Подвалов было связано с какой-то трагедией вроде истории Салемских* ведьм? Ведь, как говорит история Анастасии, если у нее есть магические способности, то Руби могла выпасть из своего мира в тот момент, когда ее жизни грозила ужасная опасность и у нее не было никакой надежды на спасение.

Историческая справка: * Охота на салемских ведьм – одна из самых знаменитых охот на ведьм в истории: судебный процесс, проходивший в новоанглийском городе Салем с февраля 1692 по май 1693 года. По обвинению в колдовстве 19 человек было повешено, один мужчина был раздавлен камнями и от 175 до 200 человек заключено в тюрьму (не менее пяти из них умерли).

И еще одна странность. Первоначально, только попав в наше общество, Руби до ужаса пугалась взрослых мужчин, даже милейшего мистера Антона, который и мухи не способен обидеть, и его товарища по несчастью мистера Пихоцки. Это был какой-то иррациональный страх, который девочка не изжила, даже проведя в нашем обществе девять месяцев и на практике убедившись в том, что наши мужчины не представляют для нее угрозы; и даже, более того, в случае необходимости будут защищать ее даже ценой своей жизни. А вот это плохо – это значит, что этот страх был буквально всосан ею вместе с молоком матери. В этом я убедилась, когда мы пришли в наш новый дом. Если к нашим мужчинам девочка немного привыкла, то здесь все началось по новой. Руби до дрожи в ногах боится даже старого привратника Деметриоса, самого, наверное, безопасного мужчину во всех мирах. И вообще, любые незнакомые мужчины вызывают у девочки такие приступы панического ужаса, что с этим надо что-то немедленно делать.

Во-первых – как опекун девочки, я беспокоюсь о том, что если эти странности не будут изжиты, то этот страх помешает Руби развиваться как нормальной уравновешенной девушке. Из-за него она не сможет завести себе симпатию среди лиц противоположного пола, а потом, как и положено любой нормальной женщине, выйти за своего избранника замуж и родить от него детей в законном браке.

Во-вторых – мне просто интересно, что это за мир был родиной Руби, раз уж она никому и ничего о нем не хочет рассказывать. Неужели там творится нечто настолько ужасное, что девочка боится упомянуть об этом хотя бы намеком. Да и боязнь взрослых мужчин, снова пышно расцветшая на новом месте, говорит о том, что, возможно, дела еще хуже, чем я предполагала раньше. Пока еще не случилось ничего страшного, надо брать Руби за руку и идти в бывший ханский дворец, где разместилась мисс Анна со своими gavrikami. Наверное, она не откажется помочь девочке, которую с новой силой начали мучить призраки прошлого… Сейчас делать это неудобно, лучше я отправлюсь к ней как-нибудь днем, пусть только меня немного отпустят служебные обязанности.

2 июля 1605 год Р.Х., день двадцать седьмой, поздний вечер. Крым, Бахчисарай.

Анна Сергеевна Струмилина. Маг разума и главная вытирательница сопливых носов.

Было уже поздно. Ханский дворец (точнее, его гарем), в котором меня поселили вместе с моими гавриками, еще не был оборудован ни магическим, ни электрическим освещением, и поэтому, когда на улице стало смеркаться, служанки повсюду зажгли масляные светильники, свисающие на цепях с потолка и расставленные на специальных полочках вдоль стен. Беленые стены и алебастровый потолок с фигурной лепниной сразу заиграли желтыми, розовыми и оранжевыми отсветами, а висящие вдоль этих стен и расстеленные на полу ковры приобрели глубокий и теплый оттенок. Захотелось лечь на мягкий диван, и, заложив под голову мягкие подушки, полностью расслабиться, время от времени потягивая мягкий душистый кальян…

Что это со мной, ведь я никогда не курила кальян, и вообще это ощущение кайфа*, которое только что на меня накатило, полностью противоречит мой активной и деятельной натуре. Или я действительно настолько заработалась, что мне понадобился отдых с полным расслаблением, и это изнуренный нервными переживаниями и каждочасной ответственностью мой организм в отчаянии взывает ко мне, чтобы я наконец дала ему отдых… Или это я улавливаю чувства и эмоции ханских жен и наложниц, которые еще несколько часов назад ходили по этим коврам, лежали на этом диване и затягивались кальяном, которого я так неожиданно возжаждала? А может, это было и то, и другое, и впечатавшиеся в обстановку гарема мысли и эмоции одалисок подтолкнули меня к таким странным мыслям?

Историческая справка: * Русское слово «кайф» произошло от арабского слова «кэйф» араб.كايف – «время приятного безделья». Согласно Корану, праведники, попадая в рай, постоянно находятся в состоянии кэйфа.

Впервые в русском языке слово «кайф» («кейф») официально зафиксировано в 1821 году. Именно в этом году О. И. Сенковский, рассказывая о своих путешествиях по Египту, объяснил, что такое «кейф»:

«Путешественники, бывшие на Востоке, знают, сколь многосложное значение имеет выражение „кейф“. Отогнав прочь все заботы и помышления, развалившись небрежно, пить кофе и курить табак называется „делать кейф“. В переводе это можно было бы назвать „наслаждаться успокоением“».

Кстати, интересно, куда делись предыдущие обитательницы этого места – жены и наложницы покойного хана Газы II Гирея, зрелого красавца и настоящего поэта, которому за вспыльчивость и неукротимость характера крымско-татарский народ дал прозвище «Буря». Не помогли пятидесятитрехлетнему хану ни его вспыльчивость, ни неукротимость, ни умение владеть кривой саблей. Против бойцовой лилитки, генетически оптимизированной для войны, к тому же прекрасно обученной и вооруженной, все это было ничто, и зарубленный хан еще до захода солнца упокоился в братской могиле вместе со всеми теми, кто, подобно ему, пытался оказать хоть малейшее сопротивление.

Насколько я помню, старшая и единственная на данный момент* законная жена хана, Гульнар-хатун**, собрала оставшихся ей верными служанок и вместе с ними отправилась по дороге в сторону Перекопа. Ведь там, в окрестностях села Ишунь, находится резиденция ее младшего сына Сефера, у которого женщина надеется найти помощь и поддержку.

Историческая справка: * в 1601 в Крыму был раскрыт заговор против Газы Гирея, заговорщиками оказались три самых старших сына, скорее всего, от самой старшей жены – Девлет, Махмуд и Шахин. Девлета ханским гвардейцам удалось ликвидировать на празднике Навруз, а Мехмед и Шахин бежали в Турцию. Наследниками Газы II Гирея стали следующие по старшинству сыновья Тохтамыш и Сефер, рожденные, вероятно, уже второй женой.

Ну не мог хан, убив одного своего сына и изгнав двух других, не развестись с их матерью, которую потом могли тоже убить. Разборки в полигамных мусульманских семьях, где родство по отцу воспринимается как юридическая фикция – это дело жестокое и враждебную сторону обычно зачищают до основания, не щадя ни женщин, ни малолетних детей, ведь вопрос стоит о власти и жизни, а не о чем-то еще.

Это подтвердилось после смерти Газы II Гирея, когда крымским ханом стал Тохтамыш, но ненадолго. Султан в Стамбуле решил по-своему – и Махмуд с Шахином убили своих младших братьев Тохтамыша и Сефера, и, скорее всего, заодно ликвидировали и их мать.

Отдельно надо отметить, что имена женщин (жен и матерей) никак не фигурировали в истории рода Гиреев, и только по таким вот комплотам между братьями можно было понять, что эта группа юношей – сыновья одной женщины, а вон та группа – рождена от другой и люто ненавидит первую.

** хатун – титул, обозначающий законную супругу или мать правящего монарха.

Но кроме законных жен, которых редко когда было больше двух-трех, гарем должен быть полон наложницами, рабынями и прочими служанками. Мне отчего-то захотелось поговорить с кем-то из этих женщин, узнать, какова на самом деле была эта знаменитая гаремная жизнь, и довольны ли они случившимися с ними переменами. Я щелкнула пальцами – и передо мной возникла совсем юная черкешенка по имени Зейнаб. Я пока не поняла, кем она была раньше – служанкой или наложницей – но сейчас она все время находилась поблизости от наших комнат, готовая выполнить любое мое распоряжение.

– Анна-хатун изволит чего-то пожелать? – склонилась она передо мной в низком поклоне.

– Изволит, – ответила я, хлопнув ладонью по мягким подушкам дивана, – садись со мной рядом и давай поговорим.

Зейнаб сделала шаг назад и прижала руки к маленькой груди.

– Я должна сесть в присутствии госпожи? – испуганно спросила девочка, которой на глаз было не больше четырнадцати-пятнадцати лет. Ей бы еще в куклы играть, да с мальчиками записками перекидываться, а не быть обитательницей ханского гарема…

– Садись, садись, – подтвердила я, – и ничего не бойся, потому что теперь обычаи и порядки несколько поменялись. Мне неудобно будет разговаривать с тобой, когда я сижу, а ты стоишь. Или, может, ты прикажешь встать мне самой?

– Да нет, что вы, Анна-хатун, – простодушно ответила Зейнаб, осторожно опускаясь своими узким задиком на самый краешек дивана, подальше от меня, – если вам будет так удобно, то я сяду…

– Ну вот и хорошо, Зейнаб, – произнесла я, ободряюще улыбнувшись девушке, – ты умная и послушная девочка. А теперь давай поговорим. Скажи, кем ты была раньше в этом дворце – наложницей или служанкой?

– Наложницей, госпожа, – потупила взгляд моя юная собеседница, – меня захватили в плен* не так давно, и почти сразу подарили господину. Правда, он приходил ко мне всего один раз, после чего сказал, что я слишком худа и молода для него, и что он лучше уступит меня своему младшему сыну, чтобы мальчик по ночам не занимался харамом**. Только это было совсем недавно*** и я пока еще была не готова покинуть этот дом.

Историческая справка:

* наложницей в исламе может стать только женщина, взятая в плен на войне. Дальнейшие акты купли-продажи, дарения, обмена и прочее не меняют ее статуса.

** Харам, хара́мный (араб. حرام) – в шариате – запретные действия. Противоположностью харамного является халяльное. В данном случае под харамом имеется в виду мастурбация.

*** при передаче наложницы от одного владельца к другому – если предыдущий хозяин брал наложницу в постель – по нормам шариата, должен пройти один менструальный цикл или же полный календарный месяц, необходимый для ее очищения, прежде чем это же будет позволено и ее новому хозяину.

– Понятно, Зейнаб, – кивнула я и спросила, – а теперь скажи, какой она была – твоя жизнь наложницы в ханском гареме?

– Ну как вам сказать, госпожа, – пожала плечами Зейнаб, устраиваясь на диване поудобнее, – тут я была сыта, красиво одета и обута, не мерзла и не утруждала себя тяжелой работой. С другой стороны, всем было все равно, чего я хочу, а чего не хочу, будто я какая-то вещь. Гульнар-хатун тоже не очень меня любила и все время наговаривала на меня господину… И вот, когда пришли ваши и спросили, хочу я уйти или остаться, то я осталась, несмотря на то, что прежде собиралась уходить куда глаза глядят. А все из-за того, что впервые да длительное время хоть кто-то поинтересовался тем, чего я хочу…

– Все правильно, Зейнаб, – подтвердила я, – пока ты с нами, тебя никто ни к чему не посмеет принуждать, потому что ты больше не рабыня. Разумеется, есть так называемые должностные обязанности, которые тебе необходимо будет выполнять и за которые ты будешь получать заработную плату по десять дирхемов в месяц и социальный пакет…

– Десять дирхемов в месяц – это хорошо, – согласилась Зейнаб, явно повеселевшая, – только вот, Анна-хатун, скажите, что такое этот социальный пакет и что в него можно положить?

– А положить в него можно много, – сказала я, – для начала ты будешь жить здесь во дворце, как и раньше, и есть ту же еду в таком же количестве, но за это, несмотря на твой статус свободной, с тебя не возьмут и самой мелкой медной монетки. Потом мы также бесплатно будем учить тебя всему тому, чему ты сама захочешь учиться, потому что работа горничной – это еще не вершина карьеры для такой молодой и умной девушки, как ты. А если ты заболеешь, то тебя будут бесплатно лечить очень хорошие врачи…

– Хватит, Анна-Хатун, – с грустным вздохом сказала девушка, опустив голову, – все, что вы уже сказали, и так звучит как волшебная сказка, не разрушайте ее очарования повторением обычных грубых слов… А я, с вашего позволения пойду, мне еще надо, как вы выразились, выполнять свои должностные обязанности.

Часть 27

5 июля 1605 год Р.Х., день тридцатый, полдень. Крым, Бахчисарай.

Капитан Серегин Сергей Сергеевич, Великий князь Артанский.

Трое суток, не вылезая из седла, мы пахали свою пашню, принуждая Крым к покорности. По счастью, кормящиеся с острия копья* крымские татары, которые поголовно подлежали депортации за перешеек, составляли около четверти всего крымского населения, чуть больше ста двадцати тысяч человек. Остальное коренное население составляли пережитки Византийской империи – то есть армяне, греки и разные там крымские готы, которые, будучи христианами, по вероисповеданию увидели-таки в нас освободителей, а не завоевателей. Было их всех вместе около ста пятидесяти тысяч, но полагаться на них я бы не стал. Пережитки – они и есть пережитки, и их боеспособность, как и лояльность, находилась на отметке, близкой к нулю. В силу этого и я не требовал от них ничего, кроме как заниматься своими обычными делами, соблюдать законы (главным из которых был запрет на владение рабами) и регулярно платить налоги.

Примечание автора: * кормящиеся с острия копья – значит, имеющие основным родом занятий войну и военный грабеж.

А в Кафе (Феодосии), Судаке, Карасу-базаре (Белогорске), Гезлеве (Евпатории) и самом Бахчисарае некоторые армянские и греческие купцы активно занимались нечестивым ремеслом работорговли, вполне на равных конкурируя в этом бизнесе с турками и евреями. И после захвата этих достойных городов висели они в пеньковых петлях, сушась на солнышке, тоже рядышком, ибо законы у меня одни на всех и исключения по национальному и религиозному признаку я ни для кого делать не собираюсь. Если сказано, что за порабощение людей и торговлю рабами виновному положена смертная казнь через повешение, так значит, его и вздернут суровой рукой, невзирая на все прочие обстоятельства.

Но, по счастью для меня, население Крыма отнюдь не исчерпывалось этими двумя коренными национальными группами. Самую большую часть людей, проживающих сейчас в Крыму (чуть меньше половины всего населения), как раз и составляли рабы-полоняники самого разнообразного происхождения, большинством из которых в настоящий момент были… поляки, за ними следовали австрийские немцы, кроаты (хорваты), чехи, малороссы и литвины, а подданные московского царя находились в этом перечне на одном из последних мест.

Дело в том, что последний поход на земли московского царства крымские татары совершали десять лет назад, кончился он для них большим разгромом, и сам хан Газы II Гирей едва ушел от преследования, получив в бою тяжелые ранения. Уж очень хорошо наладил охрану и оборону южных рубежей Руси покойный Борис Годунов, в те времена, когда еще был правителем при царе-богомольце Федоре Иоанновиче. С тех пор крымские татары и ногайцы лазили на Русь исключительно мелкими группами, и исключительно по собственной инициативе, понемногу ощипывая окраины. Большой беде на Руси предстояло случиться в самый разгар Смуты; но теперь все пойдет совсем иначе. Вместо этого последние десять лет крымские татары и ногаи вместе с турками атаковали южные пределы Австрийской империи и Польши, оставив пока Русь в покое. И нельзя было найти ни одного знатного дома в Стамбуле и иных крупных городах Турции, в гареме которого не было бы белокожих, светловолосых рабынь-наложниц, особо ценимых за свою нежность и красоту, а галеры турецкого флота были переполнены здоровыми сильными гребцами родом из Европы.

Такое большое количество рабов в Крыму объяснялось двумя обстоятельствами. Первым из них было то, что, с одной стороны, татары не желали заниматься физическим трудом, а с другой стороны, они не испытывали недостатка в пленниках. Второе заключалось в том, что из Крыма крайне тяжело убежать. Единственный перешеек, связывающий этот полуостров с материком, узок и перекрыт крепостью, а для побега по морю требуется содействие местного населения; а его вы не дождетесь даже от православных греков, ибо за голову каждого пойманного беглеца им положена награда.

В тех местах, в которых стояли гарнизоны из турецких янычар – то есть в Керчи, Еникале, Кафе, Судаке, Балаклаве и Гезлеве – нам не удалось избежать пусть и краткосрочного, но крайне ожесточенного сопротивления. Этих головорезов не смущало даже то, что наши воительницы внезапно оказывались прямо внутри крепостных стен, и только лилитки-ветеранши, не уступающие туркам в свирепости, и плотный пулеметный огонь могли переломить – и переламывали – ситуацию в нашу пользу. Татары – те, наоборот, поняв, что против них играют профессионалы из высшей лиги, а заклинание защитного ветра отклоняет все их пущенные издали стрелы, начинали избегать схваток, не желая класть свои головы без шансов на победу. Но и для татарских отрядов игры в кошки-мышки с уланскими эскадронами не могли закончиться ничем, кроме тактического тупика и полного разгрома и уничтожения.

В Керчи, Кафе, Балаклаве и Гезлеве, где на якорных стоянках нашим вторжением были застигнуты врасплох турецкие военные галеры, полыхнули восстания гребцов-рабов, которые после применения совсем невинного заклинания Освобожденного Железа, ударили в спину своим вчерашним хозяевам и угнетателям. Резня была страшная – даже без подстегивания этих людей боевой магией, ибо у них наболело. Из турецких матросов и офицеров на этих галерах живым не мог уйти никто; гребцы вооружались трофейным оружием и с яростным ревом врывались в порт, круша все подряд и убивая всех встречных, которые хоть немного были похожи на турок или татар. А им навстречу из города в порт, преследуя бегущих хозяев, рвались такие же озверелые, потерявшие человеческий облик люди, которых турки и местные татары использовали в качестве рабочей силы в различных городских учреждениях и частных домах. И все это происходило в тот момент, когда мои воительницы в городских цитаделях мечами и пулеметным огнем под корень вырубали янычарские гарнизоны.

Как правило, после таких схваток Призыв собирал себе обильную жатву среди людей, в одной руке сжимавших отобранное у врага окровавленное оружие, а другой рукой обнимающих за талию какую-нибудь первую попавшуюся красавицу-девицу. И неважно, была та девица освобожденной наложницей-полонянкой или честной дочерью-вдовой какого-нибудь турка, татарина, армянина или грека. Плевать! Главное, что эти люди, потрясая оружием, кричали мне «Любо», или «Хох», а потом, становясь на одно колено, не задумываясь, клали к моим ногам свои ятаганы и абордажные сабли. Сказать честно, это был не самый лучший вариант для войсковой вербовки: безземельная польская шляхта, пленные германские наемники, запорожские реестровые казаки, служилые московские люди и боевые холопы. За исключением двух последних категорий – народ сей буйный, необузданный и горячий, но это были настоящие воины, и этим все сказано. Ибо те, кто, расковавшись, постарались затеряться в стороне от схватки, ни при каких условиях не приходили ко мне предложить свою службу и верность.

Но Призыв Призывом, а ведь эту массу (на весь Крым таких буйных и боеспособных полонян набралось больше двадцати тысяч) надо было как-то структурировать и организовать, назначить командиров и инструкторов и приступить к обучению. Вот тут-то и пригодились Велизарий и Михаил Скопин-Шуйский. После длительного мозголомного совещания мы решили расформировать две уже сформированных мною пехотные дивизии и заново сформировать сорокатысячный пехотный корпус. При этом в линейных ротах должны быть равномерно перемешаны бойцовые и прочие лилитки, дикие амазонки, тевтоны, рекруты мира Славян, мира Батыя и этого мира Смуты, а также ветеранши былых сражений и новобранцы, еще ни разу не бывшие с нами в регулярном деле. Сделано так было ради того, чтобы ветераны, а самое главное ветеранши, смогли бы равномерно передавать свой опыт новичкам, а также для облегчения общения между воителями и воительницами.

Все равно же и те и другие будут сигать на свидания через забор – так лучше сделать этот процесс контролируемым и управляемым. Ох уж эти суровые лилитки и дерзкие амазонки и стоящие напротив них, подкручивающие ус, бравые шляхтичи, лихие козаки и брутальные герры, не комплексующие перед бойцовыми лилитками потому, что во время оно они сами служили за двойную плату, оттого что могли орудовать на поле боя тяжелым двуручным мечом. Наши земляки на их фоне совсем не смотрятся, но я знаю своих Верных и уверен, что, полюбовавшись на яркую мишуру, они по большей части выберут все же настоящих мужчин, пусть даже и невзрачных, но зато надежных.

Командиром этого корпуса пока был назначен Велизарий, а его заместителем и помощником я сделал Михаила Скопина-Шуйского. Все же тот был хоть и военным гением, но совсем молодым человеком без всякого боевого опыта, и квалифицированное руководство повредить ему никак не могло. Потом я планировал его повысить, только пока не мог понять, куда. Этот молодой человек явно обладал такими же способностями, как и чуть более юный Александр Ярославич (в нашем мире Невский), и использовать его в качестве банального комдива, комкора или даже командарма мне казалось до предела глупым и нерациональным.

Все разрешилось само собой, когда после того совещания ко мне подошел царевич Федор Борисович в сопровождении митрополита Гермогена, и, краснея и заикаясь, попросил освободить его от обязанности когда-нибудь в будущем занять на Москве царский трон. Митрополит же пояснил, что вьюнош Федор не чувствует в себе к царской стезе ни призвания, ни таланта, и с большей охотой пойдет по научной или церковной линии, что на Руси начала семнадцатого века почти одно и тоже. Мол, он, Гермоген, отговаривал парня, как мог, но тот был упорен и стоял на своем. Вот что значит отстранить от ребенка деспотичную и честолюбивую мамашу, которая требовала, чтобы он совершал то, что противно его натуре.

Но был тут один нюанс – для того чтобы отречение Федора Годунова стало окончательным и бесповоротным, он должен принять монашеский постриг, а значит, как бы умереть для всего мирского, получив при этом новое имя. Однако не рановато ли записывать Федю в монахи? Насколько я знаю, он без всякой посторонней помощи свел знакомство с рязанской княжной Ефросиньей – и теперь два одиночества изливали друг другу свои сердечные истории. У парня была тираническая и честолюбивая мама, у девушки такая же бабушка, после чего вполне ожидаемо прозвучало: «Ах, мой милый, у нас с тобой так много общего!». Тем более, что и русский язык с 1238-го по 1605-й год изменился не так уж сильно, и взаимопониманию молодых людей ничего не мешало. У парочки, понимаешь, лубофф, конфетно-букетный период – и тут Федя, понимаешь, собирается уйти в монастырь. Непорядок!

Но, помимо личной трагедии двух юных сердец, при таком развитии событий царский престол опять оказывается без законного наследника, а значит, с политической точки зрения, мы снова имеем ту же позицию, что и до спасения семьи Годуновых из-под расправы. Федор-монах – это также плохо для Руси, как и Федор-покойник; и эту мысль я попытался донести до молодого царевича и его наставника. И тут оказалось, что эти двое (я имею в виду Федора Годунова с митрополитом Гермогеном) придумали такое, что мне и на голову не налезает. Точнее, всего заговорщиков было четверо, но царевна Ксения и та самая княжна Ефросинья, как легкомысленные особы женского пола, которым не положено заниматься государственными делами, оставались в тени.

Если говорить вкратце, то на роль оптимального будущего царя эта команда «назначила» Михаила Скопина-Шуйского. А что – парень молод, харизматичен, и к тому же является весьма талантливым полководцем. И что самое главное – по нему насмерть сохнет царевна Ксения Годунова. Замуж, замуж и только замуж. Царевич Федор, в свою очередь, отнюдь не стремится в местный монастырь, а влюбленная в него княжна Ефросинья не торопится его туда спровадить. Эти двое мечтают пожениться и вместе с нами уйти в верхние миры. Федя хочет учиться, учиться и еще раз учиться, а княжна Ефросинья желает посмотреть другие миры и новых людей, а также показать им себя во всей красе. Брак при таких различных стремлениях не может быть прочным, но мне почему-то кажется, что у этих двоих имеет место отнюдь не стремление создать новую семью, а банальное желание уйти из-под гиперопеки взрослых, доказав им свою зрелость и значимость. Княжна Ефросинья, вон, благодаря нам, уже ушла от этого дела; а теперь совершенно той же свободы хочет и царевич Федор.

Царь, становясь царем, при этом еще и становится рабом – рабом церемониальных условностей, рабом политического расчета, рабом свой страны, наконец. А слабый царь – это раб вдвойне, ибо не он будет решать, насколько требуется соблюдать условности, не он будет производить политические расчеты, и не он будет решать, что стране нужно, а что нет. Сильный харизматичный царь, опирающийся на поддержку людей дела, свободен в своих решениях и поступках – достаточно вспомнить обоих Иванов Васильевичей, Петра и Екатерину Великих. Но Федор заранее знает, что сильным царем ему никогда не стать, и это его страшит. Пусть митрополит Гермоген, подобно кардиналу Ришелье, помогает ему править и дает советы, но в таком случае Федора всю жизнь будет грызть ощущение своей вторичности, и к тому же милейшая Ефросинья не хочет оставаться жить в этом захолустье (которое мало чем лучше ее родины), а желает подниматься все выше и выше. Пока не остановят.

Вот и все, осталось только уговорить Михаила Скопина-Шуйского, во-первых, жениться на девице, которая старше его на четыре года, во-вторых – занять престол, от которого он в нашей реальности бегал как от огня. Но уговаривать его будет патриарх Иов с митрополитом Гермогеном, и дай Бог, чтобы у них все получилось. Только хотелось бы посмотреть на тот вид, какой будет у Скопина-Шуйского, когда ему на полном серьезе предложат корону российской империи – или, точнее, шапку Мономаха – и невесту немного не первой свежести в придачу. Но как раз молодость невесты – дело наживное, Лилия говорит, что с этой задачей она справится за один сеанс. Только вот даже в случае успеха переговоров объявлять о смене кандидата в цари народу пока рановато. Сейчас Федора Годунова народ готов принять как наименьшее зло, при этом, скорее всего, ему будут поминать и убиенного царевича, и Великий Голод, и все-все-все, что делал его папенька за свою длинную жизнь (ведь еще были какие-то «подвиги» в опричном войске, сведения о которых история до нас не донесла за ненадобностью).

С другой стороны, Михаил Скопин-Шуйский – кандидат чистый, не затронутый никакими скандалами. Надо бы еще дать ему возможность отличиться на поле боя, проявить полководческие и организаторские таланты, отражая польского неприятеля – и тогда народ воспримет его кандидатуру на царский трон с радостью и ликованием.

7 июля 1605 год Р.Х., день тридцать второй, Крым, Бахчисарай.

Анна Сергеевна Струмилина. Маг разума и главная вытирательница сопливых носов.

Сегодня утром Мэри привела ко мне свою служанку-воспитаницу Руби. Девочка, которая, как и Мэри, оказалась по происхождению англоязычной, не захотела покидать свою спасительницу, вытащившую ее с Тевтонбургского социального дна. Мы несколько раз проверяли, как Мэри обращается с девочкой, но каждый раз убеждались, что взаимоотношения между ними близки к англосаксонской норме и построены по схеме «богатая тетя vs бедная племянница». Конечно, Мэри вела себя по отношению к девочке немного суховато, но не стоило ожидать от типичной белой американки-янки русской сердечности или африканской пылкости. Ее подруги-южанки, к примеру, ведут себя значительно ближе к нашим стереотипам о «правильном» поведении. Но, в любом случае, Мэри заботится о девочке, обучает ее грамоте и хорошим манерам, а также всячески демонстрирует, что если уж ей поручили опекать сироту, то делать она это будет ответственно, обращая внимание на любую мелочь.

Итак, у девочки после перехода в этот мир неожиданно прорезалась андрофобия, то есть боязнь взрослых мужчин. Поправка – взрослых незнакомых мужчин, потому что тот круг лиц мужского пола, с которым она контактировала в заброшенном городе мира Содома, был ей давно привычен и уже не вызывал испуга, а во время поездок она все время находилась рядом с Мэри и чувствовала ее защиту. Но все равно во всем этом чувствовалось что-то настолько странное и в тоже время угрожающее, что я в какой-то момент даже хотела отказаться от сканирования. Но потом передумала. В конце концов, девочке нужно было помочь избавиться от ее страхов, и если я встречу внутри нее таких демонов, которых не смогу одолеть сама, то мне помогут, как это было уже не раз, ведь я – часть очень большой команды, которая даже больше, чем наша управляющая пятерка. Нет делать дело надо, и как можно скорее, потому что какие бы страхи девочку ни мучили, я обязана с ними справиться.

Работать с Руби было тяжело. По какой-то причине Мэри не обратилась к Димке, чтобы он «установил» Руби нормальный русский язык, поэтому на великом и могучем девочка могла общаться только через «твоя моя не понимай». Вот тут и пригодился мой английский, который, правда, был не совершенен.

Проникнувшись ко мне доверием, моя пациентка сразу сняла свои сандалии, стянула с ног пыльные носки (а чего вы хотели от июля в Крыму, когда асфальт еще не придуман) и, скинув платье, вытянулась на диванчике в одних трусиках, как по стойке смирно – тело напряжено, голова запрокинута, глаза широко открыты и руки по швам.

Так не годится. Пациентка перед сеансом должна расслабиться а не напрягаться, как будто ее сейчас будут резать… Эта мысль отозвалась во мне каким-то болезненным эхом, уж слишком сильно поза Руби напоминала то, как лежат трупы в морге на своих столах, да и платье я ее снимать не просила. Явно это был рефлекс на медицинский осмотр родом из каких-то прежних ее времен.

– Спокойно, девочка, – сказала я, стараясь говорить проникновенно и ласково, – больно не будет, так что расслабься. Я всего лишь хочу посмотреть, какие проблемы тебя мучают, а потом постараюсь тебе помочь…

– Не надо, мисс Анна, – тихо сказала Руби, приподняв голову, глядя на меня совсем не по-детски – так, что мурашки поползли по моей спине, – пожалуйста, не смотрите внутрь меня, я справлюсь с этим сама, честное слово… Пока вы сами туда не войдете, ОНИ не смогут вам повредить. Поверьте, это очень страшные люди, и, один раз вас увидев, они уже никогда не оставят вас в покое…

Последние слова она произносила умоляющим шепотом, ее зрачки при этом расширялись, а тело била легкая дрожь.

Мне бы послушаться этого предупреждения – не в том смысле, что отказаться от обследования, а в том, чтобы заранее активировать связи «пятерки» и пустить вперед себя военных профессионалов Кобру с Сергей Сергеевичем, обученных лицом к лицу встречать злобного и опасного врага… Вместо того я легкомысленно мотнула головой и вперилась взглядом в зрачки девочки. Тело ее выгнулось, как при ударе электротоком (чего, в принципе, не должно было случиться) – и я, потеряв точку опоры, неожиданно буквально провалилась внутрь Руби.

Там стояла зябкая полутьма. В помещении, похожем на огромный сарай, были плотно установлены трехъярусные нары, освещаемые висящими под самым потолком тусклыми лампами типа «летучая мышь». В щелястые стены задувал холодный ветер, а на нарах, укрывшись тонкими одеялами-дерюжками, ворочались в беспокойном сне коротко стриженые девочки – ровесницы моих гавриков и самой Руби. Было холодно – градусов, наверное, двенадцать – но единственной одежкой, какая висела на деревянных шпиньках-вешалках в изголовье нар, были грубые холщовые платья в широкую серо-черную полоску, примерно как у узников нацистских концлагерей.

Кроме того, я знала, что где-то в конце барака, у самых дверей, на грубом деревянном табурете дремлет мужчина-надзиратель, одетый плотные черные суконные брюки и куртку, грубые ботинки и черную же, надвинутую на глаза шляпу, из-под которой торчит метлообразная неухоженная борода пегого цвета. Чресла надзирателя опоясывает широкий кожаный пояс, с одной стороны которого висят ножны с большим ножом, а с другой стороны – кобура с большим револьвером, как у ковбоев из американских вестернов.

Из-за смешения различных стилей во всем этом было нечто напоминающее нацистский концлагерь, но только организованный в девятнадцатом веке какой-то радикальной протестантской сектой, которых там было хоть пруд пруди. Тот бородатый мужик в черном был как раз из той Америки, ставшей землей обетованной для всякого рода радикальных сектантов, бежавших из Европы от преследований своих правительств. Или это было раньше девятнадцатого века? Я не помню, плохо учила историю в школе.

Полупрозрачное мерцающее Эго Руби появилось рядом, взяв меня за левую руку.

– Вот так мы живем, мисс Анна, – сказало оно со вздохом, – холодно, голодно, и к тому же за малейшую провинность нас бьют плетью…

– Вы все совершили какие-то преступления? – спросила я, содрогнувшись от ужаса всем телом.

– Да, – тихо ответило Эго, – вся наша вина лишь в том, что мы родились девочками. Вот эти в черном, называющие себя воинами света, говорят, что мы, женщины, от природы грешны, и вообще являемся животными, не угодными Всевышнему, поэтому с нами надо обращаться как со скотом. Лучших отбирают на племя, а остальных изнуряют тяжелыми работами или забивают на мясо…

– Откуда ты это знаешь?

– Знаю. Потому что в тот мир, который вы называете миром Подвалов, мне удалось сбежать прямо из-под ножа. Я думала, что сейчас вот-вот умру, как вдруг очутилась в поле под проливным дождем, а город поблизости оказался Тевтонбургом. Вот, мисс Анна, смотрите.

Все вокруг нас на мгновение мигнуло – и я увидела, что теперь мы находимся в подпрыгивающем и раскачивающемся железнодорожном вагоне, похожем на наш плацкартный, битком набитом девочками в полосатых платьях, сидящих на узких деревянных скамейках. Через маленькие зарешеченные окошки, расположенные под самым потолком в вагон попадал такой жиденький серый свет, какой бывает в облачную погоду. На лицах девочек лежал отпечаток безнадежной тоски и обреченности; некоторые плакали, другие сидели с плотно сжатыми губами, вцепившись пальцами в деревянные скамейки. Не знаю почему, но сердце мое зашлось в приступе жалости…

– Всех тех девочек, – сказало Эго, – которые недостаточно красивы для того, чтобы стать наложницами, и недостаточно сильны, чтобы заниматься тяжелым трудом на плантациях, в четырнадцатилетнем возрасте отправляют на убой. Все те мои подруги-товарки, которых вы сейчас видите, были забиты, разделаны и съедены больше года назад…

– Какой ужас! – выдохнула я, и тут же очутилась в большом, длинном как кишка, помещении, в одном конце которого бородатые мужчины в черной одежде и широких кожаных мясницких фартуках заставляли девочек снимать платья, потом брили наголо, мыли из шланга, после чего, оглушив ударом дубинки, подвешивали за ноги к потолку и, дождавшись когда девочка придет в себя и начнет дергаться, перерезали ей глотку. Было видно, что эта работа им нравится, и что делают они ее с удовольствием.

С криком: «Не смей, гадина!» – я вцепилась в вооруженную окровавленным ножом руку мясника.

Наверное, я зря так поступила, ведь Эго Руби предупреждало меня, что все эти девочки давно мертвы, а я всего лишь смотрю запись ее воспоминаний, сделанную больше года назад. А может, и не зря, потому что иначе мне никогда не удалось бы излечить Руби от смертного ужаса, впечатавшегося в нее в этой комнате. В любом случае меня наконец-то заметили, ведь до того, как я попыталась вмешаться в события, глаза мясников невидяще и равнодушно смотрели сквозь меня, не замечая моего присутствия.

– Дикая баба!!! – истошным голосом завопил мясник, после чего, перехватил нож левой рукой, нанес мне им удар прямо в живот. Я попыталась увернуться, всем весом повиснув на его правой руке и проклиная свою импульсивность, но лезвие все же чиркнуло по моему боку, заливая одежду потоками крови. Я почувствовала адскую боль, силы начали меня оставлять, и я поняла, что следующий его удар меня добьет… Но тут в моих ушах прозвучал чистый и ясный сигнал горна, призывающий к атаке – и рядом со мной вдруг образовался капитан Серегин, почему-то в полном боевом прикиде спецназовца-штурмовика из мира Елизаветы Дмитриевны. Одной рукой он завернул мяснику руку с ножом за спину, чтобы тот больше не мог меня ударить, а другой, небрежно зацепив бородача пальцами за подбородок, с треском развернул ему голову на сто восемьдесят градусов, свернув шею как какому-нибудь куренку. На это ему потребовалось не более двух-трех секунд.

Но мы были в этом помещении не одни. И если девочки, которых готовили для того, чтобы жестоко убить, куда-то исчезли, то остальной персонал этой человеческой бойни уже бежал к нам, тяжело топая своими грубыми башмаками и доставая на ходу свои ножи. Было этих бородатых мужиков в черной одежде, в кожаных забрызганных кровью фартуках, человек двадцать. Но в такие места Серегин никогда не ходит в одиночку. Когда тот тип, который ранил меня ножом, осел на пол со сломанной шеей, по обе стороны от меня начали появляться амазонки из роты первого призыва, вооруженные и экипированные также, как и в тот раз, когда они вместе с Серегиным ходили воевать херра Тойфеля. В этот момент ноги мои подкосились от слабости, и кто-то очень вовремя подхватил меня на руки. Конечно же, это был мой милый Виктор, который тоже присутствовал здесь.

Последнее, что я помню – это убийственный свинцовый шквал, который амазонки обрушили на мясников, а также радостно подпрыгивающее Эго Руби, кричащее: «Так их, гадов, так, так, так!».

Очнулась я у себя в постели с сидящей прямо поверх одеяла обеспокоенной Белочкой и собравшимися вокруг людьми, ставшими за последний год стали моими лучшими друзьями и верными товарищами. Тут были Серегин, Ника-Кобра, Анастасия, отец Александр, Зул бин Шаб, капитан Коломийцев, Лилия, Мэри, Руби, мои гаврики (причем не только те, с которыми я начала это путешествие, но и присоединившиеся позже Тел, Сул, Ув, Асаль и рязанские княжны), а также много другого народа, многих из которых я знала лишь мельком, но которые хорошо знали и ценили меня саму. Пришла даже находящаяся на сносях и в силу того едва передвигающаяся Елизавета Дмитриевна – для нее возле моей кровати поставили глубокое мягкое кресло.

– Мы так беспокоились, так беспокоились, – затараторила Белочка.

– Хорошо все, что хорошо кончается, – сказал Серегин, – но в следующий раз, Птица, я попрошу вас не лезть без спроса в такие места. Для того, чтобы останавливать мерзавцев вроде того бородатого убийцы, существуют профессионалы вроде меня.

– Да, – подтвердила Ника-Кобра, – ты зря так рисковала. Если бы мы пошли туда все вместе, то ты бы сейчас оставалась целехонькой.

– Милая, – сказал капитан Коломийцев, – Кобра и Батя правы на все сто процентов. Ты зря рисковала своей жизнью, в одиночку отправившись в этот ад. Ты же не одна, и стоило тебе сказать хоть слово, то мы бы все встали как один.

– Спасибо вам, мисс Анна, – Руби молитвенно сложила на груди руки, – вы сделали для меня так много… Теперь я знаю, что большинство мужчин не негодяи, а хорошие честные люди, как мистер Серегин.

– Спасибо вам, мисс Анна, – сказала Мэри, – вы помогли моей девочке, и я у вас в долгу. Только сейчас, когда я узнала, какая тяжелая у нее была судьба, я поняла, что полюбила ее как свою младшую сестру. Надеюсь, что мистер Серегин найдет тот мир и вдребезги разнесет тех мерзавцев, которые решили, что им позволены любые мерзости, раз они прикрываются Христовым именем.

– К сожалению это невозможно, Мэри, – гулким басом произнес отец Александр, – мир инферно, из которого происходит Руби, лежит в стороне в стороне от магистрального пути, по которому вы идете наверх. Кроме всего прочего, у Серегина пока нет возможностей проводить операции планетарного масштаба. Его специализация – точечные акции, когда значительную часть работы делают хроноаборигены, а в данном случае для излечения того мира от Скверны нужны ресурсы нескольких мощных, технологически развитых и ментально здоровых цивилизаций. Пока не буду говорить вам много лишнего, но берегите девочку, поскольку она является ключом, дающим возможность проникнуть в тот мир.

Но как так могло получиться, – спросил Серегин, догадываясь, что сейчас с ними разговаривает сам Небесный Отец, – что целый мир, насколько я понимаю, из Главной последовательности, оказался отдан во власть Скверны?

– В моих масштабах все произошло почти мгновенно, – пожал плечами аватар бога-Отца, – все было нормально, а десять лет спустя по их времени я узнал, что тот мир самоизолировался, и доступ в него оказался закрыт для всех, даже для меня. Поэтому еще раз говорю – берегите Руби. Когда вы встретите людей, у которых будут и ресурсы, и желание для проведения операции по спасению целого мира, только она сможет помочь им и вам сломать защитные барьеры, которыми огородился тот мир.

– У моего императора, – сказала Елизавета Дмитриевна, – на такую операцию хватит и ресурсов, и решимости. Негоже оставлять людей в беде, если ты можешь им помочь. Однажды пришельцы из другого мира, которых мы называем Старшими братьями, помогли нам, и теперь мы сами готовы, превративших в старших братьев, помогать другим.

– Тихо, – сказала Лилия, ради такого случая напялившая на себя докторский прикид, – Анна Сергеевна серьезно ранена, ей плохо, а вы затеяли тут разговоры о политике. А ну марш все отсюда. И ты, дядюшка, тоже, больной нужен покой, и только покой.

– Ладно, – поднял вверх обе руки отец Александр, – я удаляюсь и забираю с собой всех остальных, а нашей раненой желаю скорейшего выздоровления, благословляя ее на долгую и счастливую жизнь. Она это заслужила.

– Лилия, – тихим голосом умирающего лебедя спросила я, – а как так получилось, что я получила рану, ведь мое тело оставалось здесь и не путешествовало в другие миры?

– Все просто, Анна, – опустила глаза Лилия, – ты так сильно переживала все происходящее внутри сознания Руби, связанной с тем миром, что после мнимого удара ножом по твоей энергооболочке на твоем теле образовался полноценный стигмат, который мне еще потребуется залечивать. С одной стороны, вроде бы ничего страшного, ведь стигмат – это не рана от настоящего ножа, и внутрь твоего организма не могло попасть никакой заразы, какая обычно бывает на подобного рода предметах. С другой стороны, все механические повреждения при этом были настоящими, а у меня еще возникли затруднения с лечением из-за очень низкого магического фона в этом мире. Но я все равно сделала все, что могла, и теперь могу уверить, что ты скоро поправишься.

– Хорошо, Лилия, спасибо тебе… – произнесла я и снова потеряла сознание.

До сих пор я не знаю, что это тогда было – настоящее пробуждение с присутствием у моей постели всего нашего ареопага, ментальная телеконференция, оформленная под такое пробуждение, или просто горячечный бред. Хотя последнее – это вряд ли, ибо никакой горячки у меня нет и в помине, да и речи присутствующих звучали слишком связанно и разумно. Короче – не знаю.

Второе побуждение было более реалистичным. За окном царила ночь, теплый ветер колыхал кисейные занавеси, стрекотали цикады, приглушенный свет масляного светильника, стоящего в изголовье моего ложа, едва рассеивал мрак. На низком пуфе возле моей постели, склонив черноволосую голову, сидела та, которую я меньше всего ожидала здесь увидеть.

– Зейнаб, дай пожалуйста попить… – тихим голосом попросила я, испытывая сильную жажду.

– С превеликим удовольствием, Анна-хатун, – склонилась надо мной Зейнаб, поднося к самым моим губам носик поильника. – Ваш главный господин ага Серегин-хан сказал, что это очень хорошая вода, и что я должна поить вас только ею.

Приложив губы к носику поильника, я сделала небольшой глоток. Судя по вкусу, это явно была магическая вода из фонтана заброшенного города из мира Содома, а не местная отрава*.

Примечание авторов: * кто был в Крыму хоть раз, тот знает, что мы имеем в виду. Для всех остальных скажу, что более мерзкой питьевой воды, которую там добывают из артезианских скважин, я не встречал на протяжении всей своей жизни.

– Да, – сказала я девушке, делая новый, куда более основательный глоток, – это действительно очень хорошая вода, лучше не бывает. Попробуй сама.

– Недостойная не смеет прикасаться к священной воде, но раз госпожа так хочет, я выполню ее желание, – испуганно произнесла Зейнаб, вслед за мной приложившись к поильнику. – Ой бодрит как хороший кофе, и к тому же не горький.

– То-то же… – сказала я и добавила: – Почему ты здесь сидишь? Разве у моего ложа не должны дежурить мои товарищи?

– Госпожа сердится? Я не хотела ничего плохого, когда предложила маленькой госпоже по имени Яна подежурить вместо нее. Она очень устала сегодня днем, а я хорошая сиделка, на которую в этом дворце не пожаловалась еще ни одна приболевшая госпожа…

– Очень хорошо, – сказала я, – завтра скажешь своему начальству, что я разрешила тебе весь день отдыхать. Кто там у вас старший?

– Старший евнух господин Абай, – ответила Зейнаб, вздохнув, – только он будет очень недоволен тем, что вы вмешиваетесь в его распоряжения. Он такой старый и такой влиятельный, что считает, что это он тут настоящий господин, а все остальные, включая самих ханов – всего лишь временные постояльцы.

– Да ну? – хмыкнула я, – пусть попробует спорить со мной, узнает какова Анна-хатун в гневе. А еще лучше скажи ему, что я назначаю тебя своей личной горничной и служанкой. Тогда я сама смогу определять, когда тебе работать, а когда нет.

– Ур-ра, как я рада! – раздался прямо над моим ухом звонкий крик Белочки и две маленькие ножки спрыгнули прямо мне на подушку, – Мамочка Анна, ты просто прелесть, раз придумала взять к нам эту милую Зейнаб.

– Я вижу, вы подружились? – спросила я.

– Да, – скромно улыбнулась Зейнаб, – подружились. Ваша Белочка – это просто очаровательное создание. Пока вы спали, мы о многом успели поговорить.

– Мамочка Анна, – сказала Белочка, – Зейнаб тоже очаровательное создание. Давай отдадим ее замуж за хорошего человека. Она так этого хочет!

– Хорошо, – ответила я, – отдадим. Только вот женихов я наколдовывать не умею, поэтому такового будем искать самым обычным способом среди неженатых друзей и хороших знакомых. Чтоб не пил, не курил, и цветы всегда дарил. В дом зарплату отдавал, тёщу мамой называл. Был к футболу равнодушен, а в компании не скучен, и к тому же чтобы он и красив был, и умен…

Зейнаб еще раз улыбнулась.

– Анна-хатун, – произнесла она, – столько достоинств у одного мужчины – это слишком много. Пусть будет обычный, добрый и любящий, чтобы он брал меня за руку, а у меня уже бы пела душа.

Под эту удивительно добрую и ласковую улыбку Зейнаб я и заснула, а когда проснулась поздним утром, то чувствовала себя уже почти здоровой.

Двести восемьдесят четвертый день в мире Содома. Вечер. Заброшенный город в Высоком Лесу, он же тридевятое царство, тридесятое государство, Танцплощадка.

Капитан Серегин Сергей Сергеевич, Великий князь Артанский.

Несмотря на то, что почти все наше начальство, включая меня самого, перебралось в Крым 1605 года, где организовывалась очередная промежуточная база, в тридевятом царстве, тридесятом государстве жизнь продолжала бить ключом. Именно здесь, по соседству с заброшенным городом, находятся тренировочные лагеря, в которые выводятся услышавшие мой Призыв новобранцы из всех прочих миров, перемешанные с позаимствованными тут и там в мире Содома бойцовыми лилитками. Сделано это из-за высокого магического фона в мире Содома, позволяющего при подготовке новобранцев широко применять заклинания разного назначения. Кроме того, переход в иной мир – это шок для новобранцев, а уж в такой мир, как мир Содома – это шок вдвойне. Высокий Лес, благоухающий миррой и ладаном – да так, что этим запахом пропитано все вокруг – а также пасущиеся на лужайках стада утконосых динозавров и трицератопсов сразу настраивают новичков на мысль о том, что они теперь служат у ОЧЕНЬ СЕРЬЕЗНЫХ ЛЮДЕЙ.

Сейчас в этих лагерях на курсе молодого бойца «парятся» новые рекруты в большом количестве, взятые в мое войско в том самом Крыму 1605 года. Освобожденные в Крыму пленники, услышавшие Призыв, на шестьдесят процентов состоят из безземельной и мелкопоместной польской шляхты и православных украинных козаков. На десять процентов – из таких же мелких германоязычных дворян и наемников, и на тридцать – из русскоязычных и православных московских служилых людей и донских казаков*. Таким образом, православных в моем воинстве около двух третей – и это хорошо.

Историческая справка:

* До времен Петра Великого Донское казачество было самостоятельным и не состояло в зависимости ни от одного государства; свидетельством тому является тот факт, что московские цари общались с казаками не через Разрядный**, а через Посольский приказ – то есть через Министерство Иностранных дел.

** Разря́дный прика́з или Разряд – государственное учреждение (орган военного управления) в Русском царстве XVI–XVII веков, ведавшее служилыми людьми, военным управлением, а также южными и восточными «окраинными» (пограничными) городами Русского царства.

А нехорошо то, что и это пополнение в мое войско оказалось на девять десятых не разделяющим моего представления о ценности московского государства самого по себе. Они были преданны лично мне только потому, что я разгромил Крымское ханство, освободил их из плена, дал в руки оружие, а еще потому, что я же являюсь очень успешным военным вождем. А из этого следует, что мое новое пополнение в душе не разделяет стоящие перед нашим воинством стратегические цели и задачи, что, мягко выражаясь, нехорошо. Нет, Верные никогда не побегут с поля боя – это в принципе невозможно – но в ситуации, когда частям этого войска придется вести самостоятельные боевые действия без моего непосредственного участия, то все будет зависеть от уровня мотивации того или иного командира.

Вот в кавалерии командный состав, начиная с уровня эскадрона, в смысле лояльности России – надежный; а в пехоте с этим возникает проблема, ибо если ставить на командование человека не по профессиональным качествам, а по принципу верности идее, то это до добра не доведет. Знаем, плавали. В таких условиях хоть институт комиссаров вводи. Хотя большей части этих вислоусых, битых жизнью мужчин, видавших Крым, Рим, попову грушу, медные трубы и турецкие галеры, любые комиссары до одного места, и обойдутся они с ними неласково. Чувствую, что в таком виде эти легионы можно использовать только для компактного применения в генеральном сражении под моим непосредственным руководством.

Теперь эти «не мальчики, но мужи» бегают в полной выкладке кроссы, проходят на время штурмгородки и получают курс укрепляющей сыворотки, синтез которой по представленным образцам наладила полностью восстановленная к настоящему времени аппаратура «Неумолимого», ответственная за выпуск медикаментов для команды и десанта. Основная боевая подготовка у них начнется потом, когда новобранцы втянутся в службу, проникнутся стоящими перед ними целями и задачами. А также привыкнут к мысли, что стоящая рядом с ними в первой линии бойцовая лилитка – это в первую очередь не баба, а совершенная боевая машина, не нуждающаяся даже в инъекциях укрепляющей сыворотки; и надежный фронтовой товарищ, в любой момент готовый прикрыть спину и подать руку помощи.

К тому же мало кто из рекрутов мог сравниться со средней бойцовой лилиткой в физических кондициях и успехах в боевой подготовке. Ну разве что какой-нибудь доппельсолднер, то есть наемник на двойном жаловании, как раз приученный рубиться двуручным мечом – любимым оружием бойцовых лилиток в пешем строю. Обычно таких силачей шокировало, что, попав в компанию к остроухим, он прекращает свое существование как яркий и безусловный лидер, и начинает жизнь рядового бойца – такого же, как и остальные воины первой линии, которая в верхних мирах будет переформирована в штурмовые роты. Зато положительным моментом для этих здоровых мужиков было то, что свежеизъятые бойцовые лилитки, вполне нормально ориентированные, но прежде лишенные мужского общества, на первых порах просто шалели в удовлетворении своего либидо. Делить постель с двухметровой великаншей, способной вертеть своего партнера как тряпичную куклу – это для любого мужчины само по себе особое приключение, запоминающееся на всю жизнь.

Но это были еще далеко не все самое интересное, что происходит сейчас в заброшенном городе и его окрестностях. Скорее наоборот. Я сам прибыл сюда из Крыма мира Смуты исключительно для того, чтобы дать старт решающей фазе операции «Император Кирилл I vs императрица Аграфена». И тот, и другой компонент бинарного политического оружия уже полностью готов, заточен на исполнение свой задачи, и их осталось только смешать – то есть произвести знакомство таким образом, чтобы Кирилл не понял, что его разводят (в прямом и переносном смыслах).

Поэтому их знакомство будет осуществлено на танцульках, которые пока еще патрикий Кирилл решил посетить с явным желанием развлечься после изнурительных интеллектуальных занятий с Прокопием Кесарийским и нашей любезной Ольгой Васильевной. Когда на одного ученика приходятся сразу два учителя, то этому ученику приходится несладко. При этом ему нравилась сама форма времяпровождения, когда серьезные люди, отдыхающие от дневных забот, могут раскованно подвигаться под музыку. А если такого желания у них нет, то они могут ненавязчиво пообщаться в кулуарах с другими серьезными людьми, наблюдая за тем, как среди магических огней движутся в ритмичном танце стройные фигуры лилиток и амазонок, зачастую обладающие весьма выдающимися «достоинствами».

Напротив, Аграфена Ростиславна шла на эти танцы с полным осознанием важности и ответственности своей миссии. Если патрикий Кирилл не захочет с ней знакомиться, то проект «императрица Аграфена» можно будет сразу отправить псу под хвост. А этого женщина не хотела, и готовилась к этому дню так же, как студент последнего курса готовится к защите своей дипломной работы.

Над этой дипломной работой на славу потрудилась не только сама Аграфена, от и до выучившая свою роль амазонской принцессы из мира Подвалов (о котором Кирилл немного знает и еще больше догадывается), но еще и команда стилистов-визажистов-парикмахеров-кутюрье в составе Птицы и Зул. Первая сделала будущей императрице замечательную прическу и макияж, а вторая «построила» нашей героине восхитительное «амазонское» платье – длинное и узкое, из темно-зеленого бархата, как раз подходящее под цвет ее глаз.

Пока его хозяйка стоит неподвижно, это платье является верхом скромности и приличия; но стоит ей шевельнуться, как глубокое декольте до самого пупа и два разреза с запахом до талии превращают его в прямую противоположность и верх неприличия. Дополняют наряд серебряная фероньерка с изумрудом, на которую наложен заговор привлекательности, массивные серьги из того же металла, а также искрящаяся зелеными огоньками бархотка на шее и пояс из посеребренных бляшек с греческим орнаментом, на котором висит длинный тонкий стилет в чеканных серебряных ножнах. Вот такая она – принцесса Аграфена, вынужденная покинуть родной мир из-за того, что приняла веру в Христа и отринула древних эллинских богов.

Но так как амазонская принцесса нигде и ни при каких обстоятельствах не должна ходить в одиночку, то для нее была подготовлена свита из фрейлин амазонского и тевтонского происхождения из мира Подвалов, а также эскорт из специально тренированных бойцовых лилиток-бодигардш. Надо сказать, что все вместе: и принцесса Аграфена, и тевтонские и амазонские фрейлины в похожих украшенных вышивкой длинных белых платьях тончайшего батиста с разрезами, и телохранительницы, побрякивающие полным вооружением и экипировкой при самом минимуме одежды, выглядят для мужского взора весьма впечатляюще и возбуждающе. Не будь я женат – в зависимости от текущего статуса приударил бы либо за самой Аграфеной, либо за одной из фрейлин, либо, на худой конец, за телохранительницей…

И вот вся эта компания заваливается на вечерние танцульки, производя там неподдельный фурор. Аграфену в ее новом облике до этого еще никто не видел, и уж точно никто не мог связать эту юную красотку с пожилой вредной бабушкой, которая еще два месяца назад ковыляла тут по двору. Да и внутренне эта женщина разительно изменилась. Для нее не прошло даром знакомство с Анастасией, ставившей ей «царские манеры», Птицей, учившей ее своей раскованной походке и пластике движений, Зул, занимавшейся с ней искусством обольщения, а также с Ольгой Васильевной, преподававшей Аграфене теорию исторических закономерностей, как она понимается в наше время.

Теперь это совсем другая женщина – сохранившая свой железный характер, но намеренная прожить вторую жизнь так, чтобы потом не было безумно стыдно за бессмысленно потраченные годы, доставшиеся ей в виде бонуса; а чтобы, наоборот, на каждой площади Константинополя стояли памятники Аграфене Великой и Аграфене Великолепной, а на Руси именно ее и через полторы тысячи лет поминали как Василису Премудрую и Василису Прекрасную. Куда там Феодоре, которая, судя по писаниям различных авторов того периода, сняла своего Юстиниана в тогдашней ВИП-сауне, после чего сделала этого достаточно слабовольного человека ромейским автократором. Или про ВИП-сауну писала какая-нибудь тогдашняя пейсательница Латынина, врунья и фантазерка? Не знаю. В любом случае, нет предела совершенству.

Одним словом, едва патрикий Кирилл увидал веселую щебечущую на смеси латыни и греческого девичью компанию, в которой ее высочество Аграфена выделялась, будто пышная хризантема среди нежных лилий и диких роз, то сразу начал интересоваться, кто, мол, это такие, и откуда они взялись. Ну, ему и отвечают – мол, одна из внучек богини Кибелы, дочь перворожденной дочери от пленного тевтона, решила вдруг принять веру в Единого, отвергнуть всех прежних богов, и в силу этого злобная бабка, которой до всего есть дело, выгнала ее из дома (то есть, из родного мира), наказав больше никогда туда не возвращаться. А раз она принцесса, то ей снарядили большое приданое и подобрали свиту из таких же, как она – желающих верить в Единого Бога знатных девиц.

О Кибеле патрикий слышал много разного, чаще всего нехорошего. Мол, это дьяволица, дышащая огнем и дымом, творит с мужчинами разные непотребства, а потом пожирает их тела. И вообще, если свяжешься с ней, то можешь потерять не только жизнь, но и саму душу. Внучка Кибелы не выглядела такой грозной и не дышала огнем, но Кирилл почувствовал, что душу он из-за нее все-таки потеряет, потому что чем больше он на нее смотрит, тем больше хочет… подойти и познакомиться. Обычно амазонки относительно легко идут на контакты третьего рода (он сам не раз проверял), а с их принцессой, быть может, ценой вопроса станет простенькое серебряное колечко или, в крайнем случае, бабушкино ожерелье.

А вот и черта с два! Аграфена, взявшись за рукоять своего стилета, так сурово посмотрела на подкатившегося к ней кавалера, что того сразу же на месте пробил холодный пот. Какое там колечко или бабушкино ожерелье… Тут как бы не получилось как у Клеопатры – все движимое и недвижимое имущество плюс жизнь – всего за одну ночь любви. В такие игры патрикий Кирилл не играл. Красотка эта принцесса, конечно, великолепная, но терять ради нее жизнь он не собирался. Вот станет он ромейским автократором – и тогда самые лучшие красавицы Византийской империи будут к его услугам… Но все равно, черт побери, очень хочется если не переспать с этой пепельноволосой красоткой, благоухающей как роза из императорского сада, то хотя бы познакомиться и перекинуться парой слов, тем более что она сама готова сменить гнев на милость, убрав тонкую, но сильную руку с рукояти кинжала.

– Госпожа, – хрипло произнес патрикий на чеканной латыни, – позвольте представиться – Кирилл, патрикий ромейской державы, нахожусь здесь по особо важным государственным делам.

«Внучка Кибелы» очаровательно улыбнулась, сделав своим охранницам знак не вмешиваться.

– Принцесса Аграфена, – ответила она, по-кошачьи облизав язычком розовые губы, – самая младшая дочь принцессы Ламии, путешествую со свитой ради собственного удовольствия…

Говорят, что когда Кибела магическим образом наблюдала эту сцену, то хохотала, держась руками за бока – настолько смешное было выражение лица у патрикия Кирилла в тот момент, когда его зазноба помянула свою «мать» Ламию. Отсмеявшись, она сказала, что «девочка» выступила вполне достойно и не опозорила свою нареченную семью, а это дорогого стоит.

Тем временем патрикий пришел в себя и рассыпался в уверениях, что крайне рад знакомству со столь очаровательной барышней, и с удовольствием пригласил бы ее на танец, если бы набрался такой наглости.

– А почему бы и нет? – ответила красотка и сама взяла патрикия под руку. – Мы, амазонки, сами решаем, кто уже набрался достаточного количества наглости, а кто нет.

В результате этой блестящей операции будущий автократор оказался одновременно очарован, запуган, запутан, расколот до самого пупа, а пепельноволосая красавица стала предметом его непрестанных размышлений, потому что, убедившись в ее красоте, уме и решительности, он больше не мыслил без нее своей дальнейшей жизни. И в то же время, несмотря на длительную почти интимную, и, как надеялся патрикий, продуктивную беседу во время танца, красавица наотрез отказалась оставаться с ним наедине и делать то, что делают мужчина и женщина, оказавшись вдвоем в запертой изнутри темной комнате.

– Только после свадьбы, милый, – решительно ответила она на его домогательства. – теперь я истинная христианка и должна соблюдать взятые на себя обеты, пусть даже ради этого я наступлю на горло собственной песне.

Тут патрикий Кирилл не выдержал и раскололся, сказав, что он не просто так погулять вышел, а имеет обещание от местного властителя Серегина сделать его следующим автократором Византии в его мире, и что для этого ему только надо обзавестись женой. Если, мол, госпожа Аграфена согласна, то он немедленно найдет местного священника и договорится насчет церемонии венчания… Ну вот и все. Муха уловлена, запутана в липких сетях, и, влюбленная в своего паука, с нетерпением ждет момента начала праздничного обеда.

Одним словом, тут можно расслабиться. Никуда этот Кирилл от своей зазнобы не денется, а днями позже, когда эти двое станут мужем и женой, можно будет начинать в Константинополе операцию «Преемник». А то этот Юстиниан уж слишком зажился на этом свете. Пора подкидывать ему под кровать ультразвуковую пищалку, которая тихо и незаметно добьет старика дней за десять.

10 июля 1605 год Р.Х., день тридцатый, полдень. Крым, Бахчисарай, дворцовый зиндан.

Капитан Серегин Сергей Сергеевич, Великий князь Артанский.

В рамках разгрузки тридевятого царства от разного непотребства мы перевели Марию Нагую и Василия Романова в Крым их родного мира и упрятали в бывший ханский, а теперь мой личный, зиндан – то есть тюрьму. Устроена она не как у людей (то есть европейцев) – с железно-дубовыми дверями, засовами, замками, зарешеченными окошками и всем прочим, а как прикрытая навесами цепь выложенных кирпичом ям кувшинообразной формы и трехметровой глубины, куда узников спускают на веревках и таким же образом поднимают обратно. В одной такой яме сейчас сидит Марья Нагая, в другой обитает Василий Романов, в третью я определил Семена Годунова. Для полной коллекции в нашем паноптикуме пока не хватает только скрывающегося где-то Василия Шуйского и старшего брательника другого Василия (который самозванец), монаха Филарета, в миру боярина Федора Никитича. Этот скользкий как лягушка кадр тоже может рассказать много интересного.

Кстати, о Семене Годунове (произносить с одесским акцентом). Едва Колдун наложил на него заклинание Правды, а герр Шмидт начал задавать вопросы – информация, связанная с подоплекой Смуты, полезла из этого типа густым и зловонным потоком. Ну и какая разница в том, стали ли события, приведшие к Смуте, результатом злоумышления польского, германского, шведского, татарского и турецкого шпиона Семена Годунова или же все делалось по его же скудоумию и из сугубо меркантильных интересов? Результат-то для страны одинаков, и наказание тоже должно быть эквивалентным. Именно Семен был инициатором репрессий против Романовых в 1601 году. Именно он негласно приказал до смерти морить голодом сыновей Никиты Романовича Захарьина от второй жены в ссылке, в то время как царем им было определено вполне приличное содержание, что впоследствии и сделало из Василия Самозванца. Именно Семен «проморгал» заговор Шуйских и отравление Бориса Годунова, в надежде, что задавленный матерью молодой и безвольный Федор Борисович не помешает ему развернуться во всю широту души, устанавливая режим личной власти.

Но уже первые его решения – не молодого царя Федора, не вдовствующей царицы Марии – а именно его, Семена Годунова, привели к лавинообразно расширяющемуся бунту, охватывающему все новые и новые области государства и части войска. Хаос и шатания, которыми воспользовался сидящий тут же Самозванец, а через него и польский король с ксендзами, были делом рук этого мелочного человека, за всем видевшего свою частную выгоду. Прав был герр Шмидт – такие кадры годятся только на то, чтобы стеречь пленных в концлагерях, хотя я бы ему и этого не доверил. Поэтому, в свете новых веяний, за вины многие, как только отпадет в нем нужда как в свидетеле, приговорен будет Семен Годунов к скармливанию злым тираннозаврам. Dixi!

Гораздо больший интерес для меня представлял сидящий в яме по соседству Самозванец – он же бывший царев стольник Василий Романов. Интересен, как русский служилый человек, давший клятву защищать Русь, и которому было дано все, что только можно, лишь бы он воевал за православную веру, русского царя и землю отцов. И хрен с ним, с царем, все они смертны; как он мог изменить православной вере, перейдя в католицизм, и изменить земле отцов, принеся на нее смуту и приведя иностранных интервентов? И если дело только в Маринке Мнишек, то я вполне могу приказать выкрасть ее из отцовского дома и бросить в яму к этому обормоту – пусть милуются там в темноте на грязной вонючей соломе… а потом их вдвоем сослать на какой-нибудь необитаемый остров. Или не надо? Пусть живет панна Марина, вертит попой на балах перед знатными кавалерами и проклинает тот день и час, когда сорвалось ее московское королевство, не понимая, что все могло обернуться гораздо хуже*, так что даже необитаемый остров по сравнению с этим покажется райскими кущами.

Историческая справка: * В нашей истории Марина Мнишек пережила всех своих мужей и любовников, которых сожрала разожженная ее тщеславием русская Смута, потом она видела смерть своего хрипящего в петле трехлетнего сына, а в итоге и ее саму удавили в круглой башне Коломенского кремля, которая потом получила название Маринкина башня.

– Вытаскивай! – сказал я дежурным по зиндану бойцовым лилиткам комендантской роты, указав на яму, в которой сидел Василий Романов. – Потом в баню его, чтоб не вонял, переодеть в чистое – и ко мне в кабинет.

– Слушаюсь, обожаемый командир! – хмуро ответила мне старшая наряда с металлическими сержантскими лычками на кирасе, и махнула рукой своим подчиненным, чтобы те тащили инструмент, которым они извлекают наверх своих узников.

И вот час спустя Василий Романов, помытый и переодетый в солдатскую форму мужского образа без знаков различия, сидел напротив меня в кабинете и удивленно оглядывался по сторонам. Конечно, этот кабинет в Бахчисарае было не сравнить с тем, магическим, который был у меня на втором этаже башне Силы в заброшенном городе мира Содома, но все же удивительного и тут было немало.

Во-первых – благодаря «Неумолимому» мы стремительно технизировались, и одним из тех предметов, вызвавшим удивление моего не совсем добровольного гостя, был терминал внутренней связи, с голографическим объемным дисплеем. Чрезвычайно продвинутая и полезная штука – особенно для мира, где не стоит лишний раз напрягать магические способности, пока не заработал наш Великий Бахчисарайский фонтан, артезианскую скважину под который саперный батальон сейчас сверлил своей буровой установкой по указаниям Клима Сервия… Правда, пользовался я этой чрезвычайно продвинутой и полезной штукой крайне редко – наверное, потому, что почти постоянно отсутствовал в этом кабинете, находясь в поле, где только шашка казаку подруга.

Во-вторых – удивление моего гостя вызвали стоящие в ряд четыре деревянных манекена. На один была напялена моя РФовская спецназовская экипировка, в которой я попал в мир Подвалов, с небрежно повешенным поперек груди «Валом», на другом висел трофейный прикид бога войны Ареса, который я не сдавал на цветмет из чисто сентиментальных соображений, на третьем находилась экипировка командира роты штурмового спецназа из мира Елизаветы Дмитриевны с импульсным личным оружием в плечевой кобуре, на четвертом был надет полный рейтарский/штурмовой комплект производства Клима Сервия с автоматом Мосина-Калашникова и пистолетом Федорова-Браунинга. Я был готов в любой момент надеть любую из этих экипировок и взять в руки прилагающееся к нему оружие. Разумеется, все сказанное выше не относилось к шутовскому наряду Ареса, который был мне дорог исключительно как память о покойнике.

В-третьих – сам интерьер в стиле «модерн», свойственный второй половине двадцатого и началу двадцать первого века, в глазах местных жителей выглядел сурово минималистичным из-за обилия плоских ровных поверхностей и прямых углов, и в то же время полированное дерево столов и стульев теплого медового цвета с узорной серебряной инкрустацией намекали на то, что вся эта мебель стоит немалых денег. Я не тщеславен, просто люблю добротные, качественные и красивые вещи, но не страдаю от их отсутствия. Вот хорошее оружие – это совсем другое дело, потому что в нем заключена моя жизнь и жизнь моих друзей, а также смерть наших общих врагов.

– Ну, Василий Никитич Романов, – сказал я, с усмешкой глядя на своего визави, – рассказывай, как ты дошел до жизни такой? Сын такого человека, как боярин Никита Романович, вдруг ставший вором, вероотступником, изменником родины и лжецом-самозванцем, пошедшим против собственной страны и православной веры. Любимец народа «царевич Дмитрий Иванович», поставивший себе целью уничтожить все, что этому народу дорого, и позвавший в страну ее злейших врагов – поляков и литовцев…

– Поклеп это, – вскричал Василий, – не звал я поляков и литву, не звал, не звал, вот те крест! И государство русское я хотел сделать сильным как никогда, и православную веру я хотел не уничтожить, а улучшить, а то она закоснела в своем древнем высокомерии, а в Европах давно уже веруют по-иному, по-умному, когда что хочешь делай, лишь бы от того была польза, а у нас то нельзя, это нельзя, а вот это не положено, потому что отцы наши и деды так не делали, и нам это делать тоже негоже.

– Ладно, – сказал я, – соглашусь, поляков ты, может, на Русь не звал, они сами пришли, ты только засов отодвинул да дверь раскрыл. Но почему в твоем так называемом войске поляк на поляке сидит и польским украинным козаком погоняет, а подданных московского царя там, почитай, и нет? И как можно усилить государство, затеяв в нем бунт и смуту? Я понимаю – законная природная династия, идущая от Александра Невского, пресеклась, и новый царь был выбран из сиюминутных соображений, но какого же черта, не прошло и трех лет, вы стали затевать против него заговоры и пытаться сжить со свету; а ты, как вырвался из ссылки, сразу метнулся за помощью к польскому крулю, предложив тому поднести страну на блюдечке с голубой каемочкой…

– Да кто ты такой, чтобы судить меня и чинить мне допрос!? – возмутился Василий, в котором взыграло ретивое, потом осекся и сказал уже значительно тише: – Да ты знаешь, чего творил с нами этот проклятый Бориска Годунов? Как он приказал зло, до смерти, умучить меня и моих братьев? Я и в мыльню то с того не хожу, чтоб не видали люди отметы позорные, что остались на мне от чепей и кандалов, которые на меня наложили по его указу. И братья мои – Никифор, Михаил и Олександр – тако же были до смерти умучены голодом и лишениями по его указу, да сам я претерпел ужасные мучения в пелымской ссылке от его людишек и чудом оттуда вырвался – вот те крест; а ведь мы не затевали против его никакого сговора, и травить ядом не собирались тако же, в чем могу поклясться тебе самой страшной клятвой!

– Не мне ты будешь клясться, раб божий Василий, а тому, кто послал нас в этот мир, полный скорбей, и перед кем мы все будем держать свой ответ, – мрачно произнес я, набирая на клавиатуре терминала код вызова. – Отец Александр, если вы поблизости, то зайдите ко мне в кабинет, пожалуйста…

Отец Александр оказался поблизости и очутился в моем кабинете даже раньше, чем я предполагал. Увидев Василия Романова, напряженно сидящего на краешке стула, он хмыкнул и вопросительно посмотрел в мою сторону.

– У этого поца, – сказал я, – необходимо принять страшную клятву в том, что ни он, ни кто-то из его братьев до своего ареста и ссылки никогда не злоумышлял против царя Бориса Годунова, и не собирался травить его ядом.

Священник хмыкнул и, сняв с шеи крест, протянул его экс-самозванцу.

– Целуй крест, – погромыхивающим голосом произнес он, – в том, что ты и твои братья до ареста не злоумышляли против царя Бориса…

– Клянусь, – вымолвил Василий Романов, – в том, что ни я ни мои братья до ареста не злоумышляли и не сговаривались против царя Бориса и не собирались травить его ядом. Все это есть самый злобный поклеп, и пусть этот грех падет на того, кто это выдумал, выверни Господь его наизнанку.

Как только Василий поцеловал крест, как в безоблачных небесах прогрохотал гром, а где-то вдали едва слышно раздался вибрирующий нечеловеческий вопль, как будто действительно кого-то выворачивали наизнанку со стороны заднего прохода. И к гадалке не ходи, что это страдал бедняга Семен Годунов, давеча признавшийся под заклинанием Правды в этом деянии. Только я не был до конца уверен, что он не попал пальцам в небо и потому устроил Василию эту проверку. Клятвы перед лицом Отца – штука непредсказуемая, так что плакали теперь хищные динозавры – судя по интенсивности постепенно затихающих воплей, то, что останется от бедолаги Семена, сгодится только мелким падальщикам, а вот Василий, как и его братья Романовы, в заговоре против Годунова оправданы. Но это отнюдь не отменяет того, что этот Василий натворил после своего побега из ссылки.

– Итак, – кивнул я, – по делу о заговоре ты оправдан. Но тебе не отвертеться от всего остального, содеянного тобой – то есть от перехода в католичество, от работы на польского короля Сигизмунда и орден иезуитов, связанный с нечистой силой, от самозванства (ибо никакой ты не Дмитрий Иванович), от организации на Руси Смуты и от приказов убить злой смертью членов семьи предыдущего царя Бориса Годунова, а также низвергнуть с патриаршего престола и сослать в дальний монастырь святейшего патриарха Иова.

Василий опустил голову, а его руки непроизвольно сжались в кулаки.

– И за все это, – невнятно произнес он, – я повинен смерти, не так ли, князь далекой Артании, свалившийся на нашу голову внезапно, как июльский снег?

– А ты думаешь, неповинен? – вопросом на вопрос ответил я, – раз не увидел, где кончается твоя вражда с Годуновыми и начинается война против самой Руси?

– Не увидел, – подтвердил Василий, – и хоть я не враг своей земле, но месть – это такое сладкое дело, что, творя его, очень трудно остановиться. Знал бы ты, как, будучи без вины прикованным чепью к стене, аки какой-то медведь, я мечтал о том, как поубиваю всю эту семейку; жалко, что царь Борис – это не моих рук дело, а жеманницу Ксению буду раздевать, несмотря на все ее сопротивление, а потом снасильничаю во всю мужскую сласть… Ведь я силен, очень силен, князь Артанский, и я очень удивляюсь, что ты рискуешь говорить со мной с глазу на глаз, когда на мои руки и мои ноги не наложены тяжкие железные вериги…

– Васенька, голубчик, – ласково сказал я, кивнув на экипировку Ареса, – обладателя этих вот доспехов, еллинского бога войны Ареса, я побил голыми руками, когда тот был при копье, мече, полной экипировке и магически накачанных мускулах, потом свернул ему шею как куренку. Сейчас я стал еще сильнее, и сделаю тебя в одно, максимум в два касания. Если ты полный идиот, то тебе не поможет никакая сила, запомни это на будущее…

– Не будет у меня никакого будущего, – угрюмо сказал Василий, – ты же рази забыл, что я вор и самозванец. Поболтаешь тут со мной немного ради интереса, а потом на плаху или на кол…

– Ну, – усмехнулся я, – есть у меня для тебя одно предложение, от которого ты не сможешь отказаться. Согласишься – и тогда все будет так, как мы тебе обещали в самом начале. Отпустим мы тебя – и пойдешь ты на все четыре стороны; да только, сколько бы ты оттуда ни шел, никогда не сумеешь вернуться на Русь… Но зато обещанная тебе встреча в аду окажется отложенной на неопределенное время, и твои персональные черти некоторое время поскучают без работы.

Кулаки Василия разжались, а голова приподнялась.

– Звучит завлекательно, – хрипло произнес он, – только у меня два вопроса. Что я должен сделать, чтобы ты меня отпустил, и где именно ты намерен меня отпустить?

– Для того, чтобы не быть казненным смертию, – ответил я, – ты должен в присутствии патриарха и всего честного московского люда добровольно выйти и принести народу свои вины, начиная с того, что ты никакой не царевич Дмитрий Иванович, а просто Васька Романов, вор и самозванец, и заканчивая крещением в католичество и обещанием верно служить польскому королю и делу уничтожения на Руси православной церкви. Это нужно, чтобы ни один чудак после тебя не мог бы прийти и сказать, что он – чудесным образом спасшийся царевич Дмитрий Иванович; или Русь утопнет в Лжедмитриях. После того как ты это сделаешь, я тебя сразу отпущу, но не на Руси и даже не в Европе, а на одном из необитаемых островов в краю теплых морей, где, как в райских садах, всегда стоит вечное лето. А чтобы тебе не было скучно, с собой мы дадим твою «мамочку» – бывшую царицу Марью Нагую, предварительно вернув ей молодость за то, что она повинится и расскажет как на духу все, что знает о кончине своего сына Дмитрия. Все одно здесь ей не место, а так составит тебе компанию. Или, хочешь, скрадем для тебя Маринку Мнишек? Она, конечно, та еще стерва, но думаю, что там, на острове, ты из нее дурь-то повыбьешь…

– А Ксения Годунова? – хмуро спросил бывший Лжедмитрий. – Может, ты ее тоже присоединишь в мою компанию? Как-никак она дочка величайшего злодея, убивца моих братьев.

– А Ксения Годунова в скором времени выйдет замуж за хорошего человека, тем самым закрепив его права на трон. Федор сам не хочет возвращаться на царствие, так что мы подобрали Русской державе царя покондиционней. Кто это будет – я тебе, извини, не скажу, да тебе это и без надобности….

– Ладно, – сказал Василий, – годится, я согласен. Теперь меня обратно в яму или как?

– Или как, – ответил я, вызывая конвой, – остаток дней до того момента, как ты мне понадобишься, проживешь под замком, но в человеческих условиях, а не в яме. Договорились?

Мы с ним действительно договорились, и теперь я уверен, что этот человек сделает все как надо, а от его рассказа собравшиеся вокруг лобного места москвичи будут рыдать как дети. Но на всякий случай я, конечно, подстрахуюсь заклинанием Правды – если у Васьки взыграет ретивое и он решит хлопнуть дверью. И еще – выпущу я их голыми, как Адама и двух Ев, на необитаемом острове не в собственном мире, а в одном из доисторических миров-предшественников, в который открываются порталы из мира Содома. Судя по всему, это знаменитый ныне остров Пасхи примерно за тридцать или пятьдесят тысяч лет до нашего времени, то есть другие люди появятся там не скоро. И какая ирония судьбы – Василий Романов, не став царем московским, все же станет предводителем целого племени, правда, состоящего только из него и еще из двух вредных и скандальных баб. Или подкинуть ему туда до кучи монголок из разгромленных кочевий мира Батыя? Отобрать самых вредных и упертых, ни за что не согласных на ассимиляцию… А кто ему обещал, что жизнь после политической смерти будет для него легкой?

Двести девяностый день в мире Содома. Полдень. Заброшенный город в Высоком Лесу, он же тридевятое царство, тридесятое государство, Башня Силы.

Великая княгиня Артанская Елизавета Дмитриевна Серегина-Волконская.

Последние дни моей беременности я переносила с трудом. И хоть от изжоги и отеков меня избавляли с помощью магии, ночью я не могла нормально спать – огромный живот, в котором постоянно ворочался и толкался ребенок, мешал мне, и лежать можно было только на боку, в то время как я спала обычно как раз на животе. Кроме того, несмотря на заверения мужа, я, глядя в зеркало, находила себя ужасно уродливой – мне казалось, что мой нос увеличился, а губы опухли и расползлись. Я находила у себя на щеках какие-то пятна, волосы мои стали сухими и редкими… Я расстраивалась до истерики, а мой муж только посмеивался и говорил, что все это мне кажется, и что я, наоборот, красивая как никогда.

Ну да, легко ему мне в уши заливать – лучше бы сам попробовал ребенка выносить! Хотя, впрочем, я бы ему не доверила столь ответственное дело. Это вам не мечом направо и налево размахивать. Вот женщина – идеальный сосуд для созревания новой жизни. И все-то у нее для этого имеется. И можно даже немного и пострадать, и можно толстой коровой походить, и спать с неудобствами – но зато какое же это счастье – знать, что ты являешься участницей самого великого таинства на земле! И замирает сердце в радостном предвкушении, и губы непроизвольно улыбаются тому теплому, милому и родному – тому чуду, которое скоро предъявит свои законные права на существование… И существование это будет счастливым и радостным, я знаю точно. Ведь это не простое дитя, а наш – НАШ – сын!

Все началось ночью. Со мной безотрывно дежурила Лилия – она оценивала мои ощущения и давала рекомендации. И, конечно же, мой блистательный супруг бросил все свои дела и не оставлял меня ни на минуту. Как же он нервничал! Хотя старательно это скрывал. Забавно было за ним наблюдать – как он мечется («что ты, дорогая, я просто хожу туда-сюда»), бледнеет («любимая, просто мне немного жарковато»), и беспокоится («я? Ни капли. Разве что, совсем чуть-чуть, ведь это мой первый ребенок…»).

Собственно, я с некоторым удивлением обнаружила, что все не так уж и страшно, как мне доводилось слышать. Кстати, узнав от Лилии, что любое обезболивание приглушает материнский инстинкт, я напрочь отказалась от применения магии и от родов с погружением в воду Фонтана. Постепенно нарастающие схватки были болезненными, но все же вполне терпимыми. «Часам к девяти разрешишься», – уверенно сказала наша маленькая докторша-богиня, щупая мой пульс.

Так и вышло. В момент разрешения от бремени мое сознание будто обволокло мерцающим туманом, и сквозь него я и услышала крик сына, голос Лилии: «Вот он, мальчик-богатырь!» – и как раз тогда почувствовала острый приступ любви к этому рожденному мной ребенку – могучей, безоговорочной, бесконечной любви…

Искры этого тумана все еще летали в воздухе, когда я увидела рядом лицо своего мужа. Ах, какое же счастливо-глуповатое на нем было выражение – наверное, такое бывает у всех мужчин, впервые ставших отцами… Что-то новое в его глазах… Он держит на руках наше сокровище, завернутое в белоснежные пеленки… Вот он с помощью Лилии кладет малыша мне на грудь – это самый красивый ребенок на свете! – и тот начинает инстинктивно искать губами грудь… Нашел и почмокал – Боже, Боже мой, я пропала, я, оказывается, совершенно сумасшедшая мать… Или это все естественно? А мой муж смотрит на меня и губами шевелит… И его глаза как-то странно блестят. Не может быть – неужели он так, до слез, счастлив? Ах, смешной, глупый, любимый и ненаглядный мой муж… Что, что ты там шепчешь, я не слышу, наклонись поближе…

– Спасибо за сына, дорогая… – шепчет он мне, – я так счастлив.

– Неоригинально, Серегин… – показываю я язык своему очаровательному нахалу, – попробуй еще раз.

– Язвишь, да? – спрашивает он меня, а в его глазах стоит счастливый смех.

– Да… – отвечаю я. – А что, ты не можешь найти для меня особенных слов?

– Я люблю тебя… – шепчет он мне.

– И это все? – продолжала я его дразнить, притворно надувая губки. – Я тебе сына-богатыря родила, а ты даже не скажешь мне ничего особенного?

Ах, Серегин, Серегин… Пусть ты не умеешь говорить красивые романтические речи, но я-то знаю, что за образом сурового воина и очаровательного нахала скрывается нежная и чувствительная душа… и только я, твоя жена, знаю об этом, а остальные лишь догадываются. Вот ты смотришь сейчас на меня – и в глазах твоих столько тепла, счастья и доброты, что не надо мне никакой дополнительной романтики.

– Ну а теперь роженице требуется отдых, – сказала Лилия, ненароком (или намеренно?) приходя на выручку моему мужу, – она хорошо потрудилась, и ей надо восстановить силы.

Тогда же и там же, Капитан Серегин Сергей Сергеевич, Великий князь Артанский.

Ну вот я и отец. Сказать честно, я совершенно не ожидал, что буду ТАК волноваться. Хотя волноваться, по большому счету, было не о чем, поскольку моя супруга находилась в цепких и умелых ручках маленькой богини Лилии – скорее всего, лучшего специалиста во всех сущих мирах – а все равно при мысли о том, что сейчас должно произойти, мое сердце заходилось от любви и нежности. И совершенно напрасно моя супруга изводила себя тем, что из-за беременности стала расплывшейся и некрасивой. Чем больше были приметы ее будущего материнства, тем сильнее я любил их обоих – и мою дорогую половину, и еще нерожденного ребенка. А вместе с любовью все сильнее нарастали мои тревога и беспокойство.

«Ведь моя любимая уже не так уж и молода, а роды у нее это первые и вообще, Лилия, если так брать, несмотря на всю свою магию и огромный опыт, знахарка-самоучка, а квалифицированного специалиста с дипломом, лучше всего профессорским, здесь взять негде…»

Это я так сходил с ума, пока Лилия не вправила мне мозги, вежливо послав по батюшке с матушкой и посоветовав попить пустырника с валерианой для успокоения нервов. Типа: «Скушай заячий помет – он ядреный, он проймет».

Не знаю, что она там намешала, может, в самом деле заячий помет, но эта жгуче-горькая настойка довольно быстро привела меня во вполне приемлемое состояние. То есть, я чувствовал и свою любовь к моей дорогой Елизавете Дмитриевне, и переживания от вершащегося на моих глазах таинства появления на божий свет новой жизни, и даже тревогу за два самых дорогих для меня теперь существа, но последнее очень ослаблено и приглушенно, будто через толстое ватное одеяло.

А потом через эту вату раздался требовательный и отчаянный крик существа, которое только что вытряхнули из привычной теплой и тесной утробы, принялись переворачивать, подкидывать и шлепать по попе. Сын родился! У меня родился сын, мое продолжение, мой наследник, тот, кто примет на себя все, что я оставлю после моей смерти… Хотя что за чушь я несу. Я обязательно буду с ним во все важнейшие моменты его жизни, увижу, как он делает первые шаги, говорит свои первые слова, как идет под ручку с мамой или няней (что неизбежно, если мы будем жить в мире Елизаветы Дмитриевны) в детский сад, потом в первый раз в первый класс. Я буду давать ему «мужские» советы, когда он впервые влюбится, и оценивать его избранницу, когда он сделает своей девушке предложение руки и сердца. А пока он в маленький и нежный, а потому нуждается в мамочке. Дождавшись, пока Лилия перепеленает нашего сына, я нежно взял его на руки и положил на грудь к Елизавете Дмитриевне – правильно, малыш, первым делом тебе обязательно нужно подкрепиться…

17 июля 1605 год Р.Х., день сорок второй, Полдень. Окрестности Москвы, Троице-Сергиев мужской монастырь.

Вот уже девятнадцать дней Московское царство живет совсем без царя – не только в голове, но и вообще…

Три месяца назад, тринадцатого апреля, умер внезапной смертью (половина Москвы уверена, что отравлен) избранный Земским собором в 1598 году царь Борис Федорович Годунов, умный и расчетливый правитель, уверенно правивший Русью двадцать лет – сначала как опекун слабого умом сына Ивана Грозного, а потом как самовластный царь всея Руси. И хоть за царем Борисом водилось много грехов (самым большим из которых было то, что он дал много воли своим родичам), но все же о его смерти можно было пожалеть. Ведь за время его жесткого и умелого правления Россия не только возместила потери, понесенные в ходе опричнины, злосчастной Ливонской войны (и прочих неустройств последнего этапа царствования Ивана IV Грозного), но еще и начала усиливаться. С момента его смерти в государстве больше не было твердой и авторитетной власти одного человека.

Затем московским людом был свергнут с престола наследник Бориса Годунова, юный и бессильный царь Федор Борисович Годунов, процарствовавший чуть больше полутора месяцев. Причиной столь быстрого падения послужила не столько слабость и неопытность нового монарха, а также призывы к его свержению со стороны самозваного «царевича Дмитрия Ивановича», сколько грубые и хамские действия его ближайших родственников. Они, почувствовав, что над ними больше нет тяжелой руки опытного правителя, немедленно начали передел собственности и сфер влияния в свою пользу. Возмущенные столь наглым демаршем, и войско, и правительственный аппарат тут же перешли на сторону Самозванца, свергнув семейство Годуновых и заперев его в их же старом доме. С этого момента в государстве больше не было сколь-нибудь законной власти, и началась чехарда самозванцев и одноразовых временщиков. Юного Федора вместе с его матерью должны были убить, но, не просидев под замком и пяти дней, все семейство таинственным образом исчезает, лишая москвичей возможности, как убить свергнутого царя, так и позвать его обратно на царство.

Потом (девятнадцать дней назад) бесследно исчез из своего шатра или был убит так называемый «царевич Дмитрий Иванович», что вызвало судорогу боярского погрома, инспирированную на Москве его польскими соратниками. В результате этих событий русское государство почти три недели пребывало в пучине полного безвластия. Не функционировала даже боярская Дума, ибо часть ее членов погибли во время погрома, а другие попрятались от греха подальше. О том, кто такой Самозванец, и о том, что он жив, здоров и расколот до самого пупа, на Москве знал только патриарх Иов. Кстати, после того, как вся та история – самозванство Василия Романова, переход того в католичество и государственная измена в пользу короля Сигизмунда – будет обнародована, всему клану Романовых дорога на российский престол будет закрыта на веки вечные.

Но русским людям жить без царя неуютно и непривычно – примерно так же, как выйти голым из бани на люди. Какой-нибудь юродивый себе такое позволить может, а обычный русский человек – нет. Стыдоба же ужасная. Вот так же стыдобно жить русским людям без настоящего государя. Поэтому в нашем прошлом после свержения Федора Годунова пошла череда самозванцев и самопровозглашенцев (это я, если что, про Василия Шуйского). И длилось это до тех пор, пока на волне всеобщего утомления этой чехардой Земским Собором не была избрана на царствование компромиссная (как тогда казалось) фигура малолетнего Михаила Романова, основавшего династию, процарствовавшую еще триста лет*, аккурат до следующей Смуты.

Примечание авторов: * Что самое интересное, если мы отсчитаем триста лет назад с момента окончания царствования Ивана Грозного, то попадем в эпоху Даниила Московского, младшего и единственного оставившего потомство сына Александра Невского, ставшего основателем династии Великих Московских князей. Быть может, это простое совпадение, а быть может, и нет.

Но в этом варианте истории, созданном вмешательством внешних сил, все пока по-иному. Всеобщей усталости еще нет, а потребность в государе Всея Руси есть, при том, что новые самозванцы не появлялись, а Боярская дума числилась в нетях, после того как ее председателя, князя Фёдора Ивановича Мстиславского, в тот роковой день разорвала в клочья разъяренная толпа. Не избегли той же участи сродственник Шуйских князь Иван Михайлович Воротынский и только что женившийся на самой младшей сестре из клана Романовых князь Борис Михайлович Лыков-Оболенский, числившийся у Самозванца кравчим. Кстати, и его молодая супруга после смерти мужа тоже исчезла без вести. Была в своей горнице, запертой изнутри, а когда дверь сломали, то не нашли ни самой Анастасии, находящейся в состоянии тягости, ни каких-либо следов, указывающих на то, каким образом и куда подевалась молодая княгиня. Считался погибшим и сам, пока залегший на дно глава партии Шуйских, князь Василий Иванович. Также числились в нетях и уехавшие из Москвы «от греха подальше» князь Андрей Васильевич Голицын и его тезка князь Андрей Васильевич Трубецкой.

Ну как тут не лечь на дно, когда на Руси творится нечто непонятное, и известнейших людей толпа черни ловит и бьет, будто воров на рынке; а другие вообще пропадают безвестно. И даже патриарх Иов в канун исчезновения Лжедмитрия съехал со своего московского подворья в укрепленный при Иване Грозном Троице-Сергиев мужской монастырь* к архимандриту Иосафу, оставив москвичей предоставленными самим себе. Там, в монастыре, под защитой мощных крепостных стен и гарнизона***, патриарх чувствовал себя полным хозяином положения, при том, что охрана, выделенная ему Серегиным из бойцовых лилиток, тоже никуда не делась.

Историческая справка: * Ставропигиальным (то есть подчиненным напрямую патриарху, минуя местные церковные власти) Троице-Сергиев мужской монастырь стал в 1688 году, а права лавры** обрел в 1742 году по указу императрицы Елизаветы Петровны.

** Лаврами именуются крупнейшие мужские православные монастыри, имеющие особенное историческое и духовное значение.

*** к концу XVI века Троице-Сергиев мужской монастырь был одним из крупнейших феодальных землевладельцев России, в его собственности находилось 2780 поселений, с которых собирались средства, которые шли в том числе и на содержание служилых людей. По «Уложению о службе» от 1556 года, землевладельцы, в том числе и монастыри, были обязаны выставлять по одному конному ратнику в полном доспехе с каждых ста четвертей**** хорошей пахотной земли. А с 1597 года, указом Бориса Годунова, в дополнение к конному воину с того же участка земли было необходимо выставить одного пешего ратника. В основном это были так называемые боевые холопы, то есть обедневшие представители мелкого дворянства и боярских детей, не имеющие возможности приобрести себе коня и полное вооружение, и ради этого пошедшие в кабалу к землевладельцам. Кстати, та же реформа Бориса Годунова от 1597 года сделала такую кабалу пожизненной, ибо боевой холоп потерял возможность освободиться от нее, просто выплатив кабальный долг.

**** Название происходит от древнего определения четверти – меры площади, на которую высевали четверть (4 пуда или 65,5 килограмм) ржи, что примерно равно половине гектара.

И вот москвичи, встревоженные своим «сиротским» положением, прислали в Троице-Сергиев монастырь делегацию ходоков, которые бухнулись в ноги патриарху Иову, моля вразумить их, неразумных, и сказать им, как им жить дальше, когда царя нет ни на Москве, ни, самое главное, в голове, и всех обуял какой-то морок. Точно так же, за сорок лет до того, узнав, что Иван Грозный обиделся на своих дворян и бояр, оставил царство и удалился в Александровскую слободу (расположенную неподалеку от Троице-Сергиевого монастыря), народ бросился к ногам самодержца, моля его вернуться на трон и снова володети русской землей. Ибо без законного царя обречена она на верную погибель…

А тут кого молить? Царь, которого сами же свергли, исчез. Самозванца, которого позвали на опустевший трон, тоже нет, тако же бесследно исчез и он. Одних великих бояр побили в инициированном поляками мятеже, другие попрятались от греха подальше – так что никакой Боярской Думы, способной выкликнуть нового царя, тоже нет. Живы и на виду только монах Филарет (в миру Федор Никитич Романов), да его младший брат Иван Никитич Романов, возвернувшиеся из ссылки уже после резни. Также обретался в стольном граде Федор Иванович Шереметев, о котором в общей сутолоке как-то позабыли, быть может, просто по причине отсутствия его Москве в тот момент.

Но ни того, ни другого, ни третьего великого боярина в составе делегации не было. Возглавляли ее два антипода и непримиримых врага. Одним из них был князь Андрей Андреевич Телятевский, формально до конца хранивший верность Федору Годунову. Другим – боярин и воевода Петр Федорович Басманов, который из-за интриг и козней всесильного Семена Годунова* (которому тот самый Телятевский приходился зятем) первым из набольших людей перешел на сторону Самозванца-Лжедмитрия.

Историческая справка: * После смерти Бориса Годунова (апрель 1605 г.) воевода Петр Басманов присягнул новому царю Фёдору Годунову и, опираясь на свои заслуги перед прежним царем и поддержку боярства, пытался добиться назначения главным воеводой над царским войском и положения единственного царского советника.

Однако и влиятельный боярин из рода Годуновых – Семен Годунов добился назначения на это место своего зятя – князя А. А. Телятевского-Хрипуна, а Басманов был отдален от двора и назначен вторым воеводой царских войск, осаждавших занятые сторонником самозванца Лжедмитрия, донским атаманом Корелой, город Кромы. Между тем по понятиям местничества Басманов, отец которого при Иване Грозном занимал более высокий пост, чем дед Телятевского, видел в этом смертельную обиду своей чести. Обида подтолкнула Басманова к измене Годуновым. 7 мая 1605 года Басманов внезапно перешёл на сторону Лжедмитрия, тем самым открыв самозванцу путь на Москву.

Неласково встретил ходоков вышедший на крыльцо Троицкого собора патриарх Иов. Опираясь на патриарший посох, зыркнул на них из-под насупленных седых бровей суровым взглядом своих черных очей. И когда пали ему в ноги московские посланцы, патриарх сурово им попенял, что не были они верны законному государю Федору Борисовичу Годунову, поддавшись на лживые посулы самозванца, в то время как всем известно, что настоящий Дмитрий Иванович, сын царя Иоанна Грозного и его последней сожительницы Марьи Нагой, давно мертв и покоится в Угличе, в могиле под специально построенной часовней при дворцовом храме Преображения Господня. Поэтому все, что может посоветовать москвичам – молиться и каяться, ибо подняли руку на законного царя и тем самым согрешили перед всей русской землей, и ждут их за это невзгоды и страдания. Но не он (патриарх Иов) будет судить москвичей – а тот, кто свыше взирает на все дела земные и выносит свой суровый приговор. Он, Иов, может только молиться, чтобы приговор этот был не очень суров, ибо нового царя Русь обретет только тогда, когда будет искуплен этот тяжкий грех. В конце патриарх добавил, что уже знает, кто скрывался под именем убиенного царевича Дмитрия, но откроет это лишь тогда, когда москвичам наконец-то будет даровано прощение.

И как только ходоки, выслушавшие эти суровые речи, поднялись на ноги и, понурив головы, через ворота чинно покинули монастырь, их окружили бойцовые лилитки Серегина. Те крайне бесцеремонно выдернули из их рядов Андрея Телятьевского и Петра Басманова, и, замотав им локти веревкой, забрали с собой, а остальных отпустили восвояси. Сопротивляться никто не посмел, ибо у этих остроухих репутация сложилась вполне определенная, потому и не нашлось желающих связываться с «божьими ангелами». Тем более что и Телятьевскому и Басманову народом этот поход к патриарху был определен в качестве наказания, чтобы они лично выслушали от него за все, что натворили.

17 июля 1605 год Р.Х., день сорок второй, Вечер. Крым, Бахчисарай.

Капитан Серегин Сергей Сергеевич, Великий князь Артанский.

Когда патриарх говорил об ужасных страданиях, ожидающих москвичей, он их только слегка пугал для того, чтобы народ лучше осознал, что натворил. Но в любом случае, ситуация, вызвавшая Смуту, была создана не московским людом, и не ему за нее было расплачиваться.

Один из виновных в Смуте в буквальном смысле слова уже оказался вывернут наизнанку, и глядеть на то, что осталось от Семена Годунова, без содрогания не могли даже видавшие виды дьяки разбойного приказа – Иван Голова и Степан Гусь, направленные ко мне патриархом. Крестился и плевался даже приданный к дьякам опытный заплечных дел мастер (палач) Данило Толстый. Последний даже спросил меня: «Кто его так, сердешного?», а я в ответ только потыкал пальцем в небо, на чем вопрос был исчерпан. В итоге никчемные останки небрезгливые рабочие лилитки извлекли из ямы и без всяких почестей и приметных знаков зарыли прямо в дворцовом саду. Оставшиеся от Семена допросные листы потом будут приобщены к делу.

Кстати, палача у патриарха я не заказывал, но дьяки не поверили, что мы сможем вести допрос без его помощи. Потом они сами все увидели и признались, что не ожидали, что будет все так просто. Мол, заходит в комнату тихий улыбчивый отрок, по странному совпадению тоже Димитрий, смотрит на подследственного строгим укоряющим взором и тот сам начинает говорить, захлебываясь словами, отвечая на вопросы чуть ли не раньше, чем дьяки успевают их задать. Правда, потом требуется позвать того же отрока, чтобы тот прекратил у допрашиваемого приступ откровенности. Иначе, когда бедолагу вернут в зиндан, он будет болтать сам с собой всю ночь, пугая соседей и разбрасывая направо и налево государственные тайны. Вроде не видно никакого колдовства, а жутко так, что волосы на голове встают дыбом, приподнимая шапку. И опять палач оказался в шоке. Никакой дыбы и кнута, а каков результат!

Другой виновный (я имею в виду Василия Шуйского) пока еще от нас прятался, но его активно разыскивали. Кстати, чем больше мы разбирались в нюансах этого дела, тем отчетливей проступали контуры длительного многоходового заговора, который должен был создать все условия для того, чтобы этот человек, обладающий лисьей хитростью и неумеренным честолюбием, смог сесть на царский престол. Для установления полной картины не хватало только провести тщательный и доскональный допрос самого Василия Шуйского, после чего дело можно было передавать в суд. Единственная проблема состояла в том, что судить его будет уже новый царь, Михаил Скопин-Шуйский, который скорее помилует своего родственника, чем создаст смертельные проблемы как себе лично, так и государству Российскому в целом. Поэтому выбор у судьи должен быть прост – либо изгнание за пределы Руси без права возвращения, либо смертная казнь на Лобном месте в присутствии огромного количества народу. Иначе никак. Я просто не соглашусь.

Третий виновный (точнее, виновные, потому что их целая группа) обитает в Польше, и разговор с ними будет особый. Это и король Сигизмунд, и его советники иезуиты, а также молоденькая стерва Марина Мнишек, решившая любой ценой стать самовластной королевой. Постель с самозванцем ее не пугала, потому что она была прекрасно осведомлена о его высоком боярском, хотя и не княжеском происхождении, как не пугала ее и необходимость идти к своей цели по трупам людей. Что делать с Маринкой, я знал – выкраду и передам бывшему Самозванцу в чем мать родила за минуту до его отъезда на ПМЖ на необитаемый остров.

А вот с прочими участниками этой истории с польской стороны (то есть с королем Сигизмундом и иезуитами), разговор будет менее лицеприятный. Пусть сперва вторгнутся в пределы России и огребут проблем по самое «не хочу» – как от моих воительниц, так и от мобилизовавшегося московского войска, которому как раз в этот момент требуется дать надлежащего государя, за которого не стыдно сражаться и не страшно умирать. Но тут, опять же, помогать русскому войску необходимо в строго дозированных объемах. Русские ратники сами должны почувствовать вкус настоящей победы, а потому мое воинство будет сражаться не вместо них, а вместе с ними. Единственное условие – кампания не может быть затяжной, потому что после польской войны им еще предстоит чистить южные степи от татарских и ногайских кочевий.

С этими кочевьями тоже вышло не все так гладко. Разгромив татар в самом Крыму и подавив их волю превосходящей вооруженной силой, я, как уже известно, начал операцию по их выселению с полуострова в Таврические степи в расчете на то, что их родственнички, недавно ушедшие в Валахию на помощь султану, вернутся к перешейку и подберут своих баб и ребятишек. Поэтому татарские беженцы, едва перейдя Перекоп, вставали лагерем прямо в виду крепостных стен, ожидая подхода с армии калги Тохтамыша, к которой уже были посланы гонцы; и было этих беженцев столько, что вся земля казалась покрытой палатками. Ну не поднялась у меня рука на массовое убийство женщин и детей, и в то же время не было ни сил, ни времени заниматься их позитивной реморализацией, а ни в одном из уже пройденных нами миров эти люди в своем исходном виде не были нужны. Тогда я решил просто оттеснить эту толпу в Буджак (то есть в степи между нижними течениями Днепра и Дуная, где уже жила их родня), чтобы они были в основном проблемой для Речи Посполитой, а не для Московского Царства.

Но черта с два. Первыми безоружных беженцев, которых к тому времени за Перекопом было уже несколько тысяч, обнаружили не их непосредственные родичи, а ногаи из близлежащих кочевий, воевать с которыми у меня сейчас не было ни сил, ни желания. Эти гады тут же принялись грабить выгнанных мною из Крыма обезоруженных татар, забирать в полон тех, кто помоложе и попригожее, и убивать остальных. Кстати, многие татарские бабы и девки умудрились попрятать на теле кучу драгоценностей, так что грабить там было что. Причем все происходило прямо в виду Перекопа, в наглой уверенности, что раз уж мы выгнали этих людей в Таврические степи, то нам наплевать на их судьбу; и вообще, если Крымское ханство разгромлено, значит, теперь ногаям можно все. Такого хамства я не стерпел. Если я сам не стал убивать и насиловать, то это не значит, что подобное будет позволено кому-то еще.

Первое что я сделал, прибыв к месту событий через ближний портал – это остановил движение татарских беженцев к выходу из Крыма. Одновременно две уланские дивизии численностью в шесть тысяч сабель, выброшенные через порталы в тыл к грабящим беженцев ногаям, частой завесой развернулись за их спиной, а три тысячи рейтарш тараном ударили по ним от крепости, разметав ошарашенного противника мелкими брызгами, а сами эти брызги отбросив на уланскую завесу. Началось степное маневренное сражение кавалерии, которое ногаи, зажатые между молотом и наковальней, проиграли вчистую. У моих воительниц уже был опыт степных войн с двумя похожими ордами, и обе этих войны с аварами Баяна и монголами Бату-хана они выиграли, получив боевой опыт и закрепив полученные во время обучения рефлексы. Поэтому грабившая беженцев банда, оказавшись в меньшинстве, была застигнута врасплох и достаточно легко разгромлена моими не знающими пощады воительницами.

К тому же, поскольку ни татары, ни сами ногаи по большей части еще не использовали огнестрельного оружия, в деле против них годились и старые доспехи тевтонского производства, вместе с наложенными на них заклинаниями защитного ветра. Новье от Клима Сервия требовалось исключительно для войны с европейскими армиями, ну и еще для борьбы с отборными отрядами турецких янычар. Очень быстро общее сращение рассыпалось на россыпь отдельных схваток, где небольшие конные отряды гонялись друг за другом, догоняли и сходились в отчаянных сабельных рубках, а сверху на это смотрело беспощадное июльское солнце. Против бойцыц, которые были защищены заклинанием Защитного Ветра, луки ногаев были малоэффективны, а во время схватки – грудь в грудь и в глаза в глаза – быстрая реакция, сильные руки, и такие длинные палаши из прекрасной стали давали моим воительницам бесспорное преимущество. И это если не считать тех моментов, когда нет-нет по плотным группам противника спешившиеся уланши с выгодных позиций открывали плотный ружейно-пулеметный огонь.

Но это было еще не все. Вступившись за обезоруженных мною татар, я вдруг понял, что совершил ошибку, просто изгоняя этих людей за пределы полуострова. Понадеялся на родню, а родня оказалась хуже тамбовских волков. Как я уже говорил, Понтий Пилат не самый любимый мой персонаж, но тут я поступил чисто в его манере, мол: «с глаз долой – из сердца вон», а это неправильно. Люди ведь, живые, побежденные и напуганные – а я с ними как с фишками на игральной доске. Нет уж, дополнив товарища Экзюпери, скажем: «Ты ответственен за тех, кого победил». А следовательно – кругом и шагом марш, сперва нужно вернуть эту публику обратно в Крым, а потом серьезно думать, как с ними все же поступить. И вообще, сын у меня родился, а по такому поводу положено объявлять амнистии и делать иные прочие добрые дела…

Еще в степи уланские эскадроны дорезали остатки сопротивляющихся ногаев, а у стен Перекопа рейтарские эскадроны развернули мятущихся перепуганных беженцев и направили их толпу обратно в раскрытые ворота Перекопа. Геморрой, конечно, ужасный, ведь эту толпу, которой в итоге соберется не менее шестидесяти тысяч рыл, в основном женщин и детей, нужно будет кормить и охранять – чтобы они никуда не сбежали, и чтобы над ними не учинили расправу их бывшие рабы. А последнее было бы неправильно. Убить их легко, а ты попробуй-ка перевоспитай. Шутка. Жизнь их будет перевоспитывать, а нам недосуг. Есть у меня одна идея, чтобы и овцы были сыты и волки целы, но об этом немного позже, когда все татары, подлежащие переселению, будут собраны в одно место.

А пока у меня в допросной сидят бояре и воеводы Андрей Телятьевский и Петр Басманов, а дьяки в компании с Куртом Шмидтом споро шьют им одно на двоих дело о государственной измене. Ведь именно с их свары началась на Руси открытая фаза Смуты, когда рухнула династия Годуновых – одни русские люди пошли с оружием на других русских людей. Те сторонники, которые были у Самозванца до измены Басманова, хоть и говорили на общепонятном русском языке, в основном происходили из-за пределов уже сформировавшейся русской державы. Отряды Лжедмитрия состояли из донских казаков (общение с которыми у московских царей шло через посольский приказ как с полноценными иностранцами), да из запорожских украинных козаков, находившихся в польском подданстве; а ближнее окружение так и вовсе было чисто польским. Изменивший Годуновым воевода Петр Басманов стал первым чисто русским ближником самозванца, и в нашем прошлом хранил ему верность до самого конца, когда их обоих зарубили саблями прихвостни Василия Шуйского.

Но здесь и сейчас Басманов был нужен на своем месте, вместе с Михаилом Скопиным Шуйским – во главе ратей, отражающих польское вторжение. Ценность Андрея Телятьевского для меня и для Руси вообще была значительно ниже. И полководец он оказался так себе. И человек не особо умный, раз не отказался от того назначения, которое позже вызвало бунт в войске, хотя должен был понимать, что поступает не по понятиям. И личной преданности к своему благодетелю в нем тоже было недостаточно, так как он не стал защищать Годуновых ценой своей собственной жизни, как это сделал Басманов в отношении самозваного царя. Так что, по совокупности содеянного и морально-деловых качеств можно сказать, что лучшего, чем Андрей Телятьевский, кандидата на роль козла отпущения вместо Семена Годунова нам не найти.

Басманова я у дьяков забрал. Просто зашел в допросную, сказал, что этот человек мне нужен, взял его за руку и вышел прочь. А Телятьевский остался сидеть на своем табурете, отвечая на дотошные вопросы дьяков, связанные с деятельностью его тестя Семена Годунова. Вот и все об этом человеке; ибо дьякам мы с патриархом популярно объяснили, что расследуются не только заговор против династии Годуновых, приведший к их свержению, но и те действия, которые позже должны были вызвать на Руси ситуацию смуты, безотносительно к фамилии фигуранта и его должностному положению. Родственников и ближников Семена Годунова при этом им предписывалось трясти особо тщательно, поскольку сам господин Главный Злодей нарвался на божью кару и теперь был не в состоянии сам ответить на все интересующие следствие вопросы. Но надо было видеть то, какими взглядами дьяки провожали уходящего со мной подследственного – ну прямо как два кота, из-под носа которых забирают жирную вкусную мышку…

Сам Петр Басманов, извлеченный мной из недр моей безпеки, механически переставлял ноги, то ли продолжая находиться под остаточным воздействием заклинания Правды, то ли еще пребывая в состоянии общего обалдения. А то же – день у него был тяжелый. С утра разговор с москвичами на повышенных тонах, требовавших, чтобы именно он шел к патриарху объясняться по поводу одного исчезнувшего царя и одного без вести пропавшего претендента. Кстати, вся польско-украинская гопа, до того тусовавшаяся возле Самозванца, дня через два-три после его исчезновения тихо, по-английски, свалила из Красного, бросив всех русских приспешников Лжедмитрия, включая Петра Басманова, на произвол судьбы; и видели их потом добрые люди только на дороге на юг, к Чернигову. Потом в Троице-Сергиевом монастыре была крайне нелицеприятная отповедь патриарха, в которой опустивший от стыда голову Петр Басманов, как вор и христопродавец, за все свои деяния был предан анафеме. А почти сразу же после этого, прямо за воротами монастыря, скоропостижный арест «божьими ангелами», доставка через портал в Крым и попадание в цепкие руки охочих до истины дьяков, расследующих его измену и ловко строчащих своими самописками речи, как будто сами выливающиеся изо рта.

«Виновен, виновен, виновен», – колотилось у него в висках, пока дьяки по очереди забрасывали его вопросами, тут же получая на них самые точные ответы, которые Петр Басманов давал как бы даже помимо своей воли.

Потом пришел я и забрал его из этого страшного места, но разговор у нас поначалу не получался. Этот в общем-то сильный человек что-то мямлил, смотрел в землю, не желая поднять на меня глаз, и в таком виде был абсолютно непригоден к употреблению по прямому предназначению. А вроде неплохой был командир – смелый, решительный и инициативный. Явно перестарались патриарх и дьяки с комплексом вины, сломали Петра Басманова, нет больше такого человека. Ведь, скорее всего, он в нашем прошлом насмерть дрался за Самозванца оттого, что невместно ему было отступать от собственного выбора, и смерть ему казалась лучшем выходом, чем жизнь с осознанием собственной вины. Или попробовать отдать его Птице – она заботами Лилии вроде уже немного оправилась от травмы в том ужасном мире из которого происходит Руби. Может, хоть Птице удастся выправить воеводе напрочь вывихнутые мозги?

17 июля 1605 год Р.Х., день сорок второй, Поздний вечер. Крым, Бахчисарай.

Анна Сергеевна Струмилина. Маг разума и главная вытирательница сопливых носов.

Сегодня на ночь глядя Сергей Сергеевич привел в мою рабочую комнату очередного побитого жизнью пациента. Им оказался нарядно одетый широкоплечий молодой мужчина с короткой, но густой и черной бородой. Звали его Петр Басманов. Кажется, эту фамилию я где-то слышала или читала, но ничего конкретного по этому поводу не вспоминалось. Зато совершенно определенное мнение у меня сложилось по поводу проблемы, от которой страдал этот Басманов (Сергей Сергеевич еще называл его боярином и воеводой). Мужчину явно мучили муки совести – и не магические, инициированные заклинанием Димы Колдуна, а самые обычные, вызванные наличием у пациента этой самой совести в количествах выше среднего. С одной стороны, это радует, поскольку на совсем бессовестных высокопоставленных людей я насмотрелась и в нашем родном мире, и во всех остальных пройденных нами мирах; и совестливый воевода и боярин казался мне дивным дивом вроде тигра-вегетарианца.

Потом я поняла, что совесть у этого человека имеет высокую избирательность, сурово наказывая за неблаговидные поступки, совершенные в отношении равных и вышестоящих лиц, и полностью игнорируя подлости и жестокость, проявляемые к нижестоящим, которых и без того любой норовит обидеть. Но и этого было достаточно много, потому что эти муки не были связаны со страхом неизбежного наказания – его Петр Басманов принял бы даже с облегчением, ибо оно означало бы, что, претерпев физические страдания, он будет прощен и перестанет испытывать духовные муки. Видимо, этого человека так воспитали в детстве, и тут я ничего не могла поделать. Но Сергей Сергеевич продолжал настаивать на том, чтобы я вернула этого мужчину в работоспособное состояние. Мол, это один из крупнейших полководцев данной эпохи, а в таком состоянии самопоедания ему даже нельзя доверить командование взводом рабочих лилиток, копающих ямы для полковых сортиров.

Ну что ж, если командир настаивает, то значит, так и надо; и несмотря на то, что время уже позднее, я все равно взялась за эту работу. Первым делом я попросила мужчину снять его кафтан, стянуть с ног сапоги и расстегнуть тугой ворот и манжеты на рубашке, после чего лечь на кушетку. Мужчина послушно выполнил мои указания, а затем улегся, свернувшись в позе эмбриона, означающую, что это человек хочет защититься от всего окружающего мира. Позже, когда он полностью оклемается, надо будет показать его Лилии на предмет физического здоровья. Не нравится мне что-то его отечность, которую можно принять за начинающуюся нездоровую полноту. А пока я должна как-то умудриться прорваться через эту его круговую оборону, вызванную нежеланием пускать внутрь себя посторонних.

Но поначалу все мои усилия были тщетны. Взгляд Петра Басманова, на котором я пыталась сконцентрироваться, ускользал от меня как склизкая рыба. Он как будто говорил мне: «Оставь меня женщина, я в печали. Не мешай мне наслаждаться моей болью и постигшим меня ужасным несчастьем». Тогда, оставив попытки проникнуть в самый центр его сознания, я магическим зрением принялась изучать окружающий эту сердцевину необычайно плотный кокон, будто обмотанный чем-то похожим на рыболовную сеть или хаотически намотанный клубок суровых ниток. Ни у кого из моих пациентов я раньше не видела ничего подобного.

Начав разбираться в этом хаосе, я поняла, что он обозначает чрезвычайно сложную систему взаимоотношений и взаимных обязательств моего пациента с равными ему и вышестоящими персонами. Аккуратно размотав причудливую конструкцию, я расстелила ее на своих коленях. Больше всего это напоминало макраме с неправильным узором, сплетенное из нитей разной толщины. Некоторые нити были порваны и теперь кровоточили, другие же ослабли и повисли некрасивыми петлями. Если я не ошибаюсь, то порванная нить несла тот смысл, что обязательства, которые они символизировали, были нарушены как раз по вине моего пациента, а то, что концы нитей кровоточили, могло значить только то, что это вызвало вражду или даже смерть того, к кому относилась эта связь. Мысленно прикасаясь к нитям и узлам плетения, я вдруг обнаружила, что могу видеть портреты тех, к кому относились эти связи – в основном грузных бородатых мужчин в высоких горлатных шапках. Они строгими голосами выговаривали что-то моему пациенту, грозили ему жирными пальцами, унизанными перстнями, и вообще были для меня на одно лицо, как какие-нибудь китайцы или зулусы.

Насколько я понимаю, все это были московские бояре, вместе с моим пациентом являющиеся элементами странной системы, похожей на карточный пасьянс, причем место в этом пасьянсе человек получал прямо при рождении, в соответствии с заслугами предков; и чтобы подняться выше, ему надо было приложить просто нечеловеческие усилия. К сожалению, я никого из них не знаю, и насколько я могу предполагать, социальные лифты в этой системе не просто не работали – они были наглухо заколочены теми кто уже достиг высокого положения, желающими сохранить его для своего потомства. И хоть это не имело прямого практического значения для решения поставленной передо мной задачи, некоторое время я изучала этот странный узор – ведь если это было важно для пациента, это же будет важно и для его выздоровления.

Потом, перебирая одну нить за другой, я обнаружила двоих знакомцев моего пациента, отношения с которыми для него были особенно важны, и в то же время этих двоих мы хорошо знали. И оба они не имели бород и не носили горлатных шапок. Конечно же, это были свергнутый царевич Федор, которого воевода Петр Басманов предал, обуянный ложным чувством ущемленной гордыни, и Самозванец, в прошлом стольник Василий Романов, которому тот отдал свою преданность и теперь корил себя за то, что не смог уберечь его от похищения и возможной смерти. И ведь этот Басманов до сих пор думает, что Самозванец и есть настоящий Дмитрий Иванович, а о том, что настоящее его имя – Василий Романов, даже не подозревает. Ни с тем, ни с другим я еще не работала, поэтому не могла для упрощения дела вызвать сюда их образы. Нет, прежде чем проникать в средоточие сознания этого человека, необходимо устроить очную ставку с одним, и потом с другим, и пусть самозванец сам себя разоблачит; а царевич Федор, в истинно христианском стиле, дарует Петру Басманову свое прощение. Ведь Федя – мальчик совсем не злой, а сейчас еще и охваченный бурной любовью к такой же юной рязанской княжне Ефросинье, причем не без взаимности.

Сначала я решила, что очную ставку лучше перенести на утро, а пока нужно вывести этого человека из транса в который он успел впасть, и отправить в его комнату смотреть самые обычные сны. Но потом еще раз подумала и поняла, что с таким глубоким чувством вины Петр Басманов может даже наложить на себя руки – и тогда окажется, что Сергей Сергеевич напрасно рассчитывал на мою помощь. Нет, так не годится. Проблему, которая изнуряет этого несчастного, необходимо решить прямо здесь и сейчас, благо мои гаврики уже спят, и даже Асаль, которая поочередно живет то у своего жениха Глеба, то у нас, уже угомонилась в дальних комнатах вместе со своими подопечными. Вполне вероятно, что и Федор тоже спит, но, скорее всего, они с Ефросиньей как раз сейчас наслаждаются свободой от условностей, которую им дарует наше общество. Вероятно, сидят в увитой виноградом ханской беседке, вкушают его ягодка за ягодкой* и смотрят на яркие южные звезды, которые кажутся такими близкими, что стоит только протянуть к ним руку – и снимешь с неба яркую искру мирозданья. Ну а Василий Романов (он же экс-самозванец), не велик барин – придет по вызову Серегина в любое время дня и ночи.

Примечание авторов: * существуют беседочные сорта винограда, грозди которых предназначены для ощипывания прямо на ветке, так как ягоды на них созревают не все сразу в определенный срок, а одна за одной примерно в течении двух месяцев.

Выскользнув из транса, я сообщила все это Серегину, который со мной согласился. В результате за Федором пошла моя доверенная служанка Зейнаб, а за Василием отправили одну из бойцовых лилиток, состоявших в охране гарема. Если Вася не захочет идти добровольно, то Урагил пригонит его пинками. Она такая. Впрочем, так же поступила бы и любая другая бойцовая лилитка, столкнувшаяся с неисполнением распоряжения командира. Так что если Вася не хочет пострадать, ему лучше не брыкаться.

Как ни странно, тот пришел сам, без крика и скандалов, чуть ли не под ручку со своей конвоиршей, поглядывая на нее с таким видом, будто решал, приударить за этой девушкой или не стоит? Зря он так. Урагил вполне серьезно относится даже к мимолетным увлечениям и уже были случаи, когда она серьезно поколачивала своих кавалеров за разные провинности. Зейнаб прибежала чуть позже, а вслед за ней широким размашистым шагом под ручку с Ефросиньей в мою рабочую комнату вошел и царевич Федор. Увидев экс-самозванца, затем Петра Басманова, скорчившегося на диване в позе эмбриона, Федор сморщился, как будто откусил от незрелого яблока, и вопросительно посмотрел на Серегина.

– Итак, господа, – сказал тот в ответ на этот взгляд, – вы оба клялись мне, что для вас нет ничего дороже благополучия русской земли. Так вот, сейчас русской земле необходим лежащий напротив вас человек, один из троих действительно талантливых русских полководцев…

Экс-самозванец недоуменно хмыкнул.

– А какое, простите, отношение к этому делу могу иметь я? – спросил он. – Если этот человек вам нужен, господин Великий Артанский князь, берите его и владейте, я ему больше не хозяин. Я вообще больше никому не хозяин, даже самому себе.

– И я тоже, – поддержал своего оппонента царевич Федор, – этот человек изменил мне, даже не попытавшись решить свой спор с князем Ондреем Телятьевским законным способом. Берите его, Сергей Сергеевич, и делайте что хотите, мне он больше не нужен.

– Нет, господа, – вмешалась я, – вы оба ему хозяева, ведь он находится в таком ужасном и недееспособном состоянии только потому, что мучается комплексом вины перед вами обоими.

– Чем, чем он там мучается, каким комплексом? – удивленно спросил меня экс-самозванец, – госпожа, если вы хотите ругаться, то делайте это, пожалуйста, по-русски, а то мы с бывшим царем Федором и так вас едва-едва понимаем.

– Да, сказал Федя, – Анна Сергеевна, выражайтесь, пожалуйста яснее; тут с бывшим боярином Романовым люди простые, университетов не кончавшие. А вы тут словей неизвестных употребляете.

«Интересно, – ошарашено подумала я, – у кого это Федя успел понахвататься таких мудреных оборотов? Неужели у Мити с Асей? Эти могут…»

А вслух ответила:

– Комплекс вины – это значит, что лежащий на той кушетке Петр Басманов испытывает ужасные душевные муки, потому что чувствует свою вину перед вами обоими. Перед тобой, Федор, он чувствует вину за измену, за то, что ты оказался на грани жизни и смерти, и за то, что совершил тяжкий грех, которому нет прощения, не исчерпав других возможностей удовлетворить свою честь, ущемленную решениями, принятыми твоим дядей Семеном. Перед тобой, Василий, он считает себя виноватым за то, что хоть принес тебе все положенные клятвы, не сумел уберечь от похищения и, как он думал, смерти. Ведь именно он должен был стоять у твоего ложа с обнаженным мечом, пока ты там кувыркаешься с двумя девками.

– Ну и что я должен делать? – скептически спросил Василий. – Простить его за то, что не стоял и что не уберег?

– Да нет, – ответил Сергей Сергеевич, – сейчас Басманов проснется, и ты расскажешь ему всю эту историю о том, кто ты такой и как вообще получилось, что ты попытался занять место покойника Дмитрия Ивановича. Басманов – человек болезненно честный, и после известия о том, что ты его жестоко обманывал с первой и до последней минуты вашего знакомства, он должен навсегда утратить чувство вины перед тобой. К тому же потренируешься перед своим выступлением на Лобном месте.

– А ты жесток, государь далекой страны Артании, – зло усмехнулся экс-самозванец, – заставляешь меня виниться перед моим же бывшим холопом. К тому же, услышав мой рассказ, он наверняка захочет меня убить… Но у меня нет выбора, ведь я нахожусь в полной твоей власти.

В ответ Серегин только пожал плечами – мол, кому суждено быть повешенным, тот не утонет. И что если разочарованный воевода Басманов захочет прибить бывшего самозванца, то и поделом. Хотя и не факт, что в присутствии Великого князя Артании у него хоть что-нибудь получится. И вообще, если Василий Романов будет делать все, что от него требуется, то может чувствовать себя в полной безопасности. Серегин свое слово держит.

– Тогда, – сказал Федор Годунов, – простить за измену этого обормота, видимо, предстоит именно мне. Да, Петр Басманов хороший воевода, но вместе с тем он вор и изменник…

– В его измене, – парировал Серегин, – есть и немалая вина твоего родича Семена Годунова, а следственно, и вина твоего отца, из родственных чувств выдвинувшего этого человека на один из важнейших государственных постов. Кроме того, я не предлагаю тебе простить воеводу. Свое настоящее прощение за грехи и преступления ему еще предстоит заработать, отражая вторжение польско-литовских интервентов, зачищая Дикое поле от ногайских и татарских кочевий и раздвигая мечом границы на запад, юг и восток. Ратных дел, в любом из которых он будет рисковать сложить голову, Петру Басманову предстоит немерено, так что еще неизвестно, насколько долгой будет после этого его жизнь. Самое главное – сделать так, чтобы его чувство вины за содеянную измену обострило его ответственность перед страной и ее государем, и заставило бы активнее истреблять внешних врагов и внутренние крамолы.

– Ладно, Сергей Сергеевич, – махнул рукой юный Федор, – я прощу этого человека, но помни, что предавший единожды предаст и снова, как только посчитает, что какое-то твое решение ущемляет его родовую честь, тако же, как изменяли государю Иоанну Васильевичу Грозному его дед и отец, за что и были казнены смертию по его приговору. Как бы тебе потом не пожалеть о своей доброте.

– Не все так однозначно, – отрицательно покачал головой Серегин, – я не вижу в этом человеке потенциала патологического предателя. Если его господин и начальник будет верен договоренностям, то сам он будет верен ему аки цепной пес. В противном случае он будет считать себя свободным от всех обязательств и не сочтет изменой переход на службу к новому господину. В твоем случае чувство вины возникло оттого, что со своим местническим спором он не обратился прямо к тебе, посчитав царя Федора, неразумным отроком, послушной марионеткой матери и дяди. Понятно?!

– Понятно, – кивнул Федор и посмотрел на стоящую рядом княжну Ефросинью, – так это, получается, я сам во всем виноват?

– Ты или не ты, это уже неважно. Ладно, проехали, потом объясню, – вздохнул Серегин и добавил, – время уже позднее, а мы понапрасну теряем время на пустые разговоры. Птица, давай, выводи клиента из транса.

Я совершенно по-серегински пожала плечами и мысленно щелкнула пальцами, отдавая команду на пробуждение пациента. По счастью, это была не полноценная кататония, когда клиента не добудишься даже из пушки, а только легкая форма оцепенения. Я даже не исключаю, что, баюкая свое уязвленное Эго, он между делом краем уха слушал и наши разговоры. Для себя я решила, что в тот момент, когда Петр Басманов полностью раскроется (что было неизбежно при виде самозванца, которого он считал мертвым), я со всей решительностью войду в средоточие его сознания и буду исправлять ситуацию изнутри, в то время как Сергей Сергеевич, будет работать с ним снаружи.

Так и получилось. Басманов заворочался, как это бывает при обычном пробуждении, потом, приоткрыв один глаз, осмотрелся вокруг, дабы убедиться, что ему не угрожает никакая опасность. После чего, увидев экс-самозванца и царевича Федора в одной компании с Серегиным и мной, с ошарашенным видом сел на кушетке, опустив босые ноги на пол и переводя непонимающий взгляд с одного на другого.

– Г-государь?! – растерянно произнес он, тряся всклоченной черной бородой. – В-вы ж-живы?!

Что самое интересное – оба присутствующих персонажа могли бы принять этого «государя» на свой счет, как и вторую половину фразы. Обоим Басманов приносил клятву верности и обоих считал мертвыми.

Но мне пора было действовать. Решительным рывком я ввинтилась в эти широко распахнутые черные глаза и, не успев даже выкрикнуть «мама», с диким криком провалилась на дно какой-то черной ямы. Ну вот – спешка без ловли блох всегда приводит к неприятностям, проверено. Но где это я? Не могу понять, кругом сплошная темнота. И, как назло, у меня с собой ни фонарика, ни зажигалки, ни даже спичек, чиркая которыми можно осветить себе путь в темноте. Пошарив вокруг, я нащупала какой-то столб… Или не столб, а древесный ствол, уж больно неровной и морщинистой была его поверхность.

Еще немного потыкавшись по сторонам, я установила, что нахожусь в лесу – из земли часто торчали стволы деревьев, и, скорее всего это был так называемый «темный лес», то есть такое состояние сознания русского человека, когда он абсолютно ничего не понимает в происходящем. И что мне теперь делать среди деревьев в этом сплошном мраке – садиться на землю и кричать: «Ау!»? А вот нет. Я же маг Разума и богиня. Ну, почти богиня, люди меня так называют, а сама я пока ничего такого не чувствую. Всех женщин и подростков из разгромленного тевтонами селения я либо оставила Кибеле в мире Подвалов, либо передала Небесному Отцу в момент их крещения; и сейчас со мной только мои гаврики и приравненные к ним лица. Но все равно у меня есть Сила, я могу даровать Прощение малым и сирым, а значит, сидеть в полной темноте и плакать мне просто неприлично…

Опустив взгляд вниз, я вдруг увидела, что через вырез моей рубашки пробивается неяркий голубоватый свет… Это светился висящий у меня на груди магический сапфир, как будто напрашиваясь, чтобы я использовала его вместо электрического фонарика. Вытащив цепочку с камнем из-под рубашки, я получила неплохой источник света, ярко освещающий пространство метров на пять вокруг меня. А там кругом действительно был лес. И в нем царствовала ночь, а может, он был настолько густым, что к земле не пробивалось даже проблесков рассеянного света. Да нет, скорее всего, это была все-таки ночь, потому что от стволов вокруг меня отчетливо пахло сосновой смолой, а сосновые леса никогда не бывают настолько густыми, чтобы быть погруженными в полную тьму.

Итак, значит моя задача – осветить этот лес, и не маленьким фонариком, как сейчас, а настоящим горячим солнцем; чтобы настало утро, запели птицы, и все вокруг стало зеленым и прекрасным, а не черным и мрачным. Но сначала я все-таки должна сделать главное – постараться найти Эго Петра Басманова и выяснить, от кого он прячется в этой темной чаще. Долго искать мне не пришлось. Прикрыв свет моего камня рукой, я принялась оглядываться по сторонам, и почти сразу же заметила слабый мерцающий оранжевый огонек между деревьями. Двинувшись в том направлении, я вскоре убедилась, что это отблески костра, горящего посреди небольшой поляны. Что-то мне это мизансцена напоминала… Сначала я не могла понять, что, а потом вспомнила, что точно так же к горящему на поляне костру выходила героиня сказки «Двенадцать месяцев». Правда, на этом сходство исчерпывалось, потому что человек, сидевший у костра, был один, в лесу вокруг меня было какое угодно время года, но только не зима, и у меня не имелось никакой злой мачехи, пославшей меня в новогоднюю ночь за подснежниками.

Тут, в темном лесу у небольшого костерка может сидеть только Эго Петра Басманова. Спрятав камень под ворот, чтобы раньше времени не выдать себя светом, я исподволь разглядывала сидевшего у костра мужчину. Если там, в своем физическом теле, он был взрослым, то тут сидел совсем молодой парень, только-только преодолевший предел отрочества. Тонкие черные усики на верхней губе, курчавящаяся по нижней челюсти такая же черная бородка и блестящие, расчесанные на пробор волосы, по-моднючему смазанные маслом. Длинные, мускулистые руки и ноги, широкая, но достаточно костлявая грудь. Конечно, это не Аполлон Бельведерский, но и не ужасное Чучело. Больше всего это было похоже на гадкого утенка в последней стадии превращения его в прекрасного лебедя.

– Привет, Петя, – произнесла я, выходя на освещенную отблесками костра полянку, – как поживаешь?

– И тебе поздорову, дева из лесу, – ответило повернувшееся ко мне Эго, – поживаю помаленьку.

– Не из лесу я, просто мимо шла, – отрицательно покачала головой я, – а зовут меня Анна Сергеевна Струмилина…

– Боярыня, значит, заморская… – хмыкнуло Эго, поворошив палкой в костре, отчего в темное небо взвились снопы искр, – и не боишься ты, Анна Сергеевна, ходить одна по этому лесу, а то неровен час, или зверь дикий задерет, или злые люди обидят?

– Ну, – усмехнулась я, выправив амулет из-под рубашки и щелкнув пальцами, отчего тот засиял ярчайшим светом, так что глазам стало больно, – обидеть меня непросто. Ведь я квалифицированный маг Разума, и любой дикий зверь просто уйдет с моей дороги. А стоит мне закричать, как прибегут мои друзья, которые меня очень ценят – и тогда злым людям тоже не поздоровится.

– А если это будут очень сильные злые люди, госпожа боярыня. – потихоньку отодвигаясь от меня подальше, произнесло Эго, – или их будет очень много?

– Без разницы, – решительно ответила я, – мои друзья – очень хорошие воины с отличным оружием. А если врагов будет действительно очень много, то они приведут сюда целую армию, которая изрубит всех на куски.

– А велика ли армия у твоих друзей, – с усмешкой спросило Эго, – много ли в ней конных, пеших, пушек и прочего воинского припасу?

– В армии Великого князя Артании двенадцать тыщ панцирных конников, – гордо ответила я, – сорок тыщ пешцев, часть из которых с огненным боем и больше сотни больших пушек.

– Да ты врешь, поди? – с сомнением спросило Эго, покачав головой. – С такой армией царства можно завоевывать, а они тебя спасать придут…

– А мы и завоевали, – с еще большей гордостью ответила я, – только не царство, а ханство, Крымское. Тут еще никто ничего не знает, а Крым уже наш, и гоняют в нем татар из угла в угол ссаными тряпками. А чтобы ты не думал, что я вру, могу поклясться перед лицом Отца Небесного, осенив себя крестным знамением.

Произнеся эти слова, я перекрестилась, и далекий гром в небесах подтвердил моему собеседнику истинность этой клятвы. Некоторое время после этого Эго сидело молча, пялясь неподвижным взглядом в языки огня.

– Ну и дела, – наконец пробормотало оно, – заморская боярыня, которая сама призналась, что она колдунья, кладет святой истинный крест, и Бог ее за это не наказывает, а подтверждает то, что она говорит правду…

– Да что ты понимаешь в этих делах, мальчик… – презрительно хмыкнула я. – Небесный Отец благоволит нам и говорит, что мы должны делать, после чего мы выполняем его задания, получая за это разные награды. Жалко, что ты не малый, слабый, сирый и убогий, а то я бы могла сама простить тебе все грехи, если бы почувствовала твое истинное раскаяние. А так, увы, будешь отрабатывать все перед Серегиным до последней деньги*, потом и кровью, своей и чужой, смывая прегрешение измены.

Историческая справка: *деньга – мелкая серебряная монета достоинством в полкопейки или одну двухсотую часть рубля. Мельче была только полушка, равная половине деньги.

– Не нужно мне прощения, – вскинуло голову Эго, – прощают только слабых, а сильные должны нести свой грех, расплачиваясь за него всю свою жизнь.

– Ой ли, – улыбнулась я, – если ты такой сильный, тогда от кого ты здесь прячешься?

– Я не прячусь, – хмуро ответило Эго, – просто неожиданно стало темно, и я не знаю, куда мне теперь идти. Вот разжег костер, чтоб согреться, а теперь жду, когда развиднеется.

– Ну, если так, – кивнула я, – тогда жди. Только вот ночь может быть полярная, на полгода, или вообще вечная – и тогда ждать тебе придется очень и очень долго. Это смотря по тому, что вызвало затемнение в твоих мозгах.

– Скорее всего, эта ночь вечная, – вздохнуло Эго и обвело окрестности тоскливым взглядом, – потому что я ничего не понимаю. Одного моего господина, бывшего царя Федора Годунова, я предал по собственному неразумию, а потом он исчез. Другой мой господин, царевич Дмитрий Иванович, которому я также принес клятву верности, тоже однажды ночью исчез из своего шатра, и как будто в насмешку кто-то наложил большую кучу гамна прямо посреди его постели. Ведь я же поклялся почивать в одном с ним шатре, чтобы уберечь от разных бед, но в ту ночь он сам меня прогнал, потому что позвал в свой шатер двух девок для забав, которые потом исчезли вместе с ним.

– Ну, – сказала я, – кучу гамна на постелю наложил не кто-то там, а сам твой бывший господин, который на самом деле не царевич Дмитрий, а боярский сын Василий Романов, который три года назад сбежал из ссылки, сказавшись мертвым. Большие деньги были уплачены за то, чтобы этого человека больше никто, никогда и нигде не искал. А он возьми и скажись покойным царевичем Дмитрием Ивановичем. А надоумили его на это в Пелыме, где он отбывал ссылку, потому что основной народ там как раз из Углича, сосланный Борисом Годуновым после смерти того Дмитрия куда подальше, чтобы эти люди не мозолили ему глаза.

– Да ты, поди, опять врешь, заморская боярыня! – встопорщилось Эго Петра Басманова. – Государь Дмитрий Иванович – самый добродетельный, храбрый, умный из всех государей на свете, и только один у него недостаток – слабоват до женского полу, ни дня, то есть ни ночи не способен провести без баб. Ну никак он не мог обгадиться прямо на постелю…

– А вот и нет, – усмехнулась я, – нисколечки я не вру. А обделался твой «господин» потому, что к нему ночью в гости на огонек заглянул наш Великий князь Артанский Серегин, а это, надо сказать, бывает пострашнее визита Каменного Гостя к дону Жуану. Да что там говорить, вот смотри сам. И тихо, а то пропустишь все самое интересное.

С этими словами я провела рукой над пламенем костра и в нем возникла прозрачная сфера, через которую мы могли наблюдать глазами настоящего Петра Басманова все, что делается во внешнем физическом мире. Как оказалось, с момента моего проникновения сюда, в средоточие разума своего пациента, не прошло еще и одного мгновения, потому что мы совершенно отчетливо услышали эхо произнесенной им фразы: «Г-государь?! В-вы ж-живы?!».

Присутствовавшие в моей рабочей комнате «государи» неприязненно переглянулись, потом синхронно пожали плечами, тем более что сам Басманов застыл в недоумении, переводя взгляд с одного на другого. Тишину нарушила Ефросинья Рязанская.

– Какого государя вы имеете в виду? – звонким голосом ехидно спросила она, сморщив носик, – того, которого обманули и предали вы, или того, который обманул вас, сделав игрушкой враждебных Руси сил?

– Э-э-э… – только и смог сказать Басманов, ошалевший от ситуации такой очной ставки.

Эта немая сцена могла бы продолжаться еще довольно долго, но тут, превращая комедию в фарс, заговорил экс-самозванец:

– Да, Петр, – произнес он, – я действительно тебя обманул. Никакой я не царевич Дмитрий Иванович, последний сын Иоанна Васильевича Грозного, а самый младший сын боярина Никиты Романовича Захарьина-Юрьева, по имени Василий, облыжно обвиненный Семеном Годуновым в государственной измене и заговоре, сосланный в ссылку, где меня должны были уморить до смерти, и вырвавшийся из нее, сказавшись мертвым. Да, я взял себе имя давно умершего царевича, тайно принял из рук папского нунция-иезуита католическую веру, и за помощь в междоусобной войне против московского царя пообещал отдать польскому крулю Северскую землю.

– Да, я обманывал тебя и других людей, говоря всем о том, что я сын царя Иоанна Васильевича, и что Годуновы узурпировали законно принадлежащий мне московский престол. Да, в этой борьбе мне помогали подсылы (шпионы) из ляхов и литвы, изменники бояре и тайные иезуиты из немецкой слободы, а также прочие воры, которые за деньгу малую разносили по русским городам подметные письма. И все это я делал только для того, чтобы страшно отомстить моим заклятым врагам Годуновым, убивших моих братьев, сломавших мне всю жизнь и заставивших меня делать выбор – или измена Руси и православной вере, или лютая смерть.

Теперь я пленник Великого князя Артанского, который обещал сохранить мне жизнь, если с Лобного места я сам объявлю все свои вины честному московскому люду и прочей Руси. Прости меня, если сможешь, за этот обман и за то, что из-за меня ты был вынужден изменить сидящему на московском престоле царю Федору Годунову, которому ты уже клялся в верности. К своему стыду, не могу сказать, что мне жаль всех тех, кто пострадал из-за моей жажды мести. Наверно, каты, которые пытали меня и держали на цепи, начисто отбили во мне это чувство. Единственное о чем я сожалею, так это о том, что не смог довести свои планы до конца и начисто извести это подлое семейство.

Сказать, что Петр Басманов обалдел от таких речей – это все равно, что ничего не сказать. Но еще сильнее обалдело его Эго. Обычно о таком проговариваются намеками в состоянии сильного алкогольного опьянения, а тут экс-самозванец устраивает сеанс саморазоблачения, будучи трезвым как стеклышко и даже немножко бравируя тем, какой он мерзкий тип. Очевидно, русским людям такое поведение казалось шокирующим, в отличие от европейцев, хорошо усвоивших, что ради успеха можно изваляться в грязи и что чья власть, того и вера.

Впрочем, Василий Романов не стал дожидаться реакции своего бывшего подчиненного – онемевшего, расхристанного, сидящего на кушетке с опущенными на пол босыми ногами. Резко развернувшись на каблуках, он вышел из комнаты, сопровождаемый по пятам конвоирующей его бойцовой лилиткой. Вот и все об этом человеке, по крайней мере – в жизни Петра Басманова. Какое-то внутреннее чувство говорило мне, что они больше никогда не пересекутся.

– Ну что, убедился! – спросила я поникшее головой Эго. – Тебя и тех, кто поддался на посулы этого человека, просто использовали, чтобы потом, когда вы станете ненужными, выкинуть как бесполезную ветошь. Ведь вокруг того, кого вы считали законным русским государем, было не протолкнуться от поляков, литвы, украинных, польских и донских казаков. А родичи Марины Мнишек – им бы тоже хотелось получить свою долю жирного русского пирога…

– Уйди, искусительница! – сквозь сжатые зубы прошипело Эго. – Не трави душу. И так тоска смертная. Водочки бы сейчас штоф или два – так, может, и полегчало бы. Тебе, бабе, такого не понять. Кому я теперь нужен, вор и изменщик, а самое главное, дурак, послушавший посулы лжеца и не увидевший истины, что никакой он не государь, а кукла, наряженная в царские одежды…

Было видно, что Эго Басманова стремительно пьянело, как будто оно и в самом деле между словами хлестало один стакан водки за другим. Очевидно, на этом уровне желание выпить равносильно его осуществлению. Но если верна прямая теорема, так значит, верна и обратная. Протрезвить от этого виртуального опьянения можно так же быстро, как и погрузить в него. Самое главное, чтобы клиенту захотелось быть трезвым и сосредоточенным. Наверное, необходимо воздействовать на такую неуловимую материю, как его дворянская честь, которая совершенно открыто является предметом его гордости.

– А ну не сметь раскисать, будто та же баба! – крикнула я. – Ну обманули тебя и подставили, с кем не бывает. Да, ты виноват, но нет такой вины, которую нельзя было бы искупить, сражаясь с оружием в руках против извечного врага Православия и Русского Мира. И враг этот уже почти стоит у ворот; польское коронное войско гетмана Жолкевского идет к Чернигову, а за ним, как вонь за драконом, тянутся казаки всех мастей, польское и литовское панское ополчение, наемные роты из Пруссии и Саксонии, а также много какого сброду, который даже уже и не помнит, какого он роду-племени. А кто их будет бить – Андрей Телятьевский или Иван Шуйский, которые едва знают, с какой стороны браться за саблю? Или, может, ты прикажешь царевичу Федору самому с саблей в руке выехать в поле боронить Русь, потому что ты в это время решил удариться в пьянку? Горе у него, понимаешь!

Я тут, конечно, лукавила. Просто Петру Басманову, а тем более его Эго было пока неизвестно, что мы собираемся провести рокировку претендентов на царском троне, и тот, кто его займет, действительно неплохой полководец. Но хороших воевод много не бывает, а Басманов был достаточно хорош для того, чтобы побороться за его душу. В любом случае своей цели я достигла. После упоминания о поляках и иноплеменном сброде Эго начало стремительно трезветь, попутно наливаясь таким зарядом лютой злобы, что мне даже стало немного жалко тех злосчастных панов, которые попадутся под его тяжелую руку. Я снова провела рукой над огнем – и перед нами открылась вторая половина мизансцены, когда со своей речью выступал уже царевич Федор. Хорошо выступал, проникновенно. И чем больше он говорил, действительно давая надежду на прощение и забвение греха, тем внимательней слушало его Эго Петра Басманова, и тем больше светлел окружающий нас лес, над которым вставало солнце нового дня. Даже если теперь воевода Басманов опять погибнет с оружием в руках, он погибнет на правильной стороне, сражаясь за правое дело, а не как прихвостень вора, лжеца и клятвопреступника.

18 июля 1605 год Р.Х., день сорок третий, Полдень. Крым, окрестности аула Ишунь.

Капитан Серегин Сергей Сергеевич, Великий князь Артанский.

Лагерь татарских беженцев, или, точнее, депортируемых вынужденных переселенцев, был расположен между аулом Ишунь и речкой Чатырлык. Честно сказать, это скопище шатров, палаток, да и просто тканевых навесов на кривых палках вызывали у меня далеко не лучшее впечатления. Повсюду валялись мусор и отбросы, ветер доносил вонь экскрементов, ужасающая антисанитария резко контрастировала с той чистенькой аккуратностью, которую мы прежде привыкли видеть в татарских селениях. А всего-то потребовалось отобрать у татарских семей рабов и рабынь – и люди, которые прежде даже гордились своей подчеркнутой чистоплотностью, начали превращаться в так презираемых ими хрюкающих. Закрадывалась мысль, что если я действительно отправлю татар в необитаемые степи (точнее, прерии), где надо трудиться денно и нощно, а грабить просто некого, то эта кодла перемрет там от голода и болезней за считанные месяцы, и грех этот полностью будет на мне. Уж по крайней мере, маленьких детей можно было бы у них забрать и передать на воспитание либо в христианские семьи, либо в некое подобие кадетского корпуса. Второй вариант, конечно, предпочтителен, но я еще не уверен насколько долго просуществует создаваемая мною структура.

Тут дело в том, что, с одной стороны, я офицер сил специального назначения Российской Федерации, находящийся в глубоком поиске, и моя задача – только вернуться и доложить обо всем своему начальству. Это очень хорошее начальство, но дело давно переросло рамки его компетенции, а ведь я прошел только половину пути или что-то около того. Тут мелковат будет даже уровень Президента Российский Федерации, ибо невместно ставить судьбы целых миров в зависимость от результатов наших «демократических» политических игрищ. Сегодня у нас один президент, а завтра другой. Меня многому научила история с господином Медведевым, из которой Россия еле-еле выкрутилась, потеряв темп и связав себе руки, по крайне мере во внутренней политике и экономике.

При этом надо понимать, что более высокого уровня руководства, чем Президент Российской Федерации, у меня не существует, как не существует в политической системе России структуры, гарантирующей преемственность прагматическо-патриотического политического курса. А люди, начиная от амазонок первого призыва и заканчивая псевдоличностями Неумолимого и последним пополнением, взятым с бою в Крыму, присягают именно мне, а не кому-то еще; а это, товарищи, ответственность за тех, кого я приручил. И переступить через эту ответственность я не смогу.

С другой стороны, я уже давно перерос тот уровень, на котором находился тогда, когда был втянут в эту историю. И хоть должность Великого князя Артании я со временем собираюсь передать Уву (разумеется, когда он сможет нести этот груз самостоятельно) но при всем при этом я в любом случае останусь его сюзереном. Из Великого князя Артании, ответственного только за свой удел, я превращаюсь в нечто большее, и не зря же псевдоличности «Неумолимого», которые в принципе не умеют шутить, с первой же нашей встречи называют меня императором. Точно так же, как и в мире Славян, мне когда-нибудь придется выбирать наместника для заброшенного города мира Содома, и своего вассального правителя в Крыму мира Смуты. При этом я не должен каким-то образом захватывать или подчинять себе объединяющуюся Русь будущего Александра Невского в мире Батыя и Московское царство в мире Смуты, кто бы ни сел на трон вместо Федора Годунова – они мне союзники, а не подчиненные. То же самое касается исторически сложившихся русских государств во всех вышележащих мирах, и говорю я об этом только потому, что начальство самого высокого уровня у меня есть, и оно отдает мне указания, что я должен делать, а что нет. Я не знаю, будут ли еще такие ничейные площадки в мирах более высоких уровней, но что-то мне подсказывает, что нет. Там, наверху, уже достаточно тесно, и ничейные территории остаются только в Антарктике, а, к моему сожалению, это не самое презентабельное владение.

Таким образом, возникает конфликт интересов между первой моей ипостасью и второй. Взрыв громыхнет ровно в тот момент, когда наши генералы, политиканы, а также поднаторевшие в закулисной возне околовластные олигархи или просто «приближенные» персоны, желающие таковыми стать, потребуют от меня, чтобы я отдал или, по крайней мере, «поделился». Нет, конечно, среди генералов большинство думает только о благе Отечества, среди публичных политиков попадаются неплохие люди с правильными политическими установками, и не все олигархи так страшны, как были Гусинский, Березовский или Ходорковский. Но для меня неприемлем любой риск в том, что касается судеб моих Верных, это же касается и риска по отношению к доверившимся мне мирам и находящимся в них русским государствам. Единственный достойный выход, который я для себя вижу – это одновременно подать два рапорта. Один – касающийся нашего рейда по мирам и второй – с просьбой о досрочном увольнении в запас.

Не исключено, что меня попытаются задержать – и тогда вырываться из моей родной Конторы придется, используя силу бога войны. При этом я должен буду постараться не повредить тем, кто будет на меня охотиться, потому что арестовывать меня пошлют нормальных ребят, которые всего лишь будет выполнять приказ, а главные плохиши на первом плане обычно не маячат. Это только в плохом боевике они лезут в самый эпицентр, торопясь сказать на камеру главную историческую фразу года. Но Бог с ним, не будем сейчас об этом думать. Как завещал нам Марк Аврелий – будем делать что должно, и пусть случится что суждено.

А пока я должен сказать, что прибыл сюда для того, чтобы провести переговоры с Гульнар-хатун, законной супругой покойного крымского хана Газы II Гирея и матерью его наследника Тохтамыш Гирея, который после возвращения из похода в Валахию должен был стать законным крымским ханом после смерти своего отца. Но дело в том, что этому Тохтамышу всего шестнадцать лет, а так называемому «второму наследнику», его младшему брату Сеферу и вовсе четырнадцать. На востоке часто так бывало, когда волевые матери железной рукой правят из-за спины своих более мягких сыновей. Здесь, похоже, немного не тот случай. Женщина и рада бы остаться в тени, но ее второй сын еще не готов принять на себя ответственность за переговоры такого уровня. Собственно, к подобным переговорам не готов и старший, потому что это будут не совсем обычные переговоры. Я как победитель буду диктовать, а татары как побежденные должны исполнять точно и в срок.

Решение уже принято. Крымские татары высылаются не в Сибирь или там в Среднюю Азию, а в доисторическую и допотопную Америку, за сорок тысяч лет до нашей эры. В это время там еще нет никаких индейцев, но имеют место нетронутая природа, более благоприятный, чем в наше время, климат, а также бродящие по тундростепям огромные стада копытных и прочей ледниковой мегафауны. Да, это тот же мир, в который мы собрались выдворять Василия Романова с сопутствующими дамами. Только татары пойдут на переселение не голые и босые, как я отправляю Романова с его гаремом на лишенный хищников тропический остров, а со всем необходимым – одеждой, инвентарем, инструментами, оружием, скотом и лошадьми. Если приложить голову и руки, жить там можно; и не просто жить, а жить припеваючи.

Гульнар-хатун, явившаяся на встречу с двумя сыновьями – Сефером и семилетним Иноятом – оказалась статной моложавой женщиной в возрасте «чуть за тридцать», то есть внешне она выглядела как ухоженная сорокалетняя дама в нашем мире. Правда, длительного разговора у нас не получилось. Не было настроения. Я сухо объяснил, что в соответствии с последними политическими веяниями, которые образовались после набега на стоянку беженцев банды ногаев, весь ее народ и она сама высылаются в другой мир, откуда они никому уже не принесут вреда. И самое главное, когда прибудет ее сын калга Тохтамыш (а это должно случиться в самом скором времени), она должна будет выехать навстречу войску сына, чтобы тот по юношеской горячности не наделал глупостей, которые потом нельзя будет исправить. Ну, заодно попенял ей на грязь и вонь в лагере, от которой народ крымских татар погибнет скорее, чем от вражеских сабель. Выслушав мои слова, опечаленная вдова взяла своих сыновей за руки и побрела, палимая солнцем, будто понимая, что лишние пререкания могут еще больше отяготить и без того нелегкую участь ее народа. Хотя, может, так будет лучше и для самих крымских татар, ведь будучи высланными в иной мир они перестанут быть игрушкой стамбульских султанов и смогут жить, как им вздумается, не оглядываясь на недобрые турецкие окрики.

Часть 28

16 марта 562 Р.Х. Ранее утро. Византийская империя, Константинополь, Влахернский дворец, Священные покои (личные апартаменты престарелого императора Юстиниана)

Престарелый автократор ромеев и греков Цезарь Флавий Юстиниан умирал, всего два месяца не дожив до своего восьмидесятилетия, и на три года раньше, чем в нашей истории. Быть может, старика добил тот Великий Страх, который повис над городом Константина после того, как в славянском племени антов появился великий архонт Сергий, сокрушивший ромейских федератов авар и провозгласивший создание славянской Империи. И вот ведь что странно – такого страха не было, когда четыре года назад под самыми стенами Константинополя стояли булгарские орды хана Забергана, а вот теперь, хоть войска архонта Серегина еще даже не приближались к границам Ромейской империи, великий страх перед ними в Константинополе уже есть. К счастью, бурное зимой Черное море препятствовало плаванию кораблей, а то из Херсонеса Таврического могли прийти такие известия, что самые слабонервные обгадились бы прямо под себя.

Правда, это у кого как. Простонародье в Городе (не будем употреблять нехорошее слово «чернь») почти открыто говорит о том, что уж бы лучше пришел великий архонт Сергий, знатный своей добротой и справедливостью, и устроил бы все так, как было при добрых императорах древности. В те времена сборщики налогов еще не хватали людей за горло будто какие-то разбойники, а варвары Ромейскую державу уважали и боялись. Подобные разговоры ходили не только среди рыбаков, лодочников, уличных разносчиков, булочников, горшечников, мелких лавочников и прочего трудящегося люда, но и среди людей побогаче и посолиднее. Например, подобными настроениями к концу зимы оказался заражен базирующийся на Золотой Рог главный флот Ромейской империи. Моряки, считавшие себя настоящими бойцами, презирали изнеженных и раззолоченных схолариев и ескувиторов, составлявших гарнизон ромейской столицы, и ехидно вопрошали о том, куда те побегут, когда за ними придут непобедимые легионы архонта Серегина.

Все это так походило на добротный заговор, что у старого автократора вставали дыбом отсутствующие волосы. Ищейки городского эпарха сбивались с ног, но хватали только мелкую обывательскую рыбешку, которая зачастую просто исчезала из переполненных камер. А уж пытаться арестовать кого-то из моряков в Галате и вовсе казалось константинопольским охранникам правопорядка чем-то вроде узаконенного самоубийства, тем более что были прецеденты и несколько доглядчиков бесследно сгинули в кривых и узких улочка главной военно-морской базы ромейского флота. Ну да, если отмотавший руки на веслах гребец огреет кого кулаком по кумполу, то потом пострадавшего бесполезно тащить к лекарю, лучше сразу на дно бухты с камнем на шее. Командующий флотом друнгарий Виталий из Никеи подобных разговоров вроде бы не поддерживал, но никто не сомневался в том, что как только в Городе переменится власть и у Влахернского дворца появится новый хозяин, как он тут же, без единой мысленной судороги, принесет клятву новому автократору.

А нечто подобное в ближайшее время было просто неизбежно. Юстиниан был тяжело болен, и эта болезнь, относящаяся к разряду неизлечимых, именовалась старостью. Его племянник и приемник, сорокадвухлетний патрикий Юстин, пока занимавший придворную должность куропалата*, уже готовился принять трон, но по Городу ходили упорные слухи, что умри Юстиниан – и его наследник переживет его не более чем на несколько часов. До самого Юстина, который уже всерьез планировал стать Юстином II, такие пророчества тоже доходили, и он всячески старался укрепить свое становящееся все более шатким положение, налаживая связи с магистром оффиций Евтропием, а также с патрикием Романом, уже третьим за последние полгода начальником ескувиторов. Впрочем, все понимали, что в случае, если Юстину все же придется иметь дело с великим архонтом Сергием, то все это, по большей части, просто напрасные хлопоты. Лучше бежать куда глаза глядят, пока не началось все самое интересное, или самому броситься на меч, но супруга Юстина Элия София, честолюбивая и вздорная баба тридцати лет, племянница покойной базилиссы Феодоры, не давала ему соскочить с этой бешено несущейся колесницы. Хоть тушкой, хоть чучелком – но пролезть на трон ромейских автократоров. А ведь у нее даже не было сына, которого она могла бы посадить на этот трон после смерти мужа. То есть сын у них с Юстином когда-то был, но потом он нечаянно умер.

Историческая справка: * Куропалат (греч. κουροπαλάτης, от лат. cura palatii «смотритель дворца») – византийский придворный чин. Первоначально – командующий дворцовой стражей, позже – почётная должность. Должность появилась в V веке, а исчезла в правление Палеологов.

Куропалатом был византийский писатель Георгий Кодин, этот же титул носили некоторые правители Грузии и Армении: Давид III Великий, Ашот I и другие.

Последние несколько дней Юстиниану становилось все хуже. В полубреду он то звал покойную супругу Феодору или невесть куда сгинувших Велизария с Антониной, говоря, что у него к ним есть важный разговор. Потом ромейский автократор забывал о только что сказанном и требовал, чтобы к нему позвали армянского евнуха Нарзеса, который должен был привезти ему из диких скифских степей рецепт бессмертия; и тут же ругал слуг за то, что его любимца долго не пропускают в священную опочивальню.

Юстиниан отчаянно не хотел умирать; сердце его еще билось, перед глазами мельтешили тени этого мира. Но его ноздри его уже обоняли запах серы, и адское пламя лизало пятки…. Все, что он делал из благих побуждений, неизменно приносило дурные плоды. Казна государства была разорена тратами на бесполезные постройки, бессмысленные войны, а также разворована фаворитами, так что государство очутилось в долгах у ростовщиков, а армия оказалась до такой степени расстроенной, что государство было подвержено беспрерывным набегам варваров. Как писал Монтескьё в его «Размышлениях о величии и падении римлян» (1734 год): «Но дурное правление Юстиниана – его расточительность, притеснения, вымогательства, неистовое стремление к строительству, переменам, преобразованиям, – жестокое и слабое правление, ставшее ещё более тягостным вследствие его продолжительной старости, составляло действительное бедствие, смешанное с бесполезными успехами и суетной славой.»

Именно эти слова и будут потом выбиты на могильном камне Юстиниана, чтобы даже поколения спустя люди знали, куда уводят благие намерения, если они не подкреплены четким расчетом и необходимым экономическим и политическим потенциалом. Ну а пока, примерно сутки назад, ромейский автократор впал в беспамятство, из которого больше не выходил до момента своей смерти.

И все это время в Священных Покоях, помимо лекарей, готовых засвидетельствовать смерть своего августейшего пациента, присутствовали его племянник Юстин с супругой Элией Софией, ожидающие кончины дядюшки, и патриарх Константинопольский Евтихий, денно и нощно молившийся о душе Юстиниана. И тому была особая причина. Помимо прочего, в последние годы Юстиниан склонялся к ереси автардокетов, то есть «нетленномнителей», которые учили, что плоть Христова прежде Крестной смерти и Воскресения уже была нетленной и не испытывала страданий, а Святой Евтихий обличал эту ересь, обесценивающую искупительный подвиг Иисуса Христа за все человечество. Могло получиться нехорошо – конфликтовать с Юстинианом себе дороже; но вот тот умирает, и вскорости будет вести теологические диспуты с самим Святым Петром.

Также возле ложа умирающего находились патрикий Роман (чьи ескувиторы контролировали Влахернский дворец изнутри) и магистр оффиций Евтропий, схоларии которого оцепили дворец по внешнему периметру и заняли позиции на стене*, отделяющей древний Византий, то есть правительственный квартал, от города Константина. Сделав ставку на Юстина, эти люди силой оружия приготовились защищать его право на престол его дяди. Кроме того, в Городе уже находилось несколько десятков заранее нанятых глашатаев, готовых провозгласить императором нужного кандидата сразу, едва только Юстиниан испустит свой последний вздох и в дворцовом парке разожгут костер – с его помощью будет подан дымовой сигнал. Другие люди заранее договорились с главарями прикормленных уличных шаек, что в надлежащий момент те начнут врываться в указанные дома, избивая и убивая тех, кто по тем или иным причинам мог стать опасен для нового автократора.

Сторонникам Юстина уже казалось, что все у них предусмотрено, все схвачено и за все заплачено, нужные люди расставлены на своих местах и готовы действовать по первому приказу. Но в итоге все пошло не так, как они планировали, потому что не только они расставляли своих людей в ключевых точках города. Еще затемно в Городе небольшими, но компактными группами появились крепкие бородатые** мужчины в широких черных и темно-синих шерстяных плащах и кожаных морских шапках – они старательно изображали из себя праздно-слоняющихся бездельников, вышедших в город в поисках вина и девок. В то же время их руки сжимали тяжелые дубовые посохи, в последнее время вошедшие в моду, а под плащами прятались короткие мечи. Ставки были высоки. Сегодня должно было решиться, кому быть новым ромейским автократором и каким путем пойдет пока еще самая могущественная держава Евразии.

Историческая справка:

* Константинополь состоял из трех частей. Первой из них была основанная в седьмом веке до нашей эры древнегреческая колония Византий. Второй, так называемый город Константин, был пристроен к Византию в 330 году н. э. – тогда тот и стал Константинополем, превратившись в столицу империи. Третьей, внешней, город Феодосия, который завершил расширение Константинополя в 413 году н. э. В этих границах столица Восточной Римской империи и просуществовала следующую тысячу лет, вплоть до захвата ее турками-османами.

** столичные чиновники в Византийской империи гладко брили лица по римскому обычаю, а вот провинциальные дворяне и военные, в том числе и моряки, носили короткие, аккуратно подстриженные бороды.

И вот Юстиниан испустил последний вздох и старый седой лекарь убрал пальцы с шеи царственного пациента; Константинопольский патриарх Евтихий громко и отчетливо начал читать заупокойную молитву провожая в ад душу того, с чьим именем была связана целая эпоха – для одних полная величия, для других принесшая разруху и разорение. Элия София подбежала к окну и, распахнув ставню, замахала белым платком. В ответ на это стоящий наготове во дворе схоларий зажег от жаровни факел и сунул в самый низ груды сухого хвороста, поверх которой были навалены тряпки, пропитанные персидским земляным маслом (нефтью). Ревущее багровое пламя и столб черного смоляного дыма, поднявшегося в серое рассветное небо, роняющее мелкие капли, возвестили Граду и Миру о том, что старый автократор умер, и теперь у империи будет новый господин.

А вот дальнейшие события, с точки зрения партии сторонников Юстина, пошли в совершенно неправильном направлении…

Еще не отзвучала заупокойная молитва, как прямо в Священной Опочивальне, на половине высоты человеческого роста, открылся проход в пространстве, из которого ударил жемчужно-белый свет, и пахнуло ароматом мирры и ладана. Присутствующие онемели и застыли в самых нелепых позах, когда из этой дыры прямо по воздуху начали спускаться одетые в белое существа, которых в упор нельзя было отличить от ангелов-воителей…

За лилитками (а это были именно они) следовал Серегин с Ники-Коброй, под белыми накидками у которых были надеты защитные комплекты штурмовой экипировки из мира Елизаветы Дмитриевны. При этом сам капитан, находясь в ипостаси «Архангел Михаил», держал в руке обнаженный меч Ареса, опущенный острием к полу и чуть-чуть светящийся жемчужно-белым светом, а у Ники-Кобры через левый локоть был переброшен ее любимый «Винторез». «Дочь Хаоса» при этом покоилась в ножнах. Негоже было в такой торжественный момент обнажать эту буйную чернобронзовую маньячку безудержной кровавой резни.

А уже за этими двумя, держась за руки, спускались торжественно разнаряженные патрикий Кирилл и его жена Аграфена, талантливо накрашенная и одетая в великолепное бархатное платье, которое было велено считать парадным нарядом амазонских принцесс. Те же самые Юстин и Элия София, застывшие у окна, выглядели на фоне этой пары как провинциальная крестьянская чета рядом со знатным господином и столичной красавицей. Великолепие одежд и драгоценностей подчеркивалось подтянутыми фигурами Кирилла и его супруги, а также их цветущим и здоровым видом. Как раз то, что требовалось для того, чтобы пустить в глаза пыль.

А уже следом за этой блистательной четой в проеме межмирового портала показалась их свита, в которую, помимо фрейлин и телохранительниц Аграфены, а также товарищей Кирилла по тому давнему приключению, входил и посвежевший, окрепший Нарзес, сохранивший пост главного советника и при новом императоре. Теперь он уже не был евнухом, ибо маленькая богиня все-таки выполнила свое обещание и вернула ему все то, что делает мужчину самцом, а настоящим мужчиной в истинном понимании этого слова Нарзес был и раньше.

Стоящая у дверей на страже пара ескувиторов по знаку патрикия Романа попробовала было схватиться за оружие, но бойцовым лилиткам даже не потребовалось браться за рукояти своих двуручных мечей. Раздались два едва слышных хлопка – и оба ескувитора рухнули будто подкошенные; при этом раздался такой грохот, словно кто-то опрокинул шкаф, полный жестяных кастрюль. На этот шум в приоткрывшуюся дверь заглянула пара стражников, дежурившая с другой стороны двери – но они не стали хвататься за оружие, а упали на колени, сложив руки в молитвенном жесте. Эта парочка неотесанных парней из глухого горного исаврийского села приняла лилиток за ангелов, а Серегина за архангела Михаила. Более того – Ника в своем грозном великолепии показалась им воплощением Богородицы Девы Марии, у некоторых христианских народов занимавших по значимости второе место после Иисуса Христа.

Когда вся эта компания спустилась вниз, в немаленьком помещении Священной Опочивальни стало тесно, как на восточном базаре. Впрочем, бойцовые лилитки, быстро обыскав разные укромные места на предмет наличия тайных телохранителей, вытряхнули оттуда еще четверых оцепеневших от ужаса и благоговения ескувиторов, после чего выкинули тех за дверь нести остальным благую весть. О чем, собственно, будет эта весть, необразованным сельским парням никто так и не объяснил, но им и самим было понятно, что голосить надо о наступлении нового царствования и новой эры. Старый император Юстиниан умер, и уже понятно, что у Империи вот-вот образуется новый владыка, и это будет отнюдь не Юстин. Тут дело было в том, что ескувиторы, как, собственно, и схоларии, присягали лично правящему автократору, и с его смертью становились полностью свободными от обязательств до момента принесения присяги новому императору. Юстин в свое время сделал все, чтобы умаслить начальство как тех, так и других, но, поскольку разбираться с вопросом престолонаследия явились фигуры такого масштаба (Серегин и Ника-Кобра), сами патрикий Роман и магистр оффиций Евтропий в момент смерти Юстиниана стали никем и ничем.

Ведь даже самому наивному простаку было понятно, что та расфуфыренная парочка, которая спустилась за воинствующими ангелами, их начальником архангелом Михаилом и Девой Марией, и есть новые ромейские автократор с супругой – и начинать кланяться им надо немедленно. От поклонов шея не переломится и голова не упадет, а вот от их отсутствия – вполне может быть. Признав поражение партии сторонников Юстина, кланяться пришельцам начали и патрикий Роман с магистром оффиций Евтропием. Они надеялись если не сохранить свои должности, так хотя бы смягчить участь в результате разбора полетов.

Патриарх Евтихий вел себя совершенно по-иному. Ведь он, бывало, говорил самую нелицеприятную правду и самому Юстиниану, не боясь при этом ни ссылки, ни пыточных застенков. Разглядывая пришельцев, будущий Святой Евтихий не видел в них ни дьявольского, ни божественного, а видел самых обыкновенных людей, которых, правда, подобно плащу, облекала божественная воля, ведущая их к какой-то неведомой ему цели. Но кто он такой, чтобы спорить с Господом, который часто обрушивает одни царства только для того, чтобы возвысить другие… И если неграмотные и темные солдаты приняли Серегина за архангела Михаила, Нику-Кобру за Деву Марию, а бойцовых лилиток за ангелов, то Юстин, его супруга Элия София, начальник схолариев и патрикий Роман, а также патриарх Евтихий сразу поняли то, что это к ним на огонек заглянул архонт-колдун Серегин, которому, как говорят, до всего есть дело.

Тем более что будущего императора они оба достаточно хорошо знали и, по крайней мере, Евтропий рассчитывал, что тот не забудет старых благодеяний и покровительства по службе; и после того, как займет престол ответит им тем же. А в случае каких-либо неприятностей есть надежда на снисходительное отношение. Забыли убогие, что чаще в таких случаях следовал «удар милосердия» острым стилетом и упокоение трупов на дне бухты Золотой Рог, где у них будет немало приятелей с такой же, или похожей, судьбой.

При этом наличие лежащей на пришельцах божественной воли увидел только патриарх, зато все остальные оценили и прониклись сверхчеловеческими возможностями, которые были продемонстрированы во время прибытия этой странной компании. Ведь ходить по воздуху – это вам не щеки надувать, приказывая всем падать ниц под страхом смертной казни. В любом случае всех, кроме несостоявшихся императора с императрицей, впереди ждало что-то хорошее.

Например, патриарх Евтихий, даже не перебросившись с Отцом ни единым словечком, единственный раз в жизни стал свидетелем божественной манифестации не за чтением древних манускриптов и не в умозрительных размышлениях, а наяву, во время реально происходящих событий. Этого опыта и ощущения прикосновения к высшим силам ему теперь хватит на всю оставшуюся жизнь. И еще долго в этом моменте патриарх Евтихий будет черпать вдохновение для своих проповедей.

Но дальше патриарха ждало новое испытание. Будущие император и императрица подошли к нему и опустились на одно колено.

– Ваше святейшество, – произнес пока еще патрикий Кирилл, склоняя перед патриархом свою голову, – будьте добры, благословите наш грядущий брак со всей ромейской державой. Обещаем править по совести и в соответствии с законами, а также помнить, что государь в первую очередь должен заботься о слабых и сирых своих подданных, и лишь в последнюю – о себе. Обещаем остановить всеобщее разорение, сделав людей зажиточными, а государство – сильным и богатым. Обещаем вернуть закон и порядок туда, откуда он исчез при последнем царствовании.

– Ваше святейшество, – добавила Аграфена, – обещаю быть целомудренной, скромной и разумной, всеми силами помогать своему супругу нести его тяжелую ношу, смягчая его гнев в отношении провинившихся и пробуждая милосердие к вдовам и сиротам. Благословите меня и моего мужа на то, чтобы править ромейской державой в интересах всех ее подданных.

Услышав это патриарх только покачав головой, ибо до того никто не обращался к патриархам с подобными речами. Церемония принятия власти новым императором была исключительно светской, и хоть производилась от лица народа, Сената и армии Рима, но участие двух первых составляющих было чисто формальным. Народ вообще никто и ни о чем никогда не спрашивал, голосование в Сенате при наличии у кандидата силовой составляющей было достаточно предсказуемым, и самым главным было мнение армии, зачастую с необычайной легкостью сперва возводившей на трон, а потом и свергавшей ромейских императоров. Патрикий Кирилл как бы подсказывал, что церемонии надо придавать сакральный характер, уходя от выборов в Сенате и напрямую приходя к передаче власти по божьей воле от отца к старшему сыну.

Наконец придя к определенным решениям (при этом все его колебания со стороны выглядели как самая искренняя и жаркая молитва), патриарх перекрестил молодых людей и произнес:

– Благословляю вас, дети мои, на праведную и целомудренную жизнь, да на подвиг великий, которого мир еще не знал. Помните все то, что вы обещали мне в этот день, ибо вы не мне обещали это, но самому Богу. Аминь!

Все. И хоть формальная коронация по полному измененному обряду будет несколько позже, но именно с этой секунды пошел отсчет времени нового царствования. При этом у всех остальных, включая злосчастного Юстина вместе с его супругой, никто и ничего уже не спрашивал. А зачем лишние вопросы? Серегин в этот день, хоть и пребывал в чрезвычайно благодушном состоянии, но помиловать эту кодлу собирался исключительно в том случае, если превратившиеся в частных лиц бывшие претенденты на императорский трон будут навсегда лишены возможности вернуться в Константинополь и снова участвовать в политической жизни Империи. Поэтому сопровождавшие Серегина воительницы подхватили под руки и неудачливого претендента, и его дражайшую половину, после чего повлекли их, отчаянно болтающих ногами и умоляющих о помощи, прямо по воздуху к проему межмирового портала, из которого последним только что скромно вышел отец Александр.

– Мой господин, – заявил Серегину патриарх, обеспокоенно наблюдавший за тем, как неведомо куда уволакивают Юстина с супругой, – прошу тебя смиловаться над этими людьми, ведь не виноваты они ни в чем, ибо не ведали что творили. Скажи, пожалуйста, своим подчиненным отпустить их и вернуть на грешную землю.

– А разве они что-то натворили, Ваше Святейшество*? – удивленно спросил Серегин. – Ни о каком наказании речь не идет. Мы всего лишь убираем их из пределов доступности всех, кто будет недоволен новым царствованием, а ведь таких тоже будет немало. Мой господин добр и не желает ненужных смертей, которые выгодны лишь Врагу Рода Человеческого, поэтому ничего страшнее жизни в райских условиях их в новой жизни не ждет. Им будет дана возможность, отринув суету мира, привести в порядок свои мысли и чувства, понять, кто они такие и каково их место в этом мире. Хотя это само по себе испытание не из легких, и не каждый человек способен преодолеть его с честью, оставшись человеком. Но если они выдержат это испытание, то мы подыщем им подходящую роль в одном отдаленном терпящем бедствие мире, на котором сейчас идут работы по его спасению. Большего, извините, я сейчас сказать не могу и не хочу. Для того чтобы изменить жизнь Империи ромеев к лучшему, мы должны как можно скорее возвести на трон автократора Кирилла I и императрицу Аграфену, ибо это хочет сам Бог, а также народ Нового Рима и Сенат. Вы с нами, Ваше Святейшество, или вам тоже нужен отдых от сует этого мира?

Историческая справка: * Ваше Святейшество – изначальное именование православных патриархов. И Папа Римский сперва был всего лишь одним из множества патриархов, но после раскола оформился в самостоятельного главу объединенной западной церкви, в то время как в восточной традиции Константинопольский (с 582 г. н. э. Вселенский) патриарх был первым среди равных. И главный вопрос, разделяющий католиков и православных, это не богословский вопрос филиокве или исхождения Святого Духа, а политический вопрос подчинения римскому престолу. Униаты, например, филиокве не признают, но римскому папе подчиняются и поэтому считаются в Риме «своими».

– Нет, Мой Господин, отдых мне не нужен, – ответил патриарх, склонив голову, – я буду с вами ровно до тех пор, пока этого хочет Бог.

– Ну, – кивнул Серегин, – тогда вы с нами надолго, если не навсегда, ибо мы всегда и во всем действуем только с Его ведома и по Его же поручению. Впрочем, Ваше Святейшество, сейчас не время для богословских диспутов. Нам еще нужно подготовить все необходимое для коронации нового автократора Кирилла Первого.

Тем временем в Городе происходили свои события. Едва только столб черного дыма над императорским дворцом возвестил о смерти Юстиниана, как то тут то там начали раздаваться слабые и неуверенные выкрики: «Да здравствует автократор Юстин Второй…». А слабыми и неуверенными они были оттого, что реакция на эту провокацию была молниеносной и решительной.

– Какой, какой автократор? – ехидно переспрашивал находившийся поблизости крепкий бородатый человек в моряцком плаще, после чего следовал вразумляющий удар кулаком в ухо и торжествующий басовитый рев нескольких десятков матросских глоток: «Да здравствует автократор Кирилл Первый».

Таким образом, к тому моменту, когда Серегин в Священной Опочивальне императорского дворца решал организационные вопросы грядущей коронации, по всему городу кричали здравицы исключительно Кириллу Первому, и никто не вспоминал о племяннике покойного автократора Юстине. Одновременно такие же отряды моряков вступали в схватки с уличными бандитами, атаковавшими дома сенаторов-противников Юстина, и под охраной сопровождали их к Большому Константиновскому дворцу, в зале Магнавра которого и была намечена церемония коронации. И пусть Сенат утратил политическую власть еще в первой половине царствования Юстиниана, формальная процедура голосования сенаторов была необходима, как говорится, для чистоты картины. Если бы стояла теплая солнечная погода, то народ на торжественную коронацию можно было бы собрать и на ипподроме, вместимостью до ста тысяч зрителей. Но еще со вчерашнего вечера над Константинополем повисли низкие серые тучи, крапал холодный дождик и поэтому церемонию решили проводить в наиболее комфортных условиях, при меньшем стечении народа, но со значительно большей пышностью.

Светская часть церемонии с голосованием сенаторов и провозглашением Кирилла и Аграфены императором и императрицей должна была пройти в зале Магнавра, в котором византийские автократоры обычно проводили официальные церемонии и дипломатические приемы. После того как в зале Магнавра все будет закончено, царственная чета должна будет через заполненную народом и войсками площадь Августейон пройти в Храм Святой Софии, где патриарх Евтихий произведет их венчание на царство и миропомазание. Эта часть церемонии была разработана с помощью специалистов патриарха Иова, некоторые из которых в весьма юном возрасте еще принимали участие в коронации Иоанна Грозного, а остальные довольно неплохо помнили венчание на царство его сына Федора Иоанновича и наследовавшего ему Бориса Годунова. Еще одним новшеством, которому предстояло продрать бедных константинопольцев до самых печенок, был гимн Российской империи «Боже царя храни», переложенный на чеканную высокую латынь и адаптированный к византийским условиям Анастасией. В торжественном исполнении церковного хора «Святой Софии» это должно было прозвучать торжественно и грозно.

Все было сделано для того, чтобы убедить жителей Константинополя, армию, флот и чиновничество, что новый автократор дан им самим Богом и спорить с ним категорически не рекомендуется, потому что может получиться нехорошо. Вместо постоянно мельтешащей чехарды автократоров, племянников, двоюродных братьев, или просто узурпаторов, выкликнутых армией, Серегин стремился насадить в Византии устойчивую наследственную династию, которая могла бы продержаться хотя бы несколько столетий без каких-то особенных смут. А то и в поздней Римской Империи, и в Византии любой мало-мальски успешный полководец нет-нет да начинал задумываться об императорском пурпуре. Когда Серегин объяснял все это патриарху Евтихию, тот только качал головой. Мол, какой молодой человек – и какие разумные рассуждения. В ответ Серегин сказал, что рассуждения собственно не его, а других значительно более умных людей, что в общем-то не отменяет их истинности. Вещи-то очевидные.

И так вот, на подготовку к коронации было не более нескольких часов. Дело в том, что Юстиниан умер на рассвете, а уже через час или два после полудня патрикий Кирилл и Аграфена должны были превратиться в полноценного автократора Кирилла ниспосланного ромеям божественным проведением, и базилиссу Аграфену, которую потом прозовут Великой, Премудрой и Прекрасной.

В тот же день и там же, 15:05, зал Магнавра, площадь Августейон, храм Святой Софии.

Будущая базилисса Аграфена Великолепная.

Моя вторая жизнь оказалась значительно веселее и интереснее первой. Всего за два месяца я сбросила больше полувека, возвратившись к цветущей юности и даже больше того, потому что даже тогда я не была так неотразимо хороша. Но я понимала, что моя новая красота ценна не сама по себе, а как инструмент по захвату и удержанию мужского внимания. Большинство мужчин совсем не привлекают дурнушки, неважно насколько они умны, и тот, кто должен был стать моей законной добычей, тоже не являлся исключением. А ведь мне – ни много ни мало – предстояло стать супругой царьградского кесаря. Причем произойти это должно было аж за семьсот лет до моего рождения, в те времена, когда на Руси никаких княжеств не было и в помине, а царьградская империя находилась в самом расцвете своего могущества, а не так, как в мои годы, раздробленная на осколки и униженная врагами. Так вот, для того чтобы она не пала, зажатая в тиски между еретической католической Европой и магометанской Азией, а продолжила быть одним из столпов мирового православия, Серегин и придумал возвести на ее трон правильного императора, в пару к которому требовалась правильная императрица.

И отнесся к этому делу великий князь артанский очень серьезно. Не то что мой собственный отец, который, снаряжая меня замуж за рязанского князя Глеба Игоревича, просто махнул рукой: «Стерпится – слюбится». Нет, Серегин был не таким. Для того чтобы я могла выжить и благоденствовать в своей новой жизни и попутно выполнять задание, мне предстояло очень многому научиться…

Для начала, поскольку я изображала амазонскую принцессу Аграфену, дочь принцессы Ламии (а это та еще стерва) и внучку богини Кибелы (а это вообще чудовище), я должна была говорить на латыни и греческом языке так, будто я урожденная ромейка, то есть амазонка. По той же причине я должна была научиться ездить на лошади, фехтовать кротким мечом и стрелять из лука, не хуже, а желательно и лучше, чем это делают тамошние ромейские мужчины. Для того, чтобы я, как сказал Серегин, «прониклась и осознала», мне была назначена свита из знатных девушек того мира – частью амазонок, а частью тевтонок. С ними нужно было разговаривать только на греческом языке и латыни, а также учиться всем тем наукам, которые предписывалось знать настоящей принцессе-амазонке.

Сначала я испугалась, ведь я не знала ни одного языка, кроме родного русского, но мне помог мальчик-колдун, передавший мне свое начальное умение говорить на этих языках, а уж дальше я управилась сама. Кроме этого, Анастасия Николаевна и Елизавета Дмитриевна учили меня царским манерам, госпожа Зул обучала искусству обольщения мужчин и делилась со мной случаями из своей жизни при дворе императора деммов. Насколько я понимаю, Царьградская империя – это нечто среднее между тем, что знала Анастасия Николаевна и тем, что знала госпожа Зул. В перерывах между всеми этими занятиями книжница Ольга Васильевна рассказывала мне о путях развития мировой истории, и о том, в какую сторону она свернет, если я предприму те или иные действия. Было очень интересно и занимательно, но у меня совершенно не было времени даже на то, чтобы немного поспать.

И вот настал мой самый главный день, когда мы с мужем прибыли в тот Царьград для того, чтобы быть венчанными на царство. Захват самой власти прошел на удивление легко, Серегин бывает удивительно убедителен, когда предъявляет разным обормотам светящийся от божьего благословения меч Ареса. Пока мы разбирались с бывшими претендентами и их кликой, в Городе порядок на местах наводили сторонники моего мужа и агенты Серегина, выкрикивающие нас на царство. И вот мы с ним (он одет он в традиционный наряд ромейского патрикия, а я в царское платье, которое мне построили Зул и Анна Сергеевна) стоим в так называемом зале Магнавра, а ромейские сенаторы, которых сюда собрали сторонники моего мужа, голосуют за то, чтобы возвести нас на престол самой крупной империи в этом мире.

Вид у моего мужа необычайно важный и решительный, но я-то знаю, что внутри, под этой маской, он просто милый дурачок, которого против его воли несет поток пугающих событий. Пусть он не боится – я знаю, что делаю, иду к своей цели твердо и решительно, и ни за что не дам ему оступиться и упасть в грязь. Этот мир еще узнает, кто такая базилисса Аграфена, и чего может добиться женщина, поставившая себе конкретную цель достичь успеха, при наличии таких могущественнейших друзей и союзников как Серегин.

Но вот процедура голосования закончена, и по древнему ромейскому обычаю меня и супруга окружают воины с большими щитами, под прикрытием которых он переоблачается из костюма патрикия в императорский пурпур. Но это еще не все. Исполнена только та часть процедуры, которая относилась к языческим обычаям древних ромеев, возводивших на трон своих императоров именем Сената и народа Рима. После этой процедуры мы базилевс и базилисса, но только перед людьми, а не перед Богом. Теперь нам надо проследовать в расположенную неподалеку церковь Святой Софии для того, чтобы Константинопольский патриарх Евтихий повенчал нас с ним на царство и провел обряд миропомазания.

При выходе из Зала Магнавра на площадь Августейон, заполненную войсками и толпами народа, нам подали большой пехотный щит, на который мы с Кириллом встали ногами – и несколько десятков крепких мужчин подняли нас и понесли к храму Святой Софии по узкому проходу, оставленному специально для нас среди выстроившихся рядами военных моряков. Когда они пронесли нас с десяток шагов, моросивший до этого дождь прекратился, тучи раздернулись, и в прореху выглянуло ласковое весеннее солнце. Народ посчитал это событие добрым предзнаменованием и разразился ликующими криками, прославляющими базилевса Кирилла I и базилиссу Аграфену.

Немногочисленные присутствующие на площади женщины (в основном из знатных сословий, пришедшие на эту площадь в сопровождении своих мужей и отцов) жадными взорами пожирали фасоны моего платья и платьев моих фрейлин, следующих позади нас. Уверена, что в самое ближайшее время в Царьграде появится множество платьев, которые местная публика, конечно же, назовет амазонскими. Видели бы они, что именно носят настоящие амазонки на каждый день и даже при парадных случаях – умерли бы от стыда.

У дверей собора наши носильщики опустили щит на землю, после чего мы с Кириллом сошли с него и прошествовали меж двух рядов копьеносцев, скрестивших копья над нашей головой. Когда мы вошли в полный народа Собор, то там уже все было готово к предстоящей церемонии. Слева от оставшегося свободным прохода к алтарю расположились наши личные гости – родственники, друзья и соратники. Справа же в первом ряду находились самые уважаемые люди Царьграда, а во втором и дальше находились представители наших новых подданных – духовенство, аристократия, и наиболее отличившиеся из тех, кто боролся с тиранией Юстиниана.

Патриарх Евтихий встретил нас в дверях и дал нам поцеловать крест, после чего за руки отвел нас к Царским вратам, которым мы поклонились, после чего подошли и поцеловали иконы. Потом мы с Кириллом сели вдвоем на подготовленное для нас большое резное деревянное кресло, с лежащей на нем пурпурной бархатной подушкой. Рядом с этим креслом уже стояли церковные служки, держащие на руках красные бархатные подушки – на них лежали две короны, держава и скипетр. Еще двое служек держали наготове две императорские мантии, одну побольше – для моего супруга, другую поменьше – для меня.

И вот, после чтения Псалма и молитв, чтений из Апостола и Евангелия от Матфея, патриарх Константинопольский взял из рук служек мантию побольше и передал ее моему мужу, который сам надел ее поверх своих императорских одежд. Потом патриарх благословил его и надел на шею висящий на массивной золотой цепи крест, сделанный из древа на котором был распят Спаситель. Потом служки поднесли патриарху подушечки с царской короной, скипетром и державой. Первой на голову моего мужа, склоненную перед патриархом, была надета императорская корона. После этого, я, как мы и репетировали, встала перед Кириллом на колени, а он приложил корону к моей голове и опять надел ее. Затем патриарх благословил и меня, а мой муж надел на меня мантию и второй императорский крест, поменьше, после чего надел на мою голову предназначенную для меня корону базилиссы.

Затем началась литургия, с миропомазанием и с первым нашим причастием после коронации. И вот, наконец, отгремело пения «Многая лета» (Мulti aestas – на латыни), после чего мы направились к выходу из собора. И уже когда подходили к дверям собора, направляясь в расположенный напротив императорский дворец, церковный хор затянул «Salva Imperatore» – новый гимн ромейской империи, править которой теперь будут наши с Кириллом потомки. Мужским басам монахов вторили звонкие женские контральто лилиток – и это было волнительно и восхитительно, так, что сердце заходилось в груди, а на глаза наворачивались слезы. Прослезился даже мой муж, обычно сухой и жесткий, и не склонный к проявлению эмоций.

Донесшееся через открытые двери храма пение тут же подхватили на площади, залитой ласковым весенним солнцем, ибо за то время, пока мы находились в храме, тучи полностью разошлись, и открылось ясное синее небо. Люди пели, и на глазах у них выступали слезы, ибо все, что случилось за этот день, нельзя было назвать иначе, чем чудом. Потом я спрашивала у Анастасии, не приложила ли она свои умения к столь резкому и непредсказуемому изменению погоды, но она ответила мне отрицательно. Мол, у нее пока получается только портить погоду, а вот с улучшением что-то не выходит. И вообще, в тот момент она была очень занята, помогала местным готовить церемонию коронации, и ей вообще было не до каких-то там тучек.

23 июля 1605 год Р.Х., день сорок восьмой, Вечер. Граница Речи Посполитой и Русского государства, шестьдесят километров южнее Чернигова, пограничное польское укрепление Козлоград (Козелец).

Гетман польный коронный* Станислав Жолкевский**.

Историческая справка: * Ге́тман по́льный коро́нный (польск. Hetman polny koronny) – в Речи Посполитой – заместитель командующего армией Польского королевства («Короны») – гетмана великого коронного.

В мирное время великий гетман обычно находился при дворе, занимался административными вопросами и осуществлял стратегическое руководство, а польный гетман находился «в поле» (откуда название, ср. с «фельдмаршал» – «полевой маршал»), руководил малыми операциями, охраной границ.

Польный гетман подчинялся великому гетману, в случае его присутствия в битвах командовал передовыми отрядами и артиллерией. В случае отсутствия великого гетмана, польный гетман командовал всем войском. В мирное время польный гетман находился на юго-восточных границах Речи Посполитой и командовал небольшими регулярными «кварцяными войсками» – отрядами, набранными на средства короля, которые отражали постоянные набеги татар и турок. В эти отряды часто входили реестровые украинские казаки.

** В данном случае Великий гетман Ян Замойский умер в самом начале июня 1605 года и Сигизмунд III не торопился назначать ему преемника. В нашей истории должность великого гетмана была вакантна вплоть до 1613 года, то есть целых восемь лет, пока ее не занял все тот же Станислав Жолкевский, вознагражденный таким образом за свои успехи в войне с русским государством, в частности поход на Москву.

После продолжительного марша конное кварцяное войско под командованием польного коронного гетмана Станислава Жолкевского подошло к приграничному укреплению Козлоград. Да какое там войско? Пять тысяч крылатых польских панцирных гусар под собственным командованием польного гетмана Станислава Жолкевского, да четыре тысячи панцирных украинных реестровых казаков, под командованием гетмана запорожского реестрового казачества Григория Изаповича. Таким образом, все кварцяное войско, это девять тысяч всадников отборной панцирной кавалерии, к которой отчаянно не хватает в несколько раз большего количества легкой конницы. Ради этого по специальному Универсалу короля запорожский кошевой атаман Петр Сагайдачный и реестровый полковник Войска Запорожского Богдан Олевченко набирают по Украине из разных головорезов, которым не по душе мирный труд, еще двадцать куреней по тысячу сабель каждый. У польского королевства, ведущего войну за шведское наследство нет денег даже на такие дешевые войска*, как украинские казаки, поэтому вместо платы им предложена возможность разграбить богатые русские города. А грабить польские украинные козаки умели**.

Историческая справка:

* казачьему куреню в тысячу сабель платили примерно такое же жалование как роте в сотню человек германских или швейцарских наемников.

** Соловьёв С. М. в «Истории России с древнейших времён» пишет:

«Под 1603 годом: были козаки запорожские, какой-то гетман, именем Иван Куцка, с 4000 народа, брали приставство с волостей Боркулабовской и Шупенской, грошей коп 50, жита мер 500 и т. д. В том же году, в городе Могилеве Иван Куцка сдал гетманство, потому что в войске было великое своевольство: что кто хочет, то и делает. Приехал посланец от короля и панов радных, напоминал, грозил козакам, чтоб они никакого насилия в городе и по селам не делали. К этому посланцу приносил один мещанин на руках девочку шести лет, прибитую и изнасилованную, едва живую; горько, страшно было глядеть; все люди плакали, богу-создателю молились, чтоб таких своевольников истребил навеки. А когда козаки назад на Низ поехали, то великие убытки селам и городам делали, женщин, девиц, детей и лошадей с собою много брали; один козак вел лошадей 8, 10, 12, детей 3, 4, женщин и девиц 4 или 3».

В 1618 году во время похода гетмана Сагайдачного на Москву его отряд имел численность 20 тыс. человек и тоже оставил недобрые воспоминания о жестокостях черкас и повсеместного разрушения православных храмов.

Пока же, до подхода казачьих подкреплений, Станислав Жолкевский встанет лагерем под этим Козлоградом и начнет высылать разведку. Пока совершенно непонятно, что творится сейчас в Чернигове, Новгород-Северском, Рыльске, Трубчевске, Брянске, Курске, Орле и Болхове после того, как там прошел русский самозваный принц. Первым делом надо выяснить, что за люди стоят в этих городах гарнизонами, кому они подчинятся после исчезновения «Дмитрия Ивановича». По предварительным данным, вместе с мелкими отрядами городовых стрельцов, чьи командиры перешли на сторону претендента, там еще находятся отряды нереестровых запорожских и донских казаков, с которыми вполне можно договориться за почетную капитуляцию, или вообще переход на сторону польского войска.

Кроме того, переход с южной границы, из-под Каменца, дался польскому войску не так легко, как это хотелось бы. Гусария привыкла воевать с комфортом, поэтому за гусарским войском тянулись огромные обозы*, замедлявшие продвижение польского войска. Чего только не было на гусарских возах: топоры, цепь для связки возов, заступы для земляных укреплений, ковры, матрасы, перины, простыни, скатерти, салфетки, сундуки, палатки, кровати, алкоголь, сладости, книги и многое другое… Кроме того, на каждого гусара, именующегося товарищем, приходилось от двух до десяти пахоликов (оруженосцев) обязанных принимать участие в сражении, и в несколько раз больше челядников, обеспечивающих сносные бытовые условия этой элите польского войска, способной прорвать почти любой пехотный строй. Единственное, что было способно их остановить – это шквальный картечно-ружейный огонь в упор и заграждения, например, в виде рогаток** или казачьего спотыкача***.

Историческая справка:

* Вот как описывал очевидец обоз небольшой гусарской роты:

В прошлом году у города Жешува я шел мимо роты всего из 60 гусар и насчитал 225 повозок, из которых почти половина была запряжена четырьмя или шестью лошадями. Я не говорю об одиночных лошадях, женщинах и детях, которых без счета шло следом.

(Шимон Старовольский, Prawy rycerz (Настоящий рыцарь), 1648.)

** рогатки – установленные перед и параллельно фронту пехоты горизонтальные балки, в которые (образуя козлы) вставлены заостренные одинаковой длины колья, под углом 90 градусов между собой. Конструкции были лёгкими и легко переносились пехотой с места на место.

*** спотыкач – малозаметное заграждение из веревок или цепей, в несколько рядов растянутых в густой траве на кольях на высоте 10–15 сантиметров. Заграждение ставится в 20–30 метрах от строя обороняющихся, там, где гусары перед копейной атакой переводят лошадей в карьер, в результате чего получается замечательная куча-мала из споткнувшихся на полном скаку лошадей и человеческих тел.

Помимо всего прочего в Козлограде прибытия Жолкевского уже ожидали братья Ян и Станислав Бучинские, служившие у самозваного русского принца тайными секретарями, а на самом деле работавшие шпионами польского короля. От них Станислав Жолкевский собирался узнать последние известия о том, что произошло в Московии в последнее время.

Ян Бучинский, старший из двух братьев и в то же время руководитель миссии, пришел в шатер Жолкевского, когда уже стемнело. Заботясь о том, чтобы его потом никто не мог узнать, он переоделся католическим монахом, а надвинутый на глаза капюшон откинул только оказавшись внутри шатра наедине с гетманом.

– Добрый вечер, пан Станислав, – сказал Бучинский при встрече, – как ваше здоровье и здоровье нашего обожаемого короля?

– Добрый вечер, пан Янек, – ответил гетман, – на свое здоровье я не жалуюсь, а вот наш король, утомившись от государственных забот, кажется, слегка повредился умом*.

Примечание авторов:

* Поляки по отношению к своим монархам чувствовали себя значительно свободнее, чем остальные народы, а у Жолкевского, известного своей терпимостью по отношению к православным украинским казакам и католического фанатика короля Сигизмунда не складывались еще и на личном уровне. Король зажимал Жолкевского, правда, делал это не очень старательно, потому что тот был военным гением, незаменимым для Речи Посполитой, на севере сражавшейся со шведами, на юге – с турками и татарами, а на востоке – с русскими. Кроме того, бывали мятежи украинного казачества, один из которых был так красочно описан в «Тарасе Бульбе» и рокоши** собственного польского панства, требовавшего у короля различных привилегий для шляхетского сословия.

** рокошь – узаконенное восстание польской шляхты, участники которого не несут наказания.

– Неужели, пан Станислав, – удивился Бучинский, – и в чем же выражается помешательство нашего обожаемого короля?

– А в том, пан Янек, – ответил тот, – что теперь, потерпев неудачу с русским самозваным принцем, его королевское величество, раз уж шведская корона от него убежала, сам хочет сесть на московский престол, объединив в своих руках Польское Королевство, Великое Княжество Литовское и Московское Царство, и создав, таким образом, величайшую державу, какая только была в мировой истории, не исключая даже Великую Римскую Империю.

Бучинский в ответ только покачал головой и произнес:

– Это действительно сумасшедший план. С тем помешавшимся на мести Годунову русским боярином у нас был хоть какой-то шанс, а того, чего хочет наш король, добиться просто невозможно. Русские никогда не примут к себе царя-иностранца, тем более такого ревностного католика, как наш король. Этот дикий и самоуверенный народ считает, что править им могут только природные цари из древнего рода рюриковичей, точнее, из той его ветви, которая является потомками их великого героя великого князя Александра Невского. Вы можете себе представить, но для того, чтобы закрепить за его потомками права на престол, они даже провозгласили этого человека своим ортодоксальным святым.

– А что этот ваш, как вы выразились, пан Янек, сумасшедший русский боярин, – спросил гетман Жолкевский, – с ним у нас был шанс добиться нужного результата или нет?

– Нет, – ответил Бучинский, – я так не думаю. Просто я не уверен, что, приведя к власти в Москве нужного нам царя, мы смогли бы удерживать его от опасных и ненужных нам поступков. Ведь этот человек, насколько я сумел его понять, из-за своей избалованности в детстве вообще не поддается какому-либо стороннему контролю и действует исключительно под влиянием собственных прихотей. Я бы не удивился и в том случае, если, пройди все удачно, и нашему кандидату удалось бы занять московский престол, как он тут же разорвал бы с нами все договоренности, благо они являются тайными. При этом он отказался бы передавать нам обусловленные договором города и продолжил бы править Русью так же самодержавно, как правили цари до него. Я не думаю, что хоть сколь-нибудь русский по происхождению царь отважился бы допустить к себе в Московию хоть наших политических эмиссаров, хоть иезуитских миссионеров, для продвижения интересов нашей матери святой римско-католической церкви, и тот боярин тоже не исключение. На случай если он взбунтуется, у нас был приготовлен особый план действий, но, к несчастью, дело до этого так и не дошло. Наш кандидат в русские цари исчез так же бесследно, как и последний цареныш из рода Годуновых, и теперь никто не может дознаться, где находится он сам или его хладный труп.

Выслушав все это не перебивая, гетман Жолкевский в задумчивости несколько раз прошелся, меряя шагами свой шатер от одной стенки до другой. Потом он остановился и внимательно посмотрел на пана Бучинского.

– И каким же образом, пан Янек, – спросил он, – нам теперь выполнять приказ нашего короля?

Бучинский в ответ пожал плечами:

– А вы думали, воевать московитов будет легко, и король, который вас не любит, поставит вас на эту легкую работу? Вы думали, раз у московитов сейчас нет царя ни в головах, ни на престоле, вы сможете прийти в эту страну, и города сами будут открывать перед вами ворота, воеводы с полками перебегать на вашу сторону, а Москва встретит вас хлебом-солью и колокольным звоном? Нет, не выйдет! Такое могло получиться у нашего общего приятеля, которого русские считали своим природным царевичем, а правящую на Москве клику Годуновых злобными узурпаторами, получившими престол в результате ужасных злодеяний. С вами все будет совсем не так. Вы для них иностранец, чужеземный захватчик, и к тому же проклятый еретик-папист. Не путайте русских с нашими козаками, которых мы, когда они не нужны, бьем палкой, а потом маним голой костью – и они прибегают, послушные, как дворовые собаки, готовые любого разорвать в клочья по нашему приказу. Московиты, то есть русские – они совсем иные. Они будут терпеть палки только от своего природного царя, которого ласково называют батюшкой, а всех остальных будут рвать в клочья и без всякого приказа. Изменники среди них, конечно, будут, куда ж без них, но не они решат исход этой войны. Единственно на кого вы можете хоть немного рассчитывать – это на отряды низовых запорожцев, которые были наняты нашим общим другом для войны с царем Борисом Годуновым, и которые с тех пор осели гарнизонами в разных русских городах. Они, быть может, и откроют перед вами ворота – если не по первому требованию именем нашего короля, так по второму; а всякие там местные городовые стрельцы и казаки будут биться с вами свирепо и ожесточенно. При этом, насколько я понимаю, у вас совсем нет пехоты, пригодной для штурма городских стен, а уж растрачивать на это гусарию мне и вовсе кажется верхом глупости и настоящим преступлением.

– Насчет пехоты не беспокойтесь, пан Янек, – усмехнулся гетман, – скоро у меня будет двадцать тысяч тех самых запорожских низовых казаков. Если московиты даже убьют из них половину, не беда. В тех селениях, откуда их вербуют, можно набрать хоть стотысячную армию. И чем большее число из них будет убито, тем легче будет дышаться в Польше, избавившейся хотя бы от постоянной угрозы казацких бунтов.

– Ну, пан Станислав, – пожал плечами королевский шпион, – вам, как польному коронному гетману в военных делах, наверное, виднее. Мы же всего лишь глаза и уши нашего короля и святой римско-католической церкви в этой дикой стране, которые обязаны делиться с вами всеми добытыми сведениями. Могу сказать только то, что эта война уж точно не будет легкой прогулкой. Есть сведения – еще не проверенные, но уже внушающие тревогу, – что к исчезновению и русского цареныша с семьей, и нашего претендента причастен некий правитель далекой страны, именуемой Великим Княжеством Артанским. Он взял под свое покровительство патриарха схизматиков-ортодоксов Иова, из-за чего наши люди не смогли к нему даже подступиться.

– И что, пан Янек, – недоверчиво спросил Жолкевский, – никто из наших шляхтичей не попробовал проверить эту защиту на прочность?

– Хм, пан Станислав, вообще-то некоторые пробовали, – ответил его собеседник, – но рассказать об этом они теперь могут только Святому Петру. Дело в том, что патриарха-схизматика охраняли одетые в длинные белые одежды солдаты ростом не менее семи футов, свободно орудующие двуручными мечами. Именно они обломали рога нашим заносчивым шляхтичам, оставив многих жен вдовами, а детей сиротами. По Москве ходят упорные слухи, что у этого Великого князя Артанского имеется большая, прекрасно обученная и экипированная армия, в которой служат в основном именно такие выдающиеся бойцы. Говорят, они способны одним ударом разрубить панцирного воина напополам, предварительно расколов его карабеллу*. Есть у артанского князя и крупный кавалерийский корпус, экипированный и обученный ничуть не хуже вашей гусарии. При этом надо отметить, что по уровню дисциплины и качеству исполнения приказов армия Великого Князя Артании может сравниться только с легендарными римскими легионами. Еще московиты рассказывали о каком-то волшебном тридевятом царстве, тридесятом государстве, но я не думаю, что на эти россказни стоит обращать хоть какое-то внимание, потому что это место является элементом их сказочного фольклора.

Историческая справка: * Карабе́ла (польск. Karabela) – тип сабли, в частности имевший распространение среди польской шляхты в XVII–XVIII веках.

– Очень интересно, пан Янек, – недоверчиво хмыкнул гетман, – но абсолютно недостоверно. Все ваши сведения об армии этого великого артанского князя основаны на слухах, которые пересказывают друг другу московиты на своих базарах. Вам хоть удалось хоть немного узнать, что это за человек и откуда он взялся?

– Все наши сведения, пан Станислав, – ответил Бучинский, – опять же проистекают из слухов. Единственное, что нам удалось узнать об этом загадочном человеке, так это то, что его зовут Сергием из рода Сергиев, и то, что он, как разносторонне образованный человек, говорит на древнегреческом языке и отличной классической латыни, прекрасно владеет мечом и пистолем, а также метко стреляет из мушкета. Кроме того, судя по тому, что он неравнодушен к московитам, он сам каким-то образом происходит из этого народа или, по крайней мере, считает себя таковым. Берегитесь его. Говорят, что это страшный человек (а может, и не человек вовсе), враги которого всегда заканчивают свою жизнь в ужасных мучениях.

– Спасибо, пан Янек, – иронически отпарировал Жолкевский, – вы мне очень помогли. А теперь, если вам больше нечего сказать, не могли бы вы откланяться и дать мне возможность спокойно обдумать сложившуюся ситуацию.

– С превеликим удовольствием, пан Станислав, – ответил тот, снова накидывая на голову монашеский капюшон, – желаю вам умных мыслей и рассчитываю, что при следующей нашей встрече вы не будете столь скептически настроены. На прощание еще раз умоляю – не относитесь с таким пренебрежением к князю Сергию, он действительно очень опасный человек.

В следующую секунду, когда на мгновение отвернувшийся гетман Жолкевский снова перевел взгляд на то место, где стоял пан Бучинский, там уже никого не было…

29 июля 1605 год Р.Х., день пятьдесят четвертый, Ранее утро. Москва, Красная площадь, Лобное место.

Больше пяти суток гонец мчал от польской границы на юге, загоняя лошадей и теряя последние остатки разумения от терзавших его мыслей. К рубежам страны подошел злобный враг – еретики-паписты, охотящиеся даже не за кошельком или имуществом русских людей, а за их душами, и на царствовании нет совсем никакого царя. Кто отдаст приказ воеводам собирать войска? Кто расставит этих местничающих паскуд таким образом, чтобы они в припадках ложной гордости, именуемой гордыней, не повыцарапывали друг другу глаза? Кто призовет русский народ к войне за Веру, Царя и Отечество? Кто станет надежей и опорой нации, идущей на смертный бой за свое существование? Кто защитит сирых и убогих, кто покарает злых, когда кругом сплошной развал и измена?

Последний конь пал замертво, едва проскакав переброшенный через Москву-реку наплавной мост, весь уставленный закрытыми в такую раннюю пору лавочками, после чего гонец, хромая из-за зашибленной при падении ноги, бросился на своих двоих к Спасской башне Кремля. Что он там кому говорил и кого тормошил, но уже совсем немного времени спустя на колокольне Ивана Великого ударили частым набатом семитонные колокола «Медведь» и «Лебедь». Им вторили Спасский колокол на Набатной башне, а также колокола Троицкой и Тайницкой башен. Такой набатный перезвон мог означать только общий сбор москвичей на Красной Площади. В эпоху, когда не было ни газет, ни телевидения, ни интернета, именно таким образом обеспечивалось всеобщее оповещение населения о важнейших событиях. А события были нерадостные. Польский король шел войной на русское государство, даже не объявив ему этой самой войны.

Колокола ревели свое набатное о том, что каждый русский человек должен вставать на войну со смертельным врагом, а заполняющий Красную площадь народ тем временем недобро роптал, поминая злым крепким словом тех негодяев, которые лишили их законного царя. Одни при этом имели в виду свергнутого при их же содействии или на худой конец бездействии юного царя Федора Годунова, а другие поминали «природного царевича Дмитрия Ивановича», то есть самозванца Лжедмитрия (пока что без номера, потому что других и не было). Первых было в несколько раз меньше, чем вторых, но они были; и уж точно никто не поминал имени такого кандидата в цари, как Василий Шуйский. Но и те, и другие были согласны, что царь на Москве быть должен, и в тоже время злобились друг на друга, считая, что именно противная партия лишила их законного царя.

Потом на площадь в сопровождении охраны подъехал возок с патриархом, как будто тот заранее знал о том, что тут должно произойти нечто важное, и выехал из Троице-Сергиевого монастыря еще затемно. Охрана спешилась и взяла оружие наизготовку, патриарх вышел из возка и с помощью двух дюжих воительниц поднялся на возвышение Лобного места*, с которого обычно оглашались царские указы. Патриарх был суров и мрачен, как будто перед ним сейчас стоял не местной московский люд, а шайка шишей, воров и разного рода непотребных людишек.

Историческая справка: * Распространено ошибочное мнение, что Лобное место являлось местом публичной казни в XIV–XIX веках. Казни на самом Лобном месте производились очень редко, ибо оно почиталось святым. Это было место для оглашения царских указов и других торжественных публичных мероприятий. Вопреки легендам, Лобное место не являлось обычным местом казни (казнили обычно на Болоте). 11 июля 1682 г. на нём отсекли голову раскольнику Никите Пустосвяту. Указом от 5 февраля 1685 г. на Лобном месте было повелено и впредь совершать казни, но свидетелем казней оно стало только в 1698 г. при подавлении стрелецкого бунта. Для казней воздвигался специальный деревянный эшафот рядом с каменным помостом, то есть на самом Лобном месте не казнили, да и казни начались только с приходом к власти династии Романовых, которые преследовали древнее правоверие и ввели реформу Никона.

Суровый вид патриарха, мрачно взирающего на них с высоты Лобного места, подействовал на собравшихся людей как холодный душ, и они дружно повалились перед ним ниц, прося о прощении, вразумлении и наущении. Но патриарх ничего не отвечал, только внимательно смотрел на отбивающую поклоны и кающуюся людскую массу. И вот рядом с опирающимся на свой посох патриархом дрогнул и заструился воздух, как бы искажая контуры находящихся позади предметов; всего одно мгновение – и там открылась большая идеально круглая дыра. Через эту дыру на возвышение Лобного места почти тотчас шагнул юноша, одетый в царские одежды и держащий в руках жезл, в котором сразу же можно было признать свергнутого почти два месяца назад царя Федора Борисовича. Рядом с ним стояли хорошо знакомый москвичам митрополит Гермоген и еще один мало примелькавшийся персонаж – молодой стольник Михаил Скопин-Шуйский, состоявший сперва при старом царе Борисе Годунове, а потом очень короткое время при Самозванце. Народ ахнул и замер, затаив дыхание. Федор сам по себе не был ни плох, ни хорош. Все проблемы происходили от его матери и дядей, распоряжавшихся в российском государстве с бесцеремонностью свиней, травящих посевы, а их как раз их поблизости видно не было.

Но свергнутый царь с неопределенным пока статусом ничего не стал говорить народу и просто отошел в сторону, после чего на возвышение Лобного места из дыры оказалась вытолкнутой еще один сладкая парочка – гусь да гагарочка. «Царевич», на этот раз ради разнообразия известный москвичам как «Дмитрий Иванович» и одетая в темные монашеские одежды пожилая женщина, бывшая «царица» по имени Марья Нагая. Последними на Лобном месте, вытолкнув вперед «Дмитрия Ивановича» и Марью Нагую, появились гладко выбритый муж-воин при мече и шлеме, и доспехе вроде стеганого тегилея; не по-русски одетый улыбчивый отрок, от взгляда которого стыла кровь в жилах; три девицы или молодухи, одна из которых была одета также как и муж-воин, а, значит, являлась девой-воительницей, воплощением неукротимой ярости, а две других, как и отрок, тоже были одеты не по-русски.

При виде этой странной компании москвичи, только что отбивавшие поклоны, приподняли головы и замерли, не зная что и подумать… Но первым заговорил не кто-то из странных гостей, не свергнутый царь, и не бывший претендент на его место, а патриарх Иов.

– Ну что, людишки, – громко и отчетливо произнес он, – дождались кары божьей за свои грехи? Нечисть поганая, иезуиты-католики идут на Русь… А вы, что делали вы?! Свергли законного царя, чтобы позвать на трон самозванца и иуду. Вот он, люди московские, стоит перед вами, послушайте же его исповедь!

Народ, поднимаясь на ноги, тревожно загудел, увидев своего любимого «Дмитрия Ивановича», но самозванец, в миру Василий Романов, поднял вверх руку и все успокоилось.

– Ша, честной народ, – сказал он, – да, патриарх Иов прав, и я действительно вас подло обманул. Никакой я от рождения не царевич Дмитрий, последний сын Иоанна Васильевича Грозного, а Василий, самый младший сын боярина Никиты Романовича Захарьина-Юрьева. Так уж получилось, что тогдашний царев сродственник Семен Годунов облыжно обвинил меня в государственной измене и заговоре, желая обрести себе мои имения и имения моих братьев, после чего сослал в ссылку в сибирский городок Пелым, где меня должны были уморить до смерти. Но я сумел вырваться из того места, сказавшись мертвым, и потому за мной никто не гнался. Да, я признаю то, что подло присвоил себе имя давно умершего царевича Дмитрия Ивановича, потом тайно принял из рук папского нунция-иезуита Рангони католическую веру, и за помощь в междоусобной войне против московского царя пообещал отдать польскому крулю всю Северскую землю с городками.

Да я обманывал вас, говоря всем о том, что я сын царя Иоанна Васильевича и что Годуновы узурпировали законно принадлежащий мне московский престол. Признаю, что в этой борьбе против Годуновых мне помогали подсылы (шпионы) из ляхов и литвы, изменники бояре и тайные иезуиты из немецкой слободы, а также прочие воры, которые за деньгу малую разносили по русским городам подметные письма. И все это я делал только для того, чтобы страшно отомстить моим заклятым врагам Годуновым, убивших моих братьев, сломавших мне всю жизнь. Именно они заставили меня изменить Руси и православной вере, или меня ждала лютая смерть, ибо никому не нужен изгнанник на чужбине. Теперь я, пленник стоящего за моей спиной Артанского князя Сергея Сергеевича, раскаиваюсь во всем содеянном и прошу прощения у вас, московские люди, за то, что я вас обманывал, у Бога – за то, что изменил истинной вере, и у царя Федора – за то что пытался его свергнуть. Простите меня, люди добрые. Аминь!

С этими словами Василий Романов поклонился приходящей в ярость толпе и, выпрямившись, по-байроновски сложил на груди руки. Москвичи, еще совсем недавно готовые носить его на руках, теперь, выслушав сии повинные речи, пришли сперва в замешательство, а потом и в ярость. Их лица покраснели и перекосились, кулаки сжимались и разжимались, и, казалось, они готовы ринуться на Лобное место плотной толпой, чтобы разорвать Самозванца на кусочки. При виде подготовки к такому буйству оцепившие лобное место бойцовые лилитки в белом взяли свои цвайхендеры в положение «на плечо», а стоящие с ними через один стрельцы в красных кафтанах с «разговорами» выставили перед собой бердыши.

Даже Серегин и Ника-Кобра решительным движением положили ладони на рукояти своих мечей, а ведь если они одновременно извлекут их из ножен, то тогда на свободу окажутся выпущены как силы Порядка, так и силы Хаоса – и в этом случае присутствующим здесь, на Красной Площади москвичам не поздоровится. Да что там не поздоровится – мало что может остаться и от краснокаменного Кремля, да и от самой Москвы в целом. Буйство первозданных сил, в огне которых в результате Большого Взрыва родилась Вселенная – это вам не игрушки. И даже ничтожно малый масштаб взаимодействия не позволяет относиться к этому процессу пренебрежительно, потому что выделившаяся в нем энергия в тротиловом эквиваленте будет исчисляться килотоннами.

Но положение спас Дима Колдун. Откинув на затылок капюшон своей курточки, он вскинул перед собой правую руку с раскрытой ладонью и напирающих вперед москвичей мягко, но решительно поперло назад с неодолимой силой. При этом над головой отрока появилось жемчужно-белое сияние, а зрачки глаз загорелись как две звезды. И к гадалке не ходи, что в данном случае это были не проявления его собственной Силы, а манифестация Небесного Отца, использовавшего отрока как добровольный канал для проявления своей Божественной Воли. С Димы Колдуна, вытянувшего вперед правую руку, сейчас можно было бы писать картину «Разгневанный Ангел» – да и поделом, это море раззявленных, заходящихся в яростном хрипе ртов, выпученных глаз и встопорщенных бород способно разозлить кого угодно, даже такого доброго человека, как Дима, который обычно и букашки не обидит.

– Опомнитесь, люди! – сказал мальчик вроде бы негромко, но эхо донесло его слова до самого дальнего уголка Красной площади. – Не в вашей власти сейчас этот человек, не вы вскрыли его самозванство, не вы спасли от лютой смерти свергнутого царя Федора Борисовича, не вы предотвратили Великое Воровство. Нет у вас никаких прав на жизнь и смерть боярича Василия Романова, и это хорошо, потому что Господь всемилостив и не одобряет ненужных смертей, и потому что он немало помог тем, кто вскрывал иезуитов и жадного до чужих земель польского короля. Знайте, что тот, у кого такие права есть, уже приговорил Василия Романова к ссылке в такое место, откуда можно идти хоть сто лет, но все равно никуда не придешь. Для Руси он все равно что умер, так что молитесь, люди, за его грешную душу, ибо все равно ей придется предстать перед Божьим судом, может, тогда и зачтутся ей ваши молитвы.

Стоявший в первых рядах здоровенный дюжий мужик с саблей на боку, по виду из обедневших дворян или боевых холопов (что одно и то же) сняв шапку, низко поклонился Дмитрию.

– Благодарствую тебя, вьюнош, за вразумляющие и поучающие речи, – пробасил он, – а то наши бояре горазды токмо лаяться, да обещаться дать в морду, ежели что не так. Скажи нам свое имя, чтобы могли мы возносить за тебя благодарственные молитвы.

– Не я вразумлял и поучал вас, люди, а Тот, Кто выше меня, выше вас и выше всех, – ответил Дима, – Его и благодарите. Я всего лишь был Его голосом, глазами и ушами, и Его же сила останавливала вас, когда вы собирались совершить неразумное. Аминь. Если же вы хотите знать мое имя, то отвечу вам, что зовут меня Дмитрий Абраменко, двенадцати годов от роду.

– Еще раз благодарствуем тебя, вьюнош, за мудрые и уважительные речи, воистину, правду говорят, что устами младенца глаголет сам Господь. Быть может, ты и есть тот самый настоящий царевич Дмитрий Иванович, пришествие которого мы уже так долго ждем?

Сказав это, давешний мужик еще раз низко поклонился Диме Абраменко, а за ним поклон мальчику отвесила и почти вся площадь. Почти – это потому, что у некоторых бояр в задних рядах оказались негнущиеся спины – наверное, от радикулита, но этих «больных» заметили и взяли на карандаш.

– Нет, это не так, – покачал головой Дима, – вашему царевичу Дмитрию сейчас должно быть в два раза больше лет, чем мне, а останавливать свой возраст доступно только бессмертным богам, а отнюдь не таким, как я…

Патриарх Иов стукнул посохом и, возвысив голос, изрек:

– Настоящий царевич Дмитрий Иванович мертв уже четырнадцать лет, и достоверно известно, что его мать, Марья Нагая, об этом знала, потому что не раз делала поминальные вклады по душе покойного. Страшный грех поминать живых как мертвых и вы об этом знаете ничуть не хуже, чем я. Впрочем, историю настоящего царевича Дмитрия, вам как на духу может поведать сама Марья Нагая.

Последнюю сожительницу Ивана Грозного вытолкнули вперед, но, даже находясь под заклинанием Правды, она не смогла внятно объяснить, как так могло получиться, что ее единственный сын оказался убит, и каким образом произошло это убийство, ибо свидетелей этого злодеяния (которые, возможно, были и его исполнителями) по указке самой Марьи растерзала разъяренная толпа. Женщина бекала, мекала, путалась в показаниях, но так и не смогла связно ничего рассказать. Уже в самом конце это сухая и жесткая, как заплесневелый сухарь, пятидесятидвухлетняя баба вдруг разрыдалась искренними горючими слезами боли, слабости и отчаяния, возникшими оттого, что все, в чем она была уверена как в свершившемся факте, выходило каким-то запутанным мороком. Хуже всего для женщины было то, что все свидетели того самого злодеяния и возможные убийцы, которые могли бы показать на заказчика убийства царевича Дмитрия, были уничтожены как раз по ее наущению.

В принципе, в голове не укладывается мысль, что эта женщина находилась в сговоре с убийцами своего сына. Во-первых – это все-таки был ее долгожданный и единственный первенец, рожденный этой женщиной в двадцать девять лет, когда она уже почитала себя старой девой. Во-вторых – все надежды Марьи Нагой на лучшую жизнь были связаны с этим ребенком и ожиданием того, что он вырастет и займет трон после смерти своего бездетного старшего брата. Неважно, насколько законным было его рождение, фактически он был сыном своего отца и вполне мог побороться за его престол с тем же Годуновым, Шуйским, Романовым или каким иным претендентом. Эмоциональная связь между матерью и сыном должна быть необычайно сильной. В принципе совсем не удивителен тот эмоциональный взрыв и помутнение сознания, который явились следствием смерти мальчика и сами в свою очередь стали причиной бессмысленной и беспощадной расправы над всеми причастными и очевидцами, которая полностью замела следы заказчиков.

Но самое главное свидетельство в ее рассказе, связанное с делом Лжедмитриев, заключалось в том, что настоящий царевич Дмитрий давно мертв. И теперь бесполезно ждать его появления – хоть из Польши, хоть из глубины псковских лесов, хоть с самих небес. В принципе, именно это Серегину и требовалось. Поэтому, быстренько провозгласив, что бывшая «царица» за участие в заговоре и измену Родине также приговаривается к пожизненному изгнанию, Серегин быстро затолкал обоих преступников в открытый портал.

При этом они отправились не в крымскую базу, расположенную в этом же мире, а в Заброшенный город мира Содома, где над этой парочкой, назначенной к отправке в каменный век, еще должны были поработать Лилия и Зул, и для этого им нужен был еще как минимум месяц. Несколько сеансов над бывшей царицей они уже провели, оздоравливая и омолаживая внутренние органы, а теперь, после того как та откатала свой бенефис, появилась возможность заняться тонусом кожи и внешностью. Вот только мерзкий гадючий характер никто исправлять не собирался, ибо бывший самозванец должен был нахлебаться от своей «мамочки» по самое не хочу, и наоборот.

Тем временем народ на Красной площади крепко чесал затылки. Только что у них на глазах всякая идея о царевиче Дмитрии Ивановиче подрыгала ножками и приказала долго жить. Любой, кто так себя назовет, точно окажется вором и самозванцем, и для того чтобы это понять, совсем не надо ходить к гадалке. Все чаще и чаще на площади слышались голоса о том, что на царствие надо обратно звать царя Федора, теперь, когда вокруг него нет жадных и загребущих родичей, матери и дядьев, но зато есть митрополит Гермоген, известный своей щепетильной честностью, из юного Годунова вполне может получиться приличный царь.

Постепенно отдельные выкрики: «Федора на царство» слились в один сплошной беспокойный гул, и вот уже эти слова повторяла вся Красная площадь, даже те люди, которые еще недавно были политическими противниками этого молодого человека. А быть может, чуть позже они планировали организовать еще один заговор – например, когда все уляжется, устаканится и враг будет разбит. Или, наоборот, вознамерились помогать этому самому врагу, чтобы армия Федора Годунова была разгромлена, а они укрепили бы режим своей личной власти, и еще на один шажок приблизились к вожделенной шапке Мономаха. Ведь парень-то слабак, а это для царя очень вредное свойство.

Но Федор Годунов не повелся на этот акт «народной любви» – ведь всего два месяца назад те же люди с перекошенными от злобы лицами врывались в Кремль для того, чтобы свергнуть его с трона, заточить вместе с семьей под замок, а потом предать в руки безжалостных палачей. Выйдя вперед, к самому краю Лобного места, царевич поднял вверх руку, и над Красной площадью установилась вязкая тишина, время от времени прерываемая шепотками.

– Совсем недавно, – бросил в эту тишину царевич Федор, – вы собирались убить меня, мою сестру и мать, а теперь, когда морок, именуемый «царевич Дмитрий», рассеялся, вы снова зовете меня на царство, как будто не было того воровства, из которого мы спаслись только господним соизволением и помощью добрых людей. Нет уж. Нельзя два раза войти в одну и ту же реку и сесть на один и тот же трон. За последнее время я сильно поумнел и не сержусь на вас за то воровство, потому что вы были оморочены и не ведали что творили, но и на трон я тоже возвращаться не желаю, потому что понимаю, что не владею никакими особыми талантами, необходимыми русскому православному царю. Поэтому я раз и навсегда отрекаюсь от престола моего отца и ухожу в дальнее странствие в неведомые земли, чтобы никогда более не вернуться на землю своих отцов. На сем, люди добрые, простите и прощайте…

Услышав эти слова, притихнувшая было Красная площадь ударилась в плач и рев, как по покойнику. Причем оплакивали-то люди в основном себя, любимых, которым без царского догляда и ухода грозила неминучая гибель. Вон пока только поляки решили пощупать русские границы, а ведь помимо них имеются еще и шведы, татары, персы и прочие разбойники из далеких земель, против которых будет никак не выстоять без крепкой и законной царской власти. Тем временем отказавшийся от должности царевич снял с себя и передал патриаршему служке повседневную царскую шапку (которая была малость победнее шапки Мономаха), Золотой крест из Животворящего Древа, потом двое помощников (которыми были Митя и переодетая в мальчика Ася) помогли ему расстегнуть и снять с себя царское платно. После этого Федор Годунов из царевича превратился в самого обычного юношу. Его наряд под царским платном больше напоминал тот, что был надет на отроке Дмитрии, не имея малейших примет царского шика. Уже собравшись было уходить обратно в портал, или только сделав вид, бывший царевич вдруг остановился и обернулся к толпе.

– Но, – сказал он, – чтобы русская земля не оставалась без царя, я хочу предложить настоящего природного государя, который по закону наследия должен был бы восприять царствие русское после смерти царя Федора Ивановича. Это стоящий здесь рядом со мной Михаил Скопин-Шуйский, относящийся к старшей, наследующей ветви своего рода, происходящего от младшего брата святого равноапостольного князя Александра Невского. Кроме того, это достойный человек, умелый и даровитый воевода, не злой, не заносчивый, способный и твердый в своих решениях. И еще он теперь жених моей сестры Ксении. Оставляя ему трон и родную сестру, я чувствую себя совершенно спокойно. Он не наделает глупостей, не пустит русское царство в распыл из-за расточительности и, самое главное, не даст врагам победить себя на поле брани.

Сделав паузу, Федор Годунов окинул взглядом притихшую площадь и спросил:

– Люб ли вам такой царь, люди русские?

Некоторое время площадь пораженно молчала. До Федора такие штуки проделывал только Иоанн Грозный, когда выцарапывал себе у народа право на опричнину, но Грозный делал это шутейно, чтобы напугать поденных безцарствием, а потом тут же вернуться на трон, да еще к тому же и с новыми дополнительными полномочиями. А тут вьнош, кажется, собрался удалиться навсегда, чтобы и ноги его не было больше на русской земле, которая один раз его уже предала и заставила страдать. К тому же предложенная замена выглядела достаточно представительно как по причине внушительной мускулистой фигуры, так и из-за умного живого лица с проницательными глазами. Сначала неуверенно, а потом все громче и громче раздались крики: «Люб он нам, люб, люб».

Но Федор Годунов еще не закончил дозволенные речи. Поскольку коронация, миропомазание и приведение к присяге нового царя теперь было заботой патриарха Иова, то, прежде чем удалиться прочь, он должен был представить Москве и всей России, своего спасителя, великого князя Артании Серегина, и его товарищей. Едва Федор закончил говорить, как бы между прочим ошеломив москвичей известием о разгроме и ликвидации Крымского ханства, как Серегин извлек из ножен свой меч – и тот даже на ярком солнце, засиял жемчужно-белым светом, подтверждая все его полномочия, как посланца высших сил, и потрясенные люди на Красной площади снова повалились на колени.

В принципе, дело было сделано, и новый почти уже царь Михаил Скопин-Шуйский мог начинать готовить войско к отпору полякам, приблизившимся к границам Руси. Дело осложнялось тем, что как раз там, на южном направлении, там, где год назад прошло войско самозванца, гарнизоны по большей части были ненадежны, а некоторые города и вовсе были захвачены бандами низовых запорожских казаков. Теперь из Кром, Путивля, Стародуба и Рыльска шел непрерывный поток слезниц, просящих унять грабителей, каждый день и час чинящих обиды местному населению – и с этим надо было что-то делать.

5 августа 1605 год Р.Х., день шестьдесят первый, Ранее утро. Москва, Замоскворечье.

Серегин Сергей Сергеевич, Великий князь Артанский.

Сегодня примерно там, где в наше время расположена станция метро «Серпуховская», вся Москва провожала выступающую в поход небольшую армию, которую повел на юг, в направлении Чернигова, надежа всего русского государства, еще никому не известный Михаил Скопин-Шуйский. Он пока даже не боярин (этот титул в нашей истории он получил от своего дяди Василия Шуйского за успешное участие в подавление движения Болотникова), просто бывший царев стольник, на которого указал добровольно уходящий в отставку Федор Годунов.

Между прочим, сам Михаил публично перед всем народом просил пока не называть его царем. Мол, если вернется он в Москву с победой, значит, есть на его царствование божья воля, и можно венчаться с Ксенией Годуновой и на царство, а без победы ему и жизнь будет не мила, и возвращаться в Москву будет незачем. И ведь Михаил Скопин-Шуйский нисколько не кокетничает, он действительно понимает все именно так, а не иначе. И хоть войско у него набрано с бору по сосенке и состоит из восьми тысяч пеших ратников и трех тысяч конных, надежда на победу у нас есть, ибо побеждают не числом, а умением, а это дело наживное.

Из пеших шесть тысяч «бойцов» были кое-как снаряженной посошной ратью, а две тысячи – московскими стрельцами, вооруженными пищалями и бердышами. Конница на две трети состояла из боевых холопов, и на одну треть – из дворянского ополчения и так называемых детей боярских. Но по вооружению и уровню подготовки между теми и другими особой разницы не было, ибо в боевые холопы (послужильцы) попадали как раз боярские дети и дворяне, по финансовым причинам не сумевшие самостоятельно экипироваться для несения службы. Было, к примеру, у отца три сына, старшему по наследству переходила экипировка родителя, а взять двадцать рублей, чтобы снарядить для службы среднего и младшего, семье было неоткуда – вот и брали они закуп, определяясь в боевые холопы.

Была у такого холопа надежда взять в походе большую добычу, вернуть долг и снова вернуться в дворянское сословие. Была да сплыла, ибо эту лазейку прикрыл царь Борис Годунов. Именно за отмену права вернуть свой закуп эта часть русского конного войска затаила обиду на все семейство Годуновых, составив значительную часть приверженцев всех Лжедмитриев, а также сподвижников атамана Болотникова, который тоже был боевым холопом князя Андрея Телятьевского. Кстати, тем послужильцам, что пошли в этот поход, Михаил Скопин-Шуйский в случае победы обещал выкупить их «контракты», превратив, таким образом, из холопов в государевых служилых людей, получающих денежное жалование.

Раздавать служилым людям деревеньки я считаю не самым лучшим способом содержания войска. Ведь такой человек должен либо служить, либо заниматься хозяйством. Именно поэтому в случае хоть сколь-нибудь затяжной компании в местных войсках иногда треть, а иногда и половина дворян и боярских детей постоянно числятся в нетях, отсутствуя по причине необходимости заниматься хозяйством. То же самое и со стрельцами, для которых государево жалование – только приварок. А основной доход они получают со своей торгово-хозяйственной деятельности. Пока стрелецкий полк стоит по месту постоянной дислокации, все нормально, служба необременительна и справный хозяин успевает везде. Но как только стрельцов более или менее надолго отправляют на рубежи, начинаются недовольства, бунты и побеги с фронта, а затем и утра стрелецкой казни. Нет уж, пусть те, кто занимается хозяйством, делают это как можно лучше, платят налоги, а государство на эти налоги будет содержать профессиональную регулярную армию и готовить призывной резерв на случай большой войны.

Кстати, если верить исторической литературе, сам Иван Болотников у нас на Руси пока отсутствует, обретаясь где-то в Венециях. Если он действительно объявится на территории России только к лету следующего года, то попадет под шапочный разбор, когда основные предпосылки Смуты будут устранены, а идея служить какому-либо воплощению «Дмитрия Ивановича» будет выглядеть настолько погано, насколько это возможно. По крайней мере, мы работаем в этом направлении, и видит Бог, у нас все получится.

А пока небольшое войско Михаила Скопина-Шуйского, поднимая пыль, идет по дороге на Калугу и Брянск, который выбран первой опорной базой для борьбы с польскими интервентами. Год назад, во время пришествия первого Лжедмитрия, именно Брянск был тыловой базой боровшейся с Самозванцем армии Бориса Годунова. И все. Больше никакой информации о том, что творилось в тех краях после прихода первого Лжедмитрия, которому населяющие тот край севрюки* отдались с искренним удовольствием, в письменных источниках не имеется. Следующая информация относится только к декабрю 1607 года, когда в этих краях воеводы Василия Шуйского боролись со вторым Лжедмитрием, а между тем именно этот край стал опорной базой как восстания Болотникова, так и того самого Лжедмитрия II, появление которого в этом мире мы, надеюсь, предотвратили.

Историческая справка: * Севрюки (сиврюки, реже севруки, позже саяны) – потомки северян, в Московском государстве с конца XVI века считались служивым сословием из Северской земли. Проживали в бассейне рек Десны, Сейма, Ворсклы, Сулы, Быстрой Сосны, Оскола и Северского Донца. Упоминаются в письменных источниках с кон. XV до XVII вв. В XVI веке считались представителями (древне)русской народности.

Севрюки последний раз упоминаются в конце XVI – начале XVII веков в эпоху Смутного времени, когда они поддержали восстание Болотникова, так что война эта довольно часто называлась «севрюковской». На что московские власти отвечали карательными операциями, вплоть до разгрома некоторых волостей. После завершения смуты севрюкские города на территории русского государства Севск, Курск, Рыльск и Путивль подверглись колонизации из Центральной России, а оставшиеся на польской стороне Путивль, Сумы, Чернигов заселяются малороссийскими крестьянами с Правобережья Днепра и реестровыми украинными казаками, после чего имя севрюков практически исчезает из истории.

Как представители служилого люда (казаки), севрюки упоминаются ещё в XVII веке. Большая часть из них перешла в положение крестьянства, некоторые влились в запорожское казачество. Остальные переселились на Нижний Дон, дав диалектическую и антропологическую основу Низовым Донцам. Стоит заметить и тот факт, что севрюки Киевского и других украинских уездов смешались с Запорожскими казаками, чем вызвано отождествление, встречающееся в некоторой литературе запорожцев и севрюков (Савельев, Яворницкий).

Переговорив с местными товарищами, в первую очередь с Петром Басмановым, я выяснил, что Брянск в сии дни собственно как бы состоит из двух частей. Из посадов, в которых проживали те самые севрюки, что проявили лояльность к Самозванцу, и из пограничной крепости, население которой составляли гарнизон московских служилых людей и его семьи. То, что прошлой зимой творили тут воеводы Бориса Годунова, подавляя сочувствующее Самозванцу местное население, можно сравнить только с «геройствами» гитлеровских зондеркоманд. В основном в карательных акциях отличились бывший главным воеводой князь Федор Мстиславский и его заместитель боярин Василий Шуйский, будь он трижды неладен. Именно после подхода их войска сочувствовавшее Лжедмитрию население частью было убито, а частью разбежалось по окрестным деревням, а после их ухода навстречу войска Лжедмитрия посад вокруг Брянска и вовсе был сожжен.

Кстати, Петр Басманов, не моргнув глазом, заявил мне, что обороняя Новгород-Северский от польских отрядов Лжедмитрия I, он тоже сжег посады и разогнал сочувствующее «Дмитрию Ивановичу» местное население, благодаря чему и удержал крепость. А вот там, где этого не сделали – то есть в Чернигове, Кромах, Севске, Трубчевске, Курске, Путивле и Белгороде – взбунтовавшиеся местные перешли на сторону Самозванца и выдали ему связанных по рукам и ногам московских воевод. Он-то, мол, Басманов, сделал это одним из последних, когда своеволие прорвавшихся к власти временщиков стало совсем уж нетерпимым, а местный народишко при виде «законного царевича» взбунтовался почти сразу. Правда, эти бунты, как правило, были бескровными, и выданные Самозванцу воеводы, за редким исключением, тут же изменяли Борису Годунову и приносили присягу «Дмитрию Ивановичу», после чего включались в его свиту.

Остался ли в Брянске на настоящий момент хоть какой-нибудь гарнизон с сопутствующим ему начальством, сам Басманов не знал. После того как на сторону Самозванца перешло основное московское войско, осаждавшее Кромы, остальные местные воеводы и стрелецкие головы последовали этому занимательному примеру и двинулись на Москву вместе с остальными – делить полагающиеся им при смене власти плюшки. Кстати, если сам гарнизон из служилых людей в цитадели Брянска не превышал пятисот человек, то полное ее население, с чадами и домочадцами, включая всех девок, баб, стариков и младенцев, вряд ли могло превышать две тысячи человек. Оказавшись в недружественном окружении, без командования, которое сдристнуло к Лжедмитрию I, и в отсутствии каких-нибудь внятных распоряжений из Москвы, эти люди вполне могли перебраться обратно, к месту своей предыдущей дислокации.

В любом случае Брянск надо было брать, кто бы там сейчас ни сидел, и использовать как опорную базу в войне с поляками. Войску Михаила Скопина Шуйского пешим порядком идти до Брянска дней двадцать, и за это время нам будет необходимо досконально выяснить обстановку на месте. На помощь местных жителей рассчитывать можно будет не раньше, чем польско-казацкая армия Жолкевского приступит к систематическим грабежам. Но без этого не обойдется, украинские казаки грабить умеют и любят, хоть реестровые на службе короля, хоть низовые запорожские, которые сами по себе.

А пока ситуация осложняется еще тем, что наскоро собранное войско обладает весьма незначительной боеспособностью. Посоха, которая является основной его частью, на Руси в основном используется для военно-строительных и обозных надобностей, да и послужильцы с поместной конницей, которых удалось наскоро набрать, тоже не самого высокого качества. Против польской гусарии и панцирных казаков выпускать это воинство пока нельзя, да против низовых запорожских казаков оно выглядело слабо. Поэтому у сельца Бутаково (современный Троицк), куда армия Скопина-Шуйского подойдет к завтрашнему вечеру, ее будут ждать мои любимые тевтонские пехотные инструкторы, которые за две недели тренировок сделают из посохи завзятых спитцеров. Смогли ведь того же эффекта добиться шведские инструкторы в нашей истории зимой 1607 года во время спасательного рейда Скопина-Шуйского к Москве. Именно для того, чтобы оставить четыре часа в день на попутное обучение, темп движения войска снижен с тридцати километров в сутки до двадцати.

И уже значительно позже, через две недели, где-то за Жиздрой, при подходе к зоне боевых действий, в воинство Скопина-Шуйского вольются союзные части моей армии, полторы тысячи рейтар и три тысячи улан. Эти силы усиления необходимы, так как мы нам стало известно, что в ближайшее время к Жолкевскому присоединятся двадцать тысяч козаков, которых сейчас набирают по всей Украине, остатки польского воинства, с которым год назад на Русь пришел Василий Романов, а также неизвестное количество польского панского ополчения, поднятого по приказу короля Владислава. Поскольку татары Тохтамыша, не дойдя до Валахии, повернули обратно, дабы спасти свою родню, попавшую в наш полон, то руки для полноценной войны с Россией у польского войска сейчас полностью развязаны.

Правда, в Прибалтике продолжается война Речи Посполитой с Швецией, но там все решится уже этой осенью, и против шведов в основном задействованы не польские, а литовские войска под командованием пана Сапеги, которые, если что, пойдут на Русь через Смоленск. Такой вот получается стратегический расклад; даже если Скопин-Шуйский и побьет сейчас Жолкевского, то не успеет он перевести дух, жениться и венчаться на царство, как ему придется разворачиваться и отражать вражеский удар с другого направления – поэтому все наши действия должны быть рассчитаны, как движения танцоров в хорошем балете.

Помимо инструкторов, в Бутаково русское войско будут ожидать пара тысяч взятых в Крыму у убитых янычар вполне совершенных для этого времени трофейных фитильных мушкетов с запасом пороха, свинца, а также стальными шомполами и пулелейками для отливки цилиндроконических пуль Нейстлера. Кроме мушкетов, русскому воинству будет поставлена сотня фитильных нарезных штуцеров, которые тоже обнаружились в турецких трофеях, и в комплекте к ним – пулелейки для изготовления пуль Минье. И те, и другие разновидности пуль – очень полезные приблуды, о которых вспомнил кто-то из сержантов-студентов танкового полка. Пули Нейстлера и Минье были введены в обиход в середине XIX века, на излете существования дульнозарядных мушкетов и штуцеров. Первая увеличивала прицельную дальность стрельбы из гладкоствольных ружей из них со ста пятидесяти до трехсот метров, а вторая доводила скорострельность штуцеров (обычную пулю в ствол которых приходилось забивать молотком) до скорострельности обычных гладкоствольных ружей – то есть с одного выстрела в пять минут, четырех-шести выстрелов в минуту.

Конечно, если бы я немного поторопил Клима Сервия, то, наверное, мог бы вооружить стрелков воинства Скопина-Шуйского хоть супермосинами, хоть автоматами Калашникова производства «Неумолимого». Но это был бы совершенно неправильный подход. Во-первых – сразу же бы был превышен допустимый для такого типа формирований уровень новизны полученного оружия. Во-вторых – при малейшем нарушении снабжения или даже более интенсивной стрельбе стрелки рисковали в самый напряженный момент остаться без патронов, ибо от привычки палить залпами в направлении противника их еще никто не отучал. Помнится, что такая проблема возникла в ходе русско-японской войны, когда русские войска, совсем недавно перевооруженные на магазинные винтовки Мосина, без всякого полезного эффекта расходовали огромное количество патронов, просто неприцельно паля в направлении противника. Иногда даже огонь велся с закрытых позиций, как в артиллерии, вне прямой видимости цели. Нет уж, для первого этапа перевооружения достаточно просто дополнительного количества мушкетов и штуцеров, которые у янычар оказались не хухры-мухры, а самого лучшего французского производства.

Логика политической мысли и Генриха Наваррского, и всех его последователей в этом случае проста, как два пальца об асфальт. Франция снабжает оружием Турцию, которая почти непрерывно воюет с главными врагами Франции, испанскими и австрийскими Габсбургами – и тем самым облегчает геополитическое положение самой Франции. Ничего, как говорится, личного – только сухой политический расчет и желание занять главного геополитического соперника каким-то делом, желательно в стороне от своих границ.

9 августа 1605 год Р.Х., день шестьдесят пятый, полдень. Крым, Бахчисарай.

Анна Сергеевна Струмилина. Маг разума и главная вытирательница сопливых носов.

По моим подсчетам, сегодня ровно год, как я с моими гавриками, а также команда капитана Серегина вместе провалились в другой мир, позже названный нами миром Подвалов. Прошел целый год, а кажется, что мы только вчера стояли лагерем у Горячего Водопада, ели жаркое из убитого Зорким Глазом свинозавра и недоумевали, куда же нас занесло и что это за место, где водятся давно вымершие чудовища. Тогда мы еще не знали, что наше приключение, начавшееся как невинный поход в горы, обернется длинным, тяжелым и очень опасным путешествием по тем местам, где защитить нас могло только оружие, которое сжимали руки наших спутников из команды капитана Серегина.

Прошел всего год, а все мы изменились почти до неузнаваемости. Яна из забитой дурнушки стала уверенной в себе девочкой-красоткой, за которой бегает такой же мальчик-красавчик Ув. Но даже осознавая свою новую, трогательную и очаровательную красоту, Яна осталась все той же доброй и отзывчивой девочкой, какой она была раньше. Тевтонка Гретхен как-то призналась, что когда она лежала у нас тяжелораненая в первые дни своего плена, только бескорыстная доброта Яны смогла изменить образ ее мыслей и сделать из нее нашего искреннего союзника. Не перейди Гретхен полностью и бесповоротно на нашу сторону, многие события пошли бы совсем по-другому.

Ася похорошела и расцвела, превращаясь в очаровательную девушку-подростка. В ней почти исчезли резкость и порывистость, зато прибавилось выдержки и благоразумия. Теперь она уверена в себе и своем будущем, ведь у нее (как, собственно, и у Яны) теперь есть самые настоящие приемные мама и папа, в роли которых выступаем я и Серегин, а также надежные друзья, которые никогда не дадут ее в обиду. Кроме того, Ася гордится, что лично знакома с молодым Александром Невским, с которым даже здоровалась за руку, а также с достаточно знаменитым в узких кругах царевичем Федором, которого она, правда, втайне презирает, за глаза обзывая «слизняком». Сама Ася считает себя воплощением крутизны и лихости, поэтому ее любимая одежда – это военная форма без погон с лихо сдвинутым на одно ухо беретом. От юной амазонской оторвы Агнии Ася усвоила науку лихо скакать на лошади и фехтовать амазонским мечом, а Ника-Кобра научила ее метко стрелять.

Асин дружок Митя из худощавого мальчика, который мог только мечтать о военной карьере, превратился в стройного и мускулистого паренька, маленькую копию капитана Серегина. Эти двое стали настолько похожи между собой, что некоторые неофиты, в зависимости от степени фантазии, воспринимают Митю то как старшего сына нашего Великого Артанского Князя, то как его самого младшего брата. Так же, как и Ася, Митя из одежды признает только военную форму, а пистолет на поясе стал его постоянным аксессуаром. Сейчас он очень жалеет, что Серегин запретил носить с собой автомат, когда Митя находится в одном из пунктов постоянной дислокации, то есть в заброшенном городе мира Содома или в Бахчисарае мира Смуты.

Неуклюжий и смешной Димка, оказавшись талантливым магом-исследователем, очень мало изменился внешне. Оставшись таким же неловким с виду, он обзавелся серьезным взглядом взрослого человека, который много и тяжело работает. И в самом деле, если дело касается магии, которой вот уже целый год пронизана вся наша жизнь, то с каким бы вопросом мы ни пришли, у него всегда есть для нас готовый ответ. Даже Серегин очень уважает Диму и признает, что тот делает для общего блага ничуть не меньше, чем четверо остальных магов и магинь нашей пятерки, вместе взятые. Честь ему за это и слава, а также освобождение от всех положенных нарядов, которые Ася с Митькой тащат как миленькие. Хоть нам не надо мыть в казарме пол и чистить на кухне картошку, но есть много таких мест, где незаменим острый взгляд и строгий надзор моих юных гавриков. Они уже достаточно ответственны и серьезны для того, чтобы быть представителями (как здесь говорят, голосом) Серегина или присутствовать на какой-нибудь церемонии в качестве его юных адъютантов или пажей.

Даже наш Антон, год назад носивший печальное прозвище «Бесплатное приложение», теперь совсем уже не тот. Нет, Антон не участвует ни в каких акция нашей команды по наведению порядка в различных мирах, но зато, как признанный мастер-хореограф, он вместе с начальником клуба танкового полка капитаном Ипатьевым обеспечивает наличие у нашего смешанного воинства полноценной культурной программы. Это тоже очень важно. Как сказал Маэстро в одном известном фильме про войну: «Арфы нет, возьмите бубен!».

А ведь Антон все-таки поставил тот танец-тренировку с саблями, но только не с Глебом и его Верными, а с командой Асаль. У лилиток отличное чувство ритма и развитая пластика движений, которые были внесены в них при конструировании вида, потому что без этого они не могли стать хорошими фехтовальщицами. Более того, им самим нравится двигаться под музыку, поэтому они с удовольствием ходят на танцульки и с интересом посещают занятия у Антона. Что интересно, эта страсть присутствует не только у бойцовых, но и у внешне немного неуклюжих рабочих и бывших мясных. Если Антон захочет, то сможет набрать себе тысячные массовки, доброволиц будет много, хоть отбавляй. Похоже, хореограф нашел себя – его ценят, с ним считаются; а ведь он так мечтал об этом…

Единственное требование, которое выдвинула ему наша «пятерка» перед тем, как дать разрешение, заключалось в том, что и во время репетиций, и во время выступления Асаль и ее девочки должны быть одеты в соответствии с нормами приличия. После некоторых портновских страданий у Антона получилась нечто среднее между восточным женским нарядом и камуфляжным костюмом спецназовца. Верх и низ, все как положено; и совершенно неважно, если в просвете между штанами и блузой во время танца то появляется, то исчезает тонкая полоска кожи живота – лилейно-белая у Асаль и смуглая у ее Верных. Сегодня в честь нашего праздника хореографический кружок Антона тоже исполнит несколько номеров, и среди них знаменитый танец с саблями.

Приходится признать, что и я сама за этот год изменилась настолько, что иногда даже не узнаю себя. Куда делась та пугливая девушка, впадающая в ступор при малейшем намеке на угрозу, даже в какой-то мере гордящаяся своей манерной чувствительностью? Нет, за этот год я не превратилась в подобие Ники-Кобры – бесстрашную валькирию, направо и налево побеждающую врагов, но в то же время у меня пропал тот страх, который вечно грыз меня изнутри. Я больше не боюсь оказаться в тяжелом положении, потому что знаю, что из тех ситуаций, из которых я не смогу выпутаться сама, меня обязательно вытащат мои друзья, при этом от души накостыляв нехорошим людям по шее. Благодаря существующим внутри «пятерки» магическим, эмоциональным и ментальным связям я постоянно чувствую, будто с одной стороны от меня стоит Серегин, а с другой – Ника, при этом где-то рядом ощущается присутствие отца Александра, Димы, Анастасии, Лилии и всех тех людей (или не совсем людей), которых я привыкла считать «своими». Выросло и мое магическое мастерство. Теперь я уверенно решаю ментальные задачи и разгадываю ребусы, за которые год назад я бы ни за что не взялась. Опыт и мастерство приходят с практикой, а ее у меня хоть отбавляй.

Итак, как мы заранее и договаривались, сегодня у нас эдакий коллективный День Рождения. Прошло триста шестьдесят пять дней, и все мы стали на год старше – и это надо отметить. И вот все мы снова вместе за одним столом. Я и мои гаврики, Серегин с Елизаветой Дмитриевной, на коленях которой лежит туго запеленутый сверток с новорожденным сыном, отец Александр, а также Змей с Агнией, Док с Азалией, Зоркий Глаз, Ара с Клавдией, Ника-Кобра, Бухгалтер, Бек с Феодорой и Мастер с Авилой. Мы долго думали, приглашать ли нам на это мероприятие жен наших товарищей, а потом решили, что иначе будет нехорошо. В конце концов, даже с Агнией мы впервые встретились всего через несколько дней после прибытия в мир Подвалов, а с остальными почти сразу после этого знаменательного события.

Все пять женщин очень сильно изменились и внешне и внутренне. И если Агния за этот год повзрослела и налилась женским соком, перестав быть угловатой порывистой девчонкой, то все остальные дамы, подобранные нами в разгромленном тевтонскими эсэсовцами латинском селении изменились прямо в противоположную сторону – то есть посвежели и помолодели, хотя к ним не применялось никакой омолаживающей магии. Авила, Клавдия и Азалия, подобно Елизавете Дмитриевне, держали на коленях по младенцу, у Феодоры сильно оттопыривался живот, и только Змей говорил, что его юной супруге еще рано рожать, и поэтому они, пожалуй, выждут еще годик, прежде чем заводить ребенка. Весьма разумный и взвешенный образ мыслей, ибо при некоторых осложнениях, вызванных ранней беременностью и родами, бессильной может оказаться даже магическая медицина от Лилии.

Что заставило Азалию, Авилу и Клавдию уйти с нами, я пока ума не приложу. То ли любовь к их нынешним мужьям и инстинктивное желание создать с ними настоящую семью (а не то, что этим словом называется в мире Подвалов), то ли неоднократное участие в качестве музыкантш в наших магических ритуалах Посвящения. Этого я не знаю, но вижу, что женщины довольны своей судьбой и не желают себе иной участи.

Неженаты в этой компании пока только Зоркий Глаз и Бухгалтер. Обоих угораздило крайне неудачно выбрать объект своих симпатий. Бухгалтер втюрился в Мэри, в эту живую счетную машинку, признающую за мужчиной только одно достоинство – в виде солидного банковского счета, а с Зорким приключилась история еще хуже. Его предметом симпатий стала Гера, смесь властолюбивой стервы с распущенной шлюхой в одной экономичной упаковке. Мадам Клеопатра нервно курит гашиш в сторонке. И при этом оба категорически против того, чтобы я избавила их от этих наваждений (а ведь я предлагала), и в то же время на все просьбы поворожить над предметами их страсти категорическим отказом отвечаю уже я сама, потому что такие вещи добром не кончаются. Вот так мы и живем.

Но пока, перед первым тостом, гаврикам, беременным и кормящим матерям наливают виноградный сок, остальным дамам (то есть мне и Агнии) легкое крымское вино, которое тут уже выращивают, а мужчинам разливают армянский бренди. Первым говорить здравицу была очередь Серегина.

– Товарищи, – сказал он вполне официально, – вот уже год мы идем по тропе войны, выполняя один приказ верховного командования за другим. По счастью, все мы, которые начинали этот поход год назад в горном ущелье у горячего водопада, до сих пор живы и здоровы, хоть вокруг нас кружило немало опасностей. Все то, что нас не убивает, делает нас сильнее; и мы действительно стали сильнее, мудрее и набрались опыта… Некоторые из нас теперь способны одним плевком смахнуть с неба трехголового Горыныча, будто это муха…

– А от других, – вставила Ника-Кобра, – черт в сутане иезуита сбегает с криком: «Спасайся кто может, хулиганы зрения лишают».

– Скорее, – посмеиваясь, сказал отец Александр, – это звучало как: «Ахтунг, Ахтунг, в воздухе Серегин». Эта разновидность нечисти удрала так быстро, что я даже не успел ее опознать.

– Да чего там было опознавать, – пожал плечами Серегин, – это была здоровенная человекообразная, двуногая и прямоходящая крыса. То есть для крысы она была здоровенная, а для человека росточек у нее был более чем плюгавенький. И никаких рогов и копыт не было и в помине. То есть хвост, конечно, был, как же без него, но под сутаной ничего заметно не было. И еще эта тварь явно не чурается магии, потому что только узрев меч Ареса, она задала деру, а так с легкостью рассчитывала справиться со всеми нами.

– В справочнике написано, что это может быть крысид, а может быть крысалид, – авторитетно заявил Дима, – крысид в основном отличается физической силой, но лишен ума и сообразительности, а крысалид умнее и предназначен в основном для ночных диверсий. Одной из особенностей настоящего крысалида является то, что укушенный им человек через некоторое время превращается в крысалида-оборотня. Внешность такого оборотня имеет две устойчивые формы: человеческую и человеко-крысиную. Мне кажется, что Сергей Сергеевич видел все-таки настоящего крысалида…

– Тьфу ты, пакость, – сплюнул Серегин, – давайте не вести на ночь подобных разговоров, а то еще приснится всякая хрень. Так давайте же выпием за кибернетиков, тьфу ты, то есть за нас с вами, чтобы нам не была страшна никакая нечисть, и чтобы все враги с визгом разбегались от нас в разные стороны!

Выпили каждый свое, у кого что было налито. Потом вкусили нежнейшего бараньего шашлыка, на который был так горазд повар-грек, доставшийся нам в наследство от покойного хана-поэта, и приготовились к продолжению культурной программы. По причине отсутствия телевизоров, магнитофонов и прочего радио вся программа исполнялась вживую. Оказывается, Антон, узнав от меня заранее, что я хочу отметить приближающуюся годовщину, начал готовить номера еще с того момента, когда месяц назад мы обосновались в Крыму. Именно тогда, перебирая освобожденный полон, негодный к боевому применению, он отобрал в свою копилку трех седобородых дедушек с гуслями да с бандурами, и несколько детишек явно русского или малороссийского происхождения, которые довольно чисто исполнили нам «Марусю» из кинофильма «Иван Васильевич меняет профессию».

– Ну, Антон, – дослушав до конца песню, сказал прослезившийся Серегин, – у тебя тут, оказывается, уже целый Большой Театр. Вполне пора посылать тебя с агитбригадами на фронт. Споют вон детки с отцами ратникам про «Марусю» или что-нибудь еще такое патриотическое – и те с удвоенными силами начнут лупить в хвост и в гриву панскую нечисть. Да и нам самим это тоже будет не лишним. Лилитки вот по причине отсутствия своей тянутся к нашей культуре и эту пустоту в них надо заполнять, чтобы не чувствовали они себя чужими среди нас, чтобы радовались и печалились тому же, чему и мы сами…

– А я домой хочу, – неожиданно вздохнув, сказал Димка, – к маме и нашей классной Марине Николаевне с ее контрошами по математике. Хоть я все понимаю – что мы и так делаем все возможное и невозможное, что идем все выше и выше, но я все равно очень сильно хочу вернуться домой… И мама мне снится почти каждую ночь, говорит, что напекла моих любимых пирожков с повидлом. Я бегу на кухню, беру пирожок и тут же просыпаюсь… Обидно! А ведь она тоже думает, что я умер в тех горах, потому что нас должны были искать, и когда спасатели ничего не нашли, то наверняка сказали нашим с Митей родителям, что мы пропали без вести. А у Мити еще есть бабушка. Она старенькая и очень его любит, оттого от волнений могла даже нечаянно умереть. Ведь так, Мить?

Митя, утирая непрошенную слезу, молча кивнул, и Дима продолжил:

– Я все понимаю, Сергей Сергеич, но хочу, чтобы наши родные, которые остались там, в нашем мире, не волновались за нас и обязательно дождались бы нашего возвращения. Отче Александр, пожалуйста, попросите Небесного отца, чтобы он послал впереди нас свое благословение нашим папам, мамам, дедушкам и бабушкам, чтобы они нас дождались. И пусть они знают, что с нами все хорошо, мы живы и здоровы, и находимся в безопасности, потому что когда рядом нет родных, Сергей Сергеевич и Анна Сергеевна – самые лучшие воспитатели и опекуны.

Отец Александр, который тоже прослезился, кивнул:

– Отец Небесный, – сказал он, – обязательно исполнит твою просьбу, вьюнош, ибо ты заслужил и не такие его милости. Но ты просишь малого, которое на самом деле стоит дорогого, переживая не за себя, а за тех, кому ты дорог. Но будьте готовы к тому, что своих родных вы увидите, когда уже станете почти взрослыми, ибо непредсказуем ваш Путь, изобилующий зигзагами даже для Него.

– Давайте, – сказал Сергей Сергеевич, вставая, – выпьем до дна за тех, кто ждет нас дома и волнуется. У нас у всех, а не только у гавриков Анны Сергеевны, есть родные, о которых мы должны помнить и которых должны любить.

– Не у всех «гавриков» есть родные, которые их ждут, – грустно сказала Ася, – наш детдурдом – это совсем не то место, куда мы с Яной хотели бы вернуться, а его противной директрисе можно пожелать только того, чтобы она лопнула, разлетевшись на тысячу лоскутов, или чтобы ее живьем побрали самые настоящие черти. Не видели мы от нее никогда ничего хорошего, и того же можем пожелать в ответ. Здесь, с Анной Сергеевной, нам хорошо, нас считают такими же, как и другие люди. И одеты-обуты мы всегда не хуже других. К тому же Сергей Сергеевич и Анна Сергеевна дают нам выполнять свои поручения и хвалят, когда мы все делаем хорошо. А там мы будем «эй ты» и «пошла вон», а мама Мити не разрешит ему со мной дружить, потому что я детдомовская…

– Ну, – сказал Серегин, – если, как говорит отец Александр, к моменту возвращения вы оба станете почти взрослыми, то какое отношение к вашей дружбе будет иметь Митина, или чья-то еще мама?

– Вы еще не знаете, – вскинула голову Ася, – как много неприятностей даже взрослым людям могут доставить очень строгие мамы. У меня в детдоме была подруга по имени Дина, мама которой была из бедной семьи, а папа из богатой. Папина мама, ее бабушка, была строгой женщиной и сделала все, чтобы ее сын бросил «эту нищенку» вместе с ребенком. Папа у Динки оказался послушным сыном и развелся с ее мамой, выкинув их обеих из своего дома в том, в чем они были. Потом ее мама умерла, и Динка попала в наш детдурдом.

– Ася, – строго сказал Сергей Сергеевич, – наш Профессор совсем не такой слабонервный сопляк, как папа твоей подруги, а его мама совсем не такая стерва, как его бабушка…

– Да, – кивнул Митя, – моя мама добрая и все понимает, и тебя она тоже обязательно поймет, ты только обязательно поверь. К тому же мы с тобой не собираемся жениться прямо сейчас, а сделаем это только тогда, когда станем взрослыми и совсем самостоятельными. Я выучусь на офицера и буду служить, как Сергей Сергеевич, а ты станешь врачом или учителем. Ведь каждый человек – это то, что он из себя сделал сам, а тот, кто зависит от родителей, не может быть взрослым, и неважно, сколько ему лет. Вот!

– Кстати, Ася, – добавила я, – и ты и Яна теперь должны помнить, что отныне вы не одни. У вас есть не только Митя и Дима, но еще и я, Сергей Сергеевич, Ника, Змей, Док, Бек, Мастер, Бухгалтер, Зоркий глаз… Мы все одна команда.

– Да, Аська и ты, Яна, – подтвердил Змей, – вы можете на нас рассчитывать, мы все – ваша семья, ваши старшие братья. Если вас кто-нибудь посмеет обидеть, то он и трех дней не проживет, это я обещаю.

– Знаешь что, Ася, – пожала я плечами, – у меня есть чувство, что ни ты, ни Яна больше никогда не вернетесь ни в какой детдом. Каждой из вас суждена своя длинная и очень интересная дорога, и каждая на ней получит то, о чем больше всего мечтает. Вы будете там, где никогда не смогут побывать ваши старые знакомые, и сможете получить то, что они не получат ни при каких условиях. Я не знаю пока, как это сможет осуществиться, но я верю своим предчувствиям, а вы в свою очередь поверьте мне.

– Так, – твердо сказала Ника, – в речах присутствующих я что-то слышу маловато исторического оптимизма, а ведь у нас праздник, а не похороны. Маэстро, урежьте марш, и пусть будет весело всем, иначе я выпущу сюда огненных демонов, чтобы они станцевали нам горячее фанданго. И вообще, давайте выпьем за то, чтобы сердца влюбленных объединялись, а мечты осуществлялись.

Мы выпили, потом еще немного поели, пока Антон о чем-то шептался со своими помощницами-лилитками из танцевального кружка. Потом он возгласил: «Танец огня!» и на площадку перед нами выскочили три девушки, волосы которых были заколоты узлом на голове, а сами они одеты в что-то яркое, красно-оранжевое, длинное и приталенное черным поясом. Это напоминало не то испанское платье с расклешенной юбкой, не то что-то типа японского кимоно, а танец и вовсе был невиданным. Потом до меня дошло что это, притопывая по полу босыми пятками и щелкая кастаньетами, бывшие мясные лилитки исполняют что-то свое, очень оригинальное. Танец был настолько зажигателен, что, все, включая повеселевшую Асю, принялись притопывать ногами и прищелкивать пальцами.

Потом программа нашего праздника продолжилась, и могу сказать, что повеселились и угостились мы на славу.

15 августа 1605 год Р.Х., день семьдесят первый, ранее утро. Речь Посполитая, Львовское воеводство, Родовой замок Мнишеков в Ляшках Мурованных.

Серегин Сергей Сергеевич, Великий князь Артанский.

То, что Ежи Мнишек не просто подложил свою дочь под самозваного «царевича», но еще и участвовал в его прошлогоднем походе в Россию, решило все дело. Теперь, когда войско гетмана Жолкевского перешло границу и встало лагерем под Черниговом, войну можно считать объявленной де-факто, и ответные рейды на территорию противника стали делом не только допустимым, но и богоугодным. Сначала у меня была мысль просто тихо скрасть Васькину польскую невесту, чтобы она просто исчезла, и никто бы ничего не понял; но потом подумал: «А какого черта! Там поляки лезут через границу, совсем скоро армия Скопина-Шуйского сойдется с ним в кровавой схватке, а мы тут будем церемониться с Мнишеками, которые все это затеяли, чтобы посадить доченьку на московский престол? Да хрен им во весь рост поперек широкой панской морды!».

Короче, было решено, что акция в Ляшках Мурованных должна быть шумной, кровавой, красочной, и повлечь за собой гарантированную гибель всех их обитателей, за исключением главной героини нашей баллады. Для исполнения этой акции была подготовлена специальная штурмовая команда, которую планировалось высадить во двор замка со штурмоносца Елизаветы Дмитриевны. Она сама уже достаточно оправилась после родов, а заботу над маленьким Сергеем Сергеевичем взяли на себя две сисястые-пресисястые кормилицы-лилитки. Нет, по большей части моя супруга, которую обуял материнский инстинкт, старается сама и кормить, и пеленать, и тетешкать нашего малыша, но наличие под рукой нянек-кормилиц, к которым мой сын привык, позволяет ей отлучаться от малыша вплоть до нескольких суток, хотя это и нежелательно. Но в любом случае штурм-капитан Волконская, как в старые добрые времена, снова стоит в боевом строю.

Первоначально мы планировали использовать для десантирования порталы, но Колдун сказал, что мы и так уже основательно истощили остаточный магический фон этого мира, и не стоит продолжать делать это и дальше в то время как, во-первых, бахчисарайская скважина еще до конца не пробурена, а во-вторых – даже в самом лучшем варианте всей магии, какую сможет дать подселенный в нее Дух Фонтана, едва-едва хватит на текущие нужды нашей столицы в этом мире. Артезианская скважина, даже если у нее хороший дебет, по энергетике ни в коем случае не может сравниться с чем-нибудь вроде днепровских порогов или ниагарского водопада. Маленький такой получается источник – на карманные расходы, способный поддерживать пару стационарных порталов, и минимально комфортный магический фон в Бахчисарае этого мира и окрестностях.

Разумеется, Крым является очень выгодным владением со стратегической точки зрения, как приспособленный к обороне автономный эксклав, но при этом он крайне беден естественными источниками энергии, если не считать возобновляемую составляющую из ветра и солнца. Но для духов ветров, детей Эола, и духов солнечного света Крымская природа чересчур бедна. На такой скудной кормежке эти духи будут обеспечивать только собственное существование, а не повышать уровень магического фона. Дальше, то есть выше, как я понимаю, будет только хуже. Каждый следующий мир будет все беднее и беднее на магию, масштабные манифестации будут все менее доступными, а доступные источники будут скуднеть на глазах.

Быть может, «Неумолимый», подкинутый Небесным Отцом к нам в колоду, и является таким сигналом, чтобы с чисто магического пути развития мы сворачивали на техномагическую или чисто техническую дорогу. В таком случае наилучшим источником чистой энергии могут быть компактные, мощные и экологически чистые масс-конверторы «Неумолимого», но питаться их энергией напрямую могут только духи Первозданного Хаоса – существа сами по себе малоприятные и недружелюбные, которых потребуется держать в узде при помощи специальных средств. В случае, если полученная в конверторе энергия уже трансформирована в электричество, могут помочь Духи Молнии из тех, что посильнее. Но это опасный путь, потому что такие духи могут превратиться в паразитов и начать жрать электричество не только из специально сконструированных кормушек, но и из каждой встречной розетки или линии электропередач.

Или тут есть еще один путь? Ведь для того, чтобы обеспечить тут, наверху, тот самый магический фон, магическая энергия, образовавшаяся в Горниле, которое находится значительно ниже Подвалов, каким-то образом должна оттуда подниматься сюда. Быть может, эти самые магопроводящие каналы возможно расчистить, расширить и наладить транспортировку магической энергии из Горнила напрямую наверх? Вроде бы Колдун когда-то рассказывал, что магическая энергия способна распространяться по порталам, как по энергопроводам. Или это был не Колдун, а Кибела? Не помню. В любом случае, стоит поручить Колдуну как следует обдумать и рассмотреть со всех сторон этот вопрос. Как-никак, среди нас он самый квалифицированный специалист по научной магии.

Итак, вернемся к Марине Мнишек. Таким образом, захват этой персоны можно было рассматривать как еще одну скоротечную операцию, по своей тактике почти ничем, кроме способа высадки вглубь вражеских укреплений, не отличающуюся от захвата турецких укрепленных пунктов на южном берегу Крыма, а с другой стороны, ставящую перед собой совсем иную цель. Марина Мнишек была нужна нам живой, и желательно в неповрежденном состоянии, ее родня – в виде мертвых тушек, а то, что в итоге останется от самого замка, меня волновало мало. Вполне устроят и обугленные развалины. В Крыму все было наоборот. Никакие особо важные персоны меня там не интересовали, а вот сохранность зданий и сооружений стояла на первом месте. Правда, и в тот раз, и сейчас я ставил перед собой и своими людьми задачу минимизации потерь. Но это и естественно, потому что иначе просто стыдно. При наличии эффекта внезапности, огнестрельного оружия и защитных доспехов, соответствующих середине двадцатого века, физической формы бойцовых лилиток, ставящей их на две головы выше любых местных бойцов, а также полученной ими специальной подготовки, даже речи о потерях быть не могло.

Наши роты спецназа, одна из которых и отправлялась на охоту за панночкой, на штурмовую половину были укомплектованы бойцовыми лилитками, вооруженными своими страшными двуручными мечами, во взводах огневой поддержки там служили дикие амазонки, чьим оружием были «супермосины», а на должностях взводных и отделенных командиров состояли их первопризывные сестры. Пока воительницы штурмовой роты, бряцая оружием и доспехами, устраивались в десантном отсеке штурмоносца, мы с Елизаветой Дмитриевной, держась за руки, прошли в кабину управления. Тут все было так же, как и почти год назад, когда мы нашли этот штурмоносец, потерянный в степи мира Подвалов из-за легкомысленных поступков моей любимой, а потом с его помощью выручали Кибелу из очень неприятного положения и вправляли карму тевтонам. Лихие были денечки, когда капитан Серегин еще сам ходил в бой на херра Тойфеля…

Самое последнее место в десантном отсеке заняла полностью экипированная для боя Кобра. После этого люки закрылись и, посвистывая импеллерами, корабль приподнялся в воздухе над зеленой лужайкой прямо под окнами бывшего ханского дворца. Птица потом рассказывала, как ошарашено – каждый на свой лад – дворцовая прислуга читала молитвы, глядя на стремительно взмывающий в предутреннее небо обтекаемый силуэт штурмоносца. Да, Гагарина бы здесь не оценили.

От Бахчисарая до замка Мнишеков в Ляшках Мурованных по полубаллистической* траектории на гиперзвуковой скорости было около десяти минут лету. В самом начале по правому борту хорошо была видна форсирующая Днепр в обратном направлении орда хана Тохтамыша. Доскакали, значит, гонцы-молодцы. Сообщили новоиспеченному хану о том, что творится в Крыму. Правда, следует признать, что, забрав у татар Крым, мы, сами того не желая, сняли угрозу с южного фланга Речи Посполитой, позволив королю Сигизмунду сосредоточить против Руси значительно больше сил, чем было возможно прежде. Но не так уж это и страшно, ибо одновременно угроза была снята и с южных рубежей Русского царства. Теперь Михаил Скопин-Шуйский, как только народ в него поверит, сможет сконцентрировать на главном польском направлении почти все наличное русское войско.

Примечание авторов: * полубаллистическая траектория состоит из короткого разгонного участка, на котором снаряд или ракета по баллистической траектории поднимаются на максимальную высоту, какую позволяет выстрел из артиллерийского орудия или двигатель ракеты, после которого следует длинный пологий планирующий полет к цели, в несколько раз увеличивающий дальность относительно обычного баллистического запуска.

Татарская орда на экранах мелькнула и исчезла, провалившись вниз и назад, небо впереди стало фиолетовым, а потом почти черным, горизонт заметно округлился, после чего, перевалив через вершину траектории, штурмоносец подобно санкам, заскользил вперед и вниз по направлению к нашей цели. Этот суборбитальный полет был первым в моей жизни, и это зрелище вызвало у меня замирание духа и холодок в животе. В гости к херру Тойфелю мы вроде бы летали самым обычным «самолетным» способом. Так это я – человек технической эры, знающий, что такие вещи возможны в принципе – а каково находиться сейчас в кабине было бы лилиткам или амазонкам; ведь им легче поверить в старую добрую магию, чем в суборбитальный полет. Но, по счастью, все бойцовые лилитки и амазонки находились в десантном отсеке, а там, в отличие от пассажирских лайнеров, нет ни иллюминаторов, ни тем более смотровых экранов, а только лампы готовности к десантированию, подчиняться которым мои воительницы уже были обучены.

В этот момент беззвучного и стремительного гиперзвукового полета над землей на высоте нескольких десятков километров я вдруг подумал, что напрасно сделал ставку исключительно на магические способы высадки десанта, и приказал разобрать большую часть десантных шаттлов «Неумолимого» на запчасти. А если в следующем и дальнейшем за ним мирах использование локальных порталов будет затруднено еще больше, чем здесь? Проникнуть в миры, к которым есть открытые каналы, теперь мы можем и при минимальном участии магии. Несколько дней назад навигатор «Неумолимого» Виктория Клара доложила, что работы по реконструкции навигационной системы линкора завершены, и теперь он может не только совершать прыжки в пределах одной мировой плоскости, но и перемещаться между плоскостями вдоль линий наибольшей проницаемости (по-нашему – вдоль межмировых каналов).

Единственное, что необходимо для осуществления межмировой навигации, это присутствие в рубке управления нашей магической «пятерки», а Колдун при этом должен находиться в кресле навигатора, соединенный с системой ментальным интерфейсом. В ближайшее время, как только Клим Сервий доложит о том, что система жизнеобеспечения «Неумолимого» находится в полностью работоспособном состоянии, мы обязательно проведем несколько испытательных полетов – как вдоль, так и поперек мировых плоскостей. В основном поперек, потому что вдоль «Неумолимый» прекрасно умеет летать и без нас.

Хотя мне было бы интересно бегло глянуть на Альфу Центавра, Тау Кита и Летящую Барнарда и, кроме того, мне почему-то не верится, что мировые плоскости распространяются за пределы нашей солнечной системы. Это было бы слишком грандиозно. А может, я и не прав, но для того, чтобы это проверить надо будет ставить особый эксперимент. В чем он будет заключаться, я расскажу позже, потому что сейчас уже некогда – штурмоносец стремительно опускается на замок Мнишеков, тормозя всеми четырьмя антигравитационными импеллерами, а в десантном отсеке горит красная лампа, возвещая готовность номер один к десантированию.

Мы упали на это панское гнездо на рассвете, буквально как летний снег на голову, возвестив о своем прибытии тем оглушительным хлопком, который корабль издал на высоте около километра, пересекая в обратную сторону звуковой барьер. Какой смысл закрывать ворота, поднимать мост и сзывать воинство на стены, если до зубов вооруженный враг обрушивается в самую середину пятиугольного замкового двора, а оборонительные турели штурмоносца с первых же секунд начинают давить малейшее поползновение к вооруженному сопротивлению, да так, что вместе с кирпичной крошкой во все стороны летят кровавые брызги. Но вот десант выброшен, люки снова закрыты, турели замолкают из опасения зацепить своих, а штурмоносец подпрыгивает вверх на пару десятков метров.

Теперь нам с Елизаветой Дмитриевной остается только держать кулаки, во-первых – за наших воительниц, которые зовутся теплым словом «свои», во-вторых – за Маринку Мнишек, которую я обещал Василию Романову живой, здоровой и в здравом уме. А капитан Серегин всегда выполняет свои обещания.

Но штурмовые лилитки и прочие наши воительницы свое дело знают хорошо, поэтому после короткой суеты, которой аккомпанировал частый перестук выстрелов, внизу наступило томительное затишье, когда сопротивление полностью подавлено, все враги мертвы или тяжело ранены. И вот теперь бойцовые лилитки, отходя от лихорадочного ожесточения схватки, по второму кругу обходят двор, нанося там, где это необходимо гуманные удары милосердия. Такие в эти времена уж нравы; и поверженного врага, скорее всего, прирежут, а не будут пытаться вылечить, продлевая его мучения.

Но вот еще одна лилитка выходит во внутренний двор из здания замка, таща на плече безвольно висящее тело молодой панночки в белой ночной рубашке, а следом две амазонки несут страшные трофеи – отрубленные головы ее отца, матери и брата. Правильно, из всех Мнишеков приказ «брать живьем» касался только главной фигурантки, а всех остальных сразу требовалось определить прямо в ад. И есть за что – а то раскатали губу на русские города. Ведь именно из-за алчности и властолюбия этой семейки уже погибли люди, были разрушены города и сожжены села, а русскую землю накрыло мутное облако смутного времени. Король Сигизмунд с иезуитами подключился к процессу создания Смуты уже потом, а началось все именно с этой семейки.

Штурмоносец снова опускается на уровень земли, чтобы забрать десант и последнее, что делает лилитка, которая тащит подружку Самозванца – это срывает с нее ночную рубашку, бросая рваную белую тряпку посреди двора. Нагой она пришла в этот мир при рождении, нагой и уйдет из него прочь.

17 августа 1605 год Р.Х., день семьдесят третий, полдень. Крым, Бахчисарай.

Серегин Сергей Сергеевич, Великий князь Артанский.

Вчера вечером у нас наконец-то случилось давно ожидаемое событие. Буровики добурились до водяной линзы – и в небо над Бахчисараем на несколько десятков метров ударил рассыпающийся водяной пылью и пеной фонтан воды. После чего нам только осталось отправиться в мир Содома, чтобы принять у Духа Фонтана его очередное дитя для подселения в новый Бахчисарайский фонтан. Ради разнообразия это оказался мальчик. Или это такое правило, что водяные духи мужского пола живут в фонтанах, естественных источниках и гейзерах, а женского пола в ручьях, реках, озерах, морях и океанах? Короче, не знаю. Но факт, что, как и в случае с юной Даной, полупрозрачный водяной младенец сам прыгнул в ревущий столб фонтана, окатив нас брызгами с ног до головы. После этого вода в его фонтане по своим свойствам и вкусу очень быстро стала похожей на воду в фонтане его родителя, а сам фонтанирующий источник приобрел благообразную и культурную внешность, похожую на внешность фонтана в заброшенном городе мира Содома.

Повышение общего уровня магического фона почувствовалось далеко не сразу, но как уже говорилось ранее, многого мы от этого фонтана и не ожидали, самое главное, он стал вторым концом для стационарного портала из мира Славян к нам, в мир Смуты, который изрядно облегчил нашу жизнь в смысле мотания туда-сюда и обратно. Например, Маринку Мнишек нам с Колдуном тогда сразу пришлось тащить в заброшенный город мира Содома, чтобы там, рядом с Магическим Фонтаном, погрузить ее в состояние стасиса для более удобного хранения. Теперь, как когда-то Батый, ее чучелко стоит у меня в кабинете, правда, ради стыдливости посетителей, задрапированное скромной хламидкой. Если бы наш Бахчисарайский фонтан работал уже тогда, не пришлось бы таскать девку в такую даль на обработку. Обошлись бы и местным источником.

Кстати, не понимаю, чего Васька Романов в ней нашел. Нос острый и тонкий, торчит вперед как штопор Буратины, щеки впалые, сама тощая, вместо сисек два прыщика, а задницы почитай что и совсем нет. Еще вчера я показал это уже готовое к длительному хранению «сокровище» Василию Романову на предмет опознания может, мои воительницы служанку какую-нибудь приволокли, например, мамкину горничную, а сама Маринка в тот момент была где-то в отъезде, по родственникам, или подружкам. Василий так на это чудо посмотрел, подол хламидки сзади двумя пальчиками приподнял и со вздохом сообщил, что она это, больше некому. Вот и приметная родинка на левой ягодице тоже в наличии. Смотри ж ты, какие подробности, а ведь он точно с ней спал, раз уж помнит все приметные родинки на интимных местах милого тела…

– Нет, – вздохнул бывший Самозванец, – не спал, а всего лишь пытался подвигнуть ее папеньку на более активную жизненную позицию, а то насчет помощи в отвоевании трона тот сперва не мычал и не телился, из-за чего начало экспедиции за шапкой Мономаха довольно сильно затянулось. Если у вас есть сомнения, Сергей Сергеевич, то можно позвать бабок (не тех, которые шуршат, а тех которые шепчут), чтобы те смогли подтвердить, что Маринка как была девкой, так ею и остается.

В ответ я сказал, что бабок звать не надо, ибо мне на моральный облик как боярича Романова, так и шляхтянки Мнишек, на…ть с высокого обрыва. Пусть, мол, сами разбираются, кто у кого был первый, а кто второй. Между прочим, за эту самую активную жизненную позицию дорогие Васины тесть и теща с шурином уже заплатили отрубленными головами, ибо кто раззявит пасть на русские земли, потом будет из этой пасти харкать кровью – и поляки с литвой не исключение. Война с русскими, это такая штука – за вход плата рупь, за выход – голова.

Произнеся эти фразу, я откинул занавеску в стенной нише, а там в ряд стояли три отрубленные и закованные в бессрочный стасис головы: Маринкиного папеньки Ежи, ее же маменьки Ядвиги Тарло, на которую Маринка похожа как две капли воды, и, наконец, младшего братца, пятнадцатилетнего Франциска-Бернарда. Семья Мнишеков, кроме самой несостоявшейся русской царицы, была истреблена под корень, и больше никогда не сможет возродиться. Такова была их цена за поддержку Самозванца и разжигание Смуты.

Василий был в шоке, и поделом. Он ведь еще до конца не понимает, насколько легко отделался, и чем для него могло бы кончиться все это дело, если бы мне не требовалось от него чистосердечное признание в присутствии всего честного народа. Стояла бы точно так же голова на полке и щерила зубы на всех входящих и выходящих. За мной бы не заржавело. Для меня хоть Гришка Отрепьев, хоть Васька Романов – все одного поля ягоды.

Это было вчера, а сегодня ко мне пришла еще одна приятная новость. Причем пришла она не одна, а вместе с несостоявшимся царем Василием Шуйским, которого сотрудничающие с моей контрразведкой и церковной Инквизицией сотрудники Разбойного приказа взяли в доме одного из его клиентов*.

Примечание авторов: * в данном случае под клиентом имеется в виду человек, находившийся по отношению к Василию Шуйскому в вассально-подчиненном положении.

К моему удивлению, это оказался плюгавенький мужичонка маленького росточка. Даже его пегая борода была редкой и растрепанной, а в глазах застыл несмываемый страх. И эта фря, ничуть не похожая на обычного боярина, важного, как петух на птичьем дворе, крутила-мутила страну, вызвала Смуту и тяжелейшую войну, стала причиной смерти множества людей и завалила все, за что бы она ни бралась. У меня вдруг сразу пропало желание выдавать этого персонажа Михаилу Скопину-Шуйскому для открытого суда. Таких ядовитых сколопендр не судят, а давят каблуком, пока они никого не укусили. Тако же поступим и мы, тем более что люди, которые брали этого обормота под микитки, полностью уверены, что арестовывали известного душегуба по кличке Васька-душитель, и на все крики Шуйского, что он, мол, князь и боярин, отвечали глумливым голосом, что всем известно, что боярин Шуйский был в клочья разорван озверевшей толпой. Так что следствие над этим персонажем будет тайным, а суд ему и вовсе не нужен, ибо голодные тираннозавры давно заждались обещанного им бесплатного угощения.

24 августа 1605 год Р.Х., день восьмидесятый, полдень. Россия, Брянск.

Ася, она же Асель Субботина, она же «Матильда».

Вот, теперь мы чаще не ходим куда надо через порталы, а летаем куда нам надо, на штурмоносце вместе с Елизаветой Дмитриевной, как на самолете. Она говорит, что это так мы привыкаем действовать в тех мирах, где магии может не быть вообще. Фонтан у нас в этом мире получился маломощный, и тот магический фон, который он выдает, надо беречь и не расходовать понапрасну. Кстати, штурмоносец у нас маленький, и за один раз может перевезти не больше ста человек, а если с лошадьми – так и вообще только двадцать, поэтому о переброске крупных сил теперь можно забыть. Правда, Сергей Сергеевич сказал, что скоро Клим Сервий и его роботы починят один большой транспортный шаттл с «Неумолимого», на котором можно будет, когда потребуется, разом перевезти целый конный полк.

Да-да, в эту бандуру размером с небольшой пароход влезает целый уланский полк с походными, вьючными и боевыми лошадьми, а управлять ею будут проходящие сейчас обучение специально отобранные девчонки-лилитки из бывших мясных, которые только чуть-чуть старше нас с Янкой. Лет по четырнадцать-пятнадцать, не больше. Соплячки же, а туда же – будущие летуньи. Хотя что это я злоблюсь? Девки носа не задирают, ведут себя уважительно, разговаривают вежливо… Наверное, все из-за того, что на этих цац с фигурами повышенной эстетической привлекательности, начал все больше и больше заглядываться мой Митя – да так, что это переходит все нормы приличия. Иногда мне просто хочется завязать ему глаза, хотя я все равно знаю, что Митя любит меня и только меня, а на ЭТИХ он всего лишь смотрит.

Ничего, я тоже обязательно пройду тестирование и буду учиться летать у Секста Корвина и Септима Цигнуса. Они прикольные, как и все псевдоличности на «Неумолимом». С одной стороны, они есть, потому что мыслят, а с другой стороны, их нет, они фикция, информационный пар и туман, а все, что мы видим – это всего лишь голограмма, которую можно видеть, но нельзя пощупать. В любом случае, я тоже ничуть не хуже этих остроухих могу научиться водить шаттл, а может, и не только шаттл – например, бомбардировщик или даже истребитель; и вот тогда Митька поймет, что именно я самая лучшая девушка, а не эти смазливые цацы.

Короче, прилетели мы в Брянск с Сергеем Сергеичем встречать подходящее к городу русское войско Михаила Скопина-Шуйского. Да какой это город! Тьфу! Небольшая деревянная крепость на холме, а вокруг нее большая неогороженная деревня, которую в эти времена называют посадом. Большая часть домов в посаде была брошена еще год назад, когда жителей выгнали солдаты Бориса Годунова, и теперь эти дома без присмотра постепенно ветшают. В крепости вместо гарнизона, который разбежался еще весной, после свержения Федора Годунова, все лето сидел пришедший вместе с Лжедмитрием донской атаман Кузьма Щепка под командой которого было с полсотни кое-как вооруженных обормотов. Сергей Сергеевич сказал, что занимались они здесь тем, что собирали дань для Самозванца, то есть понемногу грабили местное население в соседних деревнях.

Поэтому никто из жителей после ухода царских войск не захотел снова поселяться в посаде. Тут, говорят, ужас что творилось. Местный народ убивали, грабили, насиловали. Причем царские войска, которые были тут до бандитов, тоже были не лучше, и занимались тем же самым грабежом и насилиями. Но Сергей Сергеевич – он не такой, и грабителей не одобряет, причем не одобряет настолько, что прилетевшая перед нами первым рейсом на рассвете штурмовая рота высадилась прямо в середину крепости и навела там хорошего шороха, застав банду врасплох. Несколько экземпляров, включая самого Кузьму Щепку, взяли живьем, а всех остальных перебили при оказании сопротивления. Кузьма и его подельники тоже ненадолго пережили своих приятелей, потому что Сергей Сергеевич, как только прилетел, сразу приказал всех, за исключением атамана, вздернуть на первой попавшейся осине. Уж больно интересных вещей порассказали ему местные девки, из которых этот Щепка набрал себе целый гарем. Прямо так пали в ноги, в пыль и грязь и начали рассказывать, как их мучили и насиловали, как привязывали веревками и пороли плетью, а потом снова насиловали. Аж заслушаться можно, как они расписывали в цветах и красках как их мучили, мучили, чуть насмерть не замучили.

Сергей Сергеевич выслушал это и приказал унасекомить Щепку, оставим способ этого унасекомливания на усмотрение потерпевших. И что тут началось – крик, вопли, и выдирание волос. Ну, это и понятно. Насильник один, а пострадавших от него много, и каждая предлагает свой способ казни. Сергей Сергеевич послушал этот бабий базар, посмотрел на беснующихся и распаленных девок, готовых повыцарапывать друг дружке зенки и со вздохом сказал, что демократии в России не было и никогда не будет. После этого он своей властью повелел присовокупить этого атамана к его болтающимся на осине приятелям.

Но на этом все еще далеко не закончилось, потому что потерпевшие от насилия снова повалились Сергею Сергеевичу в ноги, заявив, что после такого позора в родных деревнях их больше никто не ждет и родные их не примут, поэтому можно, хоть тушкой, хоть чучелком, но отправиться в волшебную страну молочных рек в кисельных берегах, по которую им порассказали наши девицы-воительницы, а иначе им только в речку топиться с камнем на шее. Сергей Сергеевич снова послушал, после чего плюнул и махнул рукой, приказав отправить этих девок в Крым с обратным рейсом. Авось пригодится воды напиться, ибо добро надо делать не только когда хочется, но и всегда, когда придется.

А пару часов спустя мы встречали передовые отряды доблестного русского воинства, к которым еще неделю назад были переброшены наши конные подкрепления. Сергей Сергеевич сказал, что тот транспортный портал был последним, после которого наш Димка сказал, что магии в этом мире наступает полный трындец. Мол, вычерпали все, и теперь уже видно донышко. Но Бог с ней, с этой магией, обойдемся без нее, тем более у меня в ней все равно ничего не получается. Теперь у нас есть «Неумолимый» а, значит, мы все равно будем самые крутые. Если у меня не получилось стать колдуньей, попробую выучиться на пилота космического истребителя. По-моему, это еще круче.

Тогда же и там же. Серегин Сергей Сергеевич, Великий князь Артанский.

За три недели похода русское войско, которое вел на поляков Михаил Скопин-Шуйский, преобразилось до неузнаваемости. Составлявшая его основу посошная рать, крестьянское ополчение, уже к концу царствования Ивана Грозного выполнявшая только хозяйственные и обозные функции, исчезла неведомо куда, а вместо ее неуправляемых разномастных толп в походной колонне возникли ровные, будто вычерченные по угольнику коробки спитцеров и стрелков, обряженных в нашу старую экипировку тевтонского производства. Переобмундировались даже московские стрельцы, убравшие свои щегольские красные кафтаны на обозные телеги. Но тут, как я понимаю, в первую очередь сыграли хозяйственные соображения. Стрелецкая обмундировка, вся без исключения, покупалась служивыми за свои собственные деньги, и трепать ее зазря было не след, в то же время невзрачную, но крепкую и удобную форму и защитную экипировку цвета чуть пожухлой травы князь Артанский давал со своего широкого барского плеча, и этим надо было пользоваться.

Поместная конница, наоборот, местами отказывалась менять тегилеи на уланскую экипировку исключительно из дворянской гордости – что, мол, только холопей, князь Артанский снаряжает за свой счет, а они люди не просто вольные, но еще и записанные в Бархатную книгу. В силу этого подразделения поместной конницы вперемешку с уланской экипировкой цвета хаки, которую приняли в основном боевые холопи, пестрили стеганными тегилеями, ламиллярными панцирями и даже дедовскими кольчугами у тех, кто сумел сохранить подобные раритеты. Ничего, ветер войны повыдует из дворянских голов разную дурь (у некоторых вместе с мозгами), а сейчас это неважно. Видно, что усилиями моих тевтонских инструкторов основной пехотный костяк русского войска сколочен и готов к сражениям, а функции пока недостаточно сформированной кавалерии на первом этапе войны могут выполнять мои уланши.

Сейчас для русского войска главное нанести полякам первое поражение, истребив козацкие банды и расколошматив ударное ядро кварцаного войска, состоящее из польских гусарских рот, после чего вынудить гетмана Жолкевского отступить за линию границы. Затем Земской Собор, уважая волю отрекшегося царя Федора, с чистой совестью провозгласит Михаила Скопина-Шуйского русским царем, тот женится на Ксении (а то девка уже вся извелась), и повенчается вместе с молодой женой на царство, объединяя две династии. Серьезная война с Польшей начнется на следующий год, или даже чуть раньше, зимой, но только в том случае если король Станислав сумеет завершить войну в Прибалтике со Швецией, высвободив для действий против России основные силы Великого Княжества Литовского. Впрочем, шведы в любом случае уже выдохлись, и даже если они не выйдут из войны, на прибалтийском направлении в дальнейшем для Речи Посполитой будут идти не более чем бои местного значения. А нам пока будет дано время переосмыслить свою тактику и стратегию с учетом того, что при дальнейшем продвижении на верхние уровни магический фон будет становиться все беднее и беднее. Все возможности для этого нам даны, требуется только найти им правильное применение.

Content

Юлия Маркова, Александр Михайловский
Спасение царя Федора

Часть 25

Часть 26

Часть 27

Часть 28