Эдгар Райс Берроуз

Джон Картер с Марса. Книга 1

Принцесса Марса

Предисловие

Представляя вам необычную рукопись капитана Картера, я позволю себе предпослать ей несколько слов, посвященных этой замечательной личности.

Мое первое воспоминание о капитане Картере относится к немногим месяцам, проведенным им в доме моего отца в Виргинии, перед началом гражданской войны. Я был тогда пятилетним ребенком, но хорошо помню высокого, смуглого, безбородого человека атлетического сложения, которого я звал дядей Джоном.

Он всегда был спокоен и приветлив. С детьми он играл с тем же добродушным весельем, с каким принимал участие в развлечениях взрослых мужчин и дам. Он мог целыми часами сидеть с моей старой бабушкой, занимая ее рассказами о своих необыкновенных похождениях во всех частях света.

Мы все его любили, а наши слуги просто поклонялись ему.

Он был воплощением мужской красоты. Рост его достигал шести футов и двух дюймов, плечи его были широки, бедра узки. У него была осанка тренированного спортсмена. Черты лица чрезвычайно правильны и резко очерчены. Его коротко подстриженные волосы были черными, стальные глаза полны огня и решительности, в них отражался его сильный и прямой характер.

Манеры его были прекрасны, и он отличался изяществом, типичным для южных джентльменов высокого происхождения.

Его умение ездить верхом было настоящим чудом и вызывало восторг даже в этой стране великолепных наездников. Я часто слышал, как мой отец предостерегал его от неудержимой отваги, но он в ответ только смеялся, говоря, что не родилась еще та лошадь, со спины которой он упадет и разобьется.

Когда война началась, он покинул нас, и в течение пятнадцати или шестнадцати лет я его не видел. Он вернулся внезапно, и я с удивлением заметил, что он почти не постарел и не изменился ни в каком отношении. В обществе он был таким же веселым, жизнерадостным товарищем, каким мы его знали раньше, но когда он оставался наедине с собой, я видел, как он часами сидел, устремив взгляд в пространство; лицо его выражало тоску и безграничное горе. Он просиживал ночи напролет, устремив взор в небеса. Лишь несколько лет спустя я узнал причину подобного поведения.

Он рассказал нам, что после войны он занимался изысканиями и разработкой копей в Аризоне. Что он проделал это с успехом, было видно по колоссальному состоянию, которое он имел. О подробностях своей жизни за этот промежуток времени он говорил очень сдержанно, вернее, совсем не желал говорить.

Он прожил с нами приблизительно год и отправился потом в Нью-Йорк; там он приобрел небольшой клочок земли на Гудзоне, где я навещал его раз в год во время моих посещений нью-йоркского рынка – мой отец и я в это время имели целый ряд небольших магазинов в Виргинии. Капитан Картер владел маленьким, но красивым коттеджем, расположенным на возвышенности, с прекрасным видом на реку. Во время одного из моих посещений я заметил, что он был очень занят писанием, как я теперь полагаю, этой самой рукописи.

Тогда же он сказал мне, что в случае какого-нибудь с ним несчастья, он хотел бы, чтоб я распорядился его имуществом; он дал мне ключ от несгораемого шкафа в его кабинете, где я найду завещание и некоторые указания, которыми он просил меня руководствоваться с абсолютной точностью.

Отправляясь спать, я видел из своего окна, как он стоял, освещенный лунным светом, на небольшом холме с простертыми к небу руками. Мне показалось, что он молился, хотя я никогда не считал его религиозным.

Несколько месяцев спустя, когда я вернулся после моего последнего визита, первого марта 1886 г. я получил телеграмму с просьбой немедленно приехать к нему. Хотя он хорошо относился ко всем членам нашей семьи, я всегда был его истинным любимцем; немудрено, что я поспешил исполнить его просьбу.

Утром 4-го марта я прибыл на маленькую станцию, расположенную на расстоянии одной мили от его поместья. Когда я попросил лакея отвезти меня к капитану Картеру, он сообщил мне печальную весть, что сегодня сторож соседнего имения ранним утром нашел капитана мертвым.

По разным причинам эта весть не очень поразила меня, но я поспешил в его поместье, чтобы позаботиться о его теле и делах.

В его маленьком кабинете я увидел сторожа, полицию и нескольких незнакомых мне горожан. Сторож подробно рассказывал, как он нашел тело, которое еще не успело остыть. Капитан лежал на снегу, с руками, вытянутыми над головой. Лежал он на краю берега. Когда сторож показал это место, меня озарила мысль, что это то самое место, где я видел его ночью с простертыми с мольбой к небу руками.

На теле не было следов насилия и, с помощью местного врача, следователь быстро выдал удостоверение, что смерть последовала от разрыва сердца. Оставшись один в кабинете, я открыл несгораемый шкаф и извлек содержимое того ящика, в котором должен был найти инструкции. Они были несколько странные, но я постарался выполнить их как можно добросовестнее во всех подробностях.

Он просил, чтобы я перевез, не бальзамируя, его тело в Виргинию и положил его в открытом гробу в склеп, который он сам выстроил и который, как я узнал позже, был снабжен хорошей вентиляцией. Согласно его распоряжению, я должен был сам проследить, чтоб все было сделано так, как он хотел, и сохранено в тайне, если это будет нужно.

Своим состоянием он распорядился так, что в течение двадцати лет я буду получать весь доход с поместья, а потом оно все перейдет ко мне. Дальнейшие распоряжения касались этой рукописи, которую я не должен был распечатывать и читать одиннадцать лет. Я имел право огласить ее содержание только через двадцать один год после его смерти.

Гробница, в которой лежало его тело, имела ту особенность, что ее массивная дверь запиралась только одним огромным позолоченным пружинным замком, который отпирался только изнутри.

Искренне преданный

Эдгар Берроуз.

1. В горах Аризоны

Мне очень много лет; сколько – я сам не знаю. Быть может, сто, быть может, больше. Точно ответить не могу, так как я никогда не старился, подобно другим людям, и детство тоже не удержалось в моей памяти. Насколько я припоминаю, я всегда был мужчиной в возрасте около тридцати лет. Вид у меня теперь точно такой же, как сорок лет назад, и все же я чувствую, что вечно жить не буду, что в один «прекрасный» день умру реальной смертью, после которой нет воскрешения. Я не знаю, почему боюсь смерти, ведь я умирал дважды – и все еще жив. И все-таки я ощущаю перед ней такой же ужас, как и вы, которые не умирали ни разу, и мне думается, что именно этот страх смерти внушает мне такое твердое убеждение в моей смерти.

И вот, в силу убеждения, я решил написать повесть об интереснейших моментах своей жизни и смерти.

Объяснить эти сверхъестественные события я не могу; я могу лишь изложить простыми словами обыкновенного искателя приключений хронику странных происшествий, случившихся со мной за десять лет, в продолжение которых мое мертвое тело лежало не найденным в одной из пещер Аризоны.

Я никогда еще не рассказывал этой истории, и ни один смертный не увидит эту рукопись, пока я не отойду в вечность. Я знаю, что средний человеческий ум не верит тому, чего он не в состоянии постигнуть и потому нисколько не буду поражен, если общество, ученый мир и пресса осмеют меня, и я прослыву лжецом, а между тем, я сообщу здесь лишь весьма простые истины, которые когда-нибудь будут санкционированы наукой. Может быть, сведения, добытые мною на Марсе, и все данные, которые я впишу в эту хронику, будут способствовать тому, что человечество скоро узнает тайну родственной нам планеты, тайну, которая, впрочем, для меня уже давно раскрыта.

Мое имя – Джон Картер, но я более известен как капитан Картер из Виргинии. По окончании гражданской войны я оказался обладателем нескольких сот тысяч долларов (к сожалению, конфедеративных) и чином капитана кавалерийского эскадрона уже несуществующей армии, слугой государства, исчезнувшего вместе с надеждой юга. Итак, без службы, без родины, совершенно разоренный, обладая единственным средством к существованию – готовностью к борьбе – я решил направиться на юго-запад и попытаться там восстановить свое состояние в поисках золота.

В этих поисках я провел около года в обществе другого конфедеративного офицера, капитана Джемса К. Поуэля из Ричмонда. Нам чрезвычайно повезло, – в конце зимы 1865 г., после целого ряда неудач, мы нашли богатейшую золотоносную кварцевую жилу, которой не могли представить себе даже в самых дерзновенных мечтах. Поуэль, горный инженер по образованию, установил, что за три месяца мы нашли золота на сумму свыше миллиона долларов.

Так как наша экипировка была крайне примитивна, мы решили, что один из нас должен вернуться в цивилизованный мир, чтобы закупить необходимые машины и нанять достаточное количество людей для разработки копи.

Так как Поуэль хорошо знал местность, а также был отлично осведомлен в вопросах горного дела, то мы решили, что экспедицию эту должен совершить он. Я же должен был оставаться на страже нашей жилы и оберегать ее от захвата каким-нибудь странствующим искателем.

3-го марта 1866 г. мы навьючили двух осликов багажом Поуэля и распрощались. Он сел на лошадь и стал спускаться по горному хребту в долину, через которую лежал его путь.

Утро, в день отъезда Поуэля, было, как обычно в Аризоне, ясное. Я следил взором за ним и его маленькими вьючными животными, спускавшимися с откоса горы вниз к долине. Все утро они мелькали перед моими глазами, то отступая немного назад и вверх, то появляясь на ровном плоскогорье. В последний раз я видел Поуэля около трех часов пополудни, когда он вступил в тень горной цепи, видневшейся по ту сторону долины.

Спустя полчаса я случайно бросил взгляд в сторону долины и был чрезвычайно изумлен при виде трех маленьких точек, черневших в том месте, где я видел в последний раз своего друга и двух его осликов. Я не склонен к излишней мнительности, но чем больше я старался убедить себя, что с Поуэлем все обстоит благополучно, и что точки, которые я видел двигающимися по его следам, были антилопы или дикие лошади, тем не менее мне это не удавалось.

С тех пор, как мы вступили на эту территорию, мы не встретили ни одного враждебного индейца, и потому беззаботность наша дошла до крайнего предела. Мы высмеивали все слышанное нами об этих хищных мародерах, якобы шнырявших по горным тропам, где они жадно выслеживали добычу. По рассказам, они подвергали жесточайшим мучениям всякого белого, попавшего в их беспощадные когти.

Я знал, что Поуэль прекрасно вооружен и, кроме того, обладает большим опытом в схватке с индейцами; но я жил в течение ряда лет на севере, где мне неоднократно приходилось сталкиваться с сиу, и мне было ясно, что шансы его против шайки хитрых апачей весьма слабы. В конце концов, состояние неизвестности стало для меня нестерпимым; вооружившись двумя револьверами Кольта и карабином, я вскочил на верховую лошадь и направился по следам Поуэля.

Как только я въехал на более или менее ровную дорогу, я пустил свою лошадь галопом и, таким образом, продолжал свой путь, поскольку это представлялось возможным до самых сумерек. Было уже почти темно, когда я вдруг заметил какие-то следы, присоединившиеся к следам Поуэля. Это были следы трех неподкованных жеребцов, и видно было, что они мчались галопом.

Я спешно продолжал свой путь, пока не наступила полная темнота, вынудившая меня дожидаться восхода Луны. В ожидании мне оставалось только углубиться в размышления о целесообразности моей погони. Возможно, что я сам, подобно нервной женщине, придумал несуществующие опасности, и что при встрече с Поуэлем все мои опасения разрешатся громким смехом. Однако я не был склонен к чувствительности, а чувство долга, к чему бы оно ни вело, было для меня своего рода фетишем на протяжении всей моей жизни, возможно, именно этому принципу я обязан всеми почестями, которыми удостоили меня три республики, а равно и орденами, и дружеским расположением, которым одарил меня старый могущественный император, а также и некоторые другие, менее именитые властители, на службе которых я состоял.

Около девяти часов Луна светила уже достаточно ярко, и я мог продолжать свой путь; без особого труда я довольно быстро продвигался вперед по тропинке, местами пуская коня легкой рысью. Около полуночи я добрался до водоема, у которого, как я знал, Поуэль предполагал сделать привал. Я выехал на это место совершенно неожиданно для себя и нашел его совершенно пустынным, без малейших признаков недавнего пребывания здесь человека.

Я заметил, что следы преследующих всадников, – а в том, что это были преследователи, я был теперь совершенно убежден, – шли все время за следами Поуэля, лишь с коротким перерывом на остановку у водоема, и все время скорость их движения оставалась равной скорости движения Поуэля.

Теперь я знал совершенно определенно, – что преследователи были апачи, и что они намеревались захватить Поуэля живым, чтобы насладиться его мучениями. Поэтому, несмотря на опасность дороги, я галопом погнал коня в надежде догнать краснокожих варваров раньше, чем они настигнут моего друга.

Дальнейшие мои размышления были прерваны отзвуком выстрелов, раздавшихся далеко впереди меня. Я понял, что в данный момент Поуэль нуждается во мне больше, чем когда-либо, и я немедленно пустил лошадь бешеным карьером вверх по узкой горной тропе.

Я проскакал целую милю или даже больше, не слыша ни одного звука. Внезапно тропинка оборвалась и перешла в небольшое открытое плоскогорье, вблизи которого возвышалась вершина горы. Чтобы выбраться на это плоскогорье, мне пришлось проехать через узкий проход, у конца которого я остановился, как вкопанный, так как зрелище, представившееся теперь моим глазам, наполнило мою душу изумлением и ужасом.

Небольшая полоска равнины сплошь белела индейскими шатрами. Посредине лагеря с полтысячи краснокожих воинов сгрудились вокруг какого-то предмета. Внимание их было приковано к нему настолько, что они не заметили моего приближения, и я мог бы с легкостью повернуть назад под темные своды ущелья и, таким образом, ускользнуть от них. Однако то обстоятельство, что мысль эта возникла у меня лишь на другой день, лишает меня права на звание героя, которым, в противном случае, повествование об этом эпизоде могло бы меня наградить.

Не думаю, что я был создан из материала, из которых делаются герои, так как из всех тех многочисленных случаев, когда свершаемые мною поступки ставили меня лицом к лицу со смертью, я не могу припомнить ни одного, когда возможность иного образа действия, нежели предпринятый мною, открылся бы мне ранее, чем через много часов. Разум мой, по-видимому, устроен таким образом, что я подсознательно следую велению чувства долга, не прибегая к утомительным мозговым процессам. Во всяком случае, я никогда не сожалел, что трусость не является принадлежностью моей натуры.

В эту минуту я, конечно, понял, что центром всеобщего внимания был не кто иной, как Поуэль. Что последовало раньше – мысль или поступок – не знаю, но через мгновение я выхватил из-за пояса свой револьвер и стал быстро посылать выстрел за выстрелом в самую гущу краснокожей толпы, издавая в то же время дикие крики изо всей силы своих легких. В моем положении я вряд ли мог придумать что-нибудь лучшее, так как ошеломленные неожиданностью краснокожие, в полной уверенности, что их настиг целый отряд регулярной армии, бросились врассыпную за своими луками, стрелами и карабинами.

Зрелище, представившееся теперь моим глазам, заставило застыть кровь в моих жилах. Под яркими лучами аризонской луны лежал Поуэль; тело его было покрыто густой щетиной вражеских стрел. В том, что он уже был мертв, не могло быть ни малейшего сомнения, и все же я постарался спасти его тело от поругания, как если бы дело шло о спасении его жизни.

Подъехав к нему вплотную, я нагнулся и, ухватившись за его патронный пояс, взвалил тело на холку моей лошади. Взгляд, брошенный мною назад, убедил меня, что возвращение более рискованно, нежели продолжение пути вперед через плоскогорье. Пришпорив моего измученного скакуна, я помчался к ущелью, видневшемуся вдали по ту сторону равнины.

Тем временем индейцы успели сообразить, что я один, и мне вслед полетели проклятья, сопровождаемые стрелами и карабинными пулями. То обстоятельство, что при лунном свете может попасть в цель, пожалуй, только проклятье, учитывая их крайне неуравновешенное душевное состояние, а также быстрый бег моего коня – все это спасло меня от метательных снарядов врага, и я получил возможность добраться под прикрытие ближайших возвышенностей прежде, чем дикари успели организовать настоящую погоню.

Конь мой продвигался вперед без поводьев, так как я знал, что он найдет верный путь скорее, нежели я. Но на этот раз он ошибся и пошел по тропе, ведущей к вершине горной цепи, а не к ущелью, через которое я надеялся выбраться в долину и таким образом спастись от погони. Возможно, однако, что именно этой ошибке я обязан жизнью и теми замечательными приключениями, которые произошли со мной в течение последующих десяти лет.

Первая мысль о том, что я на верном пути, мелькнула у меня, когда вопли преследуемых стали доноситься до меня слева и притом стали менее внятными.

Я понял, что они направились по левую сторону зубчатой скалистой возвышенности, окаймляющей плоскогорье, в то время как мой конь вынес меня и тело Поуэля по правую ее сторону.

Я очутился на небольшом ровном выступе скалы, с которого можно было разглядеть тропинку внизу, и увидел, как кучка преследовавших меня дикарей исчезла за вершиной соседней горы.

Мне было ясно, что индейцы скоро обнаружат свою ошибку, и тогда погоня будет возобновлена по верному направлению, стоит им только напасть на мои следы.

Я успел проехать лишь очень небольшое расстояние, как вдруг перед моими глазами вырос большой скалистый утес. Тропинка, по которой я ехал, была ровная, довольно широкая и вела вверх именно в этом направлении. По правую руку от меня возвышалась скала, вышиной в несколько сот футов, а по левую сторону оказался такой же крутой, почти отвесный спуск, ведущий на дно скалистого оврага.

Я не проехал и ста ярдов, как резкий поворот вправо вывел меня к отверстию большой пещеры. Отверстие было четыре фута в вышину и от трех до четырех футов в ширину. Тропинка кончалась у самой пещеры.

Утро уже наступило, и, как всегда в Аризоне, все внезапно озарилось ярким дневным светом.

Сойдя с лошади, я положил тело Поуэля на землю. Самый тщательный его осмотр не обнаружил ни малейших признаков жизни. Я вливал воду из своей фляги в его мертвые губы, смачивал его лицо водой, тер руки, словом, провозился с ним около часа, будучи в то же время совершенно уверенным в его смерти.

Я очень любил Поуэля. Он был настоящим мужчиной, джентльменом и хорошим верным товарищем. С чувством глубокой скорби я прекратил свои тщетные попытки оживить его.

Оставив тело Поуэля там, где оно лежало, на самом краю площадки, я вполз внутрь пещеры для рекогносцировки. Здесь я нашел большое помещение, примерно в сто футов в диаметре и в тридцать или сорок футов в вышину. Ровный, хорошо утоптанный пол и многие другие внешние признаки свидетельствовали о том, что когда-то, в отдаленные времена, пещера эта была обитаемой. Задний план ее был настолько скрыт в густой тени, что я не мог разобрать, имеются ли там еще выходы в другие помещения или нет.

Продолжая свой осмотр, я начал ощущать приятную сонливость, охватившую мое существо, что я приписал своей усталости от длительной и напряженной верховой езды, а также реакции после возбуждения борьбы и погони.

Я чувствовал себя в новом помещении в относительной безопасности, так как видел, что один человек может защитить тропинку, ведущую в пещеру, против целой армии.

Охватившая меня полудремота вскоре стала так сильна, что я с трудом противостоял властному желанию броситься на землю и заснуть. Я сознавал, что это совершенно недопустимо, так как это означало бы верную смерть от рук моих краснокожих «друзей», которые могли нагрянуть ко мне каждую минуту. Сделав над собой усилие, я направился к выходу из пещеры, но сильное головокружение отбросило меня к боковой стене, и я навзничь упал на землю.

2. Избавление от смерти

Блаженное ощущение охватило меня, мускулы мои ослабели, и я был уже близок к тому, чтобы уступить желанию заснуть, как вдруг до моего слуха донесся звук приближающегося лошадиного топота. Я сделал попытку вскочить на ноги, но, к величайшему своему ужасу, обнаружил, что мускулы мои отказываются повиноваться моей воле. Я был в полном сознании, но не мог пошевелить ни одним мускулом, как бы превратившись в камень. И в этот самый момент я впервые заметил, что пещеру наполняет какой-то прозрачный туман, заметный лишь у самого выхода, озаренного дневным светом. Из всего этого я заключил, что подвергся действию какого-то ядовитого газа, но не мог понять, почему я сохранил мыслительные способности, в то же время будучи не в состоянии сделать ни одного движения. Я лежал лицом к выходу из пещеры, откуда мне была видна узкая полоска тропы, проходившая между пещерой и поворотом утеса, который огибала эта тропа. Звук приближающегося лошадиного топота прекратился, и я понял, что индейцы осторожно подкрадываются ко мне вдоль выступа, ведущего к моей страшной могиле. Я припоминаю, что надеялся, на то, что они быстро покончат со мной, так как меня не особенно радовало предвкушение тех многочисленных пыток, которым они меня подвергнут, если дадут волю своей фантазии.

Ждать пришлось недолго. Легкий шорох известил меня, что враг рядом. Из-за гребня скалы показалась ярко раскрашенная физиономия в военном головном уборе, и злобные глаза впились в меня. Я был уверен, что, несмотря на царивший в пещере полумрак, он прекрасно видел меня, так как лучи утреннего солнца падали прямо на меня через входное отверстие.

Однако вместо того чтобы приблизиться, краснокожий стоял неподвижно, с вытаращенными глазами и открытым ртом. Затем показалась еще одна дикая физиономия, потом третья, четвертая и пятая, причем каждый перегибался через плечо своего соседа, так как выступ скалы был слишком крут, чтобы обойти его кругом.

Каждая физиономия являла собой воплощение страха и ужаса, но причина их испуга была мне так же непонятна, как и десять лет спустя. Что кроме смотревших находились еще люди, можно было заключить из того, что вожди шепотом передавали что-то стоящим за ними.

Внезапно из глубины пещеры, откуда-то позади меня, раздался слабый, но внятный стон. Как только он достиг слуха индейцев, они повернулись и – бросились бежать, охваченные паникой. Их стремление ускользнуть от невидимой опасности, находившейся позади меня, было настолько велико, что один из них был сброшен с утеса вниз головой на острые камни ущелья. В течение нескольких мгновений в воздухе раздавались их дикие крики, затем все стихло.

Звук, испугавший моих врагов, больше не повторялся, но и одного раза было достаточно для того, чтобы заставить меня углубиться в размышления о неизвестном чудовище, скрывавшемся во мраке за моей спиной. Страх – относительное понятие. Поэтому я могу измерить мои ощущения только путем сравнения их с тем, что было испытано мною в других опасных положениях, имевших место в моей жизни до и после этого дня. Я могу без зазрения совести сказать, что если ощущения, испытанные мною в течение последующих нескольких минут, были страхом – да поможет господь бог трусу, так как трусость, несомненно, является его собственной карой.

Быть в состоянии парализованности, спиной к ужасной и неизвестной опасности, один звук которой обратил в паническое бегство бесстрашных апачей – кажется мне апогеем ужасных положений даже для человека, испытанного в борьбе за свою жизнь.

Несколько раз мне казалось, что я слышу позади себя слабые звуки, как будто кто-то осторожно двигается. Но это скоро прекратилось, и я был предоставлен спокойным размышлениям о своем положении. Я мог лишь смутно догадываться о причине моего паралича, и единственная моя надежда была на то, что он прекратится так же внезапно, как и начался.

К концу дня мой конь, стоявший до сих пор непривязанным у входа в пещеру, повернулся и стал медленно спускаться вниз по тропинке, очевидно, в поисках пищи и воды. И вот я остался один с таинственным существом позади себя и с мертвым телом моего друга, лежавшим там, куда я положил его на рассвете.

С этой минуты до полуночи вокруг меня царила тишина – тишина смерти. И вдруг ужасный стон вновь достиг моего содрогнувшегося слуха, и вновь из густого мрака пещеры, позади меня, послышался звук от движения какого-то существа и как бы слабое шуршание сухих листьев. Это потрясение оказалось чрезмерным для моих напряженных нервов, и сверхчеловеческим усилием воли я сделал попытку порвать свои ужасные оковы. Это было усилие разума, воли, нервов, но – увы, не мускулов, так как я не мог пошевельнуть даже мизинцем.

Затем я ощутил сильный внутренний толчок, мгновенную тошноту, услышал треск как бы ломающегося стального прута, и почувствовал себя прислоненным к стене пещеры, лицом к лицу со своим неизвестным врагом.

В эту минуту лунный свет озарил внутренность пещеры, и… прямо перед собой я увидел свое собственное тело, распростертое в той же позе, в какой оно пролежало все эти часы: с широко открытыми глазами, устремленными к входу в пещеру, с безжизненно раскинутыми руками. Охваченный полнейшей растерянностью, я переводил взгляд со своей недвижимой земной оболочки, лежавшей на полу, на себя, стоящего у стены. На земле я лежал одетый, и в то же время стоял у стены совершенно нагой, как в час своего рождения.

Превращение было настолько внезапно и неожиданно, что на минуту я забыл обо всем, кроме своей чудесной метаморфозы. Первой моей мыслью было: неужели это и есть смерть? Неужели я действительно перешел по ту сторону жизни? Но я не мог вполне поверить этому, так как ясно ощущал сильный стук сердца о ребра – результат моего усилия освободиться от сковавшего меня онемения. Дыхание мое вырывалось из груди быстрыми, короткими порывами, холодный пот выступил из каждой поры моего тела. Я применил испытанный способ проверки – щипок – и убедился, что я не призрак.

В эту минуту повторившийся глухой стон из глубины пещеры напомнил мне окружающую меня обстановку. У меня не было ни малейшего желания стоять лицом к лицу с угрожающим мне невидимым врагом, так как я был наг и безоружен.

Мои револьверы были пристегнуты к моему безжизненному телу, к которому я по какой-то непреодолимой причине не мог заставить себя прикоснуться. Карабин мой был прицеплен к моему седлу, а так как конь мой ушел, то я остался безо всяких средств для защиты. Единственным выходом из создавшегося положения было бегство. Решение бежать укрепилось, когда я вновь услышал шуршащий звук приближающегося ко мне существа, которое, как показалось моему расстроенному воображению, осторожно ползло на меня из мрака пещеры.

Не будучи более в состоянии противиться искушению бежать из этого ужасного места, я быстро проскользнул в отверстие входа и очутился под звездным небом ясной аризонской ночи. Резкий свежий горный воздух по ту сторону пещеры сразу оказал на меня свое подкрепляющее действие, и я почувствовал, как вливается в меня новая жизнь и новая отвага. Остановившись на несколько мгновений на краю выступа, я старался восстановить свое помутившееся сознание. Я размышлял о том, что в течение многих часов я пролежал совершенно беспомощный в пещере, и все же ничто не причинило мне вреда. Логика и здравый смысл подсказывали мне, что слышанные мною шорохи происходили, по-видимому, от каких-нибудь естественных и совершенно невинных причин. Может быть, само строение пещеры таково, что легкое дуновение ветра производило слышанные мною звуки.

Я решил вновь отправиться на разведку. Но прежде чем двинуться с места, я поднял голову, чтобы наполнить свои легкие чистым, укрепляющим горным воздухом. В эту минуту взгляд мой упал на расстилающуюся передо мной прекрасную панораму горных хребтов и равнин, поросших кактусами. Под фосфорическими лучами луны картина эта казалась сказочной и овеянной каким-то особым очарованием.

Немногие чудеса Запада могут так вдохновить человека, как освещенный луной горный пейзаж Аризоны: посеребренные горы вдали, странное сочетание света и тени, причудливые контуры своеобразно-красивых кактусов создают восхитительную картину, и человеку, видящему ее, кажется, что он впервые заглянул в какой-то мертвый или забытый мир, совершенно непохожий на все другие места земного шара.

Погруженный в созерцание, я перевел взор с земли на небеса, где мириады звезд раскинули великолепный шатер для красавицы Земли. Внимание мое внезапно было привлечено большой красной звездой, видневшейся недалеко от горизонта. И, смотря на нее, я почувствовал себя во власти какой-то могучей, волшебной силы. Это был Марс, бог войны, который мне, воину, всегда представлялся чем-то непреодолимо влекущим.

И в эту далекую незабвенную ночь, когда я, как заколдованный, не мог оторвать от него свой взор, мне показалось, что он властно призывает меня к себе через необозримое пространство, манит меня кинуться к нему, как магнит притягивает к себе кусок железа.

И тяготение мое к нему оказалось непреодолимым. Я закрыл глаза, простер руки по направлению к призывавшему меня богу войны, и почувствовал, как с быстротой молнии какая-то волшебная сила понесла меня в необозримое пространство.

На мгновение резкий холод и непроницаемый мрак окружили меня.

3. Мое вступление на Марс

Открыв глаза, я увидел странный ландшафт. Я знал, что нахожусь на Марсе. Я ничуть не сомневался, что пребываю в здравом уме, а также и в том, что все происходит наяву. Я не спал. Мое внутреннее сознание с такой же уверенностью говорило мне, что я на Марсе, с какой ваше говорит вам, что вы на Земле.

Я увидел себя на ложе из желтоватой похожей на мох растительности, расстилавшейся вокруг меня в целые мили.

По-видимому, я лежал в глубокой, круглой впадине, через край которой я видел неопределенные очертания низких холмов.

Был полдень. Солнце светило прямо надо мной, и зной его был совершенно невыносим для моего обнаженного тела: он был значительно сильнее, чем бывает в то же время дня где-нибудь в пустыне Аризоны. Там и сям возвышались небольшие выступы кварцевых скал, сверкавших на солнце, а влево от меня, на расстоянии ста ярдов, виднелось низкое строение высотой около четырех футов. В поле моего зрения не было видно ни воды, ни какой-либо иной растительности, кроме мха. Я же ощущал жажду и потому решил предпринять разведку.

Когда я вскочил на ноги, Марс преподнес мне свой первый сюрприз: усилие, которое на Земле лишь поставило бы меня на ноги, подняло меня на Марсе в воздух на три ярда. Я плавно опустился вниз, не испытав ни малейшего потрясения или повреждения. И вот начался процесс моего развития, который даже и тогда казался мне крайне забавным. Я обнаружил, что должен снова учиться ходить, так как мускульные движения, легко и крепко носившие меня на Земле, здесь, на Марсе, проделывали со мной ряд самых неожиданных вещей.

Я пытался двигаться вперед нормальным, достойным джентльмена образом, однако все мои попытки в этом направлении не дали ничего, кроме ряда комичных прыжков. Каждый шаг отрывал меня от почвы одновременно обеими ногами и через два или три скачка швырял меня навзничь. Мускулы мои, прекрасно координированные и приспособленные к закону тяготения на Земле, разыгрывали со мной злейшие шутки, когда я впервые попытался вступить в поединок с меньшим тяготением и более низким атмосферным давлением на Марсе.

И все же я твердо решил осмотреть окрестности и строение, которое являлось единственным признаком обитаемости этого места. Итак, я ухватился за единственный представлявшийся мне возможным способ передвижения: я решил впасть в детство и пополз на четвереньках. Это мне удалось очень хорошо, и через несколько мгновений я уже добрался до низкой стены, окружавшей интересующее меня здание.

Ближайшая ко мне стена не имела ни окон, ни дверей. Так как вышина ее была не более четырех футов, я осторожно поднялся на ноги и заглянул через нее вниз, внутрь строения – и тут моим глазам представилось необычайное, фантастическое зрелище.

Крыша строения была из крепкого стекла, толщиной в 4–5 дюймов, а под ней лежало несколько сот больших яиц, совершенно круглых и снежно-белых. Почти все яйца были совершенно одинакового размера – в два с половиной фута в диаметре.

Четыре или пять штук из них уже открылись, и причудливо-карикатурные фигурки, сидящие возле них, не позволяли мне довериться своему зрению. Большую часть такой фигурки составляла голова, к которой при помощи длинной шеи присоединялось маленькое слабое тельце с шестью ногами, или, как я узнал позже, с двумя ногами, двумя руками и парой промежуточных конечностей, которые могут быть применяемы и в качестве рук, и в качестве ног. Глаза посажены по краям головы, немного выше ее центра; они вращаются таким образом, что могут быть направлены как вперед, так и назад, причем оба глаза совершенно независимы один от другого, благодаря чему это уродливое существо может смотреть в любом направлении или в двух направлениях одновременно, без необходимости поворачивать для этого голову.

Уши, помещающиеся близко над глазами, но несколько более сдвинутые, нежели глаза, имеют форму небольших куполообразных щупальцев. Они выдаются над головой примерно на один дюйм. Нос представляет собой продольную расщелину в центре лица, между, ртом и ушами.

Тела их совершенно лишены волос, а кожа имеет светлую, желтовато-зеленую окраску. Как я узнал позднее, у взрослых марсиан эта окраска переходит в зелено-оливковый цвет, причем у мужчин она темнее, нежели у женщин. Кроме того, у взрослых голова не так непропорционально велика, как у детей.

Радужная оболочка глаз кроваво-красного цвета, как у альбиносов, а зрачок темный. Глазное яблоко совершенно белое, как и зубы. Последние придают особенно хищное выражение и без того неприятной и страшной физиономии, так как нижние клыки загибаются вверх, переходя в острые концы, оканчивающиеся там, где помещаются глаза у земного существа. Белизна зубов не напоминает слоновую кость – она сверкает, как алебастр. На темном фоне оливковой кожи клыки эти выделяются необычайно резко, придавая этому своеобразному оружию особенно страшный вид.

Многие из этих деталей я заметил лишь значительно позже, так как у меня оказалось слишком мало времени для рассматривания обнаруженных мною чудес. Это был как раз момент вылупливания из яиц, и я с большим интересом следил за тем, как маленькие уродцы выползали из своей оболочки. Между тем сзади ко мне приближалась группа взрослых марсиан.

Бесшумно двигаясь по мягкому мху, покрывавшему всю поверхность Марса, за исключением замерзших областей у полюсов и некоторых обработанных площадей, они с легкостью могли бы схватить меня, но намерения их были значительно более коварными. Бряцанье оружия переднего воина предупредило меня об их приближении.

От такой ничтожной случайности зависела тогда моя жизнь, что я диву даюсь, как мне удалось так легко спастись. Если бы карабин вождя отряда не покачнулся в своих кольцах сбоку от седла и не ударился о конец копья – я бы был уничтожен в мгновение ока, не успев даже ощутить приближение смерти. Но этот легкий звук заставил меня обернуться, и я увидел, что на расстоянии десяти футов от моей груди сверкает острие ужасного копья, длиной футов в сорок, с блестящим металлическим наконечником. Передо мной был отряд воинственных всадников, явившихся на защиту маленьких дьяволят, которых я наблюдал.

Какими ничтожными и безобидными показались мне теперь малыши в сравнении с приближавшимися ко мне взрослыми исполинами, воплощением ненависти, мести и смерти. Рост мужчины – буду называть его этим именем – достигал пятнадцати футов; на Земле он, вероятно, весил бы около десяти пудов. Он восседал на своем Росинанте, как мы сидим на лошади, обхватив его корпус своими нижними конечностями, в то время как кисти его двух правых рук были протянуты в стороны для сохранения равновесия, так как животное, на котором он сидел, не имело ни поводьев, ни узды, ни малейшего приспособления для управления.

А чего стоит вид этого животного! Как описать его человеческими словами! Рост его от плеча был не менее десяти футов, с каждой стороны его туловища было по четыре ноги; широкий плоский хвост, более широкий на конце, нежели у корня, во время бега был горизонтально вытянут в воздухе, огромная пасть разверзалась посреди головы, занимая место от носа до длинной, массивной шеи.

Подобно своему господину, животное было совершенно безволосым. Его огромное тело было покрыто кожей темно грифельного цвета, чрезвычайно гладкой и лоснящейся. Живот был белый, а окраска его ног, начиная сверху от темных плеч и бедер цвета сланца, постепенно переходила в ярко-желтый цвет на ступнях ног. На самих ступнях виднелись как бы огромные подушки и совершенно отсутствовали копыта или когти, чем также в значительной степени объяснялась бесшумность их приближения. Между прочим, эта особенность, в совокупности со множеством ног, является характерной чертой фауны Марса. Только высший тип человека, а также еще одно животное – единственное млекопитающее на Марсе – имеют настоящие ногти. Копытные животные на Марсе отсутствуют совершенно.

Вслед за передовым демоном тянулось еще девятнадцать, похожих на него во всех отношениях. Но, как я узнал позже, каждый все-таки отличался какими-либо индивидуальными особенностями среди марсиан, как и среди нас, не бывает двух совершенно одинаковых существ, хотя все мы отлиты по одной форме.

Картина эта, или вернее, материализованный кошмар, произвела на меня впечатление поражающее и ужасающее.

Я был наг и безоружен и поспешил применить первый, уже открывшийся мне закон природы к единственно возможному разрешению моей непосредственной задачи: стремлению выйти из пределов досягаемости острия нацеленного на меня копья. Для этого я сделал весьма земной, и в то же время сверхчеловеческий прыжок, чтобы достигнуть верхушки марсианского инкубатора, как я определил это строение.

Попытка моя увенчалась успехом, ошеломившим меня не менее, нежели марсианских воинов, так как я почувствовал себя поднятым в воздух на тридцать футов, а затем отброшенным на сто футов в сторону от моих преследователей. Я легко и благополучно опустился на мягкий мох.

Обернувшись, я увидел, что враги мои сгруппировались вдоль другой стены. Некоторые наблюдали за мной с выражением, которое, как я узнал позже, должно было означать удивление, а другие, по-видимому, были совершенно удовлетворены тем, что я не тронул их детенышей.

Они тихо переговаривались между собой, жестикулируя и указывая на меня. Обнаружив, что я не причинил никакого вреда маленьким марсианам, а также, заметив, что у меня нет оружия, они стали смотреть на меня менее свирепо, но, как я узнал потом, главную роль в этом сыграла проявленная мною ловкость.

Будучи огромных размеров и обладая крупным костяком, марсианин отличается мускулатурой, пропорциональной лишь тому закону силы тяжести, с которым ему приходится иметь дело. Поэтому обитатели Марса значительно менее проворны и сильны по отношению к своему весу, нежели люди Земли, и я сомневаюсь, чтобы марсианин, перенесенный на Землю, мог поднять свое тело.

Вот почему моя ловкость показалась на Марсе такой же чудесной, какой она показалась бы и на Земле, и желание уничтожить меня уступило желанию захватить меня живым, чтобы продемонстрировать своим соплеменникам.

Отсрочка, обретенная мною благодаря моему неожиданному проворству, дала мне возможность построить план действий на ближайшее будущее, а также ближе ознакомиться с видом воинов, так как до этой минуты рассудок мой не мог отделить этих людей от тех, которые преследовали меня за день до того.

Я заметил, что каждый был вооружен множеством различного оружия, и снабжен огромным копьем, описанным мною выше. Оружие, которое заставило меня обратиться в бегство, окончившееся полетом, оказалось чем-то вроде карабина, которым, как я сразу почувствовал, марсиане управляли с особой ловкостью.

Это оружие было из белого металла, с ложем из дерева, добываемого, как я узнал впоследствии, из очень легковесного и в то же время прочного растения, широко распространенного на Марсе и совершенно неизвестного нам, обитателям Земли. Металл, из которого сделан ствол, представлял собой сплав, составленный главным образом из алюминия и стали. Эти металлы марсиане научились закаливать до твердости, значительно превышающей обычную, известную нам твердость стали. Вес оружия относительно невелик. Благодаря мелкокалиберным разрывным снарядам из радия, действие этого карабина всегда смертельно. Кроме того, оно действует на расстоянии, совершенно немыслимом на Земле. Теоретический радиус действия этого карабина равняется тремстам милям, но фактическая дальность прицела – двести миль.

Этого, однако, вполне достаточно для того, чтобы преисполнить меня большим уважением к огнестрельному оружию марсиан.

По-видимому, какая-то телепатическая сила предостерегла меня от попытки бежать при ярком дневном свете от жерл этих двадцати смертоносных машин.

После коротких переговоров марсиане повернули своих коней и умчались в том же направлении, откуда явились, оставив возле инкубатора лишь одного воина. Отъехав примерно на двести ярдов, они остановились, и, повернув своих коней в нашу сторону, стали наблюдать за воином, стоявшим у строения.

Это был тот самый, копье которого едва не пронзило меня. По-видимому, это был их вождь, так как, насколько я понял, остальные заняли свою теперешнюю позицию по его приказанию. Когда отряд остановился, он снял свое копье и остальное оружие, и стал огибать инкубатор, направляясь ко мне, совершенно обнаженный и невооруженный, как и я, за исключением лишь украшений, сверкающих на его голове, конечностях и на груди.

Приблизившись ко мне на пятьдесят футов, он снял с руки огромный металлический браслет и, держа его на ладони протянутой ко мне руки, обратился ко мне громким, ясным голосом, но на языке, который, само собой разумеется, был мне совершенно непонятен. Затем он остановился, как бы ожидая моего ответа, насторожив свои щупальцеобразные уши и вперив в меня ужасные глаза.

Когда молчание стало тягостным, я со своей стороны решил осмелиться заговорить, так как я понял, что он предлагает мне мир. То, что он снял с себя все оружие и удалил весь свой отряд, прежде чем приблизиться ко мне, несомненно говорило о его миссии мира. Почему бы на Марсе это не могло иметь то же значение, что и на Земле?

Приложив руку к сердцу, я низко склонился перед марсианином и объяснил ему, что, несмотря на то, что я не понимаю его языка, поступки его ясно говорят мне о мире и дружбе, которые в настоящий момент очень дороги моему сердцу. Несомненно, я мог бы с равным успехом молоть и совершеннейшую чушь, так как слова мои остались для него непонятными. Он понял лишь поступок, которым я завершил непосредственно свою речь.

Протянув руку, я приблизился к нему, взял браслет с его открытой ладони, и надел себе на руку поверх локтя. Затем я улыбнулся ему и принял выжидательную позу. Его огромный рот расплылся в ответной улыбке, он вложил одну из своих промежуточных рук в мою, мы повернулись и зашагали по направлению к его Росинанту. В то же время он сделал знак своим подчиненным. Они помчались к нам, но были остановлены его сигналом. По-видимому, он испугался, что я могу опять сделать прыжок, который окончательно унесет меня из поля его зрения.

Он обменялся несколькими словами со своими людьми, знаками попросил меня ехать позади одного из них и затем сел на своего коня. Указанный воин протянул две или три руки, поднял меня с земли и усадил позади себя на лоснящийся круп своего коня, где я кое-как пристроился, держась за ремни и перевязи оружия марсианина.

Затем вся кавалькада повернула и понеслась галопом по направлению к горной цепи, видневшейся вдали.

4. Пленник

Мы проехали около десяти миль, когда почва заметно стала повышаться. Как я узнал позже, мы приближались к берегу одного из давно уже высохших морей Марса, на дне которого состоялась моя первая встреча с марсианами.

Вскоре мы достигли подножия горной цепи и, проехав через узкое ущелье, выбрались на открытую долину, на окраине которой было низкое плоскогорье. На нем я увидел огромный город. Мы помчались по направлению к нему.

Мы ехали теперь по разрушенному шоссе, выходившему прямо из города, но достигавшему лишь края плоскогорья, где оно внезапно обрывалось, переходя в лестницу, состоящую из ряда широких ступеней.

При ближайшем рассмотрении, когда мы проезжали по городу, я увидел, что строения необитаемы и, несмотря на незначительные разрушения, пустуют, по-видимому, уже много лет. В центре города была большая площадь, которая, равно как и прилегающие к ней здания, была занята лагерем, принадлежащим девятистам или тысяче существ того же облика, как и мои захватчики, каковыми я считал их теперь, несмотря на туманный способ, посредством которого я был пойман в ловушку.

Если не считать украшений, все были совершенно наги. Женщины лишь немногим отличались от мужчин, за исключением лишь того, что их клыки, пропорционально росту, были значительно длиннее, причем у некоторых они достигали высоко расположенных ушей. Тела их были меньше и имели более светлую окраску, а на пальцах рук и ног виднелись зачатки ногтей, совершенно отсутствующих у мужской половины. Рост взрослых женщин достигал 10–12 футов.

Тела детей были светлого цвета, даже светлее, чем у женщин. Мне казалось, что все они совершенно одинаковы, за исключением того, что одни были выше других, следовательно, и старше.

Среди марсиан я не заметил особенно престарелых. В их внешности нет особенной разницы, начиная от зрелого возраста – сорока лет – до тысячелетнего возраста, когда они добровольно отправляются в свое последнее страшное плавание по реке Исс, исток которой неизвестен ни одному живому марсианину, и из лона которой еще никогда никто не вернулся, а если бы и вернулся, то его никогда не оставили бы в живых после того, как он проплыл ее холодные, темные воды.

Не более одного марсианина из тысячи умирает от болезни или несчастного случая, а около двадцати из тысячи предпринимают добровольное паломничество. Остальные девятьсот семьдесят девять погибают насильственной смертью на дуэлях, на охоте, в авиационных полетах и на войне; но наибольшая смертность имеет место в детском возрасте, когда неисчислимое количество маленьких марсиан падают жертвой больших белых обезьян Марса.

Средний возраст, которого достигают марсиане после наступления зрелости – около трехсот лет, но он дошел бы и до тысячи, если бы не различного рода насильственная смерть. Из-за неуклонно исчезающих жизненных ресурсов планеты, по-видимому, представлялось необходимым противодействовать возрастающей долговечности, являющейся результатом их исключительных познаний в области терапии и хирургии. Итак, человеческая жизнь на Марсе потеряла свою первоначальную ценность, что следует из различных видов опасного спорта, появившегося из-за непрекращающейся вражды между отдельными общинами.

Есть еще ряд естественных причин, вызывающих уменьшение населения, но самая серьезная из всех – это та, что ни один мужчина и ни одна женщина на Марсе никогда не ходит без какого-нибудь смертоносного оружия.

Когда мы приблизились к площади, и мое присутствие было обнаружено, мы были немедленно окружены сотнями этих уродов, которые, казалось, горели желанием стащить меня с сиденья позади моего стража.

Одно слово вождя, и шум прекратился, и мы стали пересекать площадь по направлению к великолепному сооружению, подобного которому никогда не видел глаз смертного.

Здание было невысокое, однако занимало громадную площадь. Оно было построено из сверкающего белого мрамора, выложенного золотом и бриллиантами, которые сверкали и переливались всеми цветами радуги под лучами солнца. Главный вход был шириной в несколько сот футов и выдавался из здания так, что над входной галереей образовался огромный навес. Лестницы не было, но небольшой наклон, ведущий на первый этаж, расширялся и превращался в гигантский зал, окруженный галереями.

В этом помещении, заставленным большим количеством разных пюпитров и стульев, собралось около сорока или пятидесяти марсиан мужского пола. Все они сгрудились возле ступеней широкого возвышения. На нем крышке восседал на корточках огромный воин, украшенный с ног до головы металлическими изделиями, разноцветными перьями и красиво сделанным кожаным убором, изящно выложенным драгоценными камнями.

С его плеч свисала короткая мантия из белого меха на подкладке из яркого пурпурного шелка.

Что меня поразило, как наиболее замечательное во всей этой картине, это полнейшая непропорциональность этих существ по отношению к столам, стульям и другой мебели. Все эти предметы были приспособлены для человеческого роста, вроде меня, в то время как огромные тела марсиан с неимоверными усилиями втискивались в стулья, а под пюпитрами не хватало места для их длинных ног. Из этого следовало, что на Марсе имелись еще и другие обитатели, помимо тех, в руки которых я попал; с другой стороны, признаки большой древности всей окружающей обстановки свидетельствовали о том, что эти строения могли принадлежать давно вымершей и забытой расе, обитавшей на Марсе в незапамятные времена.

Наш отряд остановился у входа в здание, и по знаку вождя, меня опустили на пол. Опять рука об руку с воином мы прошли в зал аудиенций. По-видимому, на Марсе церемония приближения к верховному вождю не была сопряжена с особенными формальностями.

Взявший меня в плен воин просто продвинулся к возвышению, причем остальные расступились, по мере того, как он проходил вперед. Сидевший на возвышении поднялся на ноги и произнес имя моего конвоира, который в свою очередь остановился и повторил имя правителя, после чего следовал полный его титул.

В тот момент вся церемония и произнесенные слова не имели для меня никакого значения, но позднее я узнал, что это является обычной формой приветствия между зелеными марсианами. Если люди – чужестранцы, а потому не в состоянии обменяться именами, они должны молчаливо обменяться украшениями, если миссия их мирного характера. В противном случае они обменялись бы выстрелами или завоевали бы себе право входа каким-нибудь другим оружием.

Имя взявшего меня в плен было Тарс Таркас. Он был вице-вождем общины и был известен как государственный ум и как воин. По-видимому, он кратко доложил о приключениях, связанных с его экспедицией, включая и взятие меня в плен, а когда он кончил, верховный вождь обратился ко мне.

Я ответил на нашем добром английском только для того, чтобы убедить его, что ни один из нас не в состоянии понять другого, но заметил, что, когда по окончании своей речи я слегка улыбнулся, он сделал то же самое. Этот факт и аналогичный ему во время моей первой беседы с Тарс Таркасом убедил меня в том, что у нас есть хотя бы общее: способность улыбаться, а следовательно и смеяться; это указывало на наличие чувства юмора. Но позднее я узнал, что улыбка марсианина – чисто внешнее проявление чувства юмора, а смех марсианина может заставить поседеть самого крепкого человека.

Идея юмора у зеленых обитателей Марса далеко отступает от нашего понимания возбудителей веселости. Например, предсмертная агония товарища может вызвать самое необузданное веселье, а лучшим развлечением они считают убийство военнопленных самыми дикими и ужасными способами.

Собравшиеся воины разглядывали меня, подойдя ко мне вплотную и ощупывая мои мускулы и кожу. Затем верховный вождь изъявил, очевидно, желание видеть мое представление и, сделав мне знак следовать за ним, направился с Тарс Таркасом к открытой площади.

Со времени моей первой неудачной попытки ходить, я больше не брался за это опасное дело, исключая те два случая, когда я шел рука об руку с Тарс Таркасом; теперь же, предоставленный самому себе, я продвигался между столами и стульями, спотыкаясь и падая подобно огромному кузнечику. Получив несколько весьма ощутимых ушибов, к большому удовольствию марсиан, я опять хотел прибегнуть к испытанному способу ползанья, но это оказалось для них нежелательным, и я был грубо поставлен на ноги каким-то огромным детиной, который больше всех смеялся над моими неудачами.

Когда он наградил меня тумаком, чтобы поставить на ноги, физиономия его была от меня на очень близком расстоянии, и я сделал то, что оставалось сделать джентльмену, попавшему в атмосферу грубости, необузданности и полнейшего отсутствия уважения прав чужестранца: я ударил его кулаком по челюсти, и он свалился наземь, как заколотый бык. Когда он упал, я повернулся и прислонился спиной к одному из пюпитров, ожидая мстительного нападения его товарищей, и твердо решил дать им перед смертью хороший бой, насколько позволят мне неравные силы.

Но опасения мои оказались совершенно необоснованными, так как остальные марсиане, в первый момент совершенно ошеломленные моим поступком, в конце концов разразились диким хохотом и бурными рукоплесканиями. В этот момент я не знал, как мне понять всю эту сцену, но позднее узнал, что они почтили меня выражением своего одобрения.

Верзила, которого я сшиб с ног, лежал на том же месте, где он свалился, но ни один из товарищей даже не подошел к нему. Тарс Таркас подошел ко мне, протянув одну из своих рук, и так мы дошли до площади без дальнейших приключений. Я не знал, зачем мы пришли на открытое место, но вскоре получил разъяснение этому. Вначале они несколько раз повторили слово «сак». Затем Таркас сделал несколько прыжков, причем перед каждым произносил слово «сак». Затем, обернувшись ко мне, он сказал «сак». Я понял смысл их желания и, собравшись с силами, сделал такой «сак», что поднялся на добрые полтораста футов; но на этот раз я не потерял равновесия, а встал на ноги, даже не упав. Затем несколькими прыжками по 20–30 футов я возвратился к группе воинов.

Мое представление было дано в присутствии нескольких сот маленьких марсиан, и они немедленно стали просить повторения. Верховный вождь не преминул дать мне соответствующий приказ, но я был голоден, хотел пить и тут же решил, что единственным выходом из этого положения будет потребовать от этих уродов внимания к себе, которое вряд ли будет выказано ими по доброй воле. Поэтому, не обращая внимания на повторные приказы «сак», я, как только произносилось ими это слово, показывал на свой рот и потирал живот.

Тарс Таркас и верховный вождь обменялись несколькими словами и первый, вызвав из толпы молодую женщину, дал ей какое-то распоряжение и сделал мне знак, чтобы я последовал за ней. Я ухватился за предложенную мне руку, и мы вместе стали пересекать площадь по направлению к большому зданию по ту сторону ее.

Моя «красивая» спутница была около восьми футов ростом. Она только что достигла зрелости, но рост ее еще не достиг своего максимального предела. Вся она была светло-зеленого цвета, с гладкой, лоснящейся кожей.

Как я узнал потом, ее имя было Сола, и она принадлежала к свите Тарс Таркаса. Она привела меня в большую комнату, помещавшуюся в одном из зданий, выходящих на площадь. Судя по разбросанным на полу лоскутам шелка и меха, это была спальня туземцев.

Комната освещалась несколькими большими окнами и была красиво украшена настенной живописью и мозаикой, но на всем этом лежал как бы неопределенный отпечаток древности, который ясно говорил о том, что архитекторы и создатели этих чудесных произведений искусства не имели ничего общего с этими дикими полузверьми, обитающими в них теперь.

Сола знаком попросила меня сесть на кучу шелка посреди комнаты и, обернувшись, издала страшный шипящий звук, как бы подавая знак кому-то, находящемуся в соседнем помещении. В ответ на ее зов я впервые увидел новое чудо Марса. Оно вошло, покачиваясь на десяти тонких ножках, и село на корточки перед девушкой, подобно послушному щенку. Чудовище было ростом с шотландского пони, но голова его несколько напоминала голову лягушки, за исключением лишь того, что челюсти его были снабжены тремя рядами острых, длинных клыков.

5. Я ускользаю от своей сторожевой собаки

Сола посмотрела прямо в злые глаза странного зверя, произнесла повелительным тоном одно или два слова, указала на меня и вышла из комнаты. Меня крайне интересовал вопрос, что будет делать это кровожадное с виду чудовище, оставленное наедине в непосредственной близости с таким изысканным мясным блюдом, как я; но опасения мои оказались напрасными, так как, осмотрев меня весьма внимательно, это безобразное создание пересекло комнату по направлению к единственному выходу на улицу и вытянулось во всю свою длину у порога.

Это было мое первое знакомство с марсианской сторожевой собакой, но опыт этот оказался не последним, так как зверь добросовестно охранял меня все то время, которое я провел в качестве пленника среди этих зеленых уродов. Дважды это чудовище спасало мне жизнь и ни разу не покидало меня ни на минуту.

Я воспользовался отсутствием Солы, чтобы осмотреть комнату, которая оказалась местом моего заключения. Настенная живопись изображала сцены редкой и прекрасной красоты: горы, реки, озера, моря, луга, деревья и цветы, извилистые проселочные дороги – словом, все то, что могло бы быть изображением видов Земли, если бы не иная окраска растительности. Работа принадлежала, очевидно, руке большого мастера, так прозрачна была атмосфера, так совершенна техника выполнения; но нигде ни одного изображения животного, человека или зверя, на основании которого я мог бы судить об этих иных, вероятно вымерших, обитателях Марса.

Пока я предоставил своей фантазии совершать бешено-необузданный полет в поисках возможного объяснения странных аномалий, с которыми мне пришлось столкнуться на Марсе, Сола возвратилась с едой и питьем. Она поставила то и другое на пол возле меня, а сама села поодаль, не сводя с меня внимательного взгляда. Еда состояла из фунта какого-то плотного вещества – консистенции нашего сыра, лишенного всякого вкуса, а жидкость представляла собой, очевидно, молоко какого-то животного. Она не была неприятна на вкус, хотя была несколько кисловата, и впоследствии я очень полюбил ее. Происходила она, как я узнал позднее, не от животного, так как на всем Марсе имеется лишь одно млекопитающее, являющееся, конечно, здесь большой редкостью, а добывается эта жидкость из большого растения, растущего совершенно без воды, накапливающего, однако, свой обильный запас молока из продуктов почвы, влаги, воздуха и лучей солнца. Одно такое растение дает от восьми до десяти четвертей молока в день.

Насытившись, я почувствовал себя значительно лучше. Ощущая непреодолимую потребность в отдыхе, я растянулся на шелковых тряпках и вскоре заснул. Я проспал, очевидно, несколько часов, так как, когда проснулся, было темно и, мне было очень холодно. Я обнаружил, что кто-то набросил на меня мех, но он соскользнул с меня, и в темноте я никак не мог найти его. Вдруг чья-то рука положила на меня мех, а вскоре прибавила к нему еще один.

Я подумал, что это Сола была моим верным стражем, и не ошибся. Из всех зеленых марсиан, с которыми мне пришлось сталкиваться, только в этой девушке я нашел черты симпатии, приветливости и преданности.

Ее забота обо мне была неусыпна, а доброе отношение избавляло меня от многих страданий и трудностей.

Как я узнал впоследствии, ночи на Марсе чрезвычайно холодные, а так как здесь нет ни сумерек, ни зари, то перепады температуры всегда очень резки и неприятны, как и переход от яркого дневного света к полному мраку. Ночи либо ярко освещены, либо совершенно темны.

Если на небе нет ни одной из двух лун Марса, внизу царит абсолютный мрак, так как недостаточное количество атмосферы, вернее, слишком разряженная атмосфера не пропускает звездный свет на большие расстояния; в противном случае, если обе луны появляются ночью на небе, то поверхность планеты ярко освещена.

Обе луны Марса значительно ближе к этой планете, нежели наша Луна к Земле. Ближайшая луна находится от Марса всего на расстоянии в пять тысяч миль; наша же Луна отделена от Земли расстоянием в четверть миллиона миль.

Ближайшая к Марксу луна делает полное обращение вокруг планеты в течение семи с половиной часов, так что два-три раза в ночь можно видеть ее пролетающей по небу, подобно огромному метеориту, и при каждом своем пробеге она показывает все свои фазы.

Более отдаленная от Марса луна обращается вокруг него в тридцать с четвертью часов и, вместе со своим спутником, превращает ночную панораму на Марсе в исключительно величественное и великолепное зрелище. И хорошо, что природа так милостиво и щедро осветила ночь на Марсе, так как зеленые марсиане, будучи кочевым племенем без высокого интеллектуального развития, имеют в своем распоряжении лишь самые примитивные средства искусственного освещения, применяя главным образом факелы, род свечи и известную лишь на Марсе масляную лампу, испускающую особый газ и горящую без фитиля.

Изобретенье это дает очень яркий, далеко распространяющийся белый свет, но так как натуральное масло, требующееся для него, может быть добыто лишь посредством рудокопных работ в нескольких весьма отдаленных и глухих местах, то аппарат этот применяется очень редко обитателями Марса, так как они заботятся лишь о заполнении дневного времени, а отвращение ко всякому мыслительному труду оставило их в полудиком состоянии в течение неисчислимого ряда лет.

После того как Сола привела в порядок мои покрывала, я вновь заснул и не просыпался уже до самого утра. Остальные пять обитателей комнаты были женщины, и все они еще спали, покрытые целыми грудами пестрого шелка и мехов. У порога лежал, вытянувшись, бессонный сторожевой зверь, точно в той же позе, каким я видел его накануне. По-видимому, с тех пор он не пошевелил ни единым мускулом; глаза его были неотрывно устремлены на меня, и я подумал о том, что было бы со мной, если бы мне вздумалось бежать.

Я всегда был склонен к приключениям и экспериментам там, где более разумные люди спокойно выжидали бы естественного хода событий. На этот раз мне пришла в голову мысль, что лучшим способом изучения истинного отношения ко мне этого чудовища будет попытка выйти из комнаты. Я был совершенно уверен, что стоит мне только выйти из здания, и я с легкостью ускользну от него, так как начал твердо верить в свои прыгательные способности. Судя же по его коротким ножкам, я мог с уверенностью сказать, что страж мой не прыгун и даже не скороход.

Медленно и осторожно я встал на ноги, и в то же мгновение мой часовой сделал то же самое. Я осторожно продвигался к нему, причем обнаружил, что при помощи качающейся поступи я могу сохранять равновесие и довольно быстро продвигаться вперед. Когда я приблизился к чудовищу, оно отодвинулось в сторону, чтобы дать мне пройти, затем двинулось за мной, следуя на расстоянии десяти шагов, пока я шагал по пустынным улицам.

– Очевидно, его миссия состоит лишь в моей охране, – подумал я. Но когда мы дошли до окраины города, оно внезапно прыгнуло вперед меня, издавая странные звуки и обнажая свои уродливые и страшные клыки. Желая немного позабавиться, я бросился к нему и в двух шагах от него прыгнул вверх, поднялся высоко над ним и вылетел за пределы города. А он несся вперед с быстротой, которая казалась мне совершенно невероятной. Я думал, что его короткие ноги не могут иметь ничего общего с быстротой, но оказалось, что если бы он пустился бежать вместе с борзыми собаками, то последние показались бы спящими по сравнению с ним. Как я узнал потом, это самое быстрое животное на Марсе. Благодаря сообразительности, преданности и свирепости, его употребляют на охоте, на войне и в качестве сторожа.

Я вскоре понял, что мне трудно будет ускользнуть от когтей чудовища, если буду продвигаться по прямой линии, поэтому я стал бросаться в разные стороны, поднимаясь в воздух каждый раз, как только он приближался ко мне. Этот маневр принес мне значительное преимущество над моим преследователем, и я достиг города намного раньше его, а когда он, совершенно выведенный из себя, добежал до меня, я прыгнул на тридцать футов вверх и вскочил прямо в окно одного из зданий, выходящих в долину.

Ухватившись за подоконник, я уселся на нем, не заглядывая внутрь здания и не отводя взора от разъяренного животного внизу. Торжество мое, однако, было весьма кратковременным, так как не успел я удобно примоститься на подоконнике, как огромная рука схватила меня сзади за шиворот и с силой втащила в комнату. Здесь я был брошен на спину и увидел прямо перед собой колоссальное обезьяноподобное существо, белое и безволосое, за исключением лишь огромного пука щетинистых волос на голове.

6. Битва, одарившая меня друзьями

Существо, гораздо больше походившее на наших земных людей, нежели виденные мною до сих пор зеленые марсиане, держало меня пригвожденным к полу одной громадной лапой, одновременно болтая и оживленно жестикулируя другой. Второе существо, очевидно товарищ первого, вскоре приблизилось к нам, неся в руке большую каменную дубинку, которой оно, очевидно, собиралось прихлопнуть меня.

Существа эти были от десяти до пятнадцати футов высоты, когда они стояли прямо во весь рост, и имели, подобно зеленым марсианам, по несколько промежуточных рук и ног, посредине между верхними и нижними конечностями. Глаза их были посажены близко один к другому и не вращались, уши помещались высоко, но более по бокам головы, чем у зеленых марсиан, их зубы и морды были точно такие же, как у нашей африканской гориллы. В общем они даже не лишены были привлекательности по сравнению с зелеными марсианами.

Дубинка уже покачивалась под сводом комнаты, прямо над моим обращенным вверх лицом, как вдруг какое-то ужасное многоногое животное ворвалось в дверь и бросилось на моего палача. С воплем ужаса державшая меня обезьяна выскочила в открытое окно, в то время как ее товарищ схватился не на жизнь, а на смерть с моим избавителем, оказавшимся не кем иным, как моим верным сторожевым зверем. Я никак не мог заставить себя называть это чудовищное существо собакой.

Я постарался как можно быстрее вскочить на ноги и, прислонившись к стене, стал наблюдать схватку, лицезрение которой выпадает на долю немногим. Сила, ловкость и ярость этих двух существ не похожи ни на что, известное земному человеку. Первый прием дал преимущество моему защитнику, так как его могучие когти впились в грудь его соперника, но огромные лапы и руки обезьяны, снабженные мускулами, значительно превосходящими мускулы виденных мною до сих пор марсиан, охватили горло моего стража и медленно выжимали из него жизнь, запрокинув ему голову назад, так что я был уверен, что тот каждую секунду может упасть со сломанной шеей.

Грудь обезьяны была изодрана в клочья ужасными когтями моего спасителя. Они катались по полу, причем ни один не издал ни звука ужаса или боли. Я видел, что глаза моего зверя совершенно вылезли из орбит, а из ноздрей его течет кровь. Было совершенно очевидно, что он слабеет, но то же самое происходило и с обезьяной, движения которой делались все менее и менее резкими.

Внезапно я пришел в себя и, следуя странному инстинкту, который всегда призывал меня к исполнению: моего долга, схватил дубину и, взмахнул ею, изо всей силы ударил обезьяну по голове, расколов ее череп, как яичную скорлупу.

Не успел я нанести этот удар, как уже стоял лицом к лицу с новой опасностью. Товарищ обезьяны, пришедший в себя после первого ощущения ужаса, вернулся в дом каким-то внутренним выходом. Я заметил его прежде, чем он успел войти в дверь, и, должен сознаться, что при виде его, ревущего над безжизненным телом товарища, охваченного безграничной яростью, с пастью, покрытой пеной – мою душу охватили мрачные предчувствия.

Я согласен вступить в борьбу, когда шансы противника не слишком превышают мои, но в данном случае я не усматривал целесообразности в попытке помериться с ним силой. По моему мнению, единственным исходом такого столкновения должна была быть моя смерть.

Я стоял близко к окну, и у меня мелькнула мысль, что стоит мне очутиться на улице, как я смогу достичь площади и одновременно полной безопасности прежде, чем зверь успеет схватить меня; тут был шанс на спасение при помощи взлета, против смерти, совершенно определенной в том случае, если я останусь и вступлю в отчаянную борьбу.

Правда, в руке у меня была дубина, но что я мог поделать с ней против четырех огромных лап моего соперника. Если даже я сломаю одну из них первым ударом, он схватит и сомнет меня остальными прежде, чем я соберусь с силами для повторного нападения.

В то время как эти мысли проносились у меня в голове, я обернулся к окну, чтобы привести свой план в исполнение, но в этот момент мой взор упал на моего стража, и мой проект полета испарился. Он лежал на полу совершенно обессиленный, и его огромные глаза не отрываясь глядели на меня с выражением мольбы и защиты. Я не мог противостоять этому взгляду, не мог покинуть своего спасителя, не вступившись за него, так же, как он вступился за меня. Итак, без дальнейших колебаний я повернулся, чтобы встретить нападение разъяренной обезьяны. Она была теперь так близко от меня, что я мог пустить в ход дубину соответствующим образом, поэтому я просто нанес ей сильный удар. Удар пришелся под колено; зверь взвыл от ярости и боли. Он потерял равновесие и повалился прямо на меня с протянутыми вперед лапами.

Опять, как накануне, я прибег к человеческим приемам: кулаком правой руки я нанес ему сильный удар в подбородок, и непосредственно за этим моя левая рука ударила его под ложечку. Эффект превзошел все ожидания: когда после второго удара я отступил немного в сторону, он взвыл и упал навзничь, извиваясь от боли и задыхаясь. Перепрыгнув через его распростертое тело, я схватил дубинку и прикончил его, не дав ему даже подняться на ноги. Когда я нанес второй удар, тихий смех раздался позади меня. Обернувшись, я увидел Тарс Таркаса, Солу и еще трех или четырех воинов, стоявших в дверях комнаты. Когда мои глаза встретились с их глазами, я снова услышал рукоплескания, которым они дарят немногим, да и то в исключительно редких случаях.

Проснувшись, Сола заметила мое отсутствие, о чем быстро уведомила Тарс Таркаса, немедленно отправившегося с горсточкой воинов на поиски. Когда они приблизились к окраине города, то оказались свидетелями поступков разъяренной обезьяны, бросившейся внутрь здания.

Они последовали за ней, не полагая, однако, что она поможет им обнаружить мое местопребывание. И вдруг, совершенно неожиданно для самих себя, они оказались зрителями разыгравшейся на их глазах короткой, но решительной схватки. Этот бой, равно как и вчерашний с молодым воином, а также моя ловкость по части прыжков сильно подняли меня в их глазах. Не признавая никаких утонченных чувств дружбы, любви или преданности, люди эти преклонялись перед физической силой и отвагой. До тех пор объект кажется им дорогим для обожания, пока он поддерживает свое положение повторением примеров ловкости, силы и храбрости.

Сола, сопровождавшая по собственному желанию воинов, искавших меня, была единственным существом, которое не смеялось, когда я боролся за свою жизнь. Напротив, она, казалось, была охвачена мрачным беспокойством, и как только я прикончил чудовище, бросилась ко мне и заботливо осмотрела мое тело, ища на нем раны или повреждения. Удостоверившись, что я вышел из битвы целым и невредимым, она спокойно улыбнулась, и, взяв меня за руку, направилась к двери комнаты.

Тарс Таркас и другие воины вошли в комнату и остановились возле быстро приходившего в себя существа, спасшего мою жизнь, и жизнь которого я спас в свою очередь. Они, по-видимому, о чем-то рассуждали, и, наконец, один из них обратился ко мне, но, вспомнив, что я не знаю их языка, вновь обернулся к Тарс Таркасу, который одним словом и жестом отдал какое-то приказание воину и повернулся, чтобы последовать за нами.

Во всем этом я усмотрел что-то угрожающее моему зверю, и не решался уйти прежде чем не узнаю, в чем дело. И я хорошо сделал, так как воин вытащил из-за пояса огромный пистолет и уже хотел прикончить им животное, но я прыгнул к нему и схватил его за руку. Пуля пробила деревянную облицовку окна и взорвалась, пробив огромное отверстие в дереве и каменной кладке.

Тогда я встал на колени возле этого ужасного на вид существа и, поставив его на ноги, приказал ему следовать за мной. Мой поступок привел марсиан в полнейшее недоумение: они совершенно не понимали таких чувств, как благодарность и сострадание. Воин, у которого я выбил из рук оружие, вопросительно посмотрел на Тарс Таркаса, но тот знаком приказал предоставить мне возможность поступать по моему усмотрению. Итак, мы возвратились на площадь – за мной по пятам следовал мой большой безобразный зверь, а рядом со мной шла Сола. В конце концов, на Марсе у меня оказалось двое друзей – молодая женщина и безгласный зверь, в бедной, уродливой оболочке которого было больше любви, нежели у всех зеленых марсиан, скитавшихся по мертвым морям Марса.

7. Дети марсиан

После завтрака, который был точной копией, меню предыдущего дня и прототипом всех фактически последовавших за ним в течение всего того времени, что я пробыл с зелеными людьми Марса, Сола провела меня на площадь, где я застал всю общину занятой наблюдением за работой по загрузке огромных мастодонтообразных животных в большие трехколесные повозки. Там было около двух с половиной сотен этих повозок, в каждую было впряжено по одному животному. Судя по их виду, каждое из них легко могло бы вынести на себе целый основательно нагруженный фургон фуража.

Сами повозки были велики, удобны и роскошно разукрашены. На каждой из них сидела женщина-марсианка, увешанная металлическими украшениями, драгоценными камнями и мехами, а на спине животного, везшего повозку, восседал молодой марсианский возница. Подобно животным, на которых ехали воины, более грубые упряжные животные тоже не имели ни удил, ни поводьев и управлялись исключительно при помощи телепатии.

Эта телепатическая сила изумительно развита во всех марсианах и щедро искупает примитивность их языка и сравнительно небольшое количество слов, которыми они обмениваются даже в длинных беседах. Это универсальный язык Марса, посредством которого высшие и низшие животные Марса могут общаться между собой, в большей или меньшей степени, в зависимости от сферы интеллектуальных интересов каждого вида, от развития индивида.

Когда кавалькада, выстроившись гуськом, тронулась в путь, Сола втащила меня в пустую повозку, и мы последовали вместе с процессией по направлению к тому пункту, через который я вступил в город накануне. Во главе каравана ехало около двухсот воинов, по пять в ряд, и такое же количество находилось в арьергарде, между тем двадцать или тридцать всадников составляли нашу охрану с каждой стороны.

Все, кроме меня, мужчины и женщины были хорошо вооружены, и в хвосте каждой повозки шествовала марсианская собака. Моя собственная собака следовала непосредственно за нами. В самом деле, верное животное в течение всех десяти лет, что я провел на Марсе, ни разу добровольно не покидало меня. Наша дорога проходила через маленькую долину, расположенную перед городом, через холмы и затем вела вниз на дно мертвого моря, которое я пересек в своем путешествии от инкубатора до площади. Инкубатор, как оказалось, был конечным пунктом нашего путешествия в этот день, и вся кавалькада пустилась бешеным галопом, как только мы достигли плоской поверхности морского дна. Вскоре цель наших стремлений предстала перед нашим взором.

Когда мы приблизились к ней, повозки, с точностью, применяемой в военном деле, были расположены по четырем сторонам отгороженного пространства, и человек десять воинов во главе с гигантом-вождем и при участии Тарс Таркаса и нескольких других более мелких главарей спустились на землю и направились к инкубатору. Я видел Тарс Таркаса, объяснявшего что-то главному вождю, имя которого, поскольку я могу передать его земным языком, было Лоркас Птомель Джед, причем Джед было его титулом. Я скоро был посвящен в предмет их беседы, так как Тарс Таркас подозвал Солу, сказав ей, чтобы она послала меня к нему. К этому времени я победил все трудности передвижения в условиях жизни на Марсе, и, быстро выполняя его распоряжение, приблизился с той стороны инкубатора, где стояли воины.

Когда я подошел к ним, то сразу увидел, что почти из всех яиц, за малым исключением, вылупились отвратительные маленькие дьяволята, которыми инкубатор кишмя кишел. Ростом они были от трех до четырех футов и без устали передвигались с места на место, как бы в поисках пищи.

Когда я остановился перед Тарс Таркасом, он указал рукой поверх инкубатора и произнес «сак». Я понял, что он хочет, чтобы я, в назидание Лоркас Птомелю, повторил свой подвиг вчерашнего дня и, так как должен сознаться, что моя доблесть принесла мне немалое удовлетворение, быстро ответил на его предложение, прыгнув высоко через выстроившиеся повозки в самый дальний конец инкубатора. Когда же я вернулся, Лоркас Птомель пробурчал что-то в мою сторону, а затем, обратившись к своим воинам, отдал в нескольких словах приказ относительно инкубатора. Они больше не обращали на меня никакого внимания и, таким образом, я получил возможность наблюдать за работой, которая свелась к тому, чтобы пробить в стене инкубатора достаточно широкое отверстие, чтобы дать выход юным марсианам.

По обе стороны этого отверстия женщины и более молодые марсиане обоего пола образовали две сплошные стены, протянувшиеся мимо повозок далеко вперед, в равнину, расположенную по ту сторону от них. Между этими стенами маленькие марсиане бежали со всех ног наподобие диких оленей. Им позволили пробежать проход во всю его длину, а затем женщины и старшие дети ловили их по одному, причем последний в ряду ловил первого из маленьких марсиан в момент, когда он достигал конца коридора. Его сосед по ряду ловил второго, и так до тех пор, пока все малютки не покинули инкубатора. Когда женщинам удавалось захватить маленького, они выходили из ряда и возвращались к своим повозкам, между тем как те малютки, которые попадали в руки молодых людей, потом передавались женщинам. Я увидел, что церемония, если ее можно так назвать, была окончена и, отправившись в поисках Солы, нашел ее в нашей повозке с отвратительным маленьким существом, которое она крепко сжимала в своих объятиях.

Дело воспитания молодых зеленых марсиан заключается единственно в том, чтобы научить их говорить и употреблять оружие, которым их снабжают с самого первого года жизни. Вылупляясь из яиц, в которых они пролежали пять лет, – период инкубации – они выходят на свет вполне развившимися, за исключением роста. Совершенно неизвестные своим матерям, которые в свою очередь затруднились бы указать, хоть с некоторой степенью точности, их отцов, они являются общими детьми и их образование зависит от женщины, которой удалось захватить их, когда они покинули инкубатор.

Их приемные матери могли даже не иметь собственного яйца в инкубаторе, как это было с Солой, которая еще не начала класть яиц, когда менее года тому назад стала матерью младенца другой женщины. Но это не имело никакого значения для зеленых марсиан, так как любовь родителей к детям и детей к родителям так же неизвестна им, как она обычна среди нас.

Я думаю, что эта ужасная система, которая применялась у них веками, явилась прямой причиной утраты всех тонких чувств и более высоких человеческих инстинктов у этих бедных созданий. От рождения они не знают ни отцовской, ни материнской любви, они не понимают значения слов «у себя дома», им внушают, что их существование только терпимо, пока они не докажут своей физической силы и жестокости, не докажут, что они пригодны к жизни. Если окажется налицо какой-нибудь физический недостаток, или вообще какой-нибудь дефект, все равно в каком бы то ни было отношении, их немедленно пристреливают. Не видят они также ни единой слезы, пролитой по поводу многочисленных испытаний, которые им приходится претерпевать, начиная с самого раннего детства.

Я не стану утверждать, что взрослые марсиане намеренно, или без всякой необходимости жестоки к молодым, но они ведут тяжелую и безжалостную борьбу за существование на умирающей планете, все естественные богатства которой истощены до такой степени, что поддержка каждой лишней жизни означает добавочный налог на общину.

Путем тщательного подбора они выращивают только наиболее сильных представителей каждого вида и с почти сверхъестественной дальновидностью регулируют рождаемость с тем, чтобы она только покрывала смертность. Каждая взрослая женщина-марсианка производит на свет около тридцати яиц в год, и те из них, которые достигают требуемых величин, веса и других специфических качеств, скрывают в тайниках некоторой подпочвенной пещеры, где температура слишком низка для инкубации. Каждый год эти яйца внимательно исследуются советом двадцати старейшин, и из ежегодно поставляемого количества уничтожаются все, кроме сотни самых совершенных. К концу пяти лет из нескольких тысяч произведенных на свет яиц бывает отобрано приблизительно пятьсот – тысяча почти совершенных. Пятьсот из них помещают в почти не пропускающие воздух инкубаторы с тем, чтобы они в течение одного пятилетнего периода достигли полного развития под действием солнечных лучей. Вылупливание из яиц, которое мы наблюдали в этот день, было одним из удачнейших среди явлений подобного рода, так как все яйца, кроме одного на сотню, оказались созревшими к одному дню. Если из оставшихся яиц, впоследствии и вылупились бы маленькие марсиане, мы, во всяком случае, ничего не узнали бы о их судьбе. Их появление на свет не было желательным, так как потомство могло унаследовать и передать дальше склонность к более длительному периоду инкубации и, таким образом, подорвать всю систему, которая существовала веками и давала возможность взрослым марсианам определять время возвращения к инкубатору с точностью до одного часа.

Инкубаторы строятся в отдаленных, хорошо защищенных местах, возможность открытия которых другими племенами мала, или даже вовсе невероятна. Последствием обнаружения инкубатора чужими племенами оказалось бы отсутствие детей в общине еще на один пятилетний период. Впоследствии мне пришлось быть свидетелем результатов такой катастрофы.

Община, часть которой составляли зеленые марсиане, с которыми меня связала судьба, состояла из тридцати тысяч душ. Они кочевали по огромному пространству бесплодной, или почти бесплодной почвы между сороковым и восьмидесятым градусом южной широты, граничившей на востоке и западе с двумя большими плодородными областями. Их главные квартиры были расположены в юго-западном углу этого участка, вблизи от пересечения двух так называемых «марсианских каналов».

Так как инкубатор был расположен далеко к северу от их собственной территории, по-видимому, на необитаемой и никем не посещаемой равнине, нам предстояло ужасное путешествие, о котором я, естественно, ничего не знал.

После нашего возвращения в мертвый город я провел несколько дней в полном бездействии. На следующий день после нашего возвращения воины уехали куда-то рано утром и вернулись только к моменту наступления темноты. Как я узнал позже, они были в подземных пещерах, в которых сохранялись яйца, и перенесли их в инкубатор, стену которого они затем снова заделали на новый пятилетний период. Подземные помещения, в которых яйца хранились до своего перемещения в инкубатор, были расположены намного миль южнее, чем инкубатор, и каждый год их посещал совет из двадцати старейшин.

Обязанности Солы увеличились теперь вдвойне, так как она была принуждена заботиться о юном марсианине, так же как и обо мне, но ни один из нас не требовал большого внимания, и так как мы были одинаково подвинуты в марсианском образовании, то Сола взялась обучать нас обоих вместе.

Добычей Солы оказался младенец мужского пола, около четырех футов вышины, очень сильный и прекрасно сложенный. К тому же он хорошо учился, и мы достаточно забавлялись, или, по крайней мере, я забавлялся теми отношениями, которые воцарились между нами. Марсианский язык, как я уже сказал, чрезвычайно прост, и через неделю я мог сделать понятными все свои желания и сам понимал все, что мне говорилось. Точно также под руководством Солы я до такой степени развил свои телепатические способности, что скоро мог ощущать практически все, что происходило около меня.

Больше всего удивляло во мне Солу то, что в то время как я легко схватывал телепатические проявления других, и часто, даже тогда, когда они вовсе не для меня предназначались, никто не мог ни при каких обстоятельствах разобрать, что бы то ни было, исходившее из моего сознания.

Вначале это уязвляло меня, но впоследствии я был очень рад этому, так как это давало мне несомненное преимущество над марсианами.

8. Небесная пленница

На третий день после церемонии, проделанной у инкубатора, мы выступили в путь, направляясь домой; но, едва только голова процессии вступила на открытое пространство, перед городом, как был отдан приказ к немедленному и спешному возвращению. Как существа, тренировавшиеся много лет в такого рода маневрах, зеленые марсиане рассеялись, как туман, скользнув в просторные двери прилежащих строений, и меньше, чем в три минуты не осталось и следа от целого каравана повозок, мастодонтов и вооруженных всадников.

Сола и я вошли в строение, расположенное в самом начале города. Это было то самое здание, в котором произошла моя встреча с обезьянами, и я, желая узнать, что вызвало непонятное отступление, поднялся на верхний этаж и выглянул из окна на лежащие впереди долину и горы. Тут я увидел причину, вызвавшую их неожиданное отступление под прикрытие. Огромное парусное судно, длинное, низкое, выкрашенное в серый цвет, медленно летело через гребень ближайшей горы. Следуя за ним, шло второе, третье и затем еще одно, и так до тех пор, пока не показалось двадцать штук, которые летели низко над поверхностью почвы, медленно и величественно направляясь к нам.

На каждом из них было странное знамя, перекинутое над палубой от носа до кормы, а на носу каждого судна был изображен необычный девиз, который сверкал в солнечных лучах и был ясно виден на том расстоянии, на каком мы находились от них. Я мог различить фигуры, толпившиеся на верхней и средней палубах воздушного судна. Открыли ли они наше присутствие или просто смотрели на покинутый город, я не мог бы сказать, но, во всяком случае, их ожидала жестокая встреча, так как внезапно и без всякого предупреждения зеленые марсиане дали залп из окон строений, смотревших на маленькую долину, над которой так мирно продвигались вперед большие корабли.

Моментально сцена как бы магически изменилась. Передовое судно метнулось в нашу сторону, поворачиваясь боком, и, наводя свои пушки, ответило на наш залп, в то же самое время продвигаясь на небольшое расстояние параллельно нашему фронту, а затем повернуло обратно с очевидным намерением, описав большой круг, вновь очутиться на позиции против линии нашего огня. Остальные суда шли по его кильватеру, причем каждое из них выпустило в нас залп, когда первое судно встало в позицию. Наш собственный огонь отнюдь не уменьшался, и я сомневаюсь в том, что хотя бы процентов 25 наших выстрелов были даны на ветер. Мне никогда еще не доводилось видеть более смертоносной точности прицела и, казалось, что взрыв каждого ядра заставлял падать одну из маленьких фигур на корабле, а знамена и палуба вспыхивали языками пламени, когда не знавшие промаха воины падали вниз.

Огонь с кораблей был почти безрезультатен, как я впоследствии узнал, благодаря внезапности нашего первого залпа, который застал команду кораблей совершенно врасплох и вследствие того, что аппараты для выверки прицела пушек не были защищены от устрашающей меткости наших воинов.

У каждого зеленого воина есть вполне определенные объекты, куда он должен направлять свои выстрелы. Например, одни из них, лучшие стрелки, всегда направляют свой огонь исключительно против беспроволочных аппаратов и против аппаратов для выверки прицела тяжелых орудий нападающего флота; другие выполняют ту же задачу против меньших пушек; третьи – подстреливают канониров; следующие – офицеров. Наконец, определенное количество сосредотачивает свой огонь против остальных членов команды на верхней части судна, на штурвале и пропеллерах.

Через двадцать минут после первого выстрела большой флот, сильно подбитый, улетал в том же направлении, откуда он появился вначале. Некоторые из кораблей давали заметный крен и, казалось, поредевшая команда едва-едва управляет ими. Их огонь совершенно прекратился и вся их энергия, казалось, сосредоточилась на бегстве. Тогда наши воины ринулись на крышу строений, которые мы занимали, и проводили отступавшую армаду продолжительным и беспощадным ружейным огнем.

Как бы то ни было, кораблям, одному за другим удалось нырнуть за гребень выступавших перед нами гор. На виду осталось одно едва двигавшееся судно. Оно как раз приняло на себя первый удар и теперь, казалось, совершенно опустело, так как на его палубах не было видно ни одной движущейся фигуры. Медленно оно отклонилось от своего пути, описывая круг в обратную сторону по направлению к нам, двигаясь странным и возбуждающим жалость образом. Мгновенно воины прекратили огонь, было вполне очевидно, что корабль совершенно беспомощен и лишен возможности причинить вред, так как не мог даже управлять своими движениями на пути к спасению.

Когда судно приблизилось к городу, воины устремились наружу, на равнину, чтобы встретить его, но оно было еще слишком высоко для того, чтобы взобраться на его палубу. Со своей удобной позиции у окна я мог наблюдать лежащие на палубе тела, хотя и не мог различить, к какому роду существ они принадлежат. На судне не было заметно никаких признаков жизни, в то время как оно медленно относилось легким ветерком в юго-западном направлении.

Оно летело над землей на высоте приблизительно пятидесяти футов, сопровождаемое почти всеми воинами, за исключением одной сотни, которой было приказано вернуться на крыши для защиты от возможного возвращения флота или подкрепления. Вскоре стало очевидным, что корабль ударится о фасад здания приблизительно на милю южнее наших позиций, и несколько воинов помчались галопом вперед, сошли на землю и вошли в здание, к которому, казалось, кораблю суждено было пристать. Когда судно приблизилось к строению, как раз перед тем, как ему удариться, марсианские воины прыгнули на палубу из окон и своими длинными копьями уменьшили силу столкновения, затем, в течение нескольких мгновений, они сбросили якорь, а люди, стоявшие внизу, стащили большой корабль на почву.

После того как воины закрепили якорь, они толпой бросились на палубу судна и обыскали его от носа до кормы. Я видел, как они рассматривали мертвых матросов, очевидно, отыскивая в них признаки жизни. Затем внизу появилась группа воинов, тащившая за собой маленькую фигурку. Это существо было вдвое меньше ростом зеленых марсианских воинов, и со своего балкона я мог видеть, что оно ступало прямо на двух ногах. Я предположил, что это образец какого-нибудь нового и странного, свойственного Марсу уродства, которого я до сих пор еще не видел.

Они спустили своего пленника на землю и затем приступили к систематическому разгрому корабля. Эта операция потребовала несколько часов, в течение которых было затребовано известное число повозок, чтобы перевезти добычу, которая состояла из оружия, амуниции, шелков, мехов, драгоценностей, каменных кораблей со странной резьбой и некоторого количества съестных припасов и напитков, включая сюда множество касок с водой, первой водой, которую я увидел на Марсе.

После того как последняя часть добычи была увезена, воины прикрепили канаты к кораблю и протащили его на буксире в долину, на довольно большое расстояние в юго-западном направлении. Затем несколько из них взошли на него и с большим рвением занялись, как мне показалось с моей отдаленной позиции, опустошением карманов на мертвых телах матросов и всякого рода кладовых, и хранилищ взрывчатых веществ на корабле.

Закончив эту операцию, они поспешно соскользнули по канатам на почву. Последний из воинов, который должен был покинуть судно, повернулся и бросил назад что-то на палубу. Затем он подождал мгновение, чтобы убедиться в последствиях своего поступка. Когда в том месте поднялся бледный столб пламени, он перекинулся через борт и тотчас очутился на почве. Едва он успел спуститься, как канаты сразу отделились от корабля и огромное военное судно, сделавшееся значительно легче после разгрома, величественно устремилось в воздух, тогда, как его палуба и верхняя часть являли собой сплошную стену огня.

Медленно оно направлялось к юго-востоку, поднимаясь все выше и выше, по мере того, как огонь пожирал его деревянные части и уменьшал тем самым его вес. Поднявшись на крышу здания, я наблюдал за ним до тех пор, пока в конце концов оно не затерялось в туманной безбрежности мирового пространства. Зрелище могло довести до крайнего ужаса наблюдателя, видящего, как эта грандиозная качающаяся надгробная пирамида летит без руля и паруса по пустынным безднам марсианских небес, брошенная на произвол смерти и разрушения, олицетворяя собой жизненную историю тех странных и жестоких существ, во вражеские руки которых рок бросил его. Сильно угнетенный, но не отдавая себе отчета в этом, я медленно спустился на улицу. Сцена, которой я был свидетелем, казалось, указывала на поражение и уничтожение сил родственного мне народа, скорее, чем на разгром зелеными марсианскими воинами орды им же подобных, хоть и враждебных существ.

Я не мог осознать чудившуюся мне галлюцинацию, но не мог также освободиться от нее. Где-то в самых глубоких тайниках своей души я ощущал странную тоску по этим неведомым врагам, и во мне проснулась могучая надежда, что флот вернется и потребует от зеленых воинов отчета, за что они так беспощадно и безосновательно напали на него.

За мною по пятам – теперь это было привычное для нее место – шла Вула, собака, а когда я показался на улице, Сола кинулась ко мне, как будто давно искала меня.

Кавалькада возвратилась на площадь – обратное путешествие домой было отложено из-за страха перед ответной атакой воздушного флота.

Лоркас Птомель был слишком хитрым старым воином, чтобы быть пойманным на открытой равнине с караваном из повозок и детей и, таким образом, мы остались в покинутом городе и опасность, казалось, исчезла.

Когда Сола и я вышли на площадь, перед моими глазами предстало зрелище, которое наполнило все мое существо волной смешанных чувств надежды, страха, восторга и уныния, и все же надо всем преобладало едва уловимое ощущение облегчения и радости, потому что, как раз в тот момент, как мы приблизились к толпе марсиан, мне удалось бросить взгляд на пленницу с военного корабля, которую несколько зеленых марсианок грубо тащили в ближайшее здание. Перед моими глазами была гибкая девичья фигурка, до мельчайших деталей подобная всем земным женщинам моей прошлой жизни. Она не видела меня вначале, но как раз в тот момент, когда она исчезла через портал строения, которое должно было стать ее тюрьмой, она повернулась, и ее глаза встретились с моими.

Ее лицо было овальной формы и необычайно прекрасно, каждая черта его была как бы выточена и поражала своей изысканностью; глаза были огромными и блестящими, а голову ее, с которой сбегали волны черных, как смоль, волос (вьющихся) украшала странная, но красившая ее прическа. Ее кожа была оттенка красноватой меди, на фоне которой горячий румянец ее щек и рубин ее чудесно вырезанных губ выделялись с чарующей прелестью.

Она была также лишена одежды, как и сопровождающие ее зеленые марсианки. За исключением украшений очень тонкой работы, она была совершенно обнажена, но никакие наряды не могли бы возвысить красоту ее совершенной и гармоничной фигуры. Когда ее взор остановился на мне, глаза широко открылись от удивления, и она подала легкий знак своей свободной рукой, знак, который, разумеется, я не понял. Только один момент мы смотрели друг на друга, а затем выражение надежды, радости, которое засияло на ее лице, когда она увидела меня, погасло, превратившись в выражение крайнего отвращения, смешанного с ненавистью и презрением. Я догадался, что не ответил на ее знак, и при всей своей неосведомленности о марсианских обычаях, интуитивно почувствовал, что она взывала о помощи и покровительстве, и что мое несчастное невежество помешало мне ответить на ее призыв. Итак, ее поволокли в глубину заброшенного здания, и она исчезла с моих глаз.

9. Я изучаю язык

Когда я пришел в себя, то взглянул на Солу, которая присутствовала при этой встрече, и был поражен, заметив какое-то странное выражение на ее обычно бесстрастном лице. Я не знал, что она думает, так как до сих пор мало изучил язык марсиан; я знал его достаточно только для удовлетворения моих повседневных потребностей.

Когда я дошел до входа в наше строение, меня ожидал странный сюрприз. Ко мне приблизился воин, держа в руках оружие, амуницию и все принадлежности подобного рода. Он вручил мне все это с несколькими нечленораздельными словами и с выражением уважения и угрозы одновременно.

Позднее Сола, с помощью нескольких других женщин, переделала все эти принадлежности, чтобы приспособить их к моим меньшим пропорциям и после того, как она закончила эту работу, я стал выходить, облаченный во все военные доспехи.

С этого дня Сола стала посвящать меня в тайны обращения с разным оружием, и я вместе с юным марсианином проводил на площади по несколько часов ежедневно, практикуясь в этом деле.

Я еще не был искусен в обращении со всеми видами оружия, но мое знакомство с подобного вида земным оружием превращало меня в необыкновенно способного ученика, и я делал большие успехи.

Моим обучением и обучением юного марсианина руководили исключительно женщины, которые занимаются не только обучением юношества военному искусству, но одновременно являются мастерами, производящими все изделия промышленности, употребляемые зелеными марсианами. Они изготовляют порох, патроны, огнестрельное оружие – одним словом, все, обладающее какой-либо ценностью, производится женщинами.

Во время войны из них формируется часть резервов и, в случае необходимости, они сражаются даже с большим умением и жестокостью, чем мужчины.

Мужчины совершенствуются в более сложных вопросах военного искусства – в стратегии и маневрировании большими войсковыми частями. Они вырабатывают законы по мере необходимости в этом, новый закон по поводу каждого нового казуса. Совершая правосудие, они не связаны прецедентными решениями. Обычаи передаются путем повторения из века в век, но наказание за нарушение обычая определяет в зависимости от индивидуальных обстоятельств жюри из лиц, равных преступнику, и я могу сказать, что правосудие редко делает промах и только в исключительных случаях нарушает приоритет закона. В одном отношении, по крайней мере, марсиане счастливый народ – у них нет адвокатов.

Я не видел пленницы в течение нескольких дней, последовавших после нашей первой встречи, а затем видел ее только мельком, когда ее вели в большую приемную залу, где произошла моя первая встреча с Лоркас Птомелем.

Я не мог не заметить резкости и грубости, какие проявляла по отношению к ней стража и которые были так отличны от почти материнской мягкости, с которой относилась ко мне Сола, и от той почтительности, которую я наблюдал со стороны немногих зеленых марсиан вообще, дававших себе труд меня замечать.

В обоих случаях, когда я видел пленницу, мне удалось уловить, что она перекидывалась парой слов со своей стражей, и это убедило меня в том, что они могли говорить друг с другом или, по крайней мере, при помощи какого-то общего языка достигнуть взаимопонимания. С этим новым стимулом я довел Солу, почти до сумасшествия своими навязчивыми просьбами ускорить мое обучение, и через несколько дней я настолько овладел языком марсиан, что был в состоянии довольно сносно поддержать разговор и вполне понимал все то, что слышал.

К этому времени наша спальня, кроме Солы, ее питомца, меня и Вулы, была занята еще тремя или четырьмя женщинами с двумя недавно вылупившимися юнцами. После того как они уходили спать, взрослые обычно, прежде чем разойтись, в течение короткого промежутка времени вели беспорядочную беседу, и теперь, когда я мог понимать их язык, я всегда внимательно слушал, хотя сам никогда не издавал ни звука.

В ночь, последовавшую за посещением пленницей приемной залы, разговор в конце концов коснулся этой темы, и мгновенно я превратился в слух. Я боялся спрашивать Солу о прекрасной пленнице, так как не мог не помнить того странного выражения, которое заметил на ее лице после моей первой встречи с заключенной. Означало ли оно ревность, я не мог бы сказать, но все же, судя по земным меркам, я находил более благоразумным проявлять полную индифферентность в этом вопросе до тех пор, пока не выясню отношение Солы к предмету моего интереса.

Саркойя, одна из пожилых женщин, которая делила с нами кров, присутствовала в качестве стражницы при аудиенции и спрашивающие обратились к ней:

– Когда, – спросила одна из женщин, – мы насладимся агонией этой краснокожей? Или Лоркас Птомель Джед намерен держать ее ради выкупа?

– Они решили отвезти ее с нами в Тарк и там предать ее смертным мукам во время великих игр перед Тал Хаджус, – ответила Саркойя.

– Каким образом это произойдет? – спросила Сола. – Она очень миниатюрна и очень красива. Я надеялась, что ее будут держать ради выкупа.

Саркойя и другие женщины недовольно заговорили при проявлении такой слабости со стороны Солы.

– Очень жаль, Сола, что вы не родились на миллион лет раньше, – фыркнула Саркойя, – когда все углубления в почве были наполнены водой и люди были столь же податливы, как вещество, по которому они плавали. В наши дни такого рода чувства указывают на слабость и глупость. Было бы нехорошо для тебя обнаружить перед Тарс Таркасом подобные чувства, так как я сомневаюсь, что он в таком случае возложит на тебя серьезные обязанности матери.

– Я не вижу ничего дурного в своем отношении к краснокожей женщине, – возразила Сола. – Она никогда не приносила нам вреда и никогда бы его не принесла, если бы мы попали в ее руки. Только мужчины ее племени воюют с нами, и я иногда думаю, что их позиция по отношению к нам есть только отражение нашей по отношению к ним. Они живут в мире со всеми своими соседями, кроме тех случаев, когда долг призывает их к войне, между тем, как мы не поддерживаем мира ни с кем, мы вечно воюем даже с нами подобными, равно как с красными людьми, и даже в наших собственных общинах мужчины бьются друг с другом. О! Все – один непрерывный ужасный поток крови, начиная с того момента, когда мы пробиваем скорлупу, до тех пор, пока мы с радостью бросаемся в реку сокровенных тайн, в мрачную и древнюю Исс, которая уносит нас к неизвестному, но, по крайней мере, не более страшному и жуткому существованию. Счастлив действительно тот, кого встречает ранняя смерть. Говорите что хотите Тарс Таркасу, он не может выбрать для меня худшей участи, чем продолжение того ужасного существования, которое мы принуждены вести.

Эта неожиданная вспышка со стороны Солы так сильно удивила и оскорбила других женщин, что после коллективного выговора, сделанного в нескольких словах, воцарилось молчание, и вскоре все заснули. Этот эпизод, во всяком случае, послужил мне на пользу, так как я убедился в дружелюбном отношении Солы к бедной девушке, а также удостоверился в том, что мне исключительно повезло, что я попал в руки Солы, а не других женщин. Я знал, что она хорошо относится ко мне, а теперь, когда я открыл, что она ненавидит жестокость и варварство, я верил, что могу положиться на нее в устройстве моего побега и побега узницы, если только такое в пределах возможного.

Я даже не знал, были ли тут какие-либо условия, ради которых стоило бежать, но я от всей души соглашался поставить на карту все, чтобы очутиться среди существ, созданных по моему подобию, чем оставаться дальше среди отвратительных и кровожадных зеленых людей Марса. Но куда идти и каким образом – было такой же загадкой для меня, как, начиная с сотворения мира, тысячелетние поиски вечной юности для земных людей.

Я решил при первой возможности довериться Соле и открыто просить ее помощи, и с этим твердым решением я растянулся на своих шелках и мехах и погрузился в тот освежающий и лишенный сновидений сон, каким спал на Марсе.

10. Победитель и вождь

На следующее утро я спозаранку выбрался на улицу. Мне была предоставлена значительная свобода, и Сола предупредила меня, что пока я не сделаю попытки покинуть город, я могу приходить и уходить, когда мне угодно. Однако она предостерегла меня, чтобы я не выходил безоружным, так как этот город, подобно другим покинутым городам старинной марсианской цивилизации, населен большими белыми обезьянами, с которыми мне пришлось столкнуться уже на второй день моих приключений.

Советуя мне не покидать пределов города, Сола объяснила, что Вула ни в коем случае не допустил бы это. Она настоятельно рекомендовала мне не возбуждать его гнева и не подходить слишком близко к запрещенной территории. Его характер таков, сказала она, что в случае ослушания он вернул бы меня живым или мертвым, – «скорее мертвым» – добавила она.

В это утро я выбрал для своих исследований новую улицу и неожиданно очутился на краю города. Передо мной открылись низкие холмы, прорезанные узкими живописными лощинами. Я жаждал исследовать простирающуюся передо мной местность, и, подобно тем пионерам, от которых я происходил, увидеть ландшафт, скрытый окрестными холмами, а для этого было необходимо взобраться на одну из вершин, преграждающих мне горизонт.

Мне также пришло в голову, что это отличный способ испытать Вулу. Я был убежден, что это животное меня любит. Я видел в нем гораздо больше признаков симпатии, чем в ком-либо другом из живых существ Марса, и был убежден, что благодарность за двукратное спасение его жизни перевесит его преданность долгу, наложенному на него жестокими бесчувственными хозяевами.

Когда я приблизился к городской черте, Вула поспешно побежал вперед и ткнулся своим телом в мои ноги. Выражение его морды показалось мне скорее просительным, чем свирепым, он не обнажал своих больших клыков и не издавал ужасных гортанных окриков. Лишенный дружбы в обществе себе подобных, я привязался к Вуле и Соле.

Нормальный человек должен иметь исход для своих естественных чувств, и я был уверен, что не разочаруюсь в своем расположении к этому большому зверю.

Я никогда не гладил его и не нежничал с ним, но тут я присел на землю, обвил руками его мощную шею и начал поглаживать и ласкать его, говоря с ним на вновь обретенном мною марсианском языке, как разговаривал бы дома со своей собакой или с каким-нибудь иным другом из мира животных. Он реагировал на это самым неожиданным образом.

Разинув свою широкую пасть, он обнажил весь верхний ряд зубов и наморщил нос так, что его большие глаза почти скрылись в складках кожи. Если вы когда-нибудь видели, как улыбается шотландская овчарка, это даст вам представление о том, как исказилась морда Вулы.

Он бросился на спину и начал валяться у моих ног. Потом вскочил, бросился на меня, причем опрокинул меня своей тяжестью, потом, вертясь и извиваясь передо мной, как резвый щенок, начал подставлять спину, чтобы я еще гладил ее. Я не мог устоять перед таким смешным зрелищем и, держась за бока, покатывался со смеху, впервые сорвавшегося с моих губ за множество дней. Действительно, я смеялся в первый раз с того утра, как Поуэль уезжал из лагеря на давно неезженной лошади, и она неожиданно сбросила его вверх тормашками на цветочную грядку.

Мой хохот испугал Вулу, его прыжки прекратились, и он с жалобным видом подполз ко мне, тычась безобразной головой мне в колени. И тогда я вспомнил, что обозначает на Марсе смех – муку, страдание, смерть! Подавив свою смешливость, я похлопал беднягу по голове и по спине, поболтал с ним немножко, а затем властным тоном приказал ему следовать за мной и, встав на ноги, двинулся по направлению к холмам.

Теперь между нами больше не было вопроса о власти: с этого момента Вула был моим преданным рабом, а я его единственным повелителем. Через несколько минут я добрался до холмов, но не нашел там ничего особенно интересного. По склонам вершин росло множество диких цветов, странной формы и великолепной окраски, а с вершины ближайшего холма я увидел лишь другие холмы, тянувшиеся к северу и вздымавшиеся гребень за гребнем, пока они не скрылись среди более высоких гор вдали. Впрочем, впоследствии я узнал, что на всем Марсе было только несколько пиков, превышавших высоту в четыре тысячи футов; впечатление импозантности было лишь относительное.

Моя утренняя прогулка имела для меня огромное значение, так как привела меня к дружбе с Вулой, на которого Тарс Таркас полагался, как на моего сторожа. Теперь я знал, что пленник в теории, практически я был свободен, и поспешил вернуться в город, прежде чем отступничество Вулы будет замечено его номинальными хозяевами. Я решил не переступать больше предписанных мне границ, пока не буду готов рискнуть всем, так как если бы нас поймали, это привело бы к ограничению моей свободы и, вероятно, к гибели Вулы.

Вернувшись на площадь, я в третий раз имел случай взглянуть на пленную девушку. Она стояла со своими стражницами перед входом в приемный зал и при моем приближении отвернулась, смерив меня надменным взглядом. Это было сделано так по-женски, так по земному, что хотя моя гордость была задета, сердце мое забилось чувством симпатии: мне было приятно встретить на Марсе существо с инстинктами цивилизованного человека, хотя они и проявлялись таким обидным для меня образом.

Если бы зеленая марсианская женщина захотела выразить свое неудовольствие или пренебрежение, она по всей вероятности сделала бы это взмахом меча.

Но так как их чувства в значительной степени атрофированы, понадобилось бы большое оскорбление, чтобы довести их до такой ярости. Должен добавить, что Сола была исключением. Я никогда не видел с ее стороны каких-либо жестоких поступков или вообще недостатка в приветливости и добродушии. Она, действительно, была, как говорил о ней ее марсианский кавалер, прелестной противоположностью прежнего типа любимых и любящих предков.

Видя, что пленница составляет центр внимания, я остановился поглядеть, что будет. Мне не пришлось долго ждать, так как вскоре к зданию приблизился со своей свитой вождей Лоркас Птомель. Он приказал страже следовать за ним с пленницей и вошел в приемный зал. Я считал себя несколько привилегированной особой и был убежден, что воины не знают, что я понимаю их язык. Дело в том, что я просил Солу держать это в тайне, ссылаясь на то, что вынужден буду разговаривать с людьми, прежде чем вполне овладею марсианским языком. Ввиду всего этого я рискнул войти в приемный зал и послушать, что там будет происходить.

Совет восседал на ступеньках эстрады, а перед ним внизу стояла пленница с двумя стражницами по бокам. В одной из женщин я узнал Саркойю и теперь понял, каким образом она могла присутствовать здесь на вчерашнем заседании, о результате которого она осведомила минувшей ночью население нашего дортуара. Ее обращение с пленницей было резко и грубо. Держа ее, она впивалась своими недоразвитыми ногтями в тело бедной девушки или больно щипала ее за руку. Если нужно было перейти с одного места на другое, она бесцеремонно дергала пленницу или толкала ее перед собой. Она словно вымещала на одном несчастном беззащитном создании всю ненависть, жестокость и злобу своих девятисот лет, за которыми скрывались бесчисленные поколения злобных и свирепых предков.

Вторая женщина вела себя менее жестоко и казалась совершенно равнодушной. Оставшись под ее присмотром, как это, к счастью, и было ночью, пленница не страдала от грубого обращения, так как женщина вообще не обращала на нее никакого внимания.

Когда Лоркас Птомель поднял глаза, чтобы обратиться к пленнице, его взор упал на меня, и он с нетерпеливым жестом обратился к Тарс Таркасу и что-то сказал ему. Я не расслышал ответа Тарс Таркаса, но Лоркас Птомель улыбнулся и больше не удостаивал меня вниманием.

– Как тебя зовут? – обратился Лоркас Птомель к пленнице.

– Дея Торис, дочь Мориса Каяка из Гелиума.

– Зачем вы путешествовали? – продолжал он.

– Это была чисто научная экспедиция, посланная моим отцом, джеддаком Гелиума, для изучения воздушных течений и для измерений плотности атмосферы, – ответила пленница низким приятным голосом. – Мы не были готовы к сражению, – продолжала она, – так как были заняты мирным делом, как это было видно по флагам и цветам нашего судна. Наша работа была столь же в ваших интересах, как и в наших, и вы отлично знаете, что если бы не наши труды и плоды наших научных изысканий, на Барсуме не было бы достаточно воздуха, чтобы мог существовать хоть один человек. Веками поддерживали мы на планете количество воды и воздуха на одном и том же уровне почти без заметной убыли, и мы делали это, не взирая на грубое и невежественное вмешательство ваших зеленых. Но почему, почему вы не хотите жить в мире и дружбе с вашими ближними? Неужели вы так и уйдете в века до вашего окончательного исчезновения, почти не поднявшись над теми животными, которые вам служат! Народ без письменности, без искусства, без домашнего уюта, без любви. Вы ненавидите друг друга, как ненавидите всех, кроме вас самих. Вернитесь к путям наших общих предков, вернитесь к свету дружбы и добра. Дорога открыта, вы найдете в краснокожих людях готовность помочь вам. Совместными усилиями мы можем сделать гораздо больше для возрождения нашей умирающей планеты. Дочь величайшего и могущественнейшего из красных джеддаков зовет вас! Откликнитесь ли вы на призыв?

Когда молодая женщина умолкла, Лоркас Птомель и воины долго молчали. Никто не может знать, что происходило у них в душе, но я уверен, что они были тронуты. Если бы среди них нашелся хотя бы один человек, достаточно смелый, чтобы стать выше обычаев, эта минута определила бы для Марса начало новой и великолепной эры.

Тарс Таркас поднялся, желая говорить, и на лице его было такое выражение, какого я никогда не видел у зеленых марсианских воинов. Оно свидетельствовало о страшной внутренней борьбе с самим собой, с наследственностью, с вечной привычкой и, когда он раскрыл рот чтобы говорить, его мрачные черты вдруг осветились благожелательным, почти ласковым взглядом.

Но слова, готовые уже слететь с его уст, остались невысказанными, так как в этот миг какой-то молодой воин, сорвался со ступеней и нанес хрупкой пленнице страшный удар по лицу. Она упала на пол, а он, опершись на нее ногой, повернулся к совету и разразился диким и мрачным хохотом.

На миг я подумал, что Тарс Таркас убьет его, да и вид Тарс Таркаса и Лоркас Птомеля не предвещал для негодяя ничего хорошего, но минутное настроение уже прошло, их исконная натура вступила в свои права, и они улыбнулись. Удивительно было уже то, что они не рассмеялись громко, так как поступок молодого воина представлял собой с точки зрения марсианского юмора необычайно тонкую остроту.

То, что я потратил время на описание этого происшествия, не значит еще, что я оставался хотя бы на секунду его пассивным зрителем. Мне кажется, что у меня было какое-то предчувствие, потому что я припоминаю, как пригнулся для прыжка в тот миг, когда удар лишь грозил прекрасному, с мольбой обращенному к совету лицу. И, прежде чем опустилась рука, я уже пробежал половину расстояния.

Не успел отвратительный смех замолкнуть, как я уже бросился на воина. Он был двенадцати футов ростом и вооружен до зубов, но думаю, что в охватившей меня безумной ярости я устоял бы против всех, находившихся в зале. Когда воин обернулся на мой крик, я подскочил и ударил его по лицу, а когда он вытащил свой короткий меч, я выхватил свой и прыгнул ему на грудь, встав одной ногой на рукоятку его пистолета и, ухватившись левой рукой за один из его огромных клыков. При этом я начал наносить удар за ударом по его широкой груди.

Он не мог пользоваться своим мечом, так как я был слишком близко, и не мог вытащить пистолет, хотя и пытался сделать это, вопреки марсианскому обычаю, запрещающему защищаться оружием, какого нет у нападающего. Ему ничего не оставалось как попытаться стряхнуть меня, но все его отчаянные старания не привели ни к чему. Несмотря на свой огромный рост, он едва ли был сильнее меня, и через несколько мгновений безжизненной окровавленной массой рухнул на пол!

Дея Торис приподнялась на локте и с испуганными глазами наблюдала за поединком. Очутившись на полу, я взял ее на руки и отнес на одну из скамей у стены зала.

Опять никто из марсиан не помешал мне. Оторвав лоскут шелка от своего плаща, я попытался унять кровь, лившуюся у нее из носа.

Мне это вскоре удалось, так как ее повреждения оказались незначительными. Как только к ней вернулась способность речи, она положила мне на плечо руку, и, заглянув мне в глаза, сказала:

– Почему вы это сделали? Вы, отказавший мне в простом внимании в первую минуту постигшей меня опасности! А теперь вы рискуете своей жизнью и убиваете одного из ваших ради меня. Я этого не понимаю. Что вы за странный человек, почему водитесь с зелеными, хотя с виду вы моей расы, а цвет вашего лица лишь немного темнее цвета белых обезьян? Скажите мне, человек вы, или больше, чем человек?

– Это странная история, – отвечал я, – и слишком длинная, чтобы я мог сейчас рассказать вам ее. Она мне самому представляется до того невероятной, что я не надеюсь, чтобы другие могли ей поверить. Пока могу лишь сказать, что я ваш друг и, поскольку это допустят, держащие нас в плену – ваш защитник и слуга.

– Значит, и вы пленник? Но почему же у вас оружие и регалии таркского вождя? Как вас зовут? Из какой вы страны?

– Да, Дея Торис, я тоже пленник. Меня зовут Джон Картер, и родом я из штата Виргинии, одного из Соединенных Штатов Америки – на Земле. Почему мне разрешено носить оружие, мне неизвестно, и я не знал, что эти знаки на мне принадлежат званию вождя.

Наш разговор был прерван приближением одного из воинов, который нес оружие, амуницию и украшения, и вмиг у меня в голове мелькнул ответ на один из вопросов, и была разрешена еще одна загадка. Я увидел, что эти вещи сняты с тела моего мертвого противника, и прочел в угрожающем и в то же время сдержанном взгляде воина, принесшего мне эти трофеи, ту же почтительность, какую раньше проявлял другой воин, принесший мне мое первоначальное обмундирование. Теперь только я узнал, что мой удар во время первого столкновения в приемном зале повлек за собой смерть моего противника.

Теперь объяснилось отношение ко мне моих хозяев. Я, так сказать, приобрел свои шпоры и, согласно суровой справедливости, отличающей марсиан, и побудившей меня, помимо прочих причин, назвать Марс планетой парадоксов – мне были представлены почести победителя – амуниция и звание убитого мною врага. Я был настоящим марсианским вождем и, как я впоследствии узнал, этим объяснялась представленная мне сравнительная свобода и то, что мне позволяли остаться в приемном зале.

Когда я повернулся, чтобы принять вещи убитого воина, я заметил, что Тарс Таркас и многие другие двинулись по направлению к нам. Глаза Тарс Таркаса с забавным недоумением разглядывали меня. Наконец он обратился ко мне:

– Вы говорите на языке Барсума, удивительно бегло для человека, который всего несколько дней был глух и нем к нашим словам. Где вы изучили его, Джон Картер?

– Это вы сами, Тарс Таркас, – ответил я, – доставили мне эту возможность, дав мне удивительную, способную учительницу. Своими успехами я обязан Соле.

– Это она ловко сделала, – ответил он, – но ваше воспитание в других отношениях оставляет еще желать многого. Знаете ли вы, как бы поплатились за неслыханную дерзость, если бы вам не удалось убить обоих вождей, чьи знаки вы теперь носите?

– Полагаю, что в этом случае один из них убил бы меня, – улыбаясь ответил я.

– Нет, вы ошибаетесь. Лишь вынужденный необходимостью самообороны марсианский воин решился бы убить пленника. Мы предпочитаем сохранять их для других целей, – при этом выражение его лица намекало на такие возможности, над которыми мне не было охоты задумываться.

– Но одно еще может спасти вас, – продолжил он, – если бы, во внимание к вашей удивительной доблести, боевому пылу и ловкости, вы были признаны Тал Хаджусом достойным служить у него, вы были бы приняты в общину и сделались бы полноправным таркцем. Пока мы не достигнем резиденции Тал Хаджуса, вам будут оказываться почести, принадлежащие вам по вашим подвигам. Такова воля Лоркас Птомеля. Мы будем обращаться с вами, как с таркским вождем, но вы не должны забывать, что все равно наши вожди ответственны за вашу благополучную доставку к нашему могущественнейшему и жесточайшему повелителю. Я кончил.

– Я выслушал вас, Тарс Таркас, – ответил я. – Как вы знаете, я не уроженец Барсума. Ваши пути – не мои пути, и я не могу действовать в будущем лишь так, как действовал до сих пор, то есть в согласии с велениями своей совести и принципами моего племени. Если вы оставите меня в покое, я никогда не трону никого, если же нет, то пусть каждый барсумец, с которым мне придется иметь дело, уважает мои права чужестранца, или пеняет сам на себя. В одном вы можете быть уверены: каковы бы ни были ваши окончательные намерения по отношению к этой несчастной молодой женщине, кто посмеет обидеть или оскорбить ее, должен будет считаться со мной. Мне известно, что вы презираете всякие проявления мягкости и великодушия, но я не могу сказать о себе этого, и я берусь доказать самому доблестному из ваших воинов, что эти качества вполне совместимы со свойствами хорошего бойца.

Даже Тарс Таркасу, по-видимому, понравился мой ответ, хотя он отозвался на него достаточно загадочной фразой:

– А я думаю, что знаю Тал Хаджуса, джеддака Тарка.

Теперь я посвятил свое внимание Дее Торис, помог, встать ей на ноги и направился с ней к выходу на виду у растерявшихся стороживших ее гарпий и под вопросительные взгляды вождей. Разве я сам теперь не был таким же вождем! Ну, что же, я готов был принять на себя ответственность вождя. Никто не остановил нас, и вот Дея Торис, принцесса Гелиума, и Джон Картер, виргинский джентльмен, сопутствуемый верным слугой Вулой, вышли при гробовом молчании из приемного зала Лоркас Птомеля, джеда барсумских тарков.

11. Дея Торис

Когда мы вышли наружу, обе стражницы, приставленные к Дее Торис, выскочили за нами и, по-видимому, намерены были снова конвоировать ее. Бедняжка прижалась ко мне, и ее маленькие ручки крепко ухватились за мою руку. Я сделал женщинам знак удалиться, объяснив им, что отныне за пленницей будет смотреть Сола и при этом предупредил Саркойю, что она поплатится самым неприятным образом, если позволит себе какие-нибудь жестокие выходки по отношению к Дее.

Моя угроза была бесплодна и причинила Дее Торис больше вреда, чем пользы, потому что на Марсе, как я впоследствии узнал, мужчина не может наказать женщину смертью, равно как и женщина не смеет убить мужчину. Поэтому Саркойя ограничилась лишь злобным взглядом и ушла строить против нас козни.

Вскоре я нашел Солу и попросил ее сторожить Дею Торис так же, как она сторожила меня. Я объяснил Соле, что просил бы ее подыскать другое жилище, где бы им не пришлось бояться Саркойи, и что я сам намерен поселиться среди мужчин.

Сола взглянула на воинские знаки, которые я нес в руках и на плече.

– Теперь ты великий вождь, Джон Картер, – сказала она, – и я рада это видеть. Воин, чьи знаки одеты на вас, был молод, но это был славный боец, и благодаря своим победам достиг положения непосредственно за Тарс Таркасом, который, как вы знаете, уступает лишь Лоркас Птомелю. Вы одиннадцатый – в общине всего десять вождей, доблестью равных вам.

– А что, если я убью Лоркас Птомеля? – спросил я.

– Тогда вы будете первым, Джон Картер. Но вы можете добиться этой чести лишь в том случае, если ваш поединок будет назначен волей всего совета. Главным образом, если Лоркас Птомель нападет на вас, вы можете убить его в состоянии самозащиты, и этим также завоевать первое место.

Я рассмеялся и переменил разговор. У меня не было особого желания убивать Лоркаса, и меньше всего я хотел бы стать джедом тарков.

Я сопровождал Солу и Дею Торис в их поисках новой квартиры, которую удалось найти в здании более изысканной архитектуры и расположенной ближе к приемному залу, чем наше прежнее жилище. В этом здании мы нашли настоящие спальни со старинными металлическими кроватями тонкой чеканной работы, спускавшимися на гигантских золотых цепях с мраморных потолков. Стены были украшены картинами, на которых я заметил изображения людей, чего не встречалось на фресках других зданий.

Это были люди, такие же как я, и гораздо светлее Деи Торис. Они были одеты в величественно ниспадавшие одежды, богато украшенное драгоценными металлами и камнями. Их пышные волосы были чудного золотистого и бронзово-красного оттенка.

Мужчины были без бороды, и лишь немногие из них были вооружены. На картинах был изображен, большей частью, светлокожий светловолосый народ, занятый какими-то играми.

Дея Торис с восклицанием восторга всплеснула руками при виде этих прекрасных произведений искусства, созданных давно угасшим народом. Напротив, Сола их, как будто, и не замечала.

Мы решили занять эту комнату, находившуюся на втором этаже и выходившую на площадь, для Деи Торис и смежную комнату позади – для кухонных и хозяйственных надобностей. Затем я отправил Солу за постелями, пищевыми припасами и необходимым мелким скарбом, причем обещал ей посторожить Дею Торис до ее прихода.

Когда Сола ушла, Дея Торис с милой улыбкой обратилась ко мне:

– Куда же убежала бы ваша пленница, если бы вы покинули ее? Ей оставалось бы только молить вас о защите и просить у вас прощения за те жестокие чувства, которые она питала к вам в последние дни.

– Вы правы, – ответил я, – для нас нет иного спасения, как держаться друг друга.

– Я слышала вызов, брошенный вами этому ужасному Тарс Таркасу, и мне кажется, я понимаю ваше положение среди этих людей. Но я никак не могу освоиться с мыслью, что вы сами не с Барсума.

– Во имя моего первого предка, – продолжала она, прошу, вас, скажите, откуда же вы? Вы и похожи и не похожи на людей моего народа. Вы говорите на моем языке, а между тем, я слышала, как вы сказали Тарс Таркасу, что изучили этот язык только в последние дни. Все барсумцы от покрытого льдами юга и до покрытого льдами севера говорят на одном и том же языке, хотя и пишут различно. Лишь в долине Дор, где река Исс вливается в потерянное море Корус, существует по предположениям, другой язык. Но если не считать сказаний наших предков, то ни один барсумец не вернулся еще вверх по реке Исс, от утесов Коруса, по долине Дор. Не говорите мне, что вы вернулись оттуда! Если бы это была правда, вас немедленно убили бы, где бы вы ни показались на всем Барсуме! Скажите мне, что это не так!

В ее глазах появился странный таинственный блеск, в голосе звучали умоляющие нотки, а маленькие ручки прижимались к моей груди, как будто желая исторгнуть из моего сердца успокоительные слова.

– Я не знаю ваших обычаев, Дея Торис, но у нас в Виргинии джентльмен не станет лгать для своего спасения. Я никогда не видел загадочной реки Исс, потерянное море Корус останется, поскольку это касается меня, потерянным. Вы верите мне?

И вдруг я заметил, что мне очень и очень хочется, чтобы она мне поверила. Не то, чтобы я боялся ее уверенности в моем возвращении из барсумского рая или ада. Нет, но в чем же дело? Почему меня интересовало, что она подумает? Я взглянул на нее, на ее обращенное ко мне прекрасное лицо, и в ее глазах для меня раскрылась вся глубина ее души. И, встретившись с ней глазами, я понял и… содрогнулся!

Волна подобных чувств, казалось, обуревала и ее. Она со вздохом отодвинулась от меня, и серьезно взглянув, прошептала:

– Я верю вам, Джон Картер. Я не знаю, что значит «джентльмен», и никогда раньше не слышала про Виргинию. Но в Барсуме не лжет никто. Если человек не хочет сказать правду, он молчит. Где эта Виргиния, где ваша родина, Джон Картер? – спросила она, и гордое имя моей горной страны никогда еще не звучало так прекрасно, как из этих совершенных уст, в этот давно минувший день.

– Я из другого мира, – ответил я, – с великой планеты Земля, обращающейся вокруг нашего Солнца внутри орбиты вашего Барсума, который мы называем Марсом. Я не могу вам рассказать, как я попал сюда – этого я и сам не знаю. Но я здесь, рад, что мое присутствие может быть полезно Дее Торис.

Она долго и вопросительно посмотрела на меня грустными глазами. Я хорошо знал, что поверить моим словам трудно, и не надеялся, что она поверит, как ни жаждал я приобрести ее доверие и уважение. Я предпочел бы не говорить с ней о моем прошлом, но никто не мог бы заглянуть в глубину этих глаз и отказать ей в малейшем желании.

Наконец она улыбнулась и сказала, вставая:

– Мне придется поверить, хотя я и не понимаю. Я могу представить себе, что вы не принадлежите к современному Барсуму. Вы такой же, как мы, и в то же время другой… Но зачем ломать голову над загадкой, когда сердце говорит мне, что я верю, потому что хочу верить!

В этом была логика – хорошая, земная, женская логика, и если она удовлетворяла ее, то не мне было придираться к таким рассуждениям. В сущности, это была единственно правильная точка зрения в этом вопросе. Наш разговор перешел на общие темы, и с обеих сторон посыпались вопросы. Она расспрашивала об обычаях моего народа и высказала удивительное знание земных событий. На мой удивленный вопрос она рассмеялась и воскликнула:

– О! Каждый барсумский школьник знает географию и осведомлен о фауне и флоре, а также и об истории вашей планеты так же основательно, как и о нашей. Разве мы не можем видеть все происходящее на вашей «Земле», как вы ее называете? Разве не висит она на небе на виду у всех?

Должен признаться, что ее слова поразили меня не меньше, чем мои заявления должны были ошеломить ее. Я ей это и сказал. Тогда она объяснила мне в общих чертах устройство приборов, которые применялись ее народом и совершенствовались в течение веков, приборов, позволяющих отбрасывать на экран точное изображение происходящего на любой планете и на многих звездах. Эти изображения, сфотографированные и увеличенные, так точны в деталях, что на них легко различать предметы не крупнее стебелька травы. Впоследствии я увидел в Гелиуме много таких снимков, а также и те приборы, с помощью которых они изготовлялись.

– Если вы так хорошо знакомы с земными вещами, – спросил я, – почему же вы не признаете моего тождества с обитателями этой планеты?

Она снова улыбнулась, как взрослый снисходительно улыбается невинным вопросам ребенка:

– Потому, Джон Картер, – сказала она, что почти каждая планета и звезда, с атмосферными условиями, близкими существующим на Барсуме, обнаруживают формы живых существ почти тождественные с вами и со мной. И далее, почти все без исключения земные люди покрывают свое тело странными безобразными кусками тканей, а головы столь же безобразными колпаками, назначение которых мы не могли себе уяснить. Вы же, когда вас нашли таркские воины, были в вашем натуральном виде и без всяких украшений. Тот факт, что на вас не было украшений, является сильным доводом в пользу вашего не барсумского происхождения, но отсутствие нелепых покровов может вызвать сомнение в вашей принадлежности Земле.

Тогда я рассказал ей подробности моего отбытия с Земли и объяснил ей, что был одет в полную столь непонятную ей одежду светского человека.

В эту минуту вернулась Сола с нашими скудными пожитками и со своим молодым марсианским протеже, которому, конечно, предстояло разделить с нами квартиру.

Сола спросила, не было ли у нас в ее отсутствие посетителя и была, по-видимому, удивлена нашим отрицательным ответом. Оказалось, что, поднимаясь по лестнице, она встретила спускающуюся Саркойю. Мы решили, что последняя занималась подслушиванием, но не могли вспомнить, чтобы между нами было сказано что-нибудь важное, и поэтому не придали этой встрече особого значения и лишь обещали себе быть в будущем как можно осторожнее.

После этого мы с Деей Торис занялись осмотром архитектурной и декоративной отделки прекрасных комнат занимаемого нами здания. Она рассказала мне, что этот народ процветал около сотни тысяч лет назад. Это были первые прародители ее расы, но они смешались с другой расой ранних марсиан, темных, почти черных, а также с красно-желтой расой, распространенной в туже эпоху.

Эти три могучих ветви высших марсиан вынуждены были вступить в тесный союз, когда высыхание марсианских морей заставило их отступать в сравнительно редкие и непрерывно сокращающиеся плодородные области, где они защищались при новых условиях жизни от диких орд зеленых людей.

Века тесных отношений и перекрестных браков дали в результате расу красных людей, прекрасной представительницей которой являлась Дея Торис. За время многовековых лишений и непрерывных войн, как междоусобных, так и общих – против зеленых, погибло многое из высокой цивилизации и искусств светловолосых марсиан. Но современная красная раса достигла такого развития, когда новые открытия и более практическая цивилизация вознаграждают за утрату того, что безвозвратно погребено под бесчисленными слоями истекших веков.

Эти древние марсиане были расой с высокой культурой и письменностью, но превратности тяжелых столетий, когда им приходилось приспосабливаться к новым условиям, не только совершенно остановили их развитие, но повели к почти полной потере всех архивов, летописей, литературных памятников.

Дея Торис рассказала много интересных фактов и легенд, связанных с этой благородной погибшей расой. Она сказала, что город, где мы находимся, был, по предположениям, торговым и культурным центром, известным под названием Корада. Он был выстроен над прекрасной естественной гаванью, защищенной с суши красивыми холмами. Маленькая долина с западной стороны города представляла собой все, что, по словам девушки, осталось от этой гавани, тогда как проход через холмы к старому морскому дну был прежде каналом, по которому суда доходили раньше до самых городских ворот.

Берега древних морей были усеяны подобными городами. Меньшее число городов и меньшего размера можно найти по направлению к центру океанов, так как население отступало по мере убывания воды, пока необходимость не заставила прибегнуть к последнему средству спасения, к так называемым каналам Марса.

Мы были так поглощены осмотром здания и нашим разговором, что не заметили, как наступил вечер. Нас привело в себя появление посланца, принесшего мне от Лоркас Птомеля приказ немедленно явиться к нему. Простившись с Деей Торис и Солой, и, приказав Вуле охранять их, я поспешил в приемный зал, где застал Лоркас Птомеля и Тарс Таркаса, сидевших на возвышении.

12. Пленник, облеченный властью

Когда я вошел и поклонился, Лоркас Птомель сделал мне знак приблизиться, и, устремив на меня свои большие ужасные глаза, обратился ко мне со следующими словами:

– Вы провели в нашей среде несколько дней и успели за это время достигнуть, благодаря вашей доблести, высокого положения. Но, как бы то ни было, вы среди нас чужой. Странное дело с вами, – продолжал он, – вы пленник, и вы отдаете приказы, которые исполняются. Вы чужестранец, и в то же время таркский вождь. Вы карлик, а между тем убиваете сильного воина одним ударом кулака. А теперь доносят, что вы подготовляете побег с пленницей другой расы, с пленницей, которая, по ее же словам, почти убеждена в том, что вы возвратились из долины Дор. Каждого из этих обвинений было бы достаточно для вашей казни, но мы справедливый народ, и после возвращения в Тарк дадим вам случай оправдаться на суде, если только этого пожелает Тал Хаджус. Однако, – продолжал он своим мрачным гортанным голосом, – если вы убежите с красной девушкой, отвечать перед Тал Хаджусом придется мне. Возникнет вопрос о старшинстве между мной и Тарс Таркасом, и я должен буду доказать свое право повелевать, или знаки вождя перейдут с моего трупа к более достойному человеку, ибо таков обычай тарков. Между мной и Тарc Таркасом нет ссор. Совместно правим мы самой обширной из младших общин зеленых людей. Мы не хотим биться друг с другом. Поэтому я был бы рад, Джон Картер, если бы вы умерли.

Но без приказания Тал Хаджуса мы можем убить вас лишь при двух условиях: в личной схватке при самообороне, если бы вы напали на одного из нас, или же если бы вы были захвачены при попытке к бегству. В интересах справедливости я должен предупредить вас, что мы только и ждем одной из этих двух возможностей, чтобы освободиться от столь тяжелой ответственности. Для нас чрезвычайно важно доставить красную девушку к Тал Хаджусу. За целое тысячелетие тарки не имели еще такой добычи. Она внучка величайшего из красных джеддаков и нашего непримиримейшего врага. Я кончил. Красная девушка сказала, что нам недоступны мягкие человеческие чувства, но мы народ прямой и справедливый. Вы можете идти.

Я повернулся и покинул приемный зал. Так вот начало преследований Саркойи! Я знал, что никому иному не могу быть обязан этим доносом, так быстро достигшим ушей Лоркас Птомеля. Теперь я припомнил те отрывки своего разговора с Деей Торис, которые касались предполагаемого бегства и моего происхождения. Саркойя в это время была старшей и доверенной прислужницей Тарс Таркаса. Это давало ей большую власть и возможности плести интриги, так как никто из воинов не пользовался таким доверием Лоркас Птомеля, как его наиболее способный сподвижник, Тарс Таркас.

Однако моя аудиенция у Лоркас Птомеля не только не изгнала из моей головы мыслей о бегстве, но, наоборот, я сосредоточил на них все свое внимание. Яснее чем когда-либо представилась мне теперь необходимость бегства, по крайней мере, для Деи Торис, так как я был убежден, что в резиденции Тал Хаджуса ее ожидает ужасная судьба.

По описаниям Солы, это чудовище было живым олицетворением жестокости, свирепости и варварства минувших веков. Холодный, коварный, расчетливый, он, в противоположность большинству своих современников, был рабом диких животных страстей, почти заглохших в груди марсиан, так как медленное умирание планеты давно уже сократило инстинкт к размножению.

Меня бросало в дрожь при мысли о том, что Дея Торис может стать жертвой этого мерзкого атавизма. Гораздо лучше приберечь на последнюю минуту надежные пули, как это делали доблестные пограничные жительницы моей утраченной родины, предпочитавшие расстаться с жизнью, нежели попасть в руки индейцев.

В то время как я блуждал по площади, погруженный в свои мрачные предчувствия, ко мне подошел Тарс Таркас, возвращавшийся из приемного зала. Его внешнее обращение со мной ничуть не изменилось, и он приветствовал меня, как будто мы расстались всего несколько минут назад.

– Где вы живете, Джон Картер? – спросил он.

– Я еще не выбрал себе помещения, – ответил я. – Мне казалось, что мне лучше всего поселиться одному или среди других воинов, и я ждал случая спросить у вас совета. Как вы знаете, – и я улыбнулся, – я еще вчера вполне освоился с обычаями тарков.

– Пойдем со мной, – сказал он, и мы вместе направились к зданию, которое, к моему удовольствию, как раз примыкало к тому, где помещалась Сола и его стража. – Я живу в первом этаже этого здания, – сказал он, – второй этаж также занят воинами, но третий и верхние свободны. У вас будет большой выбор. Я слышал, – продолжал он, – что вы уступили свою женщину красной пленнице. Ну что ж, как вы сами сказали, ваши пути – не наши пути, но вы сражаетесь за нее, вам это нравится. Поэтому, если вы отдаете вашу женщину пленной – это ваше дело. Но, как вождь, вы имеете право на услуги, и, в согласии с нашими обычаями, можно выбрать любую женщину из штата тех вождей, чьи знаки вы теперь носите.

Я поблагодарил его, но сказал, что могу отлично обойтись без посторонних услуг, за исключением стряпни. Тогда он обещал прислать женщину, которая готовила бы мне, а также смотрела за моим оружием и амуницией, что, по его словам, также необходимо. Я попросил также, чтобы мне дали те шелковые и меховые одеяла, которые принадлежали мне по праву победителя. Ночи стояли холодные, а своих одеял у меня не было.

Он обещал исполнить мою просьбу и ушел. Оставшись один, я поднялся по винтовому коридору в верхние этажи и стал подыскивать себе помещение. Великолепие других зданий повторялось и в этом, и по своему обыкновению, я вскоре увлекся исследованиями и открытиями.

В конце концов я выбрал себе комнату с окнами во двор, на третьем этаже, так как это приближало меня к Дее Торис, помещавшейся во втором этаже соседнего здания. У меня мелькнула мысль устроить какую-нибудь сигнализацию, которая дала бы ей возможность звать меня, если бы ей понадобились мои услуги или защита.

К моей спальне примыкали ванная, гардеробная и другие жилые комнаты этого этажа. Всего их было около десяти. Окна здания выходили на огромный двор, окруженный с четырех сторон зданиями, фасадом, обращенные на четыре улицы квартала. По двору бродили различные животные, принадлежавшие воинам, жившим в этих зданиях.

Двор весь порос желтой мшистой растительностью, покрывавшей вообще почти всю поверхность Марса, а многочисленные фонтаны, статуи, скамьи и беседки свидетельствовали о былой красоте двора в стародавние времена, когда его наполняли златоволосые смеющиеся люди, которых жестокие и непреклонные космические законы изгнали не только из их жилищ, но и вообще из жизни, оставив им единственное убежище в смутных легендах их потомков.

Легко было представить себе пышную листву роскошной марсианской растительности, некогда оживлявшей своими красками и шелестом это место, грациозные фигуры женщин, стройных и красивых мужчин, счастливых резвящихся детей – все это в лучах солнца, радости и мира. На смену их эпохи пришли века мрака, жестокости и невежества, пока наследственный институт культуры и гуманности не проявил себя снова в этой смешанной расе, которая теперь преобладала на Марсе.

Мои мысли были прерваны появлением нескольких молодых женщин, нагруженных оружием, шелковыми покрывалами, мехами, драгоценностями, кухонными принадлежностями и ящиками с провизией и напитками; включая значительную добычу с воздушного корабля. По-видимому, все это принадлежало двум убитым мною вождям и теперь, по обычаю тарков, перешло ко мне. По моим указаниям они сложили вещи в одной из задних комнат и ушли, но вскоре вернулись опять с новым грузом и сообщили мне, что все это моя собственность. Во второй раз с ними явилось не менее десяти или пятнадцати других женщин и юношей, вероятно, составлявших свиту обоих вождей.

Это не были ни их родные, ни жены, ни слуги. Между ними и вождями были своеобразные отношения, так мало похожие на что-либо известное нам, что их даже трудно объяснить. Всем имуществом у марсиан владеет община, за исключением личного оружия, украшений и шелковых и меховых одеял отдельных лиц. Отдельный марсианин может назвать бесспорно своими только эти предметы, не имея права накопить их больше, чем это соответствует его действительной потребности. По отношению к избытку он является просто хранителем, и лишние вещи передаются, по мере надобности, младшим членам общины.

Женщин и детей свиты вождя можно сравнить с военной единицей, за которую он ответственен, отвечая за их обучение, дисциплину, содержание, за постоянные их отлучки и бесконечные стычки с другими общинами и красными марсианами. Женщин вождя никоим образом нельзя назвать его женами. У зеленых марсиан нет слова, соответствующего по смыслу этому земному обозначению. В половом подборе они руководствуются лишь интересами общины и не признают естественного отбора. Совет вождей каждой общины заведует этим делом с такой же уверенностью, как собственник какого-нибудь кентуккийского конного завода руководствуется научным спариванием для улучшения породы своих лошадей.

В теории это может звучать хорошо, как часто бывает с теориями, но результаты многовекового применения этого ненатурального принципа ясно сказались в этих холодных жестоких созданиях и в их мрачной, лишенной радости и любви жизни.

Это верно, что зеленые марсиане, как мужчины, так и женщины, безукоризненно добродетельны, за исключением таких дегенератов, как Тал Хаджус. Но лучше бы у них было больше человеческих качеств, хотя бы иной раз и за счет случайной потери целомудрия.

Зная, что должен принять на себя ответственность за всю эту компанию, хочу я этого или нет, я сделал все, что мог, и, первым делом, послал их устраиваться в верхних этажах, оставляя третий этаж для себя. Одной из девушек я поручил мою несложную кухню, другим же предложил заняться тем, что было их профессией до сих пор. После этого я мало их видел, да и не стремился к этому.

13. Ухаживание на Марсе

После битвы с воздушными кораблями община еще несколько дней оставалась в городе, откладывая обратный поход до тех пор, пока можно было быть уверенным, что корабли не вернутся. Быть захваченными врасплох среди такой открытой равнины с табором повозок и детей не соответствовало желаниям даже столь воинственного народа, как зеленые марсиане.

Во время периода нашей бездеятельности Тарс Таркас познакомил меня со многими военными обычаями и приемами тарков и научил меня ездить верхом и обращаться с теми большими животными, на которых разъезжали воины. Эти животные, известные под названием тотов, также опасны и злы, как и их хозяева, но если их укротить, то они вполне пригодны для надобностей зеленых марсиан.

Два таких животных достались мне от вождей, чьи знаки я носил, и я вскоре умел обращаться с ними не хуже здешних воинов. Способ управления ими был отнюдь не сложен: если тоты отказывались проворно повиноваться телепатическим приказаниям своих всадников, они получали здоровенный удар рукояткой пистолета между ушей. Если этого было мало, то удары повторялись до тех пор, пока животное не будет укрощено или же пока оно не сбросит седока.

В последнем случае между человеком и животным начиналась схватка не на жизнь, а на смерть. Если человек оказывался достаточно ловким и метким стрелком из пистолета, он оставался жив и снова ездил верхом, правда, уже на другом животном. Если же он был слишком неповоротлив, то женщины подбирали его измятое и истерзанное тело и, согласно таркскому обычаю, сжигали его.

Мой опыт с Вулой побудил меня попытаться взять этих тотов мягким обращением. Первым делом я доказал им, что им не удастся сбросить меня, и даже несколько раз изрядно лупил пистолетом между ушей, чтобы показать им свою власть и свое превосходство. Затем постепенно я приобретал их доверие совершенно так же, как я это делал уже несчетное число раз с моими земными скакунами. Я всегда был в дружбе с животными и обращался с ними мягко не только из симпатии к ним, но и потому, что это приводит к лучшим и более прочным результатам. В случае необходимости я мог бы лишить человека жизни с гораздо меньшими угрызениями совести, чем бедное, неразумное, безответное животное.

Через несколько дней мои тоты стали предметом удивления всей общины. Они ходили за мной, как собаки, терлись об меня своими большими мордами, доказывая этим свое полное расположение ко мне и так беспрекословно слушались малейшего приказания, что марсианские воины стали приписывать мне какую-то особую земную силу, неизвестную на Марсе. – Чем вы околдовали их? – спросил меня однажды Тарс Таркас, видя, как я далеко засунул руку в огромную пасть одного из них, у которого застрял в зубах камешек, когда он пасся на мшистой траве нашего двора.

– Хорошим обращением, – ответил я. – Вы видите, Тарс Таркас, более мягкие чувства тоже бывают иногда полезны, даже для воина. В пылу битвы и в походе я могу быть уверен, что мои тоты будут мне послушны, и это повышает мои боевые качества. Я лучший воин благодаря тому, что я более добрый человек. Для остальных воинов и для всей общины было бы полезно усвоить в этом отношении мои приемы. Всего лишь несколько дней назад вы сами говорили мне, как часто эти животные были, благодаря непостоянству их характера, причиной внезапного поражения. В решительный миг, когда уже бывала близка победа, они вдруг бунтовали и сбрасывали своих седоков. – Покажите мне, как вы этого достигаете, – был единственный ответ Тарс Таркаса.

И вот я, как можно подробнее, объяснил принятый мной способ тренировки тотов, и впоследствии он заставил меня повторить все в присутствии Лоркас Птомеля и собравшихся в полном составе воинов. Этот момент положил начало новой жизни для бедных тотов и, прежде чем мне пришлось покинуть общину Лоркас Птомеля, я имел удовольствие любоваться целым эскадроном послушных, отлично вымуштрованных животных. Эффект точности и быстроты, достигнутый при военных упражнениях, оказался настолько разительным, что Лоркас Птомель поднес мне массивный золотой браслет с собственной ноги в знак признания моих заслуг перед общиной. На седьмой день после битвы с воздушными кораблями мы снова выступили в поход по направлению к Тарку, так как возможность повторного нападения казалась Лоркас Птомелю крайне маловероятной.

В последние дни перед отъездом я мало виделся с Деей Торис, так как был очень занят изучением, под руководством Тарс Таркаса, марсианского военного искусства, а также объезживанием моих тотов. Когда я заходил к ней, я не заставал ее дома, так как она ходила с Солой гулять по городу или осматривала различные здания по соседству с площадью. Я предупредил их не отходить далеко от площади, имея в виду опасность встречи с большими белыми обезьянами, свирепость которых я достаточно испытал на себе. Однако для опасения было сравнительно мало причин, так как Вула сопровождал их во всех прогулках, а Сола была хорошо вооружена.

Вечером, накануне отъезда, я встретил их, когда они приближались к площади по длинной, ведущей с востока, улице. Подойдя к Соле, я сказал, что беру на себя ответственность за сохранность Деи Торис. Затем я под каким-то предлогом послал Солу к себе на квартиру. Я вполне доверял этой женщине, но почему-то мне хотелось остаться наедине с Деей Торис, которая олицетворяла для меня симпатию, дружбу, которых я был лишен с тех пор, как не был на Земле. У нас было столько общих интересов, как будто мы родились под одной крышей, а не на разных планетах, мчавшихся в пространстве на расстоянии не менее сорока восьми миллионов миль друг от друга.

Я был уверен, что она чувствует это так же, как и я, так как при моем приближении растерянное и грустное выражение ее лица сменилось радостной улыбкой, и она приветствовала меня по обычаю марсиан, положив свою правую ручку мне на плечо.

– Саркойя сказала Соле, что вы сделались настоящим тарком, – сказала она, – и что я буду теперь видеть вас так же редко, как любого другого воина. – Саркойя первостатейная лгунья, – ответил я, – несмотря на то, что тарки так гордятся своей безупречной правдивостью. Дея Торис рассмеялась.

– Я знала, что, став членом общества, вы не перестанете быть моим другом. «Воин может изменить свои знаки, но не свое сердце» – так гласит марсианская пословица.

– Мне кажется, они пытались разлучить нас, – продолжала она, – потому что, когда вы бывали свободны, одна из женщин Тарс Таркаса всегда под каким-нибудь предлогом уводила Солу и меня. Они брали меня с собой в подвалы, где я должна была помогать им смешивать этот ужасный радиевый порох и изготовлять снаряды. Вы знаете, что эти работы должны проводиться при искусственном свете, так как солнечный свет всегда вызывает взрывы. Вы заметили, что их пули взрываются, ударяя в какой-либо предмет? Ну так вот, наружная непрозрачная оболочка от толчка пробивается и обнажает стеклянный цилиндрик, почти сплошной и снабженный на переднем конце крупицей радиевого пороха. В тот миг, когда солнечный свет, хотя бы рассеянный, коснется этого пороха, он взрывается с силой, которой ничто не может противостоять. Если вам случится присутствовать при ночном сражении, вы заметите отсутствие этих взрывов, зато на следующее утро при восходе солнца все поле будет грохотать от взрывов выпущенных ночью снарядов. Поэтому, как правило, ночью не применяют разрывных снарядов.

Я с интересом слушал объяснения Деи Торис об этой удивительной особенности марсианского военного дела, но мысли мои были более заняты насущным вопросом о ее судьбе. Меня нисколько не удивило, что они старались прятать ее от меня, но я пришел в сильное негодование, узнав, что ее подвергают тяжелой и опасной работе.

– А пришлось ли вам терпеть при этом еще какие-нибудь оскорбления, Дея Торис? – спросил я и, ожидая ответа, почувствовал, как приливает к моему лицу горячая кровь моих предков.

– Только в мелочах, Джон Картер, – ответила она. – Я выше их оскорблений. Они знают, что я дочь десяти тысяч джеддаков и могу проследить свою родословную без всяких пробелов до строителя первого великого канала, и они, не знающие даже собственных матерей, завидуют мне. В душе они ненавидят свою ужасную жизнь и срывают свою жалкую злобу на мне, зная, что я стою за все то, чего они лишены, о чем им приходится только мечтать без надежды когда-либо достигнуть. Пожалеем же их, мой вождь, ибо, если даже нам суждено умереть от их рук, мы не можем отказать им в жалости, потому что мы выше их, и они это знают!

Если бы я знал значение этих слов: «мой вождь», обращенных красной марсианской женщиной к мужчине, я был бы несказанно поражен, но я этого не знал, и узнал лишь много месяцев спустя. Да, мне многое нужно было узнать на Барсуме!

– Мне кажется, что мудрость велит встречать судьбу с наибольшим достоинством, Дея Торис. Но, тем не менее, я надеюсь добиться того, чтобы в ближайшее время ни один марсианин, будь он зеленый, красный, розовый или фиолетовый, не посмел даже косо взглянуть на вас, моя принцесса!

У Деи Торис при моих последних словах тоже захватило дух, она взглянула на меня раскрытыми глазами, потом странно рассмеялась, причем на ее щеках появились две коварные ямочки, покачала головой и воскликнула:

– Какое дитя! Великий воин – и, все-таки, малое неразумное дитя!

– Что я такого сделал? – спросил я, оторопев.

– Когда-нибудь вы узнаете, Джон Картер, если только мы останемся в живых. Но я вам не скажу. И я, дочь Морса Каяка, сына Тардос Морса, слушала вас без гнева, – закончила она.

Затем снова начала шутить и смеяться, подтрунивая над моей доблестью таркского воина, стоявшей в противоречии с моим добрым сердцем и добродушием.

– Мне кажется, – сказала она со смехом, – что если вам придется случайно ранить врага, вы возьмете его к себе и будете ходить за ним, пока он не выздоровеет. – На Земле мы именно так и поступаем, – ответил я. – По крайней мере, среди цивилизованных людей.

Это заставило ее снова рассмеяться. Она не могла этого понять, так как при всей своей нежности и женственности, она была все-таки марсианкой, а марсианин всегда стремится к смерти врага. Ибо смерть врага означает дележ его имущества между живыми. Мне было очень любопытно узнать, что в моих словах и поступках повергло ее минуту назад в такое смущение, и я продолжал настаивать, чтобы она объяснила мне это.

– Нет! – воскликнула она, – хватит того, что вы это сказали, и я слушала. И, если вы узнаете, Джон Картер, что я умерла, что, вероятно, случится раньше, чем дальняя луна двенадцать раз обойдет вокруг Барсума, то вспомните, что я слушала и… и что улыбалась. Все это было для меня китайской грамотой, но чем больше я настаивал, тем решительнее она отказывалась удовлетворить мою просьбу, и мне так и не удалось добиться толку.

Тем временем день уступил место ночи. Мы гуляли по длинной улице, освещенной двумя лунами Барсума, и Земля глядела на нас с высоты своим светящимся глазом. Мне казалось, что мы одни во всей вселенной, и эта мысль была мне приятна.

Холод марсианской ночи заставил меня набросить на плечи Дее Торис мое шелковое покрывало. Когда моя рука на миг обняла ее, я почувствовал дрожь, охватившую все фибры моего существа. И мне показалось, что она слегка прижалась ко мне, хотя я не был уверен в этом. Я только знал, что когда моя рука задержалась на ее плече дольше, чем это было нужно, чтобы накинуть покрывало, Дея Торис не отодвинулась от меня и ничего не сказала. И так, в молчании, шествовали мы по поверхности умирающего мира, но в груди, по крайней мере одного из нас, горело то, что всего старее, и что все же вечно ново. Я любил Дею Торис. Прикосновение моей руки к ее обнаженному плечу сказало мне это более ясно, и я понял, что полюбил ее с первого же мгновения, когда мой взор упал на нее, на площади мертвого города Корада.

14. Борьба на смерть

Моим первым движением было сказать ей о моей любви, но потом я подумал о ее беспомощном положении и о том, что я один мог облегчить ей тяжесть плена, и, по мере моих слабых сил, защищать ее от тысяч наследственных врагов, с которыми она необходимо должна будет столкнуться, когда мы прибудем в Тарк. Я не счел себя вправе доставить ей лишнее огорчение, сообщив о чувстве, которое она, по всей вероятности, не разделяла.

Если бы я сделал это, ее положение было бы еще тяжелее, нежели теперь, и мысль о том, что она может заподозрить, будто я хочу воспользоваться ее беспомощностью, чтобы воздействовать на ее волю, была последним доводом, заставившим меня промолчать.

– Как это вы так спокойны, Дея Торис? – сказал я. – Вам, вероятно, очень хочется вернуться к Соле, в вашу повозку.

– Нет, – прошептала она. – Я счастлива здесь. Я сама не понимаю, отчего мне всегда хорошо, когда вы, Джон Картер, находитесь подле меня. Тогда мне кажется, что я в безопасности и что с вами я скоро снова буду при дворе моего отца, почувствую объятия его мощных рук и слезы и поцелуи моей матери на моих щеках.

– Разве барсумцы целуются? – спросил я, когда она произнесла эти слова, как бы отвечая на свою мысль, а не на мои слова.

– Родные, братья, сестры, и – она добавила это слово задумчиво и тихо, – любовники.

– А у вас, Дея Торис, есть родные, и братья, и сестры?

– Да.

– А возлюбленный?

Она молчала, и я не решился повторить вопрос.

– Барсумцы, – произнесла она наконец, – никогда не задают прямых вопросов женщинам, за исключением матери или той, за которую они сражались и которую они добыли в бою.

– Но ведь я сражался… – тут я замолк и пожалел, что мне никто не отрезал при этом язык.

В то самое мгновение, как я умолк, она поднялась со своего места, скинула со своих плеч мои шелка, подала их мне и, не произнося ни слова, удалилась походкой королевы по направлению к своей повозке.

Я не посмел провожать ее, только глазами следил за нею и убедился, что она невредимой вернулась к себе, потом приказал Вуле сторожить ее и, глубоко огорченный, вернулся в собственную повозку. Несколько часов я мрачно просидел, скрестив ноги на шелках, погруженный в думы о том, как зло шутит судьба над бедными смертными.

Так вот она, любовь! Мне удалось избегнуть ее в течение всех тех долгих лет, когда я колесил по всем пяти материкам и окружающим их океанам: Вопреки красоте женщин и благоприятствовавшим мне обстоятельствам, вопреки жившей в моей душе тоске по любви и постоянным поискам этой любви – мне суждено было полюбить, безумно и безнадежно, существо другого мира, с лицом, быть может, несколько схожим, но не одинаковым с моим лицом. Женщину, которая вылупилась из яйца, и чья жизнь длится добрую тысячу наших земных лет, у чьего народа странные привычки и обычаи, женщину, чьи помыслы, чьи удовольствия, понятия о чести, справедливости и несправедливости столь же отличны от моих понятий об этих вещах, как и от понятий зеленых марсиан.

Да, я был безумцем, но я был влюблен, и хотя испытывал величайшие муки, каким я когда-либо подвергался в жизни, я не хотел бы, чтобы это было иное, даже за все богатство барсумцев. Такова любовь и таковы влюбленные – повсюду, где только знают любовь.

Для меня Дея Торис была олицетворенным совершенством – одухотворенности, красоты, доброты и благородства. Я верил в это всем сердцем и всей душой в ту ночь в Кораде, когда я сидел, поджав ноги на шелках, а меньшая луна Барсума быстро склонялась к востоку, отражаясь в мраморе, золоте и драгоценных камнях мозаики моей древней как мир комнаты, и я верю в это сегодня, когда я сижу у моей конторки в маленьком рабочем кабинете над рекой Гудзон. С тех пор прошло двадцать лет: в течение десяти из них я жил и боролся за Дею Торис и ее народ, а другие десять протекли для меня под знаком памяти о ней.

То утро, когда мы выступили в Тарк, было ясным и теплым; утра на Марсе и вообще таковы, кроме шести недель, когда на полюсах тает снег.

Я нашел Дею Торис в веренице отъезжающих повозок, но она повернулась ко мне спиной, и я видел, как краска залила ее щеки. С глупой неосмотрительностью влюбленного я постарался остаться спокоен, вместо того, чтобы попытаться убедить ее, что я не знал, чем я ее оскорбил, таким образом добиться в худшем случае хотя бы полупризнания.

Я счел своим долгом удостовериться, удобно ли ее устроили, и, войдя в ее повозку, привел в порядок ее шелка и меха. Тут я с ужасом убедился, что ее приковали тяжелой цепью к стене повозки.

– Что это значит? – вскричал я, обращаясь к Соле.

– Саркойя решила, что так будет лучше, – ответила та, и лицо ее выражало полное несогласие с этой ненужной жестокостью.

Осмотрев цепь, я увидел, что она кончается массивным замком.

– Где ключ от него, Сола? Дай мне его.

– Ключ у Саркойи, Джон Картер, – ответила она.

Не говоря ни слова, я пошел прочь от них и разыскал Тарс Таркаса, которому стал убедительно доказывать бессмысленность оскорбления и жестокости, которым подвергли Дею Торис оттого, что такими они представились моим глазам влюбленного.

– Джон Картер, – отвечал он мне, – если вам и Дее Торис удастся когда-либо вырваться из рук тарков, то это произойдет во время нынешнего путешествия. Мы знаем, что вы не уйдете без нее. Вы доказали нам, что вы – великий боец, и мы не хотим заковывать вас оттого, что мы можем удержать вас обоих куда более легким путем, более верным и более безопасным. Я сказал.

Я понял, что его рассуждения вполне правильны, и знал, что бесполезно разубеждать его, но я только попросил, чтобы ключ от замка был не у Саркойи, и чтобы ей было приказано в будущем оставлять пленницу одну.

– Вы, Тарс Таркас, можете сделать это для меня оттого, что я чувствую к вам искреннюю дружбу.

– Дружбу? – повторил он. – Не верю, Джон Картер, но пусть будет по вашему. Я распоряжусь, чтобы Саркойя не досаждала девушке и возьму ключ к себе.

– Если только вы не согласитесь, чтобы я взял ответственность на себя, – сказал я, смеясь.

Раньше, чем ответить, он поглядел на меня пристально и долго.

– Если вы дадите мне слово, что ни вы, ни Дея Торис не станете пытаться бежать раньше, чем мы благополучно доберемся до владений Тал Хаджуса, я отдам вам ключ, а цепь брошу в реку Исс.

– Пусть лучше ключ останется у вас, Тарс Таркас, – отвечал я.

Он улыбнулся и не сказал в ответ ни слова, но в эту же ночь я видел, как он собственноручно освободил Дею Торис от оков.

При всей его холодности и жестокости в Тарс Таркасе было, казалось, и нечто другое, какое-то чувство, которое он неустанно силился подавить в себе. Быть может, это был некий человеческий инстинкт, скрытый глубоко в его душе, но терзающий его мыслью об ужасных путях его народа!

Когда я подошел к повозке Деи Торис, я прошел мимо Саркойи, и черный, злобный взгляд, который она кинула на меня, был сладчайшим бальзамом для меня на много часов. Боже, как она меня ненавидела! Ее взгляд, будь он мечом, пронзил бы меня насмерть!

Немного спустя я увидел, что она беседует с воином по имени Цад, невысоким, плотным и здоровенным грубияном, который, однако, еще не убил ни одного из своих вождей и был поэтому смад, т. е. мужчиной с одним именем; второе имя он мог получить только приобретя оружие какого-либо вождя. Таков обычай, который награждал меня именами вождей, павшим от моей руки, и в самом деле, многие воины называли меня Дотор Соджет – комбинированное прозвище из имен двух вождей, которых я убил в равном бою.

Пока Саркойя говорила, он кидал на меня быстрые взгляды, а она в это время, казалось уговаривала его что-то сделать. Тогда я обратил на это мало внимания, но на следующий день получил повод вспомнить это обстоятельство и, вместе с тем, понял глубину ненависти Саркойи и то, до чего она может дойти в своем желании отомстить мне.

Дея Торис в этот вечер не хотела видеть меня, и когда я назвал ее по имени, она даже не обернулась ко мне, не сказала ни слова, а сделала вид, будто не знает о моем существовании. В отчаяньи я поступил так же, как поступило бы большинство влюбленных: я попытался заговорить о ней с кем-нибудь из ее близких. В то мгновение это была Сола, которую я увидел в другой части лагеря.

– Что случилось с Деей Торис? – торопливо спросил я ее. – Отчего она не хочет говорить со мной?

Сола и сама, казалось, была в замешательстве, как будто бы странные поступки двух человеческих существ были недоступны ее пониманию, и так оно в действительности и было.

– Она говорит, что вы рассердили ее, и больше она ничего не хочет сказать, кроме разве того, что она дочь джеддака, и что ее унизило существо, недостойное чистить зубы у соража ее бабки.

Я помолчал несколько мгновений, потом спросил:

– Кто такой сораж, Сола?

– Небольшой зверек, величиной примерно с мою руку, с которым любят иногда играть красные марсианки, – объяснила Сола.

Недостоин чистить зубы у кошки ее бабки! Я подумал, что стою довольно низко во мнении Деи Торис! Но потом я не мог удержаться от смеха при этом, таком домашнем и потому таким земным сравнением. Я резко почувствовал вдруг тоску по родине, родному дому, так это было похоже на наше – «недостоин чистить ее ботинки». И вслед за этим потянулась вереница новых для меня мыслей. Я с изумлением стал думать о том, что делают подобные мне у себя дома. Я не видел их уже много лет. В Виргинии было семейство Картеров, состоявшее со мной в дружественных отношениях; меня считали там двоюродным дедушкой или чем-то вроде этого. Я мог пробыть в отсутствии двадцать или тридцать лет, и то, что меня с моими мыслями и чувствами мальчишки могли считать дедушкой, хотя бы и двоюродным, казалось мне величайшей нелепостью. У этих Картеров было двое младенцев, которых я очень любил и которые были убеждены, что на Земле нет никого, кто мог бы сравняться с дядей Картером; я видел их перед собой так же ясно, как видел себя стоящим под небом Барсума, и я тосковал по ним, как не тосковал еще ни по одному из смертных. Я был скитальцем от природы, и не знал, что значит слово – «дом», и все же, когда я произносил это слово, в моей памяти всплывала большая комната в доме Картеров, к ней-то и обратилось теперь мое сердце от холодных и враждебных существ, к которым я попал. Потому что разве не презирает меня даже Дея Торис? Я был низшим существом, настолько низшим, что был даже недостоин чистить зубы у кошки ее бабки! Но здесь на помощь мне пришло мое врожденное чувство юмора, и я, смеясь, вернулся к себе, на свои шелка и меха, и уснул под многолунным небом крепким сном усталого и здорового воина.

На следующий день мы рано пустились в путь и за весь день до самого наступления темноты сделали только один привал. Однообразие нашего путешествия нарушили два события. Около полудня мы заметили по правую руку от нас нечто очень похожее на инкубатор, и Лоркас Птомель послал Тарс Таркаса обследовать его. Последний взял с собой дюжину воинов, в том числе и меня, и мы понеслись через лежавший бархатистым ковром мох к небольшой загородке.

Это действительно был инкубатор, но яйца в нем были очень малы по сравнению с теми, которые я видел при моем прибытии на Марс. Тарс Таркас внимательно оглядел загородку, потом заявил, что они принадлежат зеленым людям варуна и что цемент стены едва высох.

– Их отделяет от нас не более одного дня пути, – воскликнул он, и воинственный пыл отразился на его свирепом лице.

В инкубаторе дела было немного. Воины быстро пробили брешь в стене и несколько человек, проникнув внутрь, поразбивали все яйца своими короткими мечами.

Потом мы снова сели верхом и присоединились к нашему каравану. Пока мы ехали обратно, я улучил мгновение и спросил Тарс Таркаса, были ли эти варуны, чьи яйца мы разбили, меньших размеров, нежели его тарки.

– Дело в том, что их яйца много меньше, нежели те, которые я видел в вашем инкубаторе, – добавил я.

Он объяснил мне, что яйца были только что принесены сюда.

Как и все яйца зеленых марсиан, они растут в течение пятилетнего инкубационного периода, пока не достигнут размеров тех яиц, которые я видел в день моего прибытия на Марс.

Мне было интересно узнать это оттого, что я никак не мог понять, каким образом зеленые марсианки могут при своих размерах производить на свет огромные яйца, вроде тех, из которых при мне выходили четырехфунтовые младенцы. Оказывается, только что снесенное яйцо размером лишь немного больше гусиного, и пока оно не начало расти, будучи подставленным под солнечные лучи, для вождей не составляет труда сразу перенести несколько сот яиц из крытых складов в инкубатор.

Вскоре, после происшествия с яйцами варунов, мы остановились, и во время этой остановки имел место второй значительный эпизод этого дня. Я был занят тем, что перекладывал седло с одного из моих тотов на другого, оттого, что я делил между ними дневной труд, когда ко мне приблизился Цад и, не говоря ни слова, нанес моему животному ужасный удар своим длинным мечом.

Мне не надо было справляться с учебниками марсианского хорошего тона, чтобы узнать, как ответить, оттого что я был так зол, что мне стоило большого труда заставить себя не воспользоваться револьвером и не уложить его на месте одним выстрелом; но он стоял передо мной в выжидающей позе с обнаженным длинным мечом и я решил вытащить свой меч и сойтись с ним в честном бою, приняв выбранное им оружие или даже меньшее.

Последнее считалось вполне допустимым, и я мог воспользоваться коротким мечом, кинжалом, топором или кулаками, если бы только захотел, и поступил бы вполне законно, но только я не мог прибегнуть к огнестрельному оружию или копью, так как он стоял передо мной с одним длинным мечом.

Я избрал то же самое оружие, что и он, оттого, что я знал, что он гордится своим умением управляться с ним, и я хотел, если мне удастся победить его, сделать это его же собственным оружием. Бой был долгий и задержал нашу колонну на добрый час. Все, кто только был в караване, окружили нас, оставив для боя круг шагов сто в диаметре.

Цад сначала попытался броситься на меня, как бык бросается на волка, но я был слишком быстр и ловок для него, и всякий раз уворачивался от его натисков, и он встречал только удар моего меча по своему мечу или одному из боков. Вскоре кровь текла уже из дюжины небольших ран, но я никак не мог улучить мгновение, чтобы нанести решительный удар. Тогда он изменил тактику и стал сражаться осторожно и чрезвычайно ловко, стараясь искусством достигнуть того, что ему не удалось добиться бешеным натиском. Я должен сознаться, что он был превосходным бойцом, и не будь я так вынослив и не обладай я той изумительной подвижностью, которую мне сообщала меньшая сила притяжения Марса, я не в состоянии был бы выиграть этот бой.

Мы довольно долго кружили друг возле друга, не причиняя друг другу заметного вреда, и наши длинные мечи сверкали в солнечных лучах. Наконец, Цад, который более устал, нежели я, решил по-видимому, окончить бой в свою пользу: в то самое мгновение, когда он ринулся на меня, в глаза мне ударил луч света и ослепил меня, так что я не видел его приближения и мог только вслепую отскочить в сторону с единственным желанием увернуться от мощного удара, который я, казалось, уже чувствовал. Это удалось мне лишь отчасти, и острая боль в левом плече доказала мне это, но в то время как я быстро оглядывался, чтобы снова увидеть моего противника, мой взгляд упал на зрелище, которое вознаградило меня за рану, повинной в которой была моя мгновенная слепота. В повозке Деи Торис стояли три фигуры во весь рост, чтобы видеть бой через головы окружавших нас тарков. Это были Дея Торис, Сола и Саркойя, и когда мой взгляд на миг остановился на них, мне представилась картина, которую я буду помнить до моего смертного часа.

Когда я взглянул на них, Дея Торис обернулась к Саркойе, с яростью юной тигрицы вырвала что-то из ее высоко поднятых рук, что-то ярко блестевшее на солнце.

Тут я понял, что ослепило меня в то самое мгновение, которое могло стать гибельным для меня, понял также и то, каким образом Саркойя сумела найти способ убить меня, не нанося сама последнего удара. Другое, что я увидел и что тоже чуть не погубило меня, оттого, что я перестал думать о себе, было следующее: когда Дея Торис вырвала из рук Саркойи зеркало, лицо этой последней потемнело от ярости и, выхватив кинжал, она занесла его над Деей Торис. Тогда Сола, наша дорогая, верная Сола, бросилась между ними. Последнее, что я видел, был большой нож, опускающийся на ее грудь, прикрывавшую Дею Торис.

Мой противник пришел в себя после своего удара и стал наседать на меня, так что мне пришлось снова сосредоточить все свое внимание на непосредственно близком мне деле, но мысли мои были заняты не сражением.

Мы бешено бросались друг на друга, пока, почувствовав у своей груди его меч, которого я не мог избежать или отпарировать, я не бросился всем своим весом вперед, выставив вперед свой меч, не желая умереть один, если только это возможно. Я чувствовал, как сталь вонзилась в мою грудь, в глазах у меня потемнело, голова закружилась, и я ощутил, как подгибаются мои колени.

15. Сола рассказывает мне свою историю

Когда сознание вернулось ко мне, и мне сказали, что я только одно мгновение лежал без чувств, я сразу же вскочил на ноги и стал искать свой меч. Я нашел его торчащим в зеленой груди Цада, который лежал мертвым на мху цвета охры, покрывающем высохшее морское дно. Когда я совсем пришел в себя, то увидел, что его меч пронзил левую половину моей груди, но задел только кожу и мышцы, покрывающие ребра, вошел в мою грудь и вышел пониже плеча. Когда я наносил свой удар, я повернулся так, что его меч прошел через мускулы, причинив болезненную, но безопасную рану.

Я вытащил его меч из своего тела и точно так же достал и свой меч, потом повернулся спиной к его уродливому телу и направился, унылый, страдающий и мрачный к повозкам. Ропот одобрения марсиан провожал меня, но я не обратил на него внимания.

Окровавленный и обессиленный, я добрался до женщин, которые, будучи привычны к такого рода происшествиям, перевязали мои раны и приложили к ним те изумительные целебные средства, благодаря которым на Марсе гибнут только от самых ужасных смертельных ран. Дайте марсианке только малейшую надежду на спасение раненого, и смерти придется отступить перед ее искусством и опытностью. Они сразу же сумели так залечить мои раны, что кроме слабости, происходившей от потери крови, я не испытывал никакого беспокойства от страшного удара, который в условиях земного лечения наверняка заставил бы меня пролежать в постели много дней.

Как только они отпустили меня, я поспешил к повозке Деи Торис, где увидел мою бедную Солу с перевязанной грудью, но, по-видимому, не пострадавшую в стычке с Саркойей: кинжал ударился в одно из металлических украшений, которые она носила на груди, скользнул в сторону и только слегка задел ее тело, нанеся ей пустячную царапину.

Когда я приблизился, я нашел Дею Торис лежащей навзничь на шелках, и вся ее хрупкая фигурка содрогалось от рыданий.

Она не обратила внимание на мое присутствие и не слышала моего разговора с Солой, стоявшей совсем близко от повозки.

– Ее обидел кто-нибудь? – спросил я Солу, указав кивком на Дею Торис.

– Нет, – ответила она, – она думает, что вы погибли.

– И что некому чистить зубы у кошки ее бабушки? – спросил я, улыбаясь.

– Я думаю, что вы несправедливы к ней, Джон Картер, – сказала Сола. – Я не понимаю ни вашего, ни ее поведения, но только я думаю, что внучка десяти тысяч джеддаков никогда не стала бы оплакивать таким образом гибель существа, которое она считает ниже себя, или кого-нибудь, к кому она не относилась бы с величайшим уважением. Она принадлежит к гордой породе, и вы, наверное, сильно оскорбили или обидели ее, раз она не хочет обращать на вас внимания, когда вы живы, и так оплакивает вашу гибель.

– Слезы не так часто приходится видеть у барсумцев, – продолжала она, – и поэтому мне так трудно объяснить, что они могут значить. За всю свою жизнь я видела только два плакавших существа, помимо Деи Торис: одно из них плакало от горя, другое – от не нашедшей выхода ярости. Первой была моя мать, много лет назад, перед тем, как они убили ее; второй была Саркойя, когда они сегодня оторвали ее от меня.

– Ваша мать! – воскликнул я. – Но, Сола, вы ведь не могли знать ее, дитя!

– Я знала ее. И знаю моего отца, – добавила она. – Если вы хотите услышать необычную и совсем не барсумскую историю, приходите сегодня вечером в нашу повозку, Джон Картер, и я расскажу вам то, о чем я за всю мою жизнь никому еще не говорила. А теперь уже подан знак выступать в поход. Вам надо идти:

– Я приду вечером, Сола, – пообещал я. – Передайте Дее Торис, что я здрав и невредим. Я не стану надоедать ей, и будь покойна, я не подам вида, что видел ее слезы. Если она захочет меня видеть – я тут же явлюсь на ее зов.

Сола вошла в повозку, которая немедленно заняла свое место в ряду других повозок, а я поспешил к ожидавшему меня тоту и тоже помчался вскачь на свое место подле Тарс Таркаса в арьергарде колонны.

Мы представляли собой чрезвычайно внушительное и способное нагнать страх зрелище, двигаясь таким образом по желтому пейзажу: двести пятьдесят разукрашенных и пестро размалеванных повозок, впереди которых ехало верхом двести воинов и вождей, по пять в ряд, на расстоянии ста футов, и сзади такое же количество воинов, в том же порядке. Фланги прикрывало с каждой стороны тоже не менее двадцати воинов; пятьдесят сверхмастодонтов, тяжелых упряжных животных, известных под именем зитидаров и пять или шесть сотен тотов, которые свободно бежали внутри четырехугольника, образуемого воинами. Сверкание металлических украшений и драгоценностей мужчин и женщин, пышная и блестящая сбруя животных, яркие краски великолепных мехов, шелков и перьев сообщали нашему каравану такой варварский блеск, что любому индусскому магарадже впору было позеленеть от зависти.

Огромные широчайшие колеса повозок и тяжелые ступни животных не производили ни малейшего шума на покрытом мхом дне моря; и мы продвигались вперед в полной тишине, подобные некоему видению, кроме тех мгновений, когда молчание нарушалось горловым ворчанием подгоняемого зитидара или криками дерущихся тотов. Зеленые марсиане говорят очень мало, и то только односложно и тихо, и речь их подобна грохоту отдаленного грома.

Мы шли поросшей мхом пустыней, где не видно было никаких следов оттого, что едва колесо или ступившая нога перемещалась дальше, опустившийся было под их давлением мох снова занимал прежнее положение. Мы могли быть духами умерших в этом мертвом море этой умирающей планеты, так мало было слышно и заметно, что мы идем. Впервые в жизни я видел большой отряд, проходящий таким образом, не поднимая пыли и не оставляя за собой никаких следов. Оттого, что кроме как на обитаемых и обработанных землях, на Марсе очень мало пыли и то только в зимние месяцы, и то эта пыль почти незаметна, благодаря отсутствию сильных ветров.

Вечером этого дня мы остановились у подножия холмов, к которым мы направлялись уже два дня и которые служили южной границей этого необычного моря. Наши животные целых два дня обходились без питья, а до того они не имели воды около двух месяцев, почти с того самого дня, когда они оставили Тарк, но, как мне объяснил Тарс Таркас, они мало нуждаются в воде и могут питаться мхом, который покрывает Барсум и содержит, по его словам, достаточно сока, чтобы удовлетворить нетребовательных животных.

Поужинав куском сыроподобной пищи и растительным молоком, я отправился к Соле и нашел ее работающей при свете факела над сбруей для Тарс Таркаса. Она взглянула на меня, когда я подошел к ней, и лицо ее сияло радостью и приветливостью.

– Я рада, что вы пришли, – сказала она. – Дея Торис спит, и я одна. Мое племя мало беспокоится обо мне, Джон Картер: я слишком непохожа на них всех. У меня невеселая судьба – прожить с ними всю жизнь, мне часто хотелось быть обыкновенной зеленой марсианкой, не знающей ни любви, ни надежды, но я узнала любовь и должна погибнуть.

– Я обещала вам рассказать мою историю, вернее, рассказать историю моих родителей. Я знаю вас и жизнь вашего народа, и убеждена, что мой рассказ не покажется вам слишком странным, но сколько может помнить самый старый из тарков, ничего похожего не случалось среди зеленых марсиан, и даже в наших легендах нет ничего подобного.

– Моя мать была очень невелика ростом. Она была так мала, что ей не сочли возможным поручить деторождение, оттого, что наши вожди выбирают матерей главным образом за рост. Она была также менее холодна и жестока среди большинства марсианок, и так как она находила мало удовольствия в их обществе, она часто бродила одна по пустынным улицам Тарка или сидела среди цветов, покрывающих расположенные близ города холмы, и мечтала и думала о разных вещах, которые, как мне кажется, из всех таркских женщин могу понять только я одна, оттого, что я дочь своей матери!

– И здесь, среди холмов, она повстречала молодого воина, чьей обязанностью было лежало стеречь пасущихся зитидаров и тотов, следить, чтобы они не убежали за линию холмов. Сначала они говорили только о таких вещах, которые занимают большинство тарков, но, мало-помалу, по мере того, как они чаще встречались, не случайно, как теперь уже стало ясно для обоих, они заговорили о самих себе, о своих желаниях, надеждах, мечтах. Она доверилась ему и рассказала о том ужасном отвращении, которое внушала ей жестокость ее народа, и самая мысль об отвратительной жизни без любви, без привязанности, и, сказав ему все это, она стала ждать, что с его холодных жестоких губ сорвутся слова презрения и злобы; но вместо этого он обнял и поцеловал ее.

Целых шесть лет они скрывали ото всех свою любовь. Она, моя мать, принадлежала к свите великого Тал Хаджуса, а ее возлюбленный был простым воином. Если бы стало известно, что они преступили законы и обычаи тарков, они погибли бы оба на большой арене перед лицом Тал Хаджуса и несметной толпы.

Яйцо, из которого я появилась на свет, было спрятано под большим стеклянным сосудом в самом высоком и недоступном из полуразрушенных замков древнего Тарка. Моя мать навещала его раз в год, в течение всех пяти лет, которые длится инкубационный процесс. Она не решалась приходить чаще оттого, что она боялась, что за каждым ее шагом следят. За это время мой отец успел сильно выдвинуться и получил оружие многих вождей. Его любовь к моей матери не стала меньше, и единственной целью его жизни было добыть оружие самого Тал Хаджуса, и таким образом, став владыкой всех тарков, получить право назвать ее своей; он хотел также, благодаря своей власти, иметь возможность покровительствовать своему ребенку, который был бы убит, если бы только узнали как-нибудь правду.

– Добыть оружие Тал Хаджуса за пять коротких лет было безумной мечтой, но успехи его были очень велики, и он скоро занял видное место в совете тарков. Но однажды надежды его были разбиты навсегда, по крайней мере, в части, касавшейся спасения тех, кого он любил: его назначили в далекую экспедицию на покрытый льдами юг, чтобы вести войну против местных жителей и отобрать у них их меха, оттого, что таков обычай зеленых барсумцев: они никогда не работают над тем, что они могут отобрать у других в бою.

Его отправили на пять лет, и когда он вернулся, уже три года, как все было кончено. Около года спустя, после его отъезда и незадолго до возвращения экспедиции, отправившейся, чтобы привести детей из общественного инкубатора, яйцо вскрылось. Моя мать оставила меня в старом замке, еженощно навещала меня и расточала мне все те ласки, которых должна была лишить нас жизнь в обществе. Она надеялась, что когда будет возвращаться экспедиция из инкубатора, ей удастся спрятать меня в толпе детей, предназначенных ко двору Тал Хаджуса, и таким образом избегнуть судьбы, которая, без сомнения, должна была последовать за открытием ее преступления против древних обычаев зеленых людей.

Она наскоро обучила меня языку и обычаям сословия, и однажды ночью рассказала мне ту самую историю, которую я сейчас рассказала вам, и довела ее до этого места, стараясь внушить мне необходимость хранить тайну и быть крайне осторожной, когда я окажусь вместе с другими юными тарками, чтобы никто не мог догадаться, что я знаю больше, нежели они, чтобы я ни словом, ни движением не обнаружила своего чувства к ней или того, что знаю, кто мои родители; потом, крепко прижавшись ко мне, она прошептала мне имя моего отца.

Вдруг свет сверкнул, и в темноте комнаты перед нами предстала Саркойя, пристально уставившись своими злобными блестящими глазами на мою мать. Злоба и ненависть, исходившие, казалось, от нее, заставили сжаться мое юное сердце. Очевидно, она слышала рассказ моей матери, и, судя по всему, она уже давно подозревала мою мать, вследствие ее долгих отлучек, что доказывало ее присутствие в этой комнате в ту ужасную ночь.

– Она не слышала только одного, и этого одного она не знала – имени моего отца. Это стало ясно из ее настойчивых требований, обращенных к моей матери, назвать имя того, с кем она согрешила, но никакие угрозы не могли вырвать его у той, и чтобы спасти меня от неизбежных пыток, она солгала, сказав Саркойе, что она одна знает его имя и никогда не сказала бы его ребенку.

Еще раз пригрозив ей, Саркойя поспешила к Тал Хаджусу, чтобы известить его о своем открытии, и едва она вышла, как моя мать завернула меня в шелка и меха своей ночной одежды, так что меня с трудом можно было заметить, вышла из здания и побежала с безумной быстротой к южной окраине города, в ту сторону, где находился мужчина, к чьей помощи она не могла взывать, но чье лицо ей хотелось увидеть еще раз перед смертью.

– Когда мы приблизились к южной окраине города, мы услышали шум со стороны единственного прохода, который ведет через дальние холмы, и которым пользуются отряды, идущие с юга, с севера, с востока, с запада. Шум, который долетел до нас, были крики тотов и рев зитидаров, к ним примешивались бряцание оружия, сопровождающее тело убитого воина. Первой мыслью моей матери было, что это отец возвращается из своей экспедиции, но она знала тарков, и это удержало ее от того, чтобы побежать очертя голову ему навстречу.

Спрятавшись в тени арки, она ждала, чтобы кавалькада поравнялась с ней. Когда передняя часть процессии проходила мимо нас, меньшая луна осветила своим волшебным светом всю картину. Моя мать еще дальше ушла в дружественную тень, и со своего наблюдательного поста увидела, что экспедиция эта была не той, с которой отправился мой отец, а что это везли из инкубатора юных тарков. В мгновение ока план ее был готов, а когда большая повозка поравнялась с нашим убежищем, она побежала рядом с ней, прячась в ее тени и страстно прижимая меня к своей груди.

– Она знала то, чего я не знала: что никогда уже ей не суждено больше ни обнять, ни увидеть меня. Когда на большой площади началась сутолока, она толкнула меня в толпу других детей, чьи стражи были рады, что настало мгновение, когда они могут снять с себя ответственность, лежавшую на них во время пути. Нас ввели в большую комнату, где нас приняли женщины, никогда до сих пор не видевшие и не сопровождавшие экспедицию, а на следующий день нас распределили по свитам отдельных вождей.

– Я никогда уже больше не видела моей матери. Тал Хаджус заключил ее в темницу и самыми ужасными и позорными пытками пытался исторгнуть из ее уст имя моего отца, но она осталась тверда до самого конца и умерла под смех Тал Хаджуса и других вождей во время одной из пыток, которым ее подвергли. – Позднее я узнала, что она уверила их, будто убила меня, чтобы спасти от участи, подобной ее, а мое тело бросила белым обезьянам. Одна лишь Саркойя не поверила ей, и до сих пор я чувствую, что она подозревает истину моего происхождения, кроме того, также догадывается, я в этом убеждена, кто мой отец.

– Я присутствовала при том, как Тал Хаджус рассказывал ему после его возвращения историю моей матери, ее судьбу. Ни один мускул не дрогнул на его лице, и ничем не выдал он своего волнения, он только не смеялся, когда Тал Хаджус весело описывал ее смертные муки. С этого мгновения он сделался жесточайшим из жестоких, и я жду того дня, когда он достигнет предела своих желаний и ударит ногой тело Тал Хаджуса, оттого, что я убеждена, что он только ждет случая ужасно отомстить ему, оттого, что в сердце его любовь так же сильна, как и сорок лет назад, когда она переродила его, и для меня это так же достоверно, как то, что мы сидим здесь, у края древнего, как мир, моря, в то время как чувствительные люди давно уже спят, Джон Картер…

– А ваш отец, Сола, он с нами и теперь? – спросил я.

– Да, – отвечала она, – но он не знает, кто я, и не знает также, кто предал мою мать Тал Хаджусу. Я одна знаю имя моего отца, и только я, Тал Хаджус и Саркойя знаем, что это Саркойя пересказала Тал Хаджусу ту историю, которая принесла муки и смерть той, кого он любил.

Мы молча сидели несколько мгновений, она погрузилась в мысли о своем ужасном прошлом, а я с сожаленьем думал о бедных созданиях, которых бессердечные; бесчувственные обычаи их народа обрекли на жизнь без любви, жизнь, полную жестокости и ненависти. Наконец, она заговорила:

– Джон Картер, если когда-либо настоящий мужчина ступал по холодной, мертвой почве Барсума, этот мужчина – вы. Я знаю, что я могу довериться вам, и так как это может когда-либо помочь вам, Дее Торис и мне в беде, я назову вам имя моего отца и не стану ставить вам никаких условий, когда вы сможете им воспользоваться. Когда придет час, скажите правду, если вам покажется, что так будет лучше. Я верю вам. Это имя – Тарс Таркас!

16. Мы надеемся бежать

Остальная часть нашего путешествия до Тарка протекала спокойно. Мы были в пути три недели, пересекли два морских дна и прошли поблизости развалин нескольких городов, по большей части меньших размеров, чем Корад. Дважды мы пересекали знаменитые водные пути, или каналы, как называют их наши земные астрономы. Приблизившись к ним, мы высылали вперед воина с подзорной трубой, и если поблизости не было видно сильных отрядов красных марсиан, мы продвигались к ним, насколько возможно было это сделать, не будучи замеченными, и делали привал до наступления темноты, когда мы медленно приближались по полосе обработанных земель. Здесь мы выходили на одну из многочисленных широких шоссейных дорог, которые пересекают на равных расстояниях населенные места, и тихонько прячась, перебирались на другую сторону обработанных земель. Один из этих переходов продолжался пять часов без остановок, а другой отнял целую ночь, так что мы лишь едва переступили границу обработанных полей, когда солнце взошло над нами.

Так как переходы эти делались в темноте, я не имел возможности что-либо видеть, кроме разве того, что меньшая луна в своем бешеном и неустанном беге по барсумским небесам освещала время от времени, вырывая какие-то клочья ландшафта, озаряя огороженные поля и низкие, неясно видимые дома, очень похожие на наши земные фермы. Здесь росло много деревьев, рассаженных с чрезвычайной планомерностью, и некоторые из них были невероятной вышины. Здесь были и животные за загородками, и они давали знать о себе испуганными криками и фырканьем, учуяв наших странных и диких животных и не менее дикие человекоподобные существа.

Только однажды я увидел человеческое существо, и было это на перекрестке нашего шоссе с широкой белой дорогой, которая прорезает вдоль полосу обработанных земель. Парень, должно быть, спал подле дороги, оттого, что когда я подошел к нему вплотную, он приподнялся на локте и, едва успев бросить взгляд на приближающийся караван, как безумный, вскочил и перепрыгнул ближнюю ограду с быстротой испуганной кошки. Тарки не обратили на него ни малейшего внимания, они продолжали спокойно продвигаться вперед, и я узнал, что они заметили его только потому, что весь караван ускорил шаг, чтобы поскорее добраться до следующей пустыни, граничащей с владениями Тал Хаджуса.

Я ни разу не говорил за это время с Деей Торис, оттого, что она ни разу не позвала меня к себе в повозку, а моя безумная гордыня не позволяла мне самому предпринять какие-либо шаги в этом направлении. Я готов поверить, что успехи мужчины среди женщин обратно пропорциональны его отваге с мужчинами. Слабые и трусы часто умеют ловко пленять слабый пол, а отважные воины, которые умеют встретить лицом к лицу тысячу настоящих опасностей, сидят боязливо в темноте, подобно испуганному ребенку.

Ровно через месяц после моего прибытия на Барсум, мы вступили в древний город Тарк, у чьего забытого народа орда зеленых людей заимствовала даже имя. Тарки насчитывают около тридцати тысяч душ и делятся на двадцать пять общин. Во главе каждой общины стоит отдельный джед и подчиненные ему вожди, но все они подчиняются Тал Хаджусу, джеддаку Тарка. Пять общин располагаются в самом Тарке, а остальные занимают другие опустевшие города древнего Марса, расположенные в округе, подвластной Тал Хаджусу.

Мы вступили на большую городскую площадь около полудня. Возвратившуюся экспедицию никто не встретил восторженными приветствиями. Случайно попавшиеся навстречу называли по именам воинов и женщин, с которыми они столкнулись, и только тогда, когда стало известно, что экспедиция привела с собой двоих пленных, к ней стали проявлять большой интерес, и Дея Торис и я сделались предметом общего любопытства.

Нам вскоре отвели помещение, и остаток дня был предоставлен нам, чтобы мы могли устроиться на новом месте. Мой дом стоял на улице, выходившей на большую площадь с южной стороны, главной улице города, по которой мы проходили, когда вошли в город от городских ворот. Меня поместили в дальнем краю здания, и мне было предоставлено целое крыло его. Архитектура здесь была столь же величественна, как в Кодаре, даже, насколько это было возможно, еще величественнее. Мое помещение было достойно величайшего из земных государей, но для этих странных существ значение имели только величина и громадность комнат и зданий; поэтому Тал Хаджус занимал дом, который, по всей вероятности, был некогда общественным зданием, самый большой дом во всем городе, но вовсе не приспособленный быть резиденцией; второе по величине здание занимал Лоркас Птомель, потом джед следующего чина, и так далее, согласно рангу каждого из пяти джедов. Воины помещались в том же здании, что и вождь, под чьим началом они находились. Впрочем, если они этого хотели, они могли занять любое из тысяч свободных зданий в той части города, которая была отведена их общине. Выбор зданий был связан с этим распределением общин по городу, и только для джедов делалось исключение из этого правила: они занимали здания, выходившие на большую городскую площадь.

Когда я, наконец, привел в порядок свое помещение, вернее сказать, когда его привели в порядок под моим наблюдением, было уже недалеко до заката, и я поспешил выйти, чтобы разыскать Солу и водворить ее и ее вещи на место, потому что я решил переговорить с Деей Торис и убедить ее в необходимости перемирия со мной, пока я не найду возможности помочь ей бежать. Я напрасно искал ее, пока верхний край солнца не скрылся за горизонтом, и тогда заметил вдруг уродливую морду Вулы, выглядывающего из окна второго этажа дома, выходившего на другую сторону той же улицы, на которой помещался и мой дом, но только поближе к площади.

Я не стал ждать приглашения, взбежал по винтовой лестнице, которая вела на второй этаж, и большую комнату, выходившую на улицу; здесь меня радостно приветствовал Вул, который бросился ко мне и своим громадным телом чуть не раздавил меня. Он так был счастлив видеть меня, что я подумал, что он не прочь меня съесть: вся его морда расплылась в подобие широчайшей улыбки.

Я успокоил его словами и лаской: и стал вглядываться в надвигающуюся темноту, чтобы обнаружить хоть какой-нибудь след Деи Торис. Не видя ее, я позвал ее по имени. Из дальнего угла комнаты я услышал ответный шепот и, сделав несколько быстрых шагов, я стоял уже подле нее, сидящей среди мехов и шелков в старинном резном кресле. Я молчал; тогда она встала во весь рост и спросила:

– Что нужно Дотору Соджету, тарку, от Деи Торис, его пленницы?

– Дея Торис, я не знаю, чем я оскорбил вас. Меньше всего я хотел обидеть или огорчить вас, кого я надеялся охранять и защищать. Забудьте обо мне потом, если таково ваше желание, но теперь помогите мне устроить ваш побег, если только он возможен, и об этом я не прошу вас, а приказываю. Когда вы будете снова у вашего отца – можете поступить со мной, как вам будет угодно, но с этой минуты и до того самого часа, когда вы вернетесь к вашему отцу – я ваш господин, и вы должны слушаться меня и помогать мне.

Она внимательным и долгим взглядом посмотрела на меня, и мне показалось, что мои слова тронули ее.

– Я понимаю ваши слова, Дотор Соджет, – ответила она, – но вас я не понимаю. Вы – странная помесь ребенка и мужа, зверя и благородного существа. Я очень хотела бы читать в вашем сердце.

– Опустите глаза вниз, к вашим ногам, Дея Торис, оно лежит у ваших ног, там же, где оно лежало все время с той самой ночи в Кодаре, и где оно вечно хотело бы лежать и биться только для вас, пока смерть навсегда не остановит его.

Она слегка подвинулась по направлению ко мне и протянула руки каким-то странным движением, как будто она хотела что-то нащупать.

– Что вы хотите сказать этим, Джон Картер? – пролепетала она. – Что вы мне сказали?

– Я сказал то, что поклялся себе самому никогда не говорить вам, по меньшей мере, до тех пор, пока вы не перестанете быть пленницей зеленых людей; то, что я не надеялся никогда сказать вам, судя по вашему обращению со мной в течение последних трех недель; я говорил, Дея Торис, что я ваш душей и телом, что я готов служить вам, сражаться за вас и умереть за вас. За это я прошу вас только об одном: пока вы снова не будете среди вашего народа, не надо ни согласия, ни отказа на то, что я вам сказал, и на ваши чувства по отношению ко мне, каковы бы они ни были, никакого влияния не имеет благодарность; то, что я хочу сделать для вас, я делаю из соображений чисто эгоистических, оттого, что мне приятнее делать это для вас, чем не делать.

– Я исполню ваше желание, Джон Картер, оттого, что я понимаю, что побудило вас высказать его, и я столь же охотно принимаю вашу службу, как и признаю ваш авторитет; ваше слово будет законом для меня. Дважды мысленно я была несправедлива к вам, и я прошу у вас за это прощения.

Дальнейшая беседа чисто личного свойства была прервана приходом Солы, которая была чрезвычайно взволнована и совсем не походила на обычно спокойную и владеющую собой женщину.

– Это отвратительная Саркойя была у Тал Хаджуса, – воскликнула она, – и судя по тому, что я слышала на площади, у вас мало шансов остаться в живых.

– Что они говорят? – спросила Дея Торис.

– Что вас отдадут на растерзание диким калотам (псам) на большой арене, как только отдельные общины соберутся для ежегодных игр.

– Сола, – сказал я, – вы принадлежите к племени тарков, но вы также сильно ненавидите нравы и обычаи вашего народа, как и мы. Не хотите ли вы примкнуть к нам и помочь нам в нашей попытке бежать, а я вполне убежден в том, что Дея Торис может обеспечить вам кров и гостеприимство у своего народа, и ваша доля там будет не хуже той, какой она должна быть здесь.

– Да! – воскликнула Дея Торис. – Да, бежим с нами, Сола! Вам будет намного лучше у красных людей Гелиума, чем здесь, и я могу обещать вам у нас не только кров и пищу, но и любовь и уважение, по которым вы так тоскуете, и которых навеки лишат вас законы и обычаи вашей расы. Едемте с нами, Сола! Мы могли бы бежать и без вас, но ваша судьба будет ужасна, если они заподозрят, что вы помогли нам. Я знаю, что страх не заставил бы вас бежать с нами, но вы попали бы в страну, где светит солнце и где можно быть счастливым, к народу, которому ведомы любовь, привязанность и благодарность. Бегите с нами, Сола, скажите, что вы согласны!

– Великий водный путь, который ведет в Гелиум, лежит всего в пятидесяти милях к югу, – прошептала Сола почти про себя, – быстрый может пробежать это расстояние в течение трех часов, и до Гелиума останется пятьсот миль, главным образом через малонаселенные места. Как только они узнают о бегстве, они пустятся в погоню. Мы могли бы спрятаться среди больших деревьев, но все же шансов бежать очень мало. Они будут преследовать нас до самых границ Гелиума, и на каждом шагу они будут грозить вашей жизни; вы не знаете их.

– А разве нет другого пути в Гелиум? – спросил я. – Быть может, вы в состоянии набросать нам приблизительный план тех мест, по которым мы должны проехать, Дея Торис?

– Хорошо, – ответила она, вынула из своих волос громадный бриллиант и начертила на мраморном полу первую карту Барсума, которую мне вообще довелось видеть. Ее во всех направлениях пересекали длинные прямые линии, иногда параллельные, иногда собирающиеся в какой-либо точке, отмеченной кружком. Она сказала, что эти линии – это водные пути, круги – это города, а один из них, далеко на северо-запад от нас, был Гелиум. Были и другие города, ближе к нам, но она сказала, что боится входить во многие из них, оттого, что не все они были в дружественных отношениях с Гелиумом.

Наконец внимательно изучив карту при свете луны, заливавшей теперь всю комнату, я указал на один водный путь, расположенный далеко к северу от нас и который, по-видимому, тоже вел в Гелиум.

– А этот канал тоже пересекает земли вашего отца? – спросил я.

– Да, – ответила она, – но он лежит в двухстах милях к северу от нас; это один из тех каналов, которые мы пересекли по пути в Тарк.

– Они ни за что не догадаются, что мы решили попытаться бежать этим длинным путем, – ответил я, – и вот почему я думаю, что он является лучшей дорогой для бегства.

Сола согласилась со мной, и мы решили покинуть Тарк этой же ночью, едва я сумею найти и оседлать моих тотов. Сола должна будет сесть на одного из них, а я и Дея Торис – на другого: каждый из нас должен был захватить пищи и питья на два дня, оттого, что животные не могли быстрее пройти такое большое расстояние.

Я предложил Дее Торис отправиться вместе с Солой по одной из наиболее пустынных улиц к южной окраине города, где я должен был разыскать их, приведя с собой тотов, как можно скорее; потом я оставил их собирающими пищу, шелка и меха, необходимые в пути, спокойно выскользнул наружу и вышел во двор, где неустанно топтались и двигались наши животные, по свойственной им привычке, прежде нежели лечь спать.

В тени зданий, почти скрытые от сияния марсианских лун, двигались множество зитидаров и тотов; первые испускали свое глухое горловое ворчание, а вторые время от времени пронзительно визжали, выражая этим состояние бешеного раздражения, в котором эти животные постоянно пребывают. Теперь, благодаря тому, что они были одни, они спокойнее, но когда они почуяли меня, стали волноваться, и их отвратительный гам усилился. Решиться войти ночью одному в загон тотов было нешуточным делом: во-первых, усилившийся шум мог привлечь внимание находившихся неподалеку воинов, а кроме того, в любое мгновение какой-нибудь огромный тот мог по всякому поводу или даже без повода броситься на меня.

Я не имел никакого желания испытывать дурные свойства их характера, особенно в эту ночь, когда все зависело от того, удастся ли соблюсти тишину и тайну, и я спрятался в тени зданий, готовый в любое мгновение шмыгнуть в ближайшее окно или дверь. Так я добрался потихоньку до ворот, которые находились в глубине двора, и, приблизившись к ним, я негромко позвал двух моих животных. Как я был благодарен провидению, которое надоумило меня заранее добиться любви и доверия этих диких безгласных зверей, оттого, что теперь я увидел, как из дальнего угла двора две громадные туши направились ко мне, пробиваясь через горы мяса.

Они подошли вплотную ко мне и стали тереться мордами о мое плечо, обнюхивая меня и ожидая кусков пищи, которые я обычно приносил с собой. Распахнув ворота, я приказал обоим громадным животным пройти в них, а потом, спокойно вышел сам и прикрыл за собой обе створки дверей.

Я не стал седлать тотов и не сел на них верхом, а пошел, прячась в тени зданий, направляясь к малопосещаемой улице, которая вела к тому месту, где я условился встретиться с Деей Торис и Солой. Подобно бесплотным духам, мы бесшумно крались вдоль пустынных улиц, но я вздохнул свободно только тогда, когда мы увидели равнину, расстилавшуюся за городом. Я был уверен, что Дее Торис и Соле не трудно будет добраться до условленного места встречи, но с моими огромными тотами я не был столь уверен за себя оттого, что воины никогда не покидают город после наступления темноты; и в самом деле, им некуда ездить, кроме как в дальнее путешествие.

Я благополучно добрался до условленного места, но так как Солы и Деи Торис там не было, я поместил животных в передней комнате одного из больших зданий. Я подумал, что, вероятно, к Соле пришла одна из женщин, живших в том же доме, и задержала их, и нисколько не беспокоился пока не прошел целый час, а когда прошло еще полчаса, меня охватил ужасный страх. Потом я услышал в ночной тишине шум проходившего неподалеку отряда, который не мог быть беглецами, стремящимися вернуть себе свободу и тайком пробирающимися со мной, и из своего убежища я услышал несколько слов, пронзивших мое сердце и наполнивших меня ужасом:

– Он, по-видимому, условился встретиться с ними за пределами города.

Это было все, что я услыхал; отряд прошел мимо меня. Но этого было достаточно. Наш план известен, и надежды избежать ужасного конца не было почти никакой. Моим единственным желанием было теперь вернуться незамеченным в дом Деи Торис и узнать, какая участь постигла ее, но как сделать это с огромными, чудовищными тотами, в особенности теперь, когда слух о моем бегстве уже наполнил город? Это было заданием сверхчеловеческой трудности.

Внезапно меня осенила мысль: я знал устройство этих старинных зданий и городов на Марсе – середину каждого здания занимал большой крытый Двор, – туда я направился по темным комнатам, зовя за собой моих тотов. Им было нелегко пролезать через некоторые из дверей, но здания, находившиеся на краю города, все без исключения были огромного размера, и поэтому мои тоты нигде не застряли, и мы благополучно добрались в конце концов до внутреннего двора, где я нашел, как того и ожидал, достаточное количество мха, которое могло служить для тотов пищей и питьем, пока я не найду случая вернуть их на обычное место. Я был убежден, что они будут здесь столь же спокойны и довольны, как в любом другом месте, и точно также я знал, что никто не обнаружит их здесь, оттого что зеленые люди не любят посещать эти полуразрушенные отдаленные здания, которые часто служат приютом единственных существ, которые, как мне кажется, способны внушить им страх – больших белых обезьян Барсума.

Расседлав тотов, я спрятал седла в дверной нише здания и, оставив животных на свободе, быстро прошел сквозь здание и вышел на пролегавшую сзади него улицу. Я подождал у дверей, пока не удостоверился, что никого нет поблизости, быстро перебежал через улицу до дверей следующего здания и вошел во двор; потом, от двора до двора, переходя улицы только там, где это было неизбежно, я благополучно добрался до двора дома Деи Торис.

Здесь я нашел тотов воинов, которые занимали соседние дома, а внутри я мог встретить и самих воинов, но, к счастью, я поступил иначе, чтобы, попасть в верхний этаж, который занимала Дея Торис, я внимательно осмотрелся, чтобы сообразить, где ее комната, потому что я никогда не видел этого здания со стороны двора. Потом я воспользовался своей относительно большой силой и подвижностью и прыжком добрался до окна второго этажа, через которое, как мне казалось, можно было проникнуть в ее комнату. Я вошел в здание через окно и стал пробираться по стене к передней части здания, и когда я добрался до окна ее комнаты, то услышал по голосам, раздававшимся в ней, что в ней кто-то есть.

Я не стал врываться в комнату очертя голову, а сначала прислушался, чтобы убедиться, что это Дея Торис и что войти туда не представляет опасности. Я правильно поступил, приняв эту меру предосторожности, оттого что разговор, который я услышал, вели низкие гортанные голоса мужчин, и слова, которые я разобрал, вовремя предупредили меня. Говоривший был вождем, и он давал указания четверым воинам.

– А когда он вернется в эту комнату, – сказал он, – когда он не встретится с ней на окраине города, вы четверо наброситесь и обезоружите его. От вас потребуется напряжение всех ваших сил, чтобы сделать это, если то, что говорят вернувшиеся из Кодара, верно. Когда вы свяжете его накрепко, снесите его в темницу во дворе джеддаков и наденьте на него оковы, чтобы его можно было привести, как только Тал Хаджус захочет того. Не позволяйте ему ни с кем говорить и не позволяйте никому входить в эту комнату раньше, чем он вернется. Что девушка придет сюда, опасаться нечего, она сейчас в объятиях Тал Хаджуса, и пусть все предки, сколько бы их ни было жалеют ее, у Тал Хаджуса нет к ней жалости. Великая Саркойя сделала славное дело. Я ухожу, и если вам не удастся поймать его, когда он придет сюда, я брошу ваши тела в холодные воды Иссы.

17. Счастливое освобождение

Когда вождь замолчал, он повернулся, чтобы выйти из помещения через дверь, у которой я стоял, но мне нечего было больше ждать. Я слышал достаточно для того, чтобы прийти в ужас, потихоньку выскользнув, я вернулся во двор тем же путем, которым пришел. В одно мгновение у меня сложился план действий. Я пересек сквер и прилегавшую к нему с противоположной стороны аллею и вскоре стоял во дворе Тал Хаджуса.

Яркий свет в первом этаже указал мне, куда прежде всего следует обратиться; я подошел к окнам и заглянул вовнутрь. Вскоре я сообразил, что попасть туда для меня не так легко, но я надеялся, потому что задние комнаты, примыкавшие ко двору, были полны солдатами и женщинами. Я мгновенно окинул взглядом верхние этажи и, заметив, что третий этаж не был освещен, решил проникнуть внутрь здания именно этим путем. Добраться до верхних окон было для меня делом минуты, и скоро я уже был в защищенной тени неосвещенного третьего этажа.

К счастью, комната, которую я выбрал, была нежилой, и бесшумно прокравшись в задний коридор, я заметил свет впереди меня. Добравшись ощупью до двери, я увидел, что там было помещение, служившее входом во множество внутренних комнат, и простиравшееся от первого этажа, который был двумя этажами ниже меня, до куполоподобного крова здания, возвышавшегося над моей головой. Нижний ярус этого обширного круга был переполнен начальниками, воинами и женщинами; с одной стороны возвышалась большая платформа: на ней сидело на корточках самое отвратительное существо, которое я когда-либо видел.

У него были холодные, грубые, жестокие черты зеленого воина, но к ним присоединялся отпечаток низменных животных страстей, которым он много лет предавался. В его скотской внешности не было и следа достоинства и чести: его чудовищное тело распласталось на платформе, он скорчился на ней, подобно какой-то громадной безобразной рыбе, в то время как шесть конечностей дрожали и мерно ударяли по платформе с ужасным ошеломляющим однообразием.

Но зрелище, которое меня оледенило ужасом, были Дея Торис и Сола, стоящие перед ним; что-то дьявольское сверкало в его больших выпуклых глазах, когда он жадно уставился на прекрасную фигуру Деи Торис. Она что-то говорила, но я не мог расслышать ее слов, также как не мог понять и его ответа, который он пробормотал грубым голосом. Она стояла выпрямившись перед ним, ее голова была гордо поднята и, даже на том расстоянии, на каком я находился от нее, можно было прочесть на ее лице презрение и отвращение, с которыми она устремила на Тал Хаджуса свой надменный взгляд, оставаясь все время спокойной, не обнаруживая ни признака страха. Она действительно была достойной дочерью тысячи джеддаков, каждым дюймом своего прекрасного, небольшого тела. Она была такой изящной, такой хрупкой среди толпы воинов, окружавших ее, но ее миниатюрность скрадывалась величием, которое в ней было. Она казалась среди них самым высоким, самым сильным существом, и я уверен, что они это чувствовали.

В это время Тал Хаджус сделал знак, чтобы комнату очистили и чтобы только пленники остались перед ним. Вожди, воины, женщины медленно исчезли в тени окружающих комнат, и Дея Торис и Сола остались одни перед джеддаком тарков.

Только один вождь колебался перед тем, как выйти; я видел, как он стоял один, в тени большой колонны, его пальцы нервно играли рукояткой его меча, а жестокие глаза с неукротимой ненавистью устремились на Тал Хаджуса. Это был Тарс Таркас, и я мог прочесть его мысли, как в открытой книге – по непритворному отвращению, видневшемуся на его лице. Он думал о другой женщине, которая сорок лет тому назад так же стояла перед этими дверями. Сумей я сказать одно слово ему на ухо в этот момент – и с царствованием Тал Хаджуса было бы покончено; но, в конце концов, он удалился из комнаты, не зная, что оставляет свою собственную дочь на милость самого ненавистного для него существа. Тал Хаджус встал, и я, испуганный, предвидя его намерения, поспешил к спиральному проходу, который шел с нижних этажей. Никто не помешал мне, и я добрался незамеченным до большой двери, ведущей в комнату. Я поместился у той самой колонны, в тени которой только что скрывался Тарс Таркас. Когда я добрался до двери, Тал Хаджус говорил:

– Принцесса Гелиума, я мог бы потребовать огромный выкуп от вашего народа с тем, чтобы вернуть вас целой и невредимой, но я в тысячу раз предпочту удовольствие наблюдать, как это прекрасное лицо исказится в агонии пытки; я обещаю вам, что это будет длиться долго. Десять дней этого удовольствия было бы слишком мало, чтобы выказать любовь, которую я питаю к вашей расе. Ужасы вашей смерти будут тревожить сны красных людей всех будущих поколений, они будут бояться ночных теней после отцовских рассказов о страшной мести зеленых людей, о силе, мощи, ненависти и жестокости Тал Хаджуса. Но перед пыткой вы станете моею на один краткий час, и весть об этом дойдет далеко, до Тардос Морса, джеддака Гелиума, вашего деда – пусть он пресмыкается по земле в отчаянии. Завтра пытка начнется. Сегодня ночью ты принадлежишь Тал Хаджусу. Идем!

Он спрыгнул с платформы и грубо схватил ее за руку, но едва он дотронулся до нее, как я оказался между ними. Мой кинжал, острый и блестящий, был в моей правой руке; я мог бы погрузить его в это гнилое сердце, прежде чем он понял бы, что я перед ним, но, когда я поднял руку, чтобы нанести удар, то подумал о Тарс Таркасе, и при всем моем гневе, при всей моей ненависти, я не смог украсть у него этот сладостный миг, надеждой на который он жил все эти долгие, тягостные годы. И вот, вместо того, я изо всей силы ударил его кулаком прямо в челюсть. Он опустился на пол без крика, как мертвый.

В том же мертвом молчании я схватил Дею Торис за руку и жестом указал Соле следовать за нами, бесшумно прокрался из этой комнаты в верхний этаж. Незамеченные, мы достигли заднего окна, и я при помощи помочей и ремней от сбруи спустил на землю сначала Солу, а потом Дею Торис. Легко соскользнув вслед за ними, я быстро протащил их вдоль двора, все время оставаясь в тени зданий, и таким образом мы вернулись на тот самый путь, которым я так недавно попал сюда из дальнего предела города.

Наконец, мы добрались до моих тотов; они стояли на том дворе, где я их оставил. Взнуздав их, мы торопливо вышли через здание на улицу. Я усадил Солу на одного тота, сам вскочил на другого, а Дею Торис поместил позади себя, и мы выехали из города тарков, направляясь по холмам на юг.

Вместо кружной дороги вокруг города, ведущей на северо-запад к ближайшему водному пути, который лежал на таком коротком расстоянии от нас, мы повернули на северо-восток и пустились пересекать мшистую пустыню, где на расстоянии опасных и утомительных миль протекала другая большая артерия, ведущая в Гелиум.

Мы не сказали друг с другом ни слова, пока город не остался далеко позади, но я слышал тихие рыдания Деи Торис, которая прислонилась к моему плечу своей милой головкой.

– Если вам это удастся, мой вождь, то долг Гелиума перед вами будет огромен – больше, чем он сможет когда-либо вам заплатить; ну, а если это вам не удастся, – продолжала она, – долг будет не меньше, хотя Гелиум никогда не узнает, что вы спасли последнюю из его рода от участи, худшей, чем смерть.

Я не ответил, но тоже наклонился и сжал маленькие пальцы той, которую любил; они тотчас же ответили на пожатие, как бы ища поддержки. И так, в ненарушаемом молчании, мы ехали по желтому, освещенному луной мху. Каждый из нас был занят своими мыслями. Что касается меня, я не мог не быть радостным, ощущая, как теплое тело Деи Торис касается моего, и, несмотря на все предстоящие нам опасности, мое сердце пело так весело, как будто мы уже вошли в заставы Гелиума.

Наши первоначальные планы так безнадежно не удались, что мы оказались теперь без продуктов и питья, и один только я был вооружен. Поэтому мы изо всех сил понукали наших животных, а это должно было изнурить их прежде, чем мы могли добраться до конца первого переезда нашего путешествия.

Мы ехали всю ночь и весь день, останавливаясь только на самое короткое время. На вторую ночь и мы, и наши животные были совершенно измучены; мы опустились на мох и заснули на какие-то пять-шесть часов с тем, чтобы продолжать путешествие задолго до дневного света. Весь следующий день мы ехали, и когда поздно вечером мы не увидели впереди больших деревьев – признак большого водного потока – ужасная истина блеснула перед нами: мы заблудились! Очевидно, мы кружили, по какой дороге, – трудно сказать; ориентироваться по солнцу днем и луне вечером оказалось невозможно. Во всяком случае, у нас не было ввиду никакой реки, и все участники путешествия были готовы упасть от голода, жажды и усталости.

Далеко впереди и немного направо мы могли различить очертания невысоких гор; мы решили попытаться достичь их в надежде, что с какой-нибудь вершины мы увидим реку, которую потеряли из виду. Ночь покрыла нас прежде, чем мы достигли цели, и почти в обмороке от усталости и истощения, мы легли на землю и заснули.

Я проснулся рано утром оттого, что какое-то большое тело прижалось ко мне, и, открыв в испуге глаза, я увидел моего старого милого Вулу, плотно прижимавшегося ко мне; верное животное следовало за нами сквозь всю бездорожную пустыню, чтобы разделить нашу участь, какой бы она ни была. Положив руки ему на затылок, я прижался к нему щекой, и не стыдился ни того, что делаю это, ни слез, которые выступили из моих глаз, когда я подумал о его любви ко мне. Немного спустя проснулись Дея Торис и Сола, и было решено, что мы еще раз попытаемся достигнуть холмов.

Мы прошли едва одну милю, когда я заметил, что мой тот начинает спотыкаться и останавливаться, хотя мы и не понукали его, как накануне. Вдруг он как-то странно наклонился на одну сторону и тяжело рухнул на землю. Дея Торис и я были сброшены и упали на мягкий мох. Бедное животное было в плачевном состоянии, оно даже не могло встать, хотя и освободилось от нашей тяжести. Сола сказала мне, что ночная свежесть ночи вместе с отдыхом должны, без сомнения, оживить его, и я решил не убивать его, как уже было собрался, потому что находил жестоким оставить его одного умирать от голода и жажды.

Освободив его от сбруи, которую бросил около него, я предоставил бедное животное его участи и постарался обойтись одним тотом. Сола и я пошли пешком, предоставив Дее Торис ехать на тоте, против чего она сильно протестовала. Этим путем мы приблизились на расстояние почти мили до холмов и прилагали все усилия, чтобы добраться до них, когда Дея Торис крикнула, что она видит множество всадников, который дефилируют по проходу между холмами, несколькими милями дальше. Сола и я посмотрели по направлению, которое она указала, и мы ясно различили там несколько сот конных воинов. Они, казалось, двигались в юго-западном направлении, которое отдаляло их от нас.

Мы могли видеть, как они дефилировали по проходу в течение некоторого времени, прежде чем исчезнуть из виду позади вершин холмов, спасительных для нас; мы видели их в течение еще долгого времени, но они нас не замечали.

Последний воин на наших глазах приблизился к проходу, остановился, и к нашему ужасу, он поднес к глазам небольшой полевой бинокль и принялся осматривать долину, открывавшуюся во всех направлениях. Очевидно, это был предводитель, так как в некоторых отрядах зеленых людей предводитель всегда находится в последнем ряду колонны. Когда его бинокль заколебался перед нами, наши сердца остановились в нашей груди, и я почувствовал, что холодный пот выступает из каждой поры на моем теле.

Вот он направил его на нас – и остановился. Напряжение наших нервов дошло до крайних пределов; я сомневаюсь, дышал ли кто-нибудь из нас в те долгие минуты, когда он наводил на нас свой бинокль. Затем он опустил его. Мы видели, как он скомандовал воинам, которые прошли на наших глазах на другую сторону горной цепи. Однако он не подождал, пока те догонят его. Он повернул своего тота и, как безумный, во весь опор понесся нам навстречу.

Оставался один слабый шанс на спасение, и надо было скорее его использовать. Подняв мою странную марсианскую винтовку на плечо, я приложился и тронул кнопку, которая контролирует собачку; раздался оглушительный взрыв – металлический снаряд достиг своей цели, и нападающий упал навзничь со своего бегущего тота.

Вскочив на ноги, я заставил тота встать и приказал Соле сесть на него вместе с Деей Торис и употребить все усилия, чтобы достичь холмов прежде, чем зеленые воины приблизятся. Я знал, что в оврагах и рытвинах они смогут найти временное убежище, и даже думал, что, если они умрут там от голода и жажды, это будет лучше для них, чем попасть в руки тарков. Передав им два моих пистолета, не столько для защиты, сколько для того, чтобы избавиться от ужасной смерти, которой грозил повторный плен, я поднял Дею Торис на руки и посадил ее на тота позади Солы, которая сейчас же, по моему приказанию, села верхом.

– До свидания, принцесса! – прошептал я. – Мы еще встретимся в Гелиуме. Я выпутывался из худших положений, чем это.

И я попробовал улыбнуться, как будто был спокоен.

– Как! – вскричала она. – Вы не пойдете с нами?

– Как я могу сделать это, Дея Торис? Кто-нибудь должен же задержать этих молодцов на минутку, а я легче ускользну от них один, чем мы могли бы сделать это все трое вместе.

Она спрыгнула с тота и, обвив свои руки вокруг моей шеи, повернулась к Соле и сказала со спокойным достоинством:

– Беги, Сола! Дея Торис останется умереть с тем, кого она любит.

Эти слова запечатлелись в моем сердце. Ах! Охотно отдал бы я тысячу раз мою жизнь, чтобы только услышать их опять; но у меня не было даже и одной секунды, чтобы почувствовать радость ее объятий; прижав в первый раз свои губы к ее губам, я поднял и опять вскинул ее на сиденье, позади Солы, приказав последней, непреклонным тоном, удерживать ее силой. Затем я ударил тота в бок, и он понесся. Я видел, как Дея Торис силилась освободиться от объятий Солы.

Обернувшись, я увидел зеленых воинов, скачущих по горному хребту к своему предводителю. В одно мгновение они увидели и его и меня, но едва они заметили меня, как я открыл стрельбу, лежа на животе во мху. Я имел в запасе целую сотню патронов в сумке у ружья, и другую в поясе за спиной, и я поддерживал непрерывный огонь, пока не увидел, что все воины, которые первыми вернулись из-за другой стороны хребта, были мертвы или позорно прятались.

Мой отдых был, однако, недолог, так как вскоре показалась целая часть, численностью в несколько сот человек; она направлялась ко мне бешеной рысью. Я стрелял, шока снаряды мои не истощились и враги почти настигли меня; быстрый взгляд показал мне, что Дея Торис и Сола исчезли уже среди холмов; я вскочил, таща за собой бесполезное уже ружье, и отправился в направлении, противоположном тому, где скрылись Сола со своей спутницей.

Если марсиане имеют какое-нибудь представление о скачках, то оно было получено этими изумленными воинами именно в тот день, много лет тому назад. Хотя я и вел их но направлению, прямо противоположному тому, где была Дея Торис, это не отвлекло их от страстного желания поймать меня.

Они яростно гнались за мной, пока, наконец, моя нога не коснулась спасительного куска кварца, и я медленно пошел по мху. Когда я увидел их совсем близко, я вытащил свою саблю, желая продать мою жизнь как можно дороже, но это было уже слишком. Я пошатнулся под их ударами, которые посыпались на меня настоящим потоком; голова моя закружилась, все потемнело, и я упал в беспамятстве.

18. В плену у уорухунцев

Должно быть, прошло несколько часов, прежде чем я пришел в себя, и я помню ощущение удивления, когда я почувствовал, что жив. Я лежал среди груды шелков и мехов в углу маленькой комнаты, в которой сидело несколько зеленых воинов; надо мной склонилась старая и безобразная женщина.

Когда я открыл глаза, она обернулась к одному из них и сказала:

– Он ожил, о джед!

– Ладно, – ответил человек, к которому она обращалась. Он встал и подошел к моему ложу. – Он доставит редкое развлечение любителям большой игры!

Теперь, когда мой взгляд упал на него, я увидел, что это был не тарк, так как своими украшениями и оружием он отличался от этой орды. Это был безобразный малый, с изрубленным лицом и грудью, со сломанным клыком и недостающим ухом. На его груди висели нанизанные на ремень человеческие черепа и соответствующее число высохших человеческих рук. Его отзыв о большой игре, о которой я так много слышал среди тарков, убедил меня, что я попал из чистилища в геенну огненную.

После нескольких слов с женщиной, причем она уверяла его, что я вполне способен к путешествию, он приказал мне сесть верхом и ехать позади большой колонны.

Я был надежно привязан к самому дикому и необъезженному животному, какое когда-либо видел, и вооруженные всадники с обеих сторон следили, чтобы оно не ускакало; мы понеслись бешеным аллюром вслед за колонной.

Мои раны не причиняли мне особенных мучений, так чудесно и быстро подействовали прижигания и впрыскивания опытной в лечебных средствах старушки, и так ловко она наложила перевязки и пластыри на мои раны.

Еще до наступления темноты мы достигли большого военного отряда, который только что расположился лагерем на ночь. Меня немедленно привели к главному начальнику, который оказался джеддаком уорухунских орд.

Подобно джеду, который доставил меня, он был страшно изрублен и также украшен нагрудной перевязью из человеческих черепов и сухих мертвых рук, что было, по-видимому, отличием всех знатных воинов среди уорухунцев; это указывало на их свирепость, в которой они превзошли даже тарков. Джеддак Бар Комас, который был сравнительно молод, был предметом лютой ненависти и зависти со стороны своего старшего помощника Дака Ковы, того джеда, который взял меня в плен, и я не могу передать, с каким старанием он оскорблял своего начальника.

Он совершенно пренебрег обычной формой приветствия, когда мы очутились перед лицом джеддака, и, грубо толкнув меня к правителю, закричал громким и угрожающим голосом:

– Я привел странное создание, носящее оружие тарков; мне доставит удовольствие заставить его сражаться с дикой лошадью во время больших игр.

– Он умрет так, как ваш джеддак, Бар Комас, найдет уместным, если умрет вообще, – ответил молодой правитель с достоинством.

– Если умрет вообще? – закричал Дак Кова. – Клянусь мертвыми руками, он будет убит моей лошадью, Бар Комас. Никакая глупая слабость с вашей стороны не спасет его. О, если бы в Уорухуне царствовал настоящий джеддак, вместо слабого человека, с водянистым сердцем, от которого даже старый Дак Кова мог бы вырвать оружие голыми руками!

Бар Комас на мгновение взглянул на своего непокорного воина с выражением бесстрашного презрения и ненависти, а затем, не взяв никакого оружия, он бросился к лошади своего оскорбителя.

Я никогда не видел двух зеленых марсиан, дерущихся без оружия, и зрелище зверской жестокости, ими проявленной, превосходило все, что может нарисовать самое расстроенное воображение. Они царапали друг другу глаза, рвали уши и беспрерывно кусались своими сверкающими клыками, пока одежда у обоих не превратилось в лохмотья.

Бар Комас был лучшим бойцом, так как был крепче, проворнее и умнее. Скоро противник уже только защищался, уклоняясь от решительного удара, но вдруг Бар Комас, замахнувшись на него кулаком, поскользнулся. Наступил момент, который только и был нужен Даку Кове. Бросившись на своего противника, он вонзил свой единственный клык в пах Бара Комаса и последним усилием разодрал тело молодого джеддака по всей его длине и вонзил, наконец, клык в челюсти Бара Комаса.

Победитель и побежденный безжизненно покатились на траву, сплошным клубком изодранного и окровавленного мяса.

Бар Комас погиб, и только невероятные усилия женщин спасли Дака Кову от заслуженной участи. Спустя три дня он пришел без посторонней помощи к телу Бара Комаса, которое по обычаю оставалось нетронутым там, где он пал, и, поставив ногу на шею предыдущего правителя, он принял титул джеддака Уорухуна.

Руки и голова убитого джеддака были присоединены к украшениям его победителя, а то, что осталось, сожгли с диким смехом женщины.

Раны Дака Ковы задержали поход настолько, что было решено предпринять набег на маленькую таркскую общину, чтобы отомстить за разрушение инкубатора, не дожидаясь больших игр. Мощный отряд воинов, числом в десять тысяч, выступил из Уорухуна.

Мое пребывание среди этого жестокого народа сделало меня свидетелем кошмарных сцен, при которых я присутствовал почти ежедневно. Это была орда меньше таркской, но гораздо более свирепая. Ни один день не проходил без того, чтобы члены различных уорухунских общин не вступали между собой в смертный бой. Я видел до восьми дуэлей со смертельным исходом в течение одного дня.

После почти трехдневного перехода мы достигли столицы Уорухуна и меня тотчас же заключили в подземную темницу и крепко приковали к полу и стенам. Пища мне приносилась с правильными промежутками времени, но благодаря полной темноте я не знал, сколько я провел там дней, или недель, или месяцев. Это было самое жестокое испытание за всю мою жизнь. Как уцелел мой рассудок, для меня навсегда осталось непонятным от ужасов этой черной тьмы.

Помещение кишело пресмыкающимися, ползучими существами; холодные, скользкие животные передвигались по мне, когда я лежал, и в темноте вспыхивали искорки блестящих глаз, которые устремлялись на меня со зловещим вниманием. Ни один звук не доходил до меня из внешнего мира, и ни словом не удостаивал меня мой тюремщик, хотя я сначала бомбардировал его вопросами.

В конце концов вся ярость, все безумное отвращение к ужасным тварям, бросившим меня в это страшное место, сконцентрировались в моем пошатнувшемся сознании в ненависти к этому единственному существу, которое воплощало для меня все орды Уорухуна.

Я заметил, что он всегда приносил с собой тусклый факел, чтобы поставить миску с едой, не касаясь меня, а когда он наклонялся, чтобы поставить ее на пол, его голова приходилась на уровне моей груди. С хитростью сумасшедшего я пятился в дальний угол моей камеры, когда слышал его приближение и натягивал длинную цепь, понемногу ее ослабляя. Я ждал его прихода, припав к земле, как животное, которое просит пищи. Однажды, когда он наклонился, чтобы поставить на землю мою пищу, я взмахнул цепью над его головой и обрушил изо всех сил звенья на его череп. Без звука, без дыхания, он упал на пол.

Смеясь и скрежеща зубами, я упал на его распростертое тело, ощупывая пальцами его мертвую глотку. Внезапно мои пальцы коснулись маленькой цепочки, на конце которой висели несколько ключей. Прикосновение моих пальцев к этим ключам неожиданно вернуло моему сознанию ясность. Я больше не топтался на месте, как сумасшедший: я стал снова здоровым, рассудительным человеком. Средство к бегству в моих руках.

Когда я ощупью снимал цепочку с шеи моей жертвы, я увидел в темноте шесть пар блестящих глаз, которые не мигая смотрели на меня. Они приближались медленно и медленно, в неописуемом ужасе, я отступил перед ними. Пятясь в мой угол, я присел, вытянув руки ладонями вперед, а блестящие глаза все продвигались и продвигались ко мне. Они остановились возле мертвого тела у моих ног. Потом они медленно отступили со странным скрипящим звуком и, наконец, исчезли в каком-то черном, отдаленном убежище моей темницы.

19. Сражение на арене

Медленно я успокоился и, наконец, попробовал опять снять цепочку с мертвого тела моего бывшего тюремщика. Но когда я добрался в темноте до того места, где он лежит, я обнаружил, к моему ужасу, что он исчез. Тогда истина озарила меня: обладатели блестящих глаз утащили свою добычу, чтобы пожрать ее где-то там, в своем логове. Там они ждали целые дни, недели, месяцы, всю ужасную вечность моего заключения, – ждали возможности утащить и мой мертвый остов на свой пир.

Два дня мне не приносили пищи, но появился новый посланец и мое заточение пошло по-прежнему, но теперь я уже никогда не позволял своему разуму останавливаться на ужасе моего положения.

Вскоре после этого эпизода в темницу привели другого пленника и приковали около меня. При тусклом свете факела я увидел, что это красный марсианин, и едва дождался ухода конвоиров, чтобы заговорить с ним; когда шаги уходящих отзвучали в отдалении, я мягко произнес марсианское приветственное слово «каор».

– Кто вы, говорящий в темнице? – ответил он.

– Джон Картер, друг красных людей Гелиума.

– Я из Гелиума, – сказал он, – но никогда не слыхал вашего имени.

Тогда я рассказал ему мою историю, как она здесь описана, пропустив только указание на мою любовь к Дее Торис. Сообщение о принцессе Гелиума очень его взволновало, но он был, казалось, совершенно убежден, что она и Сола легко достигли безопасного места оттуда, где они меня оставили. Он сказал, что знает это место хорошо, потому, что проход, которым пробирались уорухунские воины, когда они обнаружили нас, был единственный пригодный для продвижения на юг.

– Дея Торис и Сола скрылись в холмах не дальше как в трех милях от большой реки, а теперь они, вероятно, в совершенной безопасности, – уверял он меня.

Пленник был Кантос Кан, падуор (лейтенант) гелиумского флота. Он был членом злополучной экспедиции, которая попала в руки тарков во время заключения Деи Торис, и он вкратце рассказал происшествия, которые последовали за поражением военных кораблей. Сильно поврежденные и только отчасти обслуживаемые командами, они медленно продвигались к Гелиуму, когда они проходили мимо города Зоданга, столицы наследственных врагов Гелиума, красных народов Барсума, их атаковали множество военных судов, и все парусники, которыми Кантос Кан командовал, были истреблены или взяты в плен. Его корабль преследовали четыре дня зодангские военные суда, но, в конце концов, он ускользнул от них в темную безлунную ночь.

Тридцать дней спустя после пленения Деи Торис или после нашего прихода к таркам, его корабль достиг Гелиума с десятком людей, оставшихся в живых от семисот человек команды. Немедленно семь больших флотилий, каждая из сотни мощных военных судов, поспешили на поиски Деи Торис, и кроме этих кораблей, две тысячи мелких парусников были посланы в длительные, но напрасные поиски исчезнувшей принцессы.

Две общины зеленых марсиан были стерты с лица планеты мстительными флотилиями, но никакого следа Деи Торис не нашлось. Они искали ее среди северных племен, и только в последние несколько дней поиски распространились на юг.

Кантос Кан подробно рассказал, как он имел несчастье быть застигнутым уорухунцами, когда исследовал город. Отважный и смелый, этот человек вызвал во мне восхищение. Он один высадился на окраину города и проник пешком в группу строений, окружающих площадь. Два дня и две ночи он исследовал их кварталы и темницы, ища свою принцессу, и, попал в руки отряда уорухунцев, когда уже удалялся, убедившись, что Дея Торис не была там заключена.

В продолжение нашего заточения Кантос Кан и я хорошо познакомились, и между нами завязалась горячая дружба. А между тем, мы провели вместе только несколько дней до того, как нас вывели из нашей темницы для больших игр. Однажды ранним утром нас привели в огромный амфитеатр, который был выстроен прямо на поверхности почвы и покрыт рытвинами. Частично он был в развалинах, так что трудно было судить, насколько он велик в действительности. В настоящее время он вмещал двадцать тысяч уорухунцев из соединенных орд.

Арена была огромная, но крайне неровная и нерасчищенная. Вокруг нее уорухунцы нагромоздили строительные камни из некоторых разрушенных зданий старого города, чтобы помешать животным и пленникам убежать. На каждом конце они соорудили клетки, чтобы держать их там, пока не придет для каждого очередь на арене.

Кантос Кана и меня посадили вместе в одну клетку. В других были дикие лошади, зеленые воины, женщины из других племен и множество странных и свирепых барсумских зверей, которых я раньше никогда не видел. Шум их рычанья то рос, то замолкал, и чудовищного вида многих из них было достаточно, чтобы самое бесстрашное сердце забилось тяжелым предчувствием.

Кантос Кан объяснил мне, что в конце дня один из пленников получит свободу, а другие должны пасть мертвыми на арене. Победители в разнообразных состязаниях целого дня должны будут бороться друг с другом, пока в живых не останется только двое; победитель в последней схватке, будь то человек или животное, освобождается. На следующее утро клетки наполняются новым запасом жертв, и так все десять дней игрищ.

Немного спустя, после того, как мы попали в клетку, амфитеатр начал наполняться, и в течение одного часа каждое свободное место в пространстве, отведенном для зрителей, было занято. Дак Кова с его джедами и офицерами сел в центре одной из сторон арены, на широкой приподнятой платформе.

По сигналу, данному Даком Ковой, двери двух клеток распахнулись, и дюжина зеленых марсианок были выгнаны на арену. Каждой был дан кинжал, а там, с другого конца, свора из двенадцати диких собак была выпущена против них.

Когда свирепые звери, рычащие и покрытые пеной, ринулись на почти беззащитных женщин, я отвернулся, чтобы не видеть ужасного зрелища. Вой и смех зеленой толпы свидетельствовал о превосходном качестве спорта, и когда я опять повернулся к арене, после того, как Кантос Кан сказал мне, что зрелище уже кончилось, я увидел трех торжествующих собак, которые кусались и дрались над телами остальных. Женщины уже покончили счеты с жизнью.

Сейчас же бешеный зитидар был выпущен против оставшихся собак – и так это шло весь длинный, жаркий, ужасный день.

В продолжение дня я сражался сначала против людей, а затем зверей, но я был вооружен саблей и всегда превосходил своих противников ловкостью и вообще боевой опытностью, так что это составляло для меня детскую игру. Время от времени я удостаивался аплодисментов кровожадной толпы, а к концу послышались крики, что я должен быть взят с арены и сделан членом племени Уорухун.

Наконец, остались трое из нас: большой зеленый воин из какой-нибудь дальней северной орды, Кантос Кан и я. Те двое должны были сражаться, и затем мне предстояло драться с одолевшим, ради свободы, которая принадлежала последнему победителю.

Кантос Кан в течение дня боролся много раз и всегда, подобно мне, торжествовал, но случайно ему попадались некрупные противники, особенно когда он выступал против зеленых воинов. У меня была очень слабая надежда, что он окажется сильнее своего исполинского противника, который побеждал всех, выступавших против него в течение целого дня. Это был малый приблизительно шестнадцати футов ростом, тогда как Кантос Кану не хватало нескольких дюймов до шести футов. Когда они приблизились друг к другу, я сразу увидел уловку марсианских полчищ, которая отнимала у Кантос Кана всякую надежду на победу и жизнь в этой азартной игре. Но, приблизившись на расстояние около двенадцати футов к великану, он взмахнул вооруженной рукой, отведя ее далеко назад от себя, над своим плечом, и сильнейшим взмахом бросил свое оружие вперед к зеленому воину. Оно полетело прямо, как стрела, и, пронзив грудь бедняги, уложило его мертвым на арену.

Теперь Кантос Кан и я должны были сражаться друг с другом, но когда мы приближались для состязания, я шепнул ему совет затянуть сражение до темноты, в надежде, что мы найдем способ бежать. Толпа, очевидно, догадалась, что у нас нет желания сражаться друг с другом, и они выли от ярости, что ни один из нас не переходил в роковое наступление. Когда стало темнеть, я шепнул Кантос Кану, чтобы он всунул свою саблю между моей левой рукой и телом. Когда он так сделал, я качнулся назад, плотно прижав саблю рукой, и так упал на землю, как будто его оружие пробило мне грудь. Кантос Кан понял мой фокус и, быстро шагнув ко мне, он поставил ногу мне на шею и, вытащив свое оружие из моего тела, нанес мне окончательный удар. Предполагалось, что он пронзил мне шею, перерезав шейную вену; на самом же деле холодное лезвие мягко скользнуло в песок арены. В темноте, которая уже наступила, никто не мог сказать, покончил ли он действительно со мной. Я шепнул, чтобы он шел требовать себе свободу, а затем искал меня в холмах, на восток от города, – и он оставил меня.

Когда амфитеатр опустел, я тихонько взобрался наверх и, так как большой овраг уходил далеко от площади по необитаемой части большого вымершего города, я без больших затруднений добрался до отдаленных холмов.

20. На атмосферной фабрике

Два дня я ждал Кантос Кана, но так как он не являлся, я отправился в северо-восточном направлении, к тому пункту, где, как он сказал, пролегал ближайший водный путь. Мою единственную пищу составлял сок растений, которые щедро дарили мне эту ничего не стоящую жидкость.

В течение двух длинных недель я путешествовал, ковыляя по ночам, руководимый единственно звездами, скрываясь днем за каким-нибудь выступом скалы. Иногда в темноте на меня нападали дикие звери – страшные неуклюжие чудовища, но мне стоило только взять саблю в руки, чтобы освободиться от них. Обычно моя странная, вновь приобретенная телепатическая сила предупреждала меня в должное время, но однажды я был опрокинут, схвачен когтями за спину, и косматая голова прижалась к моей, прежде чем я понял, что мне угрожает.

Что за существо схватило меня, я не знал, но, что оно велико, тяжело и многотонно, – я мог почувствовать. Мои руки очутились на его горле прежде, чем его клыки успели пронзить мою шею, и медленно я оторвал поросшую шерстью морду от себя и сдавил пальцами, как тисками, его дыхательное горло.

Мы лежали без звука; зверь употреблял все усилия, чтобы достать меня своими ужасными клыками, а я изо всех сия сжимал его и старался задушить, не допустив к моему горлу. Медленно уступали мои руки в неравной борьбе, и дюйм за дюймом горящие глаза и сверкающие клыки надвигались на меня, пока косматая морда не коснулась моего лица, и я понял, что все кончено. Но в это время что-то живое, выскочив из окружающей темноты, упало на того, кто держал меня пригвожденным к почве. Оба схватились и покатились по траве, терзая и раздирая друг друга, все было скоро кончено, и мой спаситель стоял, опустив голову, и держа за горло тварь, которая хотела меня убить.

Вскоре луна, внезапно показавшаяся над горизонтом и осветившая барсумскую почву, показала мне, что защитником моим был Вула; но откуда он явился и как нашел меня – я совершенно не знал. Не нужно говорить, как я был доволен его присутствием, но удовольствию видеть его мешало беспокойство – по какому поводу он покинул Дею Торис?

Я знал, наверное, что только смерть последней могла быть причиной этого ухода – настолько точно он повиновался моим приказаниям.

При свете молодого яркого месяца я увидел, что он был тенью прежнего Вулы, и, когда он отвернулся от моих ласк и начал жадно пожирать мертвое тело у моих ног, я понял, что бедное животное было полумертвое от голода.

Я и сам был в немного лучшем положении, но не мог заставить себя есть сырое мясо и не имел никаких средств добыть огонь. Когда Вула кончил свою трапезу, я опять пустился в свой утомительный и, казалось, бесконечный путь в поисках скрывающейся реки.

На заре пятнадцатого дня моих поисков я обрадовался, увидев высокие деревья, означавшие близость предмета моих исканий. Около полудня я дотащился, измученный, до входа в огромную постройку, которая тянулась до четырех футов. В мощных стенах не было видно никакого отверстия, кроме маленькой двери, у которой я опустился, задыхаясь; вокруг не было видно никакого признака жизни. Я не нашел ни звонка, ни другого способа оповестить о своем присутствии жителей этого места, кроме маленького круглого отверстия в стене, около двери, сделанного для этой цели. Оно было размером не больше, чем графит карандаша; думая, что это могло быть нечто вроде переговорной трубы, я приложился к нему ртом и был готов крикнуть туда, как вдруг голос, исходящий из него, спросил меня, кто я, откуда и по какому делу.

Я объяснил, что бежал из Уорухуна и умираю от голода и усталости.

– Вы носите вооружение зеленых, и вас сопровождает собака, чертами же вы походите на красного. Но ваш цвет ни красный, ни зеленый. Именем девятого дня, что вы за существо?

– Я друг красных людей Барсума, и я умираю от голода. Именем человечности, откройте мне, – отвечал я.

Тогда дверь начала отодвигаться передо мной, пока не отклонилась от стены на пятьдесят футов, затем она остановилась и легко скользнула налево, открывая короткий коридор из бетона, в конце которого была другая дверь, подобная во всех отношениях той, через которую я прошел. Никого не было видно; как только мы прошли первую дверь, она позади нас тихо скользнула на свое место и заняла прежнее положение в фасадной стене здания. Когда дверь повернулась боком, я заметил ее большую толщину, добрых двадцать футов, а когда она коснулась своего места, закрывшись позади нас, большие стальные цилиндры опустились с потолка и подогнали ее нижнюю часть в отверстие, высверленное в полу.

Вторая и третья дверь отодвинулись передо мной и отклонились в сторону, как первая, прежде чем я достиг широкой внутренней комнаты, где нашел еду и питье, поставленные на большой каменный стол. Голос предложил мне утолить голод и накормить собаку, и, когда я сделал это, мой невидимый хозяин подверг меня строгому и внимательному перекрестному допросу.

– Ваш рассказ весьма замечателен, – сказал голос, приступая к своему экзамену, – и вы, очевидно, рассказали правду, а также очевидно, что вы не с Барсума. Я заключаю это по строению вашего мозга, по странному расположению ваших внутренних органов и по форме и объему вашего сердца.

– Разве вы можете видеть меня насквозь? – воскликнул я.

– Да, я также хочу видеть ваши мысли, и если бы вы были барсумец, я смог бы прочесть их.

Тут в дальнем конце комнаты открылась дверь и странная, иссохшая мумия человека приблизилась ко мне. Он носил единственный предмет одежды или украшение – узкий золотой ошейник, с которого спускалось на его грудь крупное украшение, величиной с тонкое блюдце, сплошь усаженное огромными бриллиантами, исключая центр, занятый странным камнем: величиной с дюйм в диаметре, он испускал девять отдельных и ясно различимых лучей: семь из них были цвета нашей земной призмы, а два прекрасных луча для меня были новы и безымянны. Я могу описать их вам не более, чем вы могли бы описать красный цвет слепому. Я только знаю, что они были изумительно прекрасны.

Старик уселся, и мы проговорили в течение четырех часов; самое странное в нашем разговоре было то, что я мог читать его каждую мысль, тогда как он не мог проникнуть в мои ни на йоту, если я не говорил. Я не сказал ему о моей способности ощущать его умственную деятельность, что имело огромное значение для меня впоследствии, так как узнал многое, чего я никогда бы не постиг, если бы он заподозрил мою странную силу; ибо марсиане до такой степени совершенства контролируют свой умственный механизм, что они способны управлять своими мыслями с абсолютной точностью.

Здание, в котором я находился, содержало машины, производившие ту искусственную атмосферу, которая поддерживала на Марсе жизнь. Секрет этого усовершенствованного процесса зависел от употребления девятого луча, одного из тех великолепных лучей, которые, как я заметил, исходили из большого камня в украшении моего хозяина.

Этот луч отделяется от других лучей солнца посредством тонко приспособленных инструментов, помещенных на крыше здания, три четверти из них занято резервуарами, в которых скапливается девятый луч. На вещество действуют электричеством, вернее, некоторые частицы тончайших электрических вибраций соединяются с ними, затем его накачивают в пять главных воздушных центров планеты, где по мере освобождения, соприкасаясь с мировым эфиром, оно преобразуется в атмосферу.

В огромном здании всегда имеется запас девятого луча, достаточный, чтобы удержать существующую на Марсе атмосферу в течение тысячи лет и существует, как сказал мой новый знакомый, только одно опасение – что какое-нибудь несчастье случится с накачивающими аппаратами.

Он провел меня во внутреннюю комнату, где я увидел батарею из двадцати радиоламп, каждая из которых могла выполнить задание по снабжению всего Марса атмосферным составом. Уже восемьсот лет, – сказал он мне, – он охранял эти лампы, которые употреблялись поочередно, причем действие продолжалось один день или немного более двадцати четырех с половиной земных часов. Он имел помощника, который разделял с ним дежурство. Половину Марсианского года, около трехсот сорока четырех наших дней, каждый из этих людей проводил один в этом огромном изолированном сооружении. Каждый марсианин с малого возраста изучает принципы производства атмосферы, но только двое одновременно знают тайну проникновения в огромное здание, которое совершенно неприступно, так как стены его имеют сто пятьдесят футов толщины, а крыша охраняется от действия воздушных сил покрывающим ее стеклом в пять футов толщины.

Следует бояться только нападения зеленых марсиан или какого-нибудь обезумевшего красного: все барсумцы знают, что существование жизни на Марсе зависит от непрерывной работы этого сооружения.

Следя за его мыслями, я открыл любопытный факт: наружные двери передвигались телепатическим способом. Дверные замки были так приспособлены, что двери открывались при некоторой комбинации мыслительных волн. Экспериментируя своей новой открытой способностью, я пожелал захватить моего собеседника врасплох открытием этого обстоятельства и, как будто, между прочим, спросил его, как он мог открыть мне массивные двери, находясь во внутренних помещениях здания. С быстротой молнии в его уме возникло девять марсианских звуков, но сейчас же исчезли, и он ответил, что этой тайны нельзя разглашать.

С тех пор его обращение ко мне изменилось, как будто он боялся быть уличенным в разоблачении великой тайны, и я читал подозрение и страх в его взгляде и мыслях, хотя его слова все еще были приветливы.

Прежде чем я удалился на ночь, он обещал дать мне письмо к живущему вблизи начальнику земледелия, который мог бы помочь мне в моем пути к Зодангу – самому близкому, по его словам, марсианскому городу.

– Но будьте осторожны, чтобы там не узнали, что вы союзник Гелиума: они воюют с этой страной. Мой помощник и я не здешние – мы принадлежим к племени Барсум, и этот талисман, который мы носим, защищает нас во всех государствах – даже среди зеленых марсиан – хотя мы не могли бы ввериться им, если бы утратили его, – прибавил он.

– Итак, доброй ночи, мой друг, – продолжил он, – желаю вам долгого и спокойного сна, да, долгого сна.

И хотя он ласково улыбнулся, я читал в его мыслях намерение, которое он скрывал от меня: передо мной уже рисовался образ этого человека, стоящего ночью у моего ложа, и затем быстрый удар длинного кинжала, и полупроизнесенные слова: «Мне жаль, но это для блага Барсума». И хотя он закрыл за мной дверь моей комнаты, его мысли проникали ко мне; это было ощущение как бы исходившего от него света. Я совершенный невежа в вопросах передачи мыслей, и это казалось мне весьма странным.

Что мне было делать? Как мог я бежать из-за этих мощных стен? Я мог бы легко убить его, раз я был предупрежден об опасности, но, если бы он умер, я бы не смог выйти, а с остановкой машин этого огромного сооружения я должен был бы умереть, как и все остальные обитатели этой планеты – все, даже Дея Торис, если она еще не умерла. Для других я бы и пальцем не шевельнул, но одна мысль о Дее Торис изгнала из моих мыслей всякое желание убить моего недоброго хозяина.

Я осторожно открыл дверь моего помещения и, сопровождаемый Вулой, нашел внутреннюю из больших дверей. Мне пришла в голову безумная мысль – попробовать подействовать на огромные дверные замки девятью мысленными волнами, которые я прочитал в уме моего хозяина.

Тихонько миновав коридор за коридором, покружив по переходам, которые вели то туда, то сюда, я наконец достиг большой залы, в которой был сегодня утром. Нигде не видел я своего хозяина и не знал, где он находится ночью.

Я готов был смело войти туда, когда слабый шум позади меня заставил меня отступить в тень, за выступ коридора. Потянув за собой Вулу, я скорчился в темноте.

Едва я успел спрятаться, как старик прошел мимо меня, и когда он вошел в слабо освещенную комнату, в которую я собирался войти, я увидел, что он держал в руке тонкий длинный кинжал, который стал точить о камень. Он собирался, по-видимому, осмотреть радиолампы, что должно было занять около тридцати минут, а затем вернуться в мою спальню и прикончить меня.

Когда он прошел по большой зале и исчез на лестнице, которая вела к радиолампам, я бесшумно выскользнул из моего укрытия и наткнулся на большую внутреннюю дверь, из тех трех, которые отделяли меня от свободы.

Сосредоточив все мысли на массивном замке, я бросил против него девять мыслительных волн. Затаив дыхание, я ждал – и вот огромная дверь мягко сдвинулась передо мной и бесшумно повернулась в сторону. Одна за другой, остальные двери открылись по моему приказанию, и мы с Вулой шагнули в наружный мрак – свободные, но в немного лучшем состоянии, чем были раньше, исключая то, что на этот раз наши желудки были полны.

Торопясь выйти из тени огромного строения, я пошел по первой из перекрещивающихся дорог, намереваясь дойти до заставы города как можно скорее. Я достиг ее перед рассветом и, войдя в ограду, принялся искать каких-либо признаков жизни.

Кругом были низкие, неопределенной формы строения из бетона, запертые неподвижными дверями. Мои стуки и крик не вызвали никакого ответа. Усталый и изможденный бессонницей, я растянулся на почве и, приказав Вуле сторожить, уснул.

Немного спустя я проснулся от его страшного рычания. Открыв глаза, я увидел трех красных марсиан; они стояли на близком расстоянии от нас и целились в меня из своих ружей.

– Я безоружен и не враг, – поспешил я им объяснить, – я был в плену у зеленых и теперь иду в Зоданг. Все, что я прошу – это пищи и отдыха для меня и собаки и точные указания, как мне достигнуть места моего назначения.

Они опустили ружья и дружелюбно приблизились ко мне, касаясь правой рукой моего левого плеча, согласно обычной у них формой приветствия и, задавая мне множество вопросов относительно меня самого и моих странствий. Затем они отвели меня в дом одного из них, находившийся поблизости.

Постройки, в которые я стучался рано утром, были заняты только складами; собственно дома стояли в роще огромных деревьев, и как все марсианские дома, поднимались на ночь на сорок или пятьдесят футов от почвы на широкой металлической колонне, которая выдвигалась туда и обратно по каналу, уходящему в почву, и управлялась сложной радиомашиной, помещенной в доме. Вместо того чтобы возиться с засовами и решетками для своего жилья, красные марсиане просто поднимали его от греха вверх на всю ночь. Они имели также особые способы подниматься и опускаться, если хотели туда войти.

Встретившие меня три брата с их женами и детьми, занимали три одинаковых дома в этом сельском поселке. Они сами не были земледельцами, так как состояли офицерами на службе правительства. Работы выполнялись домашними военнопленными, преступниками и конфискованными бакалаврами, которые были слишком бедны, чтобы выплатить высокий налог, который все красно-марсианские правительства налагали на священников. Они были олицетворением сердечности и гостеприимства; я провел у них несколько дней, отдыхая и приходя а себя после моего долгого и трудного путешествия.

Когда они выслушали мою историю – я пропустил только всякое воспоминание о Дее Торис и старике в атмосферном сооружении – они посоветовали мне окрасить мое тело, чтобы как можно больше походить на человека их расы, и затем попробовать поискать себе службу в Зоданге в армии или во флоте.

– Слишком мало шансов, чтобы вашему рассказу поверили, пока вы не докажете вашу правдивость и не подружитесь с высшей придворной знатью. Это вам легче всего сделать посредством военной службы, потому что мы – воинственный народ Барсума, – объяснил один из них, – и мы отнесемся с наибольшим расположением к человеку, который умеет сражаться.

Когда я был готов к отъезду, они снабдили меня маленьким домашним бычком, который ходит под седлом у всех красных марсиан. Животное это ростом с лошадь и очень коротко, но цветом и формами в точности соответствует своему большому и свирепому дикому родственнику – тоту.

Братья достали мне красного масла, которым я вымазал все свое тело; один из них постриг мне волосы по моде того времени – квадратом сзади и кольцами спереди – так что я мог пройти по всему Барсуму как полноправный красный марсианин. Мое оружие и украшения также были обновлены в стиле зодангского джентльмена, происходящего из рода Пторов – такова была фамилия моих благодетелей.

Они наполнили маленький мешок, висевший у меня на боку, зодангской монетой. Средства обмена на Марсе не отличаются от наших только у них монеты овальные. Бумажные деньги изготовляются отдельными лицами по мере надобности, и выкупаются в течение двух лет. Если кто-нибудь выпустил больше денег, чем может выкупить, то правительство удовлетворяет его кредиторов, а затем несостоятельный должник работает на ферме или в копях, которые составляют собственность правительства. Туда попадают не только должники, было бы слишком трудно найти достаточно добровольцев, чтобы возделывать обширные изолированные сельскохозяйственные местности Марса, которые тянутся от полюса до полюса узкими лентами, через пространства, населенные дикими зверями и дикими людьми.

Когда я заговорил о невозможности отплатить им за всю их доброту ко мне, они стали уверять меня, что я найду для этого удобный случай, если поживу подольше на Барсуме. Пожелав мне счастливого пути, они следили за мной, пока я не скрылся из вида по широкой белой дороге.

21. Воздушный разведчик в Зоданге

Странные и интересные зрелища приковывали мое внимание во время путешествия к Зодангу, и на фермах, где я останавливался, я научился множеству новых и полезных вещей, касающихся обычаев и нравов Барсума.

Вода, которой снабжаются фермы на Марсе, собрана в громадные резервуары на обоих полюсах и оттуда по длинным трубам накачивается в населенные центры. По обеим сторонам этих труб вдоль всей их длины, лежат обработанные поля. Они разделены на участки примерно одинаковых размеров и каждый участок находится под наблюдением одного или нескольких правительственных чиновников.

Вместо того чтобы вода текла по поверхности полей, откуда она испаряется в больших количествах, эта драгоценная жидкость при помощи целой системы мелких труб подводится под землей прямо к корням растений. Урожаи на Марсе всегда одинаковы, так как там нет ни засух, ни дождей, ни сильных ветров, ни насекомых, ни птиц, портящих растения.

Во время этой поездки я поел первый раз после того, как покинул Землю, большие котлеты и сочные ломти мяса хорошо откормленных домашних животных с ферм. Я попробовал и приторно-сладкие фрукты, и овощи, но ни один кусочек пищи не был похож на то, что я ел на Земле. Каждое растение и цветок, каждый овощ, каждое животное были так культивированы годами заботливого ухода, что при сравнении с их сородичами на Земле последние превращались в пустое, бледное ничтожество.

На второй остановке я встретил высоко-культурных людей из класса знати, и в разговоре с ними мы коснулись Гелиума. Один пожилой господин много лет служил в дипломатической миссии. Он с сожалением говорил об обстоятельствах, которые заставляют эти две страны постоянно быть во враждебных отношениях.

– Гелиум, – сказал он, – справедливо гордится самыми красивыми женщинами на Барсуме, из всех его сокровищ прекрасная дочь Морса Каяка, Дея Торис – самый изысканный цветок.

– Народ, – прибавил он, – поистине обожает почву, по которой она ходит, и с момента ее пропажи во время этой неудачной экспедиции весь Гелиум в трауре.

– Атака обессиленного флота, когда тот возвращался в Гелиум, была одной из ужасных ошибок правительства, тех ошибок, которые рано или поздно заставят Зодангу выбрать более мудрого человека на его место.

– Даже теперь, когда наши победоносные войска окружают Гелиум, население Зоданга выражает свое неудовлетворение, так как война эта, не основанная ни на справедливости, ни на праве, не популярна среди народа. Наши силы использовали выгоду отсутствия флота Гелиума, который ушел на поиски принцессы, и поэтому нам легко довести город до очень печального состояния. Говорят, что он падет в самом непродолжительном времени.

– А какова судьба принцессы Деи Торис, как вы думаете? – спросил я, как будто совершенно случайно.

– Она умерла, – ответил он. – Это сказал зеленый воин, которого наши войска взяли в плен на юге. Ей удалось ускользнуть от толпы тарков вместе со странным существом из другого мира, но лишь для того, чтобы попасть в руки варунов. Их тотов видели блуждающими по морю, а поблизости были найдены следы кровавого столкновения.

Хотя это сообщение ни в коей мере не было утешительным, но в нем не было точных доказательств смерти Деи Торис и, я решил приложить все усилия, чтобы возможно скорее достичь Гелиума и принести Тардос Морсу сведения о месте пребывания его внучки, поскольку это было в моих силах.

Я прибыл в Зодангу через десять дней после того, как покинул трех братьев Птор. С того момента, как я столкнулся с красными обитателями Марса, я заметил, что Вула вызывает сильное неприязненное отношение к себе и ко мне, так как это огромное животное принадлежит к тем видам, которые никогда не приручал красный человек. Если бы кто-нибудь прошел по Бродвею со следующим за ним по пятам нумидийским львом, он произвел бы эффект, подобный тому, который произвел я, войдя в Зодангу с Вулой. Мысль о необходимости расстаться с верным товарищем причиняла мне такое большое сожаление и неподдельное горе, что я отгонял ее, пока мы не дошли до ворот города. Но там, наконец, надо было расстаться. Если бы дело было только в моей безопасности или удовольствии, то никакие доводы не заставили бы меня прогнать единственное существо на Марсе, которое постоянно выражало мне свою привязанность и верность. Но так как я добровольно предложил свою жизнь в услужение той, в поисках которой я бросил вызов неизвестным опасностям в этом таинственном городе, я не мог позволить, чтобы присутствие Вулы угрожало успеху моего плана. Тем более что я не сомневался, что он скоро забудет меня.

Итак, я тепло попрощался с бедным животным, обещав ему, что если я благополучно вернусь из моего путешествия, я всячески постараюсь отыскать его. Он как будто понял меня, и, когда я приказал ему обратное направление к Тарку, он печально пошел назад. Мне было тяжело следить за ним; я решительно повернулся к Зоданге и с ощущением боли в сердце приблизился к его угрюмым стенам.

Письмо, которое я имел, немедленно открыло мне доступ в окруженный стенами город. Было еще раннее утро, и улицы были пусты. Жилища, высоко поднятые на своих металлических колоннах, казались стальными стволами деревьев. Магазины, как обычно, не были подняты над уровнем почвы и двери их не были заперты, так как воровство совершенно неизвестно на Барсуме. Барсумцы боялись только убийства, и потому-то их жилища и были высоко подняты над почвой ночью и во время войны.

Братья Птор дали мне точные указания, как разыскать то место в городе, где я смогу найти удобное жилье и буду близко от места службы государственных чиновников, к которым мне дали письма. Моя дорога вела к центральному скверу, который имеется во всех городах на Марсе. Сквер в Зоданге занимает квадратную милю и окружен дворцами джеддака, джеда и других членов царского рода и знати Зоданги и, кроме того, гостиницами, кафе и магазинами.

Когда я пересекал большой сквер, любуясь великолепной архитектурой построек и роскошными красными растениями, устилавшими ковром широкую лужайку, я увидел марсианина, быстро идущего мне навстречу. Он не обратил на меня ни малейшего внимания, но когда он приблизился, я узнал его, и, положив руку на его плечо, позвал:

– Каор, Кантос Кан!

С быстротой молнии он обернулся ко мне, и не успел я опустить свою руку, как острие его длинной шпаги коснулись моей груди:

– Кто ты? – закричал он, и в то время как обратный прыжок отнес меня футов на пятьдесят от его шпаги, он опустил острие вниз и воскликнул, смеясь:

– Я не нуждаюсь в лучшем ответе: ведь есть только один человек на Барсуме, который умеет прыгать как резиновый мяч! Во имя матери самого дальнего месяца, Джон Картер, как вы попали сюда, и разве вы стали Даренном, что научились менять цвет по своему желанию?

– Вы заставили меня пережить неприятные полминуты, друг, – продолжал он после того, как я коротко обрисовал ему свои приключения с того момента, как мы расстались на арене Варуна, – если бы мое имя и место, где мой родной дом, были известны в Зоданге, я бы уже сидел на берегу далекого моря Корус с моими умершими предками. Я здесь в интересах Тардос Морса, джеддака Гелиума, чтобы открыть местопребывание Деи Торис, нашей принцессы. Саб Тзэн, принц Зоданги, спрятал ее в городе. Он безумно влюбился в нее. Его отец, Тзэн Козис, джеддак Зоданги, поставил условием мира между нашими странами ее добровольное согласие на замужество с его сыном. Однако Тардос Морс не соглашается на его просьбы. Он ответил, что он и его народ скорее согласны увидеть мертвое лицо своей принцессы, чем видеть ее замужем против ее воли, и что лично он предпочитает быть брошенным в пучину или видеть пожар Гелиума, чем соединить знак своего дома со знаком Тзэна Козиса. Его ответ был самым тяжелым оскорблением зодангцам, но любовь его народа к нему еще более окрепла и власть его в Гелиуме больше, чем когда-либо.

– Я здесь три дня, – рассказывал Кантос Кан, – но я еще не узнал, где заключена Дея Торис. Сегодня я вступаю в зодангский флот в качестве воздушного разведчика. Я надеюсь этим путем добиться доверия Саб Тзэна, принца, который командует флотским дивизионом, и, таким образом, узнать, где находится Дея Торис. Я счастлив, что вы здесь, Джон Картер, так как знаю вашу верность нашей принцессе. Я уверен, что, работая вместе, мы достигнем многого?

Сквер начал постепенно наполняться народом, занятым своими повседневными обязанностями. Магазины открылись, в кафе появились утренние посетители. Кантос Кан повел меня в один из этих роскошных ресторанов, где нам была подана еда, приготовленная исключительно при помощи механических аппаратов. Ни одна человеческая рука не трогала пищу с того момента, как она сырая попала в это помещение, и до тех пор, пока она появилась, горячая и вкусная, на столах перед посетителями, надавливающими маленькие кнопки, чтобы заказать то или иное блюдо.

Когда мы поели, Кантос Кан повел меня с собой в квартал, где был расположен эскадрон воздушной разведки, где он представил меня начальнику и попросил принять меня в войско. Согласно обычаю, для поступления требовался экзамен, но Кантос Кан сказал, чтобы я не боялся, так как об этой стороне дела он позаботится. Он выполнил это, взяв мой билет для экзамена и представившись экзаменатору как Джон Картер.

– Эта хитрость откроется позже, – объяснил он мне весело, когда они начнут проверять мой рост, вес и другие приметы, но пока это будет сделано, пройдет несколько месяцев, и наша миссия будет выполнена, либо мы потерпим неудачу задолго до этого срока.

Ближайшие несколько дней Кантос Кан учил меня искусству летать и исправлению тех маленьких аппаратов, которые употребляются марсианами для этой цели. Тело воздушной лодки для одного человека имеет около 16 футов в длину, 2 фута в ширину и 3 вершка в толщину, оно заострено с обоих концов. Летчик сидит на верхушке этой плоскости на особом сиденье, построенном над маленькой бесшумной машиной из радия, которая направляет весь аппарат. Весь секрет легкости и упругости заключен между тонкими металлическими стенками тела и состоит из восьмого луча, или лучей движения, как можно назвать их по их свойству.

Этот луч, подобно девятому лучу, неизвестен на Земле, но марсиане открыли, что он является неотъемлемым свойством всякого света, независимо от какого источника он получается.

Марсиане узнали, что восьмой солнечный луч продвигает свет солнца к разным планетам и что у каждой планеты свой индивидуальный восьмой луч, который отражает полученный солнечный луч и продвигает его дальше. Солнечный восьмой луч поглощается поверхностью Барсума, но есть восьмой барсумский луч, который посылает свет с Марса в пространство. Он постоянно струится с планеты, составляя силу, обратную силе тяжести. Если бы его удержать, он в состоянии поднять огромные тяжести с поверхности планеты.

Эти-то лучи и делают марсиан способными к тем изумительным полетам, что военные корабли, по размерам далеко превосходящие все известное на Земле, летают в легком воздухе Марса так грациозно, как игрушечные пузыри в тяжелой атмосфере Земли.

В течение первых лет после открытия этих лучей было немало странных происшествий, пока не научились измерять и контролировать эту чудесную силу. Лет 900 тому назад первый большой военный корабль, который был выстроен с резервуарами для восьмого луча, был снабжен слишком большим количеством лучей, и в одно мгновение отлетел от Гелиума с пятьюстами солдат и офицеров, чтобы уже больше не вернуться.

Сила отталкивания этих лучей от планеты так велика, что они увлекли корабль в пространство, где теперь с помощью сильных телескопов можно видеть его, блуждающим по небесам в десяти тысяч миль от Марса – маленький сателлит, который бесконечно будет вращаться вокруг Барсума.

На четвертый день после своего прибытия в Зодангу я совершил первый полет, и в результате этого достиг места, где помещается дворец Тзэн Козиса.

Когда я летел над городом, я описывал много кругов, как это делал Кантос Кан, а затем, взяв большую скорость, я с устрашающей быстротой помчался к югу, следуя направлению одного из больших водных путей, идущих в Зодангу.

Меньше чем за час я пролетел, вероятно, 2000 миль, когда далеко внизу я разглядел группу из трех зеленых воинов, которые быстро мчались к маленькой фигуре, старавшейся, по-видимому, добежать до одного из обнесенных стеной полей.

Направив свою машину к ним и описывая круги в тылу зеленых воинов, я скоро заметил, что предметом преследования был красный марсианин, носящий знак эскадрона, к которому принадлежал и я. Недалеко лежал его аппарат, вокруг него были разбросаны инструменты, при помощи которых он, очевидно, исправлял какое-то повреждение, когда был застигнут зелеными воинами. Они были уже почти около него; их летящие тоты настигали сравнительно маленькую фигуру, бегущую со страшной быстротой, а воины наклонились вправо, держа в руках длинные металлические копья.

Они были уже почти около него; каждый, казалось, хотел первым поразить бедного зодангца. Еще один момент, и его судьба была бы решена, если бы не мое своевременное появление.

Держа свой проворный аппарат как раз позади них и, летя с той же скоростью, я быстро догнал их и, не замедляя полета, вонзил клюв маленького летуна как раз между плечами ближайшего воина. Толчок, достаточно сильный, чтобы пробить сталь, толщиной в несколько вершков, подбросил обезглавленное тело в воздух через голову его тота; оно упало рядом на мох. Тоты двух других воинов обернулись и с ревом помчались в противоположную сторону.

Уменьшив скорость, я спустился на почву к ногам изумленного зодангца. Он горячо благодарил меня за своевременную помощь, и обещал, что этот мой поступок получит награду, так как он был не кто иной, как двоюродный брат джеддака Зоданги. Мы не стали тратить много времени, так как знали, что воины безусловно вернутся, как только сумеют овладеть своими тотами. Поспешив к поврежденной машине, мы приложили все усилия, чтобы закончить починку и почти успели в этом, когда увидели, что два зеленых чудовища возвращаются с огромной быстротой с противоположной нам стороны. Когда они приблизились на сто ярдов, их тоты решительно отказались идти дальше к испугавшей их машине.

Воины наконец, спешились и, отпустив своих животных, направились к нам пешком с обнаженными длинными мечами. Я направился навстречу более сильному, сказал зодангцу, чтобы он сделал все, что может с другим. Покончив со своим противником без особых усилий, что стало для меня привычным, благодаря большой практике, я поспешил к моему новому знакомцу, которого нашел в отчаянном положении.

Он был ранен и лежал на земле. Противник поставил свою огромную ногу ему на грудь и поднял меч, чтобы нанести последний удар. Я перепрыгнул отделяющее нас расстояние в 50 футов и, вытянув острие шпаги, проткнул тело зеленого воина. Его меч упал, не нанеся удара, на почву, и сам он тяжело рухнул на распростертое тело зодангца.

При беглом осмотре я убедился, что смертельных ран нет, и после короткого отдыха он заявил, что чувствует себя в силах отправиться в обратный путь. Он должен был полететь отдельно, так как эти хрупкие лодочки могут перевозить лишь одного человека.

Закончив поспешно нужные исправления, мы поднялись к спокойному безоблачному небу и скоро, без дальнейших приключений, вернулись в Зодангу.

Приблизившись к городу, мы увидели большую толпу мирных граждан и солдат, собравшихся на лугу перед Зодангой. Небо было черно от военных кораблей и частных лодочек, на которых развевались флаги из пестрого шелка, хоругви, знамена со странными и живописными рисунками.

Мой спутник подал мне знак опуститься и, подлетев близко к моему аппарату, уговорил меня посмотреть церемонию, устроенную для оказания почестей офицерам и солдатам за храбрость и другие выдающиеся подвиги. Он развернул маленькое знамя, указывающее, что его корабль несет члена царской семьи в Зоданге, и мы начали пробивать себе дорогу между массой низколетящих воздушных кораблей, пока не повисли как раз над джеддаком Зоданги и его свитой. Все они были верхом на маленьких домашних марсианских тотах. На сбруе и украшениях было такое количество пестро раскрашенных перьев, что я был поражен удивительным сходством между этой свитой и бандой красных индейцев с моей Земли.

Кто-то из свиты обратил внимание Тзэн Козиса на присутствие моего спутника над их головами, и правитель сделал ему знак спуститься. Пока войска устанавливались прямо перед джеддаком, он разговаривал со своим кузеном, причем время от времени поглядывал на меня. Слов их я не мог расслышать. Когда разговор кончился, все спустились с тотов. В это время последние войска уже встали в позицию перед своим императором. Один офицер из свиты приблизился к войскам и, назвав имя солдата, приказал ему выйти вперед. Затем офицер рассказал о героическом поступке солдата, который вызвал одобрение джеддака. Тогда последний подошел и прикрепил металлическое украшение к левому рукаву счастливого человека.

Десять человек было награждено таким образом, когда адъютант сказал:

– Джон Картер, воздушный разведчик!

Никогда в жизни я не был так сильно изумлен, но привычка к военной дисциплине была так сильна во мне, что я легко спустил машину на почву и пешком, как это делали другие, приблизился к офицеру. Когда я остановился перед ним, он обратился ко мне громким голосом, слышным всем собравшимся:

– Джон Картер! В благодарность за вашу замечательную храбрость и ловкость, проявленные вами при защите двоюродного брата джеддака и в победе над тремя зелеными воинами, джеддак доставляет себе удовольствие возложить на вас знак его одобрения.

Тогда Тзэн Козис подошел ко мне и, прикрепив украшение, сказал:

– Кузен рассказал мне подробности вашего удивительного подвига, который кажется почти чудом. Если вы так хорошо защищаете кузена джеддака, то насколько лучше вы сумеете защитить особу самого джеддака! Вы назначаетесь в гвардию и отныне будете помещаться в моем дворце.

Я поблагодарил его и по его приказанию присоединился к членам его свиты. После окончания церемонии, я поставил аппарат на его место под крышей бараков воздушного эскадрона и, с приказом из дворца, я доложил офицеру об отправке меня во дворец.

22. Я нахожу Дею

Мажордом, к которому я направился, имел распоряжение поместить меня близ особы джеддака, подвергающегося во время войны особенно сильной опасности. По существующим на Марсе правилам, во время войны все было дозволено.

Он немедленно проводил меня в апартаменты, где находился Тзэн Козис. Правитель был занят беседой со своим сыном Саб Тзэном, несколькими родственниками и придворными, и не заметил моего прихода.

Стены комнаты были совершенно закрыты роскошными драпировками, которые закрывали все окна и двери. Комната освещалась солнечными лучами, которые были заключены между стоящим потолком и вторым, находившимся на несколько вершков ниже и сделанным из толстого стекла.

Мой проводник откинул один из ковров, открывая проход, который шел вдоль комнаты между ее стенами и висящими драпировками. Я должен был, по его словам, оставаться в проходе до тех пор, пока, Тзэн Козис находится в комнате. Когда он выйдет, я должен последовать за ним. Единственной моей обязанностью было охранять особу правителя и возможно меньше попадаться ему на глаза. Через четыре часа я буду сменен. Сказав это, мажордом покинул меня.

Драпировки были из странной ткани, которая казалась тяжелой и плотной с одной стороны, но со своего места я мог видеть все, что делалось в комнате, будто не существовало отделяющих меня занавесок.

Едва я занял свой пост, как драпировки на противоположном от меня краю комнаты зашевелились и в комнату вошли четыре гвардейца, окруживших женскую фигуру. Приблизившись к Тзэн Козису, солдаты расступились, и перед джеддаком, не далее чем в 10 футах от меня, очутилась Дея Торис, и я мог любоваться ее прекрасным, улыбающимся лицом.

Саб Тзэн приблизился, чтобы встретить ее, и они, взявшись за руки, подошли близко к джеддаку. Тзэн Козис удивленно посмотрел на них и, встав, приветствовал Дею Торис.

– Какому странному капризу обязан я визитом принцессы Гелиума, которая лишь два дня тому назад, с редким вниманием к моей гордости, уверяла меня, что она предпочитает Тал Хаджуса, зеленого тарка, моему сыну?

Дея Торис только улыбнулась в ответ, и с плутовскими ямочками, играющими у ее рта, ответила:

– С самого начала существования Барсума привилегией женщин было менять свои взгляды, когда она желает, и притворяться в вопросах сердца. Это вы должны простить, Тзэн Козис, как простил ваш сын. Два дня тому назад я не была уверена в его любви ко мне, теперь я в ней уверена. Я пришла просить вас забыть мои опрометчивые слова и принять уверения принцессы Гелиума в том, что, когда придет время, она согласится выйти замуж за Саб Тзэна, принца Зоданги.

– Я счастлив, что вы так решили, – ответил Тзэн Козис. – Я совершенно не хотел продолжать дальше войну с народом Гелиума. Ваше обещание будет записано и провозглашено народу.

– Лучше было бы, – прервала его Дея Торис, – объявление народу отложить до конца войны. И моему, и вашему народу покажется странным, что принцесса Гелиума отдает себя врагу своего народа в разгар военных действий.

– Разве война не может быть закончена сразу? – воскликнул Саб Тзэн. – Достаточно лишь слова Тзэн Козиса, чтобы водворить мир. Скажи его, отец мой, скажи это слово, которое приблизит мое счастье и положит конец этой ненужной ссоре.

– Мы посмотрим, – ответил Тзэн Козис, – как народ Гелиума примет мир. Я, во всяком случае, предложу его им.

После нескольких слов Дея Торис повернулась и покинула комнату, сопровождаемая четырьмя стражами.

И вот воздушный замок моей мечты о счастье разбит о суровую действительность! Женщина, которой я посвятил свою жизнь, из уст которой я так недавно слышал слова любви ко мне, так легко забыла о моем существовании и, смеясь, отдала себя сыну злейшего врага своего народа.

Хотя я слышал это собственными ушами, я не мог этому поверить. Я решил узнать, где она помещается, и заставить ее повторить мне жестокую правду. Потому я оставил свой пост и поспешил по проходу позади драпировки по направлению к двери, через которую она покинула комнату. Тихонько проскользнув через дверь, я увидел массу извилистых коридоров, ветвящихся и перекрещивающихся во всех направлениях.

Я быстро побежал по одному из них, потом по другому, третьему и вскоре совершенно потерялся. Я стоял, задыхаясь, опершись на стену, как вдруг близко от себя услыхал голоса. По-видимому, они исходили из помещения, находящегося по ту сторону стены, о которую я облокотился. Я сейчас же узнал голос Деи Торис. Слов я не мог разобрать, но был уверен, что не ошибся.

Сделав несколько шагов, я нашел проход, в конце которого находилась дверь. Быстро пройдя вперед, я вошел в комнату, маленькую переднюю, в которой были те четыре гвардейца, которые сопровождали принцессу. Один из них сейчас же вскочил и спросил, по какому я делу.

– Я от Тзэн Козиса, – ответил я, – и хочу поговорить наедине с Деей Торис, принцессой Гелиума.

– Ваш ордер? – спросил он.

Я не знал, о чем он говорит, но ответил, что я член охраны джеддака, и направился к противоположной двери, за которой слышал голос Деи Торис.

Но войти было не так-то легко! Телохранитель встал передо мной, говоря:

– Никто не приходит от Тзэн Козиса без ордера или пароля. Покажите мне то или другое, и вы сможете пройти.

– Единственный ордер, который я имею, чтобы пройти, куда хочу, мой друг, висит у меня на боку, – ответил я, похлопывая свой меч. – Дадите вы мне пройти мирно, или нет?

Вместо ответа он вытащил свой меч и приказал другим сделать то же самое, и с обнаженными мечами они встали в ряд, не давая мне пройти дальше.

– Вы здесь не по приказу Тзэн Козиса, – воскликнул тот из них, который первый заговорил со мной, – и вы не только не войдете в помещение принцессы Гелиума, но под охраной будете отведены к Тзэн Козису, где и дадите объяснение своей непозволительной дерзости. Спрячьте свой меч, вы один не справитесь с нами, – приказал он с угрюмой усмешкой.

Моим ответом был быстрый удар, который оставил мне только трех соперников, и я смею уверить, они были достойны моего оружия. Они быстро откинули меня к стене. Борясь за свою жизнь, я медленно пробил себе дорогу в угол комнаты, так что они могли подходить ко мне только поодиночке. Так мы сражались минут двадцать. Звон стали, ударяющейся о сталь, производил в комнате страшный шум, который заставил Дею Торис подойти к дверям своей комнаты. Здесь она стояла все время борьбы, а Сола выглядывала из-за плеча. Ее лицо было неподвижно и спокойно, и я понял, что ни она, ни Сола не узнали меня.

Наконец, удачный удар сбил другого противника и тогда, имея двоих против себя, я переменил тактику и обрушился на них тем приемом, который помог мне одержать много побед. Третий упал через десять секунд после второго, и через несколько минут и последний лежал мертвый на полу. Они были храбрые люди и хорошие бойцы, и я был огорчен тем, что должен был убить их, но чтобы достигнуть своей цели я охотно уничтожил бы население всего Барсума, если бы иного исхода не было.

Вложив в ножны окровавленный клинок, я подошел к своей марсианской принцессе, которая стояла, безмолвно глядя и не узнавая меня.

– Кто вы, зодангец? – спросила она. – Еще один враг, чтобы мучить меня в моем горе?

– Я друг… – отвечал я, – когда-то любимый друг…

– Ни один из друзей принцессы Гелиума не носит этого знака… Но этот голос! Я слышала его раньше… Это… Это не может быть… нет, ведь он мертв!

– Это никто иной, моя принцесса, как Джон Картер! Неужели вы, несмотря на краску и знаки, не узнаете сердце вашего вождя!

Когда я подошел к ней вплотную, она покачнулась с простертыми ко мне руками, но, прежде чем я успел схватить ее в свои объятия, она откинулась назад, дрожа от горя.

– Слишком поздно, слишком поздно! – плакала она. – О мой вождь, которого я считала мертвым, если бы вернулись часом раньше. Но теперь уже поздно, слишком поздно!

– Что это значит, Дея Торис? – воскликнул я. – Что вы не дали бы обещания принцу Зоданга, если бы знали, что я жив?

– Думаете ли вы, Джон Картер, что, отдав вчера свое сердце вам, я могу сегодня отдать его другому? Я думала, что оно погребено вместе с вашим прахом в могиле Варгуна, и поэтому я обещала сегодня свое тело другому, чтобы спасти свой народ от нападения победоносной армии Зоданга.

– Но я не умер, моя принцесса! Я пришел за вами, и вся Зоданга не сможет помешать мне!

– Слишком поздно, Джон Картер! Мое обещание дано, а в Барсуме это все. Церемония, которая последует после, является лишь бессмысленной формальностью. Она ничего не прибавит к самому факту женитьбы, как похоронное шествие джеддака не наложит еще одну печать смерти на его лицо. Я уже замужем, Джон Картер. И вы больше не должны называть меня своей принцессой, а вы больше не мой вождь.

– Я мало знаю ваши обычаи здесь на Барсуме, Дея Торис, но я знаю, что люблю вас, и если вы помните последние слова, которые вы сказали мне, когда орды варунов напали на нас, то ни один мужчина не смеет думать о вас, как о своей невесте. Тогда вы думали так, моя принцесса, вы и теперь так думаете! Скажите мне, что это правда!

– Я думаю так, Джон Картер, – прошептала она. – Я не могу повторить это теперь, потому что отдала себя другому. Ах, если бы вы только знали наши обычаи, мой друг, – продолжала она, обращаясь наполовину к себе самой, – вы получили бы мое обещание уже много месяцев тому назад и могли бы требовать меня раньше всех остальных. Пусть погиб бы Гелиум, но я отдала бы все царство за своего таркского вождя.

Затем она сказал громко:

– Вы помните ту ночь, когда вы меня обидели? Вы назвали меня своей принцессой, не попросив моей руки, а потом вы хвалились, что сражались за меня. Вы не знали, и я не должна была обидеться, теперь я это понимаю. Но не было никого на Барсуме, кто сказал бы вам, а я не могла этого сделать, что здесь у нас есть два рода женщин в городах красных людей: за одних мужчины борются и потом просят их руки, за других мужчины тоже борются, но в жены их никогда не просят.

Когда мужчина выигрывает женщину, он может назвать ее своей принцессой или другим именем, означающим, что она ему принадлежит. Вы боролись за меня, но никогда не просили моей руки, и когда вы назвали меня своей принцессой, вы понимаете, – она колебалась, – я была оскорблена. Но даже когда, Джон Картер, я не оттолкнула вас, как должна была сделать, потому что вы сделали еще вдвое хуже, когда насмехались надо мной, говоря, что выиграли меня в сражении.

– Я не буду теперь просить у вас прощения, Дея Торис! Вы должны знать, что вина моя лишь в незнании обычаев Барсума. То, что я должен был сделать раньше, хотя я полагал, что моя просьба будет самонадеянной и нежеланной, я делаю теперь, Дея Торис! Я прошу вас быть моей женой, и клянусь своей боевой, виргинской кровью, которая течет в моих жилах, вы будете ею!

– Нет, Джон Картер, это бесполезно! – безнадежно воскликнула она. – Я никогда не буду вашей женой, пока жив Саб Тзэн!

– Только не это, – поспешила она объяснить, – я не выйду замуж за человека, который убил моего мужа, даже защищаясь. Таков обычай! Обычаи правят нами здесь, на Барсуме – это бесполезно, мой друг! Вы должны переносить горе вместе со мной: это единственное, что может быть у нас общего: Это – и воспоминание о коротких днях среди тарков. Теперь вы должны уйти и больше вы никогда меня не увидите. Прощайте, мой вождь!

Отвергнутый, с разбитым сердцем, я вышел из комнаты. Но я не терял надежды и не допускал, что Дея Торис навсегда потеряна для меня, пока церемония брака не свершилась.

Я блуждал вдоль коридоров и совершенно заблудился в массе скрещивающихся переходов, как это было, когда я пошел на поиски Деи Торис.

Я знал, что единственная надежда на спасение была в бегстве из города Зоданги, так как факт убийства четырех стражей потребует объяснения, а благодаря тому, что я без проводника не найду своего поста, подозрения падут на меня, как скоро меня увидят бесцельно слоняющимся по дворцу.

Наконец я подошел к спиральной лестнице, ведущей в нижний этаж, и спустился по ней пока не дошел до двери в большую комнату, где было много стражников. Стены комнаты были увешаны прозрачными драпировками, за которыми я и спрятался, не будучи замеченным.

Общий разговор телохранителей не вызвал во мне никакого интереса, пока в комнату не вошел офицер и не приказал четверым из них сменить тех, кто охраняет принцессу Гелиума. Тогда я понял, что для меня началась серьезная опасность и, действительно, едва взвод оставил комнату, как один из солдат ворвался назад, задыхаясь и крича, что они нашли четырех товарищей убитыми на полу в передней принцессы Деи Торис.

В одну секунду весь дворец наполнился народом. Стража, офицеры, придворные, слуги и рабы бегали взад и вперед по коридорам и комнатам, передавая приказания и поручения и отыскивая следы убийцы.

Это было для меня чрезвычайно удобным случаем, и я воспользовался им; когда группа солдат прошла мимо моего укромного местечка, я пошел с ними, прошел через лабиринт дворца, пока не увидел благословенный свет дня, проникающий через целый ряд больших окон.

Здесь я оставил своих спутников и скользнул к ближайшему окну, ища места, удобного для побега. Окна открывались на большой балкон, выходящий на одну из широких улиц Зоданги. Почва была далеко внизу, около 30 футов, и на таком же расстоянии от дворца была стена футов двадцати вышиной, выстроенная из полированного стекла, толщиной около фута. Для красного марсианина побег этой дорогой казался бы невозможным, но для меня, с моей земной силой и ловкостью, это казалось исполнимым. Единственно чего я боялся, это что меня поймают во дворце до наступления темноты, так как я не мог при ярком свете прыгнуть на стену, тем более что двор внизу и улицы были запружены зодангцами.

Потом я начал искать, где бы спрятаться, и наконец случайно увидел большую роскошную вазу, свисающую с потолка и не достигающую пола футов на десять, внутри которой было пустое место. Я с легкостью вспрыгнул в поместительный сосуд и только успел усесться, как услыхал, что группа людей вошла в комнату и остановилась как раз под моей вазой, так что я ясно слышал каждое слово:

– Это работа гелиумцев, – сказал один из вошедших.

– Да, о джеддак, но как они проникли во дворец? Я не могу допустить, что даже один враг при особой внимательности стражи мог достигнуть внутренних покоев дворца, но каким образом пять или шесть вооруженных людей могли пройти незамеченными, это для меня непонятно. Мы скоро узнаем правду, так как вот идет царский психолог!

Еще один человек присоединился к группе и, приветствовав правителя, сказал:

– О могущественнейший джеддак, я прочел странную историю в мертвых душах твоих воинов, Они были убиты не несколькими людьми, а одним противником…

Он помолчал, чтобы слушатели оценили как следует его сообщения, и что его словам мало поверили, было ясно видно по нетерпеливому возгласу недоверия, сорвавшемуся с уст Тзэна Козиса:

– Что за чудесные сказки приносишь мне ты, Нотам? – крикнул он.

– Это правда, мой джеддак! – ответил психолог. – На мозгу каждого из четырех убитых отпечатки были очень сильны. Их враг был высокого роста, носящий знак вашего собственного телохранителя, и его умение бороться почти чудесно, так как боролся он один против четверых и победил их своей огромной хитростью и сверхчеловеческой силой и выносливостью. Хотя он и носит знак Зоданги, мой джеддак, такого человека еще не было в этом или другом городе Барсума. Душа принцессы Гелиума, которую я спрашивал и экзаменовал, для меня непонятна, она прекрасно владеет собой. Она сказала, что присутствовала лишь при одной части сражения и что она видела только одного человека, который боролся со стражей и которого прежде она никогда не видела.

– Где мой спаситель? – спросил другой голос, в котором я узнал голос двоюродного брата Тзэн Козиса, спасенного мною от зеленых воинов. – Клянусь знаком моих предков, – продолжал он, – описание подходит к нему чрезвычайно, особенно к его умению сражаться.

– Где этот человек? – закричал Тзэн Козис. – Привести его ко мне сейчас же! Что вы знаете о нем, брат мой? Теперь, когда я думаю об этом, мне кажется странным, что в Зоданге был такой боец, а имя его мы не знали до сегодняшнего дня. Да и имя его, Джон Картер! Кто слышал когда-нибудь такое имя на Барсуме?

Скоро принесли известие, что меня нигде не могут найти, ни во дворце, ни в бараках эскадрона воздушных разведчиков. Они нашли Кантос Кана и расспрашивали его, но он ничего не знал о моем местопребывании. Что касается моего прошлого, то он знает очень мало, так как он встретился со мной лишь недавно, во время нашего плена у варунов.

– Следите и за этим, – приказал Тзэн Козис. – Он тоже иностранец, и похоже, что они оба из Гелиума. Там, где один из них, мы скоро найдем и второго. Учетверите воздушные патрули и подвергайте каждого человека, покидающего город по почве или по воздуху самому строгому допросу!

Вошел еще один курьер с известием о том, что я, несомненно, нахожусь во дворце.

– Портреты всех людей, которые вошли во дворец или вышли из него сегодня днем были тщательно изучены, – закончил он, – ни один из них не похож на этого человека, кроме того портрета, который снят с него самого, когда он утром вошел во дворец.

– Тогда мы его скоро поймаем, – сказал Тзэн Козис довольным голосом, – а тем временем, мы отправимся в комнаты принцессы Гелиума и расспросим ее об этом деле. Она, быть может, знает больше, чем сказала тебе, Нотан! Идемте!

Они покинули зал и, когда наступила темнота, я незаметно выбрался из моего тайника и поспешил на балкон. Внизу народа было уже мало и, выбрав момент, когда поблизости не было никого, я быстро прыгнул на вершину стеклянной стены, а с нее на улицу, находящуюся по ту сторону дворца.

23. Заблудился в пространстве

Не пытаясь принимать равнодушный вид, я поспешил к месту нашей стоянки, где надеялся найти Кантос Кана. Осторожно приблизился я к зданию, так как предполагал не напрасно, что оно охраняется. Несколько человек со знаками гражданского управления бродили у входа, а позади виднелись другие. Единственным средством попасть незамеченным в верхний этаж, где помещались наши комнаты, было проникнуть туда через смежное здание, и после сложных маневров мне удалось взобраться на крышу находившегося неподалеку ларька.

Перепрыгивая с крыши на крышу, я вскоре пробрался до открытого окна того здания, где я рассчитывал найти гелиумца, и через минуту я уже стоял в комнате перед ним. Он был один и не проявил удивления по поводу моего прихода, сказав, что ожидал меня раньше, так как моя служебная поездка должна была окончиться скорее.

Я увидел, что он ничего не знает о событиях, произошедших в этот день во дворце. Когда я рассказал ему о них, он пришел в большое волнение. Известие, что Дея Торис обещала свою руку Саб Тзэну, наполнило его негодованием.

– Этого не может быть, – воскликнул он, – это невозможно! Во всем Гелиуме нет человека, который не предпочел бы смерть продаже нашей любимой принцессы царствующему дому Зоданги. Она, видно, совсем потеряла голову, что дала согласие на эту отвратительную сделку. Вы не знаете, как мы, граждане Гелиума, любим членов нашего царствующего дома и не можете понять, с каким ужасом я думаю о таком недостойном союзе.

– Что делать, Джон Картер? – продолжал он. – Вы человек находчивый.

Не можете ли вы придумать способ спасти Гелиум от этого унижения?

– Если бы мне удалось добраться до Саб Тзэна, – ответил я, – то мой меч разом разрешил бы затруднения Гелиума, но по личным причинам я предпочел бы, чтобы удар, который должен освободить Дею Торис, нанес другой.

Прежде чем ответить Кантос Кан пристально поглядел на меня.

– Вы ее любите! – сказал он. – Знает ли она об этом?

– Она знает об этом, Кантос Кан, и отказывает мне только потому, что обещала Саб Тзэну.

Он вскочил и, схватив меня за плечо, поднял свой меч, восклицая:

– Если бы выбор зависел от меня, я бы не нашел для первой принцессы Барсума никого, достойнее вас. Вот я кладу свою руку на ваше плечо, Джон Картер, и даю слово, что острие моего меча поразит Саб Тзэна во имя моей любви к Гелиуму, во имя Деи Торис и вас. Сегодня же ночью я попытаюсь проникнуть к нему во дворец.

– Каким образом? – спросил я. – Вас строго охраняют, и четырехкратные патрули сторожат небо.

На миг он задумчиво понурил голову, затем снова уверенно поднял ее.

– Мне нужно лишь миновать стражу, а это мне удастся, – сказал он наконец. – Мне известен тайный вход во дворец через башню. Я открыл его случайно, когда однажды нес патрульную службу над дворцом. При этой службе мы должны обращать внимание на всякое необычное явление, и мне показалось странным, когда я заметил чье-то лицо, выглядывающее с парапета самой высокой башни. Поэтому я приблизился, и оказалось, что выглядывал с башни никто иной, как сам Саб Тзэн. Он был немного смущен, что я заметил его, и велел мне держать это в тайне, объяснив мне, что проход с башни ведет прямо в его апартаменты и известен только ему одному. Если бы мне удалось пробраться на крышу казарм и достать мою машину, я через пять минут был бы у Саб Тзэна. Но как мне выбраться из этого здания, которое, по вашим словам, усиленно охраняется?

– Как охраняются машины в казармах? – спросил я его.

– Там обычно дежурит на крыше один часовой.

– Выберитесь на крышу этого здания, Кантос Кан, и ждите меня там.

Не теряя времени на объяснения своего плана, я выбрался на улицу и поспешил к казармам. Я не решился войти, так как там было полно воздушных скоутов, которые, как и все зодангцы, разыскивали меня.

Казармы представляли собой огромное здание, возвышавшееся на целую тысячу футов. Во всей Зоданге было мало таких зданий, превышавших его. Ангары больших военных кораблей находились на высоте пятисот футов от земли, и почти также высоко были расположены ангары грузового и пассажирского сообщения.

Трудно и опасно было взбираться туда по фасаду здания, но другого пути не было, и я рискнул. Благодаря обилию архитектурных украшений мне удалось гораздо легче, чем я предполагал, добраться до самого карниза. Тут я встретился с первым серьезным препятствием. Карнизы выдавались футов на двадцать над стеной, и, хотя я прополз кругом всего здания, мне не удалось найти в них ни одного отверстия.

Верхний этаж был освещен и битком набит свободными от занятий солдатами. Итак, сквозь здание я тоже не мог проникнуть на крышу.

У меня был еще один слабый и отчаянный шанс, и я решил воспользоваться им – ведь я делал это ради Деи Торис – и не было такого человека, который не рискнул бы ради нее тысячью жизней.

Держась за стену ногами и одной рукой, я свободной рукой отцепил длинный ремень своей амуниции. На конце его болтался большой крюк, при помощи которого летчики подвешивают себя к бокам и дну своих летательных аппаратов для производства различных починок. Эти же крючки применяются и при высадке с военных кораблей.

Я несколько раз пытался закинуть крюк на крышу, пока он, наконец, не зацепился прочно. Я осторожно потянул за ремень, чтобы укрепить положение крюка, но не знал, выдержит ли он вес моего тела. Он, может быть, держался только за последний фальц кровли и мог соскользнуть от раскачивания моего тела на конце ремня. Тогда я рухнул вниз бы на мостовую с высоты тысячи футов.

Секунду я помедлил, а потом, отделившись от поддерживавшего меня орнамента, бросился в пустоту и повис на конце ремня. Глубоко подо мной были ослепительно освещенные улицы, мостовые и… смерть! Вверху на карнизе послышался короткий скрип и неприятный скользящий царапающий звук, обдавший меня холодным предчувствием. Потом крюк зацепился, и я был в безопасности.

Быстро вскарабкавшись наверх, я ухватился за край карниза и взобрался на крышу. Став на ноги, я оказался лицом к лицу с часовым, направившим; на меня дуло своего пистолета.

– Кто вы? И откуда взялись? – крикнул он.

– Я воздушный скоут, друг, и только что был на волосок от смерти, так как лишь случайно не свалился на улицу, – ответил я.

– Но как вы попали на крышу? За последний час никто не приставал и не поднимался изнутри. Живо объясните это, или я тотчас же позову стражу!

– Послушай-ка, часовой, я только что был на волосок от смерти, и я все тебе объясню, – ответил я и повернулся к краю крыши, где двадцатью футами ниже висело на ремне все мое оружие.

Движимый любопытством, бедняга стал рядом со мной и нагнулся через карниз, а я в тот же миг схватил его за горло и повалил на крышу. Пистолет выпал из его рук, и мои пальцы заглушили его крик, я связал его и привесил к карнизу точно так же, как всего минуту назад висел сам. Я знал, что его заметят там не раньше утра, и хотел выиграть как можно больше времени.

Надев свое вооружение, я поспешил к ангарам и вскоре вывел оттуда мою машину и машину Кантос Кана. Прикрепив его машину позади моей, я пустил в ход двигатель и, соскользнув с края крыши, нырнул в пространство, причем опустился над улицами города значительно ниже того уровня, которого обычно придерживаются воздушные патрули. Менее чем через минуту я благополучно опустился на крышу перед изумленным Кантос Каном.

Я не стал терять времени на объяснения и принялся немедленно обсуждать с ним наши дальнейшие планы. Было решено, что я попытаюсь достигнуть Гелиума, а Кантос Кан отправится во дворец и покончит с Саб Тзэном. В случае удачи он должен был последовать за мной. Он установил для меня свой компас, остроумный прибор, который всегда указывает на какую-нибудь определенную точку поверхности Барсума. Потом мы распрощались и, одновременно взвившись в воздух, помчались по направлению ко дворцу, лежащему на пути моего перелета. Когда мы приблизились к высокой башне, на нас ринулся с высоты патруль и осветил своим прожектором мой аппарат. Раздался голос, приказывающий мне остановиться. Я не обратил внимания на это предупреждение и тотчас же услышал выстрел. Кантос Кан проворно скрылся во мраке, я же круто поднялся и с безумной быстротой пронесся по марсианскому небу, преследуемый десятком машин воздушных скоутов, присоединившихся к погоне. Вскоре позади меня появился также быстроходный крейсер с экипажем в сто человек и батареей скорострельных орудий. Дергая во все стороны свою маленькую машину, падая вниз, я удачно избегал света их прожекторов, но этим маневром только терял время, и поэтому я решил рискнуть всем и лететь прямым путем, положившись на милость судьбы и на скорость моей машины.

Кантос Кан показал мне один секрет в механизме, известный только флоту Гелиума и значительно увеличивающий скорость наших машин. Поэтому я надеялся обогнать своих преследователей, лишь бы мне удалось в первое время избегнуть их снарядов.

Я мчался вперед, и свист пуль кругом убеждал меня, что спасти меня может только чудо. Но кости были брошены, и, дав двигателю полный ход, я взял прямой курс на Гелиум. Мало-помалу мои преследователи отстали, и я уже поздравлял себя с удачей, как вдруг хорошо направленный с крейсера снаряд взорвался у самого носа моего утлого суденышка. Сотрясение чуть не опрокинуло его, и оно сделало ужасающий прыжок вниз, в ночной мрак. Не знаю, насколько глубоко я упал, прежде чем мне снова удалось овладеть машиной, но, во всяком случае, я был сейчас над почвой, так как до меня доносились голоса животных. Поднявшись опять, я отыскал взором своих преследователей и, окончательно оставляя за собой их огни, видел, что они опускаются, очевидно, предполагая найти меня внизу. Когда их огни уже совсем скрылись из виду, я зажег лампочку над моим компасом и, к видимому своему огорчению, увидел, что осколок снаряда совершенно испортил мой единственный указатель пути, а также прибор, указывающий скорость полета. Конечно, я мог приблизительно направить свой путь по звездам, но, не зная точного расположения города, скоро мог легко заблудиться. Шансы найти при таких условиях Гелиум были весьма невелики.

Гелиум лежит на тысячу миль южнее Зоданги и, с исправным компасом, я мог бы сделать этот путь в четыре или пять часов. Однако утро застало меня летящим с полной скоростью над бесконечной поверхностью высохшего морского дна. Я был в пути около шести часов подряд. Вдруг внизу показался город, но это был не Гелиум, так как последний, а отличие от других барсумских городов, состоит из двух больших частей, окруженных огромными круглыми стенами, и удаленных друг от друга миль на 75. Поэтому его легко было бы узнать с той высоты, на которой я летел.

Предполагая, что я взял слишком далеко к северу или западу, я повернул на юго-восток и в течение первой половины дня оставил за собой целый ряд крупных городов, но ни один из них не соответствовал описанию Кантос Кана. Помимо того, что Гелиум состоит из двух городов-близнецов, другим характерным признаком его являлись две гигантские красные башни, возвышавшиеся чуть не на целую милю в центре одного из городов и другая такая же, но светло-желтого цвета в другом городе.

24. Тарс Таркас находит друга

Около полудня я пролетел низко над большим мертвым городом старинного Марса и, скользя над расстилавшейся за ним долиной, наткнулся на несколько тысяч зеленых воинов, увлеченных жестоким сражением. Не успел я заметить их, как меня осыпал град выстрелов. Они стреляли почти без промаха и вмиг изрешетили мою машину, стремительно рухнувшую на землю.

Я упал в самую гущу битвы среди воинов, даже не заметивших моего приближения, так поглощены они были этой отчаянной схваткой. Они сражались в общем строю длинными мечами, и воин, который вздумал бы отделиться от общей массы, попал под огонь своих же скорострельных орудий, стрелявших с фланга. Когда машина опустилась в их толпу, я понял, что надо сражаться или умереть, с большими шансами на последнее, и, коснувшись почвы с уже обнаженным мечом, готов был защищаться до последней капли крови.

Я оказался рядом с гигантом, отбивавшимся от трех противников и, заглянув в его мрачное, искаженное яростью битвы лицо, узнал в нем Тарс Таркаса. Он не видел меня, так как я стоял немного сзади, и в этот миг его трое противников, в которых я узнал варунов, одновременно напали на него. Великан быстро справился с одним из них, но, отступив для нового удара, споткнулся о какой-то труп, упал и вмиг очутился во власти своих врагов. С быстротой молнии набросились они на него. И Тарс Таркас быстрым путем отправился бы к праотцам, если бы я не успел подскочить и отвлечь его противников. Я одолел одного из них, а в это время могучий тарк уже вскочил на ноги и быстро покончил с другим. Он взглянул на меня, и быстрая улыбка мелькнула на его суровых устах. Коснувшись моего плеча, он сказал:

– Я с трудом узнаю вас, Джон Картер, но ни один смертный на всем Барсуме не сделал бы для меня того, что сделали вы. Мне кажется, что на свете действительно существует дружба, мой друг.

Он больше ничего не сказал, да и не было случая для этого, так как варуны наступали на нас со всех сторон, и мы с ним сражались вместе плечом к плечу все эти долгие жаркие часы до вечера, когда напряжение битвы, наконец, ослабло, и остаток свирепой варунской орды вскочил на своих тотов и умчался в сгустившуюся темноту.

Десять тысяч человек участвовало в этом титаническом сражении, и на поле осталось три тысячи убитых. Ни та, ни другая сторона не просила и не давала пощады и не брала пленных.

Вернувшись после битвы в город, мы отправились прямо к Тарс Таркасу, где я остался один, а он пошел на обычное заседание совета, всегда собиравшегося после выдающихся военных событий.

В то время как я сидел, ожидая возвращения зеленого воина, я услышал шум в смежной комнате и, когда я выглянул туда, огромное и страшное животное бросилось на меня и опрокинуло на кучу шелковых и меховых покрывал, на которых я сидел. Это был Вула – верный, любящий Вула! Он нашел обратную дорогу в Тарк, и как Тарс Таркас впоследствии рассказал мне, отправился прямо в мое прежнее жилище и там начал упорно и безнадежно ждать моего возвращения.

– Тал Хаджус знает, что вы здесь, Джон Картер, – сказал Тарс Таркас, вернувшись из жилища Джеддака. – Саркойя видела и узнала вас при вашем возвращении, и Тал Хаджус приказал мне доставить вас вечером к нему. У меня десять тотов. Джон Картер. Выберите из них любого, и я провижу вас до ближайшего канала, ведущего к Гелиуму. Тарс Таркас суровый зеленый воин, но он также может быть другом. Идем, пора в путь.

– А что будет с вами, когда вы вернетесь, Тарс Таркас? – спросил я.

– Ничего хорошего, – ответил он. – Разве только мне представится так долго желанный случай сразиться с Тал Хаджусом.

– Мы останемся, Тарс Таркас, и пойдем вечером к Тал Хаджусу! Вы не должны жертвовать собой: кто знает, может быть, вечером вам представится тот случай, которого вы ждете.

Он упорно стоял на своем, говоря, что Тал Хаджус часто приходит в дикую ярость при одной мысли о нанесенном ему мной ударе, и что если он только доберется до меня, я буду подвергнут самым ужасным мукам. За едой я повторил Тарс Таркасу историю, которую Сола рассказала мне ночью во время похода в Тарк.

Он мало говорил, но мускулы его сурового лица двигались от волнения и боли при мысли об ужасах, выпавших на долю единственного существа, которое он когда-либо любил за всю свою холодную, жестокую, ужасную жизнь.

Он больше не спорил, когда я предложил отправиться к Тал Хаджусу и лишь сказал, что хотел бы сначала поговорить с Саркойей. По его просьбе я проводил его к жилищу Саркойи, и брошенный ею на меня исполненный ненависти взгляд, был для меня почти наградой за все несчастья, грозившие мне при этом случайном возвращении в Тарк.

– Саркойя, – сказал Тарс Таркас, – сорок лет тому назад при вашем содействии была замучена до смерти женщина по имени Гозава. Только что выяснилось, что воин, любивший эту женщину, жив и узнал о вашем участии в этом деле. Он не убьет вас, Саркойя, это не в наших обычаях, но никто не может помешать ему привязать один конец ремня к вашей шее, а другой – к дикому тоту, только лишь чтобы испытать вашу живучесть и пригодность к продолжению нашей расы. Завтра он это сделает, но я считал правильным предупредить вас, так как я человек справедливый. Путь к реке Исс недолог, Саркойя. Пойдем, Джон Картер!

На следующее утро Саркойя исчезла, и с тех пор ее больше не видели.

Молча направились мы к дворцу джеддака и были немедленно пропущены к его особе. Он с трудом дождался моего прихода, и мы застали его стоящим на возвышении и не сводящим глаз с двери.

– Привяжите его к столбу, – завопил он, – посмотрим, кто он такой, что сумел ударить могущественного Тал Хаджуса! Нагрейте железо! Чтобы я собственными руками мог выжечь ему глаза, чтобы они не оскверняли меня своими гнусными взглядами!

– Вожди Тарка, – закричал я, обращаясь ко всему совету и перебивая Тал Хаджуса. – Я был среди вас вождем, и сегодня сражался за Тарк, плечом к плечу с его знаменитейшим воином. Вы должны, по крайней мере, выслушать меня. Эту награду я заслужил. Вы считаете себя справедливым народом…

– Молчать! – заревел Тал Хаджус. – Заткните ему рот и свяжите его, как я приказываю.

– Справедливость, Тал Хаджус, – воскликнул Лоркас Птомель. – Кто ты такой, чтобы пренебрегать обычаями тарков?

– Да, справедливость! – повторили десятки голосов, и как Тал Хаджус не злился, не бушевал, я продолжал свою речь:

– Вы храбрый народ, и вы любите храбрость, но где же был ваш могущественный джеддак во время сегодняшней битвы. Я не видел его в гуще сражения: там его не было. Он терзает в своем логове беззащитных женщин и детей, но часто ли вы видели его сражающимся с мужчинами? Даже я, карлик против него, сшиб его одним ударом кулака. Таков ли должен быть джеддак тарков? Здесь, рядом со мной, стоит великий тарк, славный воин и благородный человек. Вожди! Плохо ли звучит: Тарс Таркас – джеддак тарков?

Смутный одобрительный гул покрыл мои слова.

– Совету стоит лишь повелеть и Тал Хаджус должен будет доказать свое право на власть. Будь он храбр, он вызвал бы на поединок Тарс Таркаса, так как он не любит его. Но Тал Хаджус боится. Тал Хаджус, ваш джеддак, трус. Я мог бы убить его голыми руками, и он это знает. Когда я умолк, настало долгое молчание, и глаза всех были устремлены на Тал Хаджуса. Он не произнес ни звука, не шелохнулся, но пятнистый, зеленый цвет его лица стал ярче, и пена застыла у него на губах.

– Тал Хаджус, – холодным, жестким голосом сказал Лоркас Птомель, – за всю мою долгую жизнь я никогда еще не видел джеддаков тарков в таком унижении. На подобный вызов может быть лишь один ответ. Мы ждем его.

Но Тал Хаджус по-прежнему стоял, словно окаменелый.

– Вожди, – продолжал Лоркас Птомель, – должен ли джеддак Тал Хаджус доказать свое право на власть в поединке с Тарс Таркасом?

Около двадцати вождей мрачно стояли вокруг возвышения, и сразу двадцать мечей взлетело вверх в знак утвердительного ответа.

Теперь не могло быть колебаний. Это решение было окончательным, и Тал Хаджус, вытащил свой длинный меч и двинулся навстречу Тарс Таркасу.

Поединок продолжался недолго, и, наступив ногой на шею мертвого чудовища. Тарс Таркас сделался вождем тарков. Видя благоприятное отношение воинов к Тарс Таркасу и ко мне, я воспользовался этим случаем, чтобы привлечь их на мою сторону в борьбе с Зодангой. Я рассказал Тарс Таркасу историю своих приключений и в нескольких словах объяснил ему свой план.

– Джон Картер внес предложение, – сказал он, обращаясь к совету, – которое я нахожу достойным внимания. Я кратко изложу его вам. Дея Торис, принцесса Гелиума, бывшая наша пленница, в настоящее время во власти джеддака Зоданги и должна выйти замуж за его сына, чтобы спасти свою страну от разрушения зодангскими войсками.

Джон Картер предлагает нам освободить ее и вернуть в Гелиум. Добыча в Зоданге будет великолепная, и я часто думал, что в союзе с народом Гелиума мы могли бы настолько обеспечить свои средства к существованию, что это позволило бы нам усилить деторождение и, таким образом, достигнуть бесспорного превосходства среди зеленых людей на всем Барсуме. Что вы на это скажете?

Представлялся случай повоевать, случай пограбить, и они бросились на приманку, как форель на муху. В тарках быстро загорелся энтузиазм, и не прошло получаса, как двадцать верховых мчались по ложам высохших морей созывать отдельные орды для экспедиции.

Через три дня мы выступили в поход к Зоданге, в составе не менее ста тысяч человек, так как Тарс Таркасу удалось обещаниями богатой добычи привлечь к участию в походе три более мелкие орды.

Я ехал во главе колонны рядом с великим тарком, а у ног моего тота трусил Вула, мой дорогой любимый Вула.

Мы двигались только ночью, размеряя наши переходы так, чтобы днем останавливаться в покинутых городах, где все мы, и даже животные, прятались в домах, пока светило солнце. Благодаря своим выдающимся способностям Тарс Таркасу удалось во время похода привлечь в наши ряды пятьдесят тысяч воинов других орд, и через десять дней после выступления наша полуторасоттысячная армия прибыла среди ночи к стенам огромного города Зоданги.

Боевая сила этой орды свирепых зеленых чудовищ соответствовала десятикратному количеству красных людей. Тарс Таркас говорил мне, что никогда еще за всю историю Барсума не было такого количества зеленых воинов, объединенных для общей цели. Поддерживать между ними хотя бы видимое согласие составляло огромную трудность и мне казалось чудом, что ему удалось довести их до города без междоусобного кровопролития.

Но, когда мы приблизились к Зоданге, их личные дрязги были поглощены общей ненавистью к красным. Они особенно ненавидели жителей Зоданги, которые уже много лет вели беспощадную борьбу с зелеными людьми, обращая особое внимание на разрушение их инкубаторов.

Теперь, когда мы были перед Зодангой, на меня пала задача открыть доступ в город. Я предложил Тарс Таркасу разделить войско на два отряда и расположить их против соответствующих городских ворот на таком расстоянии, чтобы их не услышали из города. Затем я взял с собой двадцать пеших воинов и приблизился к одним из меньших ворот, каких много было в стене. Стража у этих ворот состоит из одного лишь человека, который ходит внутри стены по примыкающей к ней городской улице.

Стены Зоданги имеют 75 футов вышины и 50 толщины. Они выстроены из гигантских глыб карборунда, и задача пробраться в город казалась моему эскорту задачей неразрешимой. Эти люди принадлежали к одной из меньших орд и поэтому не знали меня. Поставив трех из них лицом к стене, я приказал двум другим влезть им на плечи, а шестому взобраться на плечи к этим двум. Голова верхнего воина возвышалась над землей футов на сорок.

Я продолжил эту пирамиду другими воинами и таким образом получились ступеньки от земли до плеч верхнего воина. Разбежавшись, я вскочил одному из них на плечи и, быстро карабкаясь, добрался до вершины. Ухватившись за край стены, я взобрался наверх и спокойно расположился на ее ровной поверхности. За собой я втянул шесть связанных вместе ремней, принадлежавших стольким же воинам. Дав конец ремней верхнему воину, я спустил другой конец с противоположной стороны стены на проходившую внизу улицу. Никого не было видно и, спустившись по ремню, я благополучно спрыгнул с высоты оставшихся тридцати футов на мостовую.

От Кантос Кана я знал, как открываются эти ворота, и через минуту мои двадцать бойцов-гигантов вступили в обреченный город Зодангу.

К моей радости, я убедился, что мы находимся в конце огромных дворцовых садов. Само здание, залитое ярким светом, виднелось невдалеке, и я решил повести отряд воинов прямо ко дворцу, в то время как остальная масса будет штурмовать казармы.

Отправив одного из воинов к Тарс Таркасу с сообщением о моих намерениях и с просьбой о подкреплении в пятьдесят тарков, я приказал десяти воинам захватить и открыть одни из больших ворот, а сам с оставшимися девятью взял другие. Нам нужно было действовать быстро, без единого выстрела, и общее наступление должно было начаться не раньше, чем я достигну дворца с моими пятьюдесятью тарками. Наш план удался вполне. Встреченные двое стражей были отправлены нами к своим праотцам на отмели потерянного моря Корус; стража у обоих ворот бесшумно отправилась за ними вслед.

25. Зодангская добыча

Когда распахнулись захваченные мною ворота, на своих могучих тотах въехали пятьдесят тарков с самим Тарс Таркасом во главе. Я повел их к дворцовым стенам, с которыми легко справился без посторонней помощи. Но, когда я очутился внутри, мне пришлось долго возиться с воротами, пока наконец они не повернулись на своих тяжелых петлях, и мой славный эскорт поскакал по садам джеддака Зоданги.

Когда мы приблизились ко дворцу, я заглянул через большие окна первого этажа в ослепительно освещенный приемный зал Тзэн Козиса. Огромное помещение было полно придворными и их женами, как будто там происходило что-то особенно торжественное. Снаружи дворца не было видно ни одного стража. Это объяснилось, по-видимому, тем, что городские и дворцовые стены считались неприступными, и это дало мне смелость приблизиться к самому окну.

На одном конце зала, на массивных, усыпанных бриллиантами золотых тронах, восседали Тзэн Козис и его супруга, окруженные офицерами и высшими сановниками.

Перед ними находилось широкое свободное пространство, охраняемое двумя шпалерами солдат и, как раз в эту минуту в это пространство с дальнего конца зала вступила процессия, приблизившаяся затем к подножию трона.

Впереди шли четыре офицера гвардии джеддака и несли на пурпурной подушке большую золотую цепь с браслетами и замками по концам. Вслед за этими офицерами четыре других несли роскошные регалии принца и принцессы царствующего дома Зоданги.

У подножия трона эти две группы разделились и остановились лицом друг к другу с двух сторон свободного пространства. Затем прошли другие сановники, гвардейские и армейские офицеры, и, наконец, две фигуры, настолько закутанные в пурпурные шелка, что их лиц нельзя было различить. Обе остановились перед троном, лицом к Тзэн Козису. Когда в зал вступил хвост процессии и все расположились по своим местам, Тзэн Козис обратился к стоящей перед ним паре.

Я не слышал его слов, но вот два офицера выступили вперед, откинув пурпурное покрывало с одной из фигур, и я увидел, что миссия Кантос Кана не удалась – передо мной стоял Саб Тзэн, принц Зоданги.

Тзэн взял с подушки одну из золотых цепей и, надев ее золотой браслет на шею своему сыну, защелкнул замок. Произнеся еще несколько слов, обращенных к Саб Тзэну, он повернулся ко второй фигуре, с которой офицеры снимали окутывающие ее шелка. И я, догадался уже о том, что здесь происходит, увидел перед своими глазами Дею Торис, принцессу Гелиума.

Цель церемонии была для меня ясна. Еще минута, и Дея Торис была бы навеки соединена с принцем Зоданги. Несомненно, это была великолепная и внушительная церемония, но мне она казалась самым отвратительным зрелищем, при котором я когда-либо присутствовал. И, когда регалии были прикреплены к ее стройной фигуре, и предназначенный для нее золотой ошейник был уже в руках Тзэна Козиса, я занес над его головой свой длинный меч, могучим ударом разбил стекло огромного окна и спрыгнул в самую гущу пораженной толпы. Одним прыжком я очутился на ступеньках возвышения рядом с Тзэн Козисом, и пока он стоял, окаменев от изумления, мой меч опустился на золотую цепь, которая готова была сковать Дею Торис с другим.

В один миг все смешалось. Тысячи обнаженных мечей угрожали мне со всех сторон, а Саб Тзэн бросился на меня с украшенным камнями кинжалом, который он выхватил из-за пояса своих свадебных облачений. Я мог бы убить его, как муху, но вековой обычай Барсума остановил меня и, схватив его руку выше кисти в тот миг, когда он замахнулся кинжалом, я сжал его, как в тисках, и острием своего меча показал на дальний конец зала.

– Зоданга пала! – закричал я. – Глядите!

Все повернулись в указанном мною направлении, а там ворвавшиеся через порталы входа въезжали в зал на своих гигантских тотах Тарс Таркас и его пятьдесят воинов. Крик недоумения и тревоги вырвался из груди собравшихся, но это не был крик страха, и вмиг солдаты и сановники Зоданги бросились навстречу наступавшим таркам.

Столкнув Саб Тзэна с возвышения, я привлек Дею Торис к себе. За троном открывался узкий проход, но на дороге стоял с обнаженным мечом Тзэн Козис. Мы схватились с ним, и я нашел в нем недюжинного противника.

Пока мы бились с ним на широком возвышении, я увидел поднимающегося по ступенькам Саба Тзэна, спешившего на помощь к отцу. Когда он уже занес руку для удара, Дея Торис бросилась между нами, а мой меч как раз нашел на теле Тзэн Козиса ту точку, поражение которой сделало Саб Тзэна джеддаком Зоданги. Видя отца мертвым, новый джеддак оттолкнул от себя Дею Торис и снова мы с ним оказались лицом к лицу. К Сабу Тзэну вскоре присоединились четыре офицера и, прислонившись спиной к одному из золотых тронов, я продолжал сражаться за Дею Торис. Мне было очень трудно защищаться так, чтобы не задеть Саба Тзэна, так как, убив его, я лишился бы последнего шанса овладеть любимой женщиной. Мой клинок мелькал, как молния, отражая удары моих противников. Двух я обезоружил, но уже другие спешили выручить своего нового правителя и отомстить за смерть старого.

Когда они приблизились, послышались крики: «Убейте женщину! Убейте женщину! Это дело ее рук! Убейте ее!».

Крикнув Дее Торис, чтобы она держалась за мной, я прокладывал себе дорогу к узкому проходу за троном, но офицеры разгадали мое намерение, и трое из них прыгнули мне в тыл и лишили меня возможности добраться до такого места, где я мог бы с успехом защищать Дею Торис от их мечей.

Тарки были слишком заняты в середине зала, и я уже чувствовал, что только чудо может спасти Дею Торис и меня, как вдруг я увидел Тарс Таркаса, пробивающегося сквозь толпу облепивших его пигмеев. Каждым взмахом своего огромного меча он укладывал десятки врагов и расчищал дорогу перед собой, пока не добрался до возвышения и не очутился возле меня, сея направо и налево смерть и гибель.

Храбрость воинов Зоданги была достойна уважения. Никто из них не пытался спастись бегством, и битва окончилась лишь тогда, когда кроме Деи Торис и меня во всем зале остались в живых только тарки.

Саб Тзэн лежал мертвый рядом со своим отцом, и цвет зодангской знати покрывал своими телами место кровавой бойни.

Когда битва окончилась, моя первая мысль была о Кантос Кане, и, оставив Дею Торис на попечении Тарс Таркаса, я взял двенадцать воинов и поспешил с ними в подземелье дворца. Тюремщиков не было на месте, так как они все присоединились к боровшимся в тронном зале, и, блуждая по лабиринтам тюрьмы, мы не встречали сопротивления.

В каждом новом коридоре я выкрикивал имя Кантос Кана, и, наконец, был вознагражден слабым откликом. Идя на звук, мы вскоре нашли Кантос Кана, беспомощно сидевшего в темной норе.

Его радости не было границ, когда он увидел меня и узнал, что обозначала битва, смутные отголоски которой долетали до его камеры. Он рассказал мне, что воздушный патруль захватил его, прежде чем он успел достичь высокой башни дворца, и он даже не видел Саб Тзэна.

Мы убедились, что нам никак не удастся перерезать сковывающие его прутья и цепи, и по его совету я вернулся наверх, чтобы снять с его убитых тюремщиков ключи от замков его камеры и цепей.

К счастью, один из первых осмотренных трупов оказался трупом тюремщика, и вскоре Кантос Кан был с нами в тронном зале.

Грохот артиллерии, смешанный с криками и воплями, долетал до нас с городских улиц, и Тарс Таркас поспешил из зала руководить боем. Кантос Кан сопровождал его в качестве проводника, зеленые воины начали тщательный обыск дворца в поисках оставшихся воинов и добычи, а я остался наедине с Деей Торис.

Она опустилась на один из золотых тронов и, когда я повернулся к ней, приветствовала меня слабой улыбкой.

– Был ли когда-либо подобный человек! – воскликнула она. – Я знаю, что Барсум никогда не видел равного вам! Неужели таковы все люди на Земле? Один, чужой, гонимый, осыпаемый угрозами, преследуемый, вы за несколько месяцев достигли того, что мы не могли сделать на Барсуме за все минувшие века, вы соединили вместе дикие орды высохших морей и повели их в бой, как союзников красного марсианского народа.

– Ответ на это прост, Дея Торис, – ответил я, улыбаясь. – Это сделал не я, а любовь – любовь к Дее Торис, сила, способная совершить еще большие чудеса.

Румянец окрасил ее лицо, и она ответила:

– Теперь вы можете говорить это, Джон Картер, и я могу слушать, ибо я свободна.

– И я скажу еще больше, прежде чем это опять будет поздно, – отозвался я. – В моей жизни было много странных поступков, на которые не осмелились бы более осторожные люди, но я никогда и во сне не мечтал завоевать себе такое создание, как ты, Дея Торис, так как никогда не подозревал о существовании где-то во вселенной принцессы Гелиума. Но вы, это вы, и это заставляет меня усомниться в моем здравом рассудке, когда я прошу вас, моя принцесса, быть моею!

– Не надо смущаться тому, кто прекрасно знает ответ, прежде чем он будет произнесен, – сказала она, вставая, и положила свои прелестные руки мне на плечи.

Я обнял и поцеловал ее. И среди города, полного борьбы и звона оружия, где смерть и разрушение пожинали обильную жатву, Дея Торис, принцесса Гелиума, верная дочь Марса, бога войны, дала свое согласие Джону Картеру, джентльмену из Виргинии.

26. От сражений к радости

Немного позднее Тарс Таркас и Кантос Кан вернулись и сообщили, что Зоданга окончательно покорена. Ее силы совершенно разбиты, часть взята в плен, и дальнейшего сопротивления внутри города ожидать не приходится. Правда, несколько боевых кораблей ускользнуло, зато тысячи других, как военных, так и коммерческих, находились под охраной таркских воинов.

Меньшие орды предались грабежу и дракам между собой, и поэтому было решено собрать сколько возможно воинов, снабдить как можно большее количество судов экипажами из зодангских пленников, и не теряя времени двинуться в Гелиум.

Через пять часов с ангаров двинулся флот из двухсот пятидесяти боевых судов, увозивших около ста тысяч зеленых воинов, а за ними – транспорты с нашими тотами. За собой мы оставили побежденный город, ставший добычей свирепых сорока тысяч зеленых воинов меньших орд. Они во многих местах подожгли город, над которым поднимались столбы густого дыма, как бы для того, чтобы скрыть от глаз неба ужасное зрелище.

Вскоре после полудня мы увидели пурпурную и желтую башни Гелиума, и немного спустя сильный флот зодангских боевых кораблей поднялся из лагеря осаждавших город и полетел нам навстречу.

Флаги Гелиума были протянуты от носа до кормы на всех наших могучих кораблях, но зодангцам и не нужно было этого знака, чтобы понять, что мы враги, так как наши зеленые марсианские воины открыли по ним огонь, как только они отделились от почвы. Со свойственной им безошибочностью прицела они поражали своими снарядами приближавшийся флот. Обе части Гелиума, заметив, что мы союзники, прислали нам на помощь сотни своих кораблей, и тогда началась первая настоящая воздушная битва, в которой мне пришлось участвовать.

Корабли с нашими зелеными воинами кружили над сражавшимися флотами Гелиума и Зоданги, но их батареи были бесполезны в руках тарков, которые, не имея флота, не имели и навыка обращения с корабельной артиллерией. Однако их револьверный огонь был весьма действенен и имел большое, если не решающее влияние на исход боя.

Вначале обе воздушные армии кружили примерно на одной высоте, пуская друг в друга залпы с полного борта. Огромная дыра образовалась в оболочке одного из гигантских кораблей зодангского флота. Качнувшись, он перевернулся вверх дном, и крошечные фигурки его экипажа, вертясь, корчась, извиваясь, полетели вниз с высоты тысячи футов. Сам же корабль со все возрастающей скоростью ринулся вслед за ними и почти совершенно погрузился в мягкую глину старинного морского дна.

Дикий крик восторга донесся с эскадры гелиумцев, и с удвоенной яростью бросились они на зодангский флот. Ловким маневром два гелиумских корабля взвились над противником и стали осыпать его настоящим градом бомб из своих килевых батарей.

Затем остальные корабли Гелиума поднялись один за другим над зодангским флотом, и вскоре многие корабли осаждавших обратились в беспомощные обломки, которые летели вниз к высокой пурпурной башне главной части Гелиума. Другие обратились в бегство, но их быстро окружили тысячи крошечных единичных летчиков, и над каждым повис гигантский корабль гелиумцев, готовый взять их на абордаж.

Не прошло и часу с того мгновения, как зодангский флот поднялся нам навстречу из осаждавшего город лагеря, как битва была уже окончена, и оставшиеся суда побежденных зодангцев были направлены к Гелиуму под управлением экипажей победителя.

Необычное трагическое зрелище представляла собой сдача этих могучих судов, так как старинный обычай требовал, чтобы сигналом о сдаче служил добровольный прыжок на почву командира побежденного судна. Один за другим эти храбрецы, держа свой вымпел высоко над головой, бросались с командных мостиков навстречу ужасной смерти.

И только, когда командир всего флота сам совершил роковой прыжок, обозначив этим сдачу остальных судов, окончилось сражение и прекратилась бесполезная трата жизней отважных людей.

Мы дали флагманскому кораблю Гелиума сигнал приблизиться, и когда нас могли услышать, я крикнул, что у нас на борту принцесса Дея Торис, и что мы хотим пересадить ее на флагманский корабль, чтобы она могла быть немедленно доставлена в город.

Когда экипаж флагманского корабля вполне уяснил себе смысл сообщения, оттуда донесся долгий восторженный крик, и через минуту цвета принцессы Гелиума взвились повсюду на такелаже гелиумских кораблей. Когда другие экипажи эскадрильи поняли значение этого сигнала, они подхватили торжествующий крик и развернули в ярких лучах солнца свои цвета.

Флагманский корабль спустился над нами, плавно пошел бок о бок с нашим, и десяток офицеров перескочили на нашу палубу. Когда их изумленный взгляд упал на сотни зеленых воинов, вышедших теперь из-за боевых прикрытий, они остолбенели, но при виде направлявшегося им навстречу Кантос Кана они пошли вперед и обступили его.

Дея Торис и я подошли тоже, и они не сводили с нее глаз. Она любезно приняла их и назвала по имени каждого, так как все они были люди, занимавшие высокое положение на службе у ее деда, и она хорошо знала их.

– Положите ваши руки на плечо Джону Картеру, – сказала она им, обращаясь в мою сторону, – человеку, которому Гелиум обязан своей принцессой и своей сегодняшней победой.

Все они отнеслись ко мне очень предупредительно и наговорили массу любезностей, но особенное впечатление произвело на них, по-видимому, то, что я сумел привлечь мрачных тарков для спасения Деи Торис и освобождение Гелиума.

– Вы больше обязаны не мне, а другому, – сказал я, – вот он, один из величайших воинов, и государственных людей Барсума – Тарс Таркас, джеддак тарков.

С той же безукоризненной вежливостью, которую они выказали по отношению ко мне, приветствовали они великого тарка, и к моему удивлению, он не намного уступал им в непринужденности манер и светском разговоре. Тарки не болтливая раса, но придают большое значение форме и часто поражают достоинством и изысканностью манер.

Дея Торис перешла на борт флагманского корабля и была очень огорчена, что я не последовал за ней.

Но я ей объяснил, что пока еще битва выиграна только частично: нам оставалось еще справиться с сухопутными силами осаждавших зодангцев, и я не хотел покидать Тарс Таркаса, пока и эта задача не будет закончена.

Командир воздушных сил Гелиума обещал предпринять вылазку из города одновременно с нашей сухопутной атакой, и наши суда расстались. Дея Торис была с триумфом возвращена ко двору своего деда Тардос Морса, джеддака Гелиума.

На некотором расстоянии позади находился, во время нашей битвы, транспортный флот с тотами зеленых воинов. Предстояла трудная задача спустить животных без причальных станций, но нам ничего не оставалось делать, кроме как приняться за ее разрешение, и для этой цели мы отлетели миль за десять от города.

Необходимо было спустить животных на петлях, и эта работа заняла остаток дня и половину ночи. Мы были дважды атакованы отрядами зодангской кавалерии, но не понесли больших потерь, а когда стемнело, отряды скрылись.

Как только был выгружен последний тот, Тарс Таркас подал сигнал к наступлению, и мы тремя отрядами начали подкрадываться с севера, востока и запада к зодангскому лагерю. С дикими свирепыми криками, сопровождаемыми злобным ревом разъяренных тотов, бросились мы на зодангцев.

Мы не застали их врасплох и встретили линию хорошо укрепленных окопов. Один раз за другим отбрасывали они нас, и к полудню я начал уже сомневаться в исходе сражения.

Численность зодангцев доходила до миллиона воинов, собранных от полюса до полюса, куда только достигали ленты их каналов. А против них сражались не более ста тысяч зеленых воинов. Войска Гелиума еще не прибыли, и мы не имели сообщений от них.

Ровно в полдень мы услышали орудийный огонь по линии между зодангцами и городами, и поняли, что идет, наконец, так необходимое нам подкрепление.

Тарс Таркас снова отдал приказ наступать, и могучие тоты еще раз понесли своих страшных всадников на редуты врага.

В тот же миг гелиумцы атаковали противоположные брустверы зодангцев; еще немного и зодангцы были раздавлены, как между двумя жерновами. Они сражались храбро, но безрезультатно.

Битва превратилась в настоящую бойню, пока не сдался последний зодангский воин. Но в конце концов резня прекратилась; пленных отвели в Гелиум, а мы вошли через ворота в главный город огромным триумфальным шествием героев-победителей.

Широкие улицы были запружены женщинами и детьми и теми немногочисленными мужчинами, обязанности которых заставляли их оставаться в городе во время сражения. Нас встречали с неумолчным ликованием и засыпали золотыми украшениями, платиной, серебром и драгоценными камнями. Город обезумел от радости.

Мои мрачные тарки вызвали необычайное восхищение и энтузиазм. Никогда еще вооруженный отряд зеленых воинов не проходил через ворота Гелиума, и то, что они входили сюда как друзья и союзники, наполняло красных людей ликованием.

Мои скромные услуги Дее Торис стали уже известны гелиумцам, как это доказывали крики в мою честь и горы украшений, которые нацепляли на меня и на моего тота на нашем пути ко дворцу. Несмотря на грозный вид Вулы, население толпилось вплотную вокруг меня. Когда мы приблизились к величественной башне, нас встретила группа офицеров, тепло приветствовавшая нас и просившая, чтобы Тарс Таркас и его джеды, с джеддаками и джедами его диких союзников, спешились и вошли во дворец, где их ожидал Тардос Морс, чтобы выразить свою благодарность за нашу услугу.

Наверху больших ступеней, ведущих к главному порталу дворца, стояла группа высоких особ, и когда мы достигли нижних ступеней, кто-то отделился от нее и пошел нам навстречу. Это был прекрасный образец человеческой породы: высокий, прямой, как стрела, с прекрасно развитыми мускулами и повелительной осанкой. Я сразу догадался, что это был сам Тардос Морс, джеддак Гелиума.

Первый, кого он встретил с нашей стороны, был Тарс Таркас, и его первые слова навек запечатлели нарождающуюся дружбу обеих рас:

– Тардос Морс, – сказал он, – считает неоценимой для себя честью встречу с величайшим из живущих воинов Барсума, но гораздо большим благодеянием является то, что он может положить руку ему на плечо, как другу и союзнику.

– Джеддак Гелиума, – ответил Тарс Таркас, – человеку иного мира было дано научить зеленых воинов Барсума чувству дружбы. Ему мы обязаны тем, что орды тарка могут понять вас, что они могут оценить столь великодушно выраженные чувства и ответить тем же.

Затем Тардос Морс поздоровался с каждым из зеленых джеддаков и джедов и дружески сказал каждому несколько признательных слов.

Приблизившись ко мне, он положил обе руки мне на плечи.

– Добро пожаловать, мой сын, – сказал он, – вам принадлежит по праву и без спора самая дорогая жемчужина в Гелиуме и на всем Барсуме.

После этого мы были представлены Морсу Каяку, джеду меньшего Гелиума и отцу Деи Торис. Он шел вслед за Тардос Морсом и казался еще более взволнованным, чем его отец.

Он несколько раз пытался выразить свою благодарность, но голос отказывался ему служить и он не мог ничего произнести, а между тем, как я впоследствии узнал, он пользовался репутацией жестокого и бесстрашного бойца, выделявшегося даже среди воинственных народов Барсума. Наравне с остальными гелиумцами он обожал свою дочь и не мог без глубокого волнения думать об избегнутых ею опасностях.

27. От радости к смерти

Десять дней орды тарка и его диких союзников отдыхали и пировали, а затем, нагруженные дорогими подарками и сопровождаемые десятью тысячами гелиумских воинов во главе с Морсом Каяком, двинулись в обратный путь к своим странам. Морс Каяк, джед меньшего Гелиума, с несколькими представителями высшей знати сопровождал их до самого Тарка, чтобы прочнее скрепить новые узы мира и дружбы.

Сола тоже сопровождала своего отца, Тарс Таркаса, который в присутствии всех вождей признал ее своей дочерью.

Через три недели Морс Каяк и его офицеры, а также Тарс Таркас и Сола возвратились на посланном за ними военном корабле, чтобы присутствовать при церемонии бракосочетания Деи Торис и Джона Картера.

Девять лет прослужил я в советах и бился в армии Гелиума как принц дома Тардос Морса. Народ не уставал осыпать меня почестями, и не проходило дня без нового доказательства его любви к моей принцессе, несравненной Дее Торис.

В золотом инкубаторе на крыше нашего дворца лежало белоснежное яйцо. Почти пять лет десять солдат гвардии джеддака беспрерывно дежурили возле него, и когда я бывал в городе, не было дня, чтобы мы с Деей Торис не стояли рука об руку перед нашим маленьким алтарем, мечтая о том времени, когда разобьется тонкая скорлупа.

В моей памяти жива картина последней ночи, когда мы сидели там тихо, беседуя о том странном романтическом сплетении обстоятельств, которое связало наши жизни, и о таинстве, сулившем еще увеличить наше счастье и завершить наши надежды.

Вдали мы увидели ярко-белый свет приближавшегося воздушного корабля, но не придали особого значения такому обычному зрелищу. Молнией несся он к Гелиуму, и самая скорость его, в конце концов, показалась нам странной.

Вспыхнули сигналы, означавшие, что на борту есть депеши для джеддака, и корабль начал нетерпеливо кружить в ожидании запоздавшей патрульной машины, которая должна была конвоировать его ко дворцу. Через десять минут после его спуска я был вызван в зал совета, куда уже спускались остальные члены собрания.

По тронному залу ходил взад и вперед с озабоченным видом Тардос Морс. Когда все заняли свои места, он заговорил:

– Сегодня утром, – начал он, – некоторым правительствам Барсума стало известно, что от начальника главной атмосферной станции уже два дня не поступало донесений по беспроволочному телеграфу. На почти беспрерывные вызовы из нескольких столиц не было дано никакого ответа.

Послы других держав просили нас расследовать это дело и спешно командировать на станцию помощника начальника. Весь день тысяча крейсеров разыскивала его, лишь теперь один вернулся с его мертвым телом, найденным в подвале его дома и ужасно изуродованным неведомым убийцей.

– Мне не приходится говорить вам, какое значение имеет это для Барсума. Нужны месяцы, чтобы проникнуть через мощные стены – эта работа уже на ходу, и не приходилось бы особенно тревожиться, если бы машины насосной установки работали исправно, как это было в течение столетий. Но случилось худшее, чего мы опасались. На всем Барсуме приборы показывают быстрое понижение атмосферного давления – машина стала.

– Господа, – закончил он, – нам осталось жить не более трех дней.

На несколько минут воцарилась глубокая тишина, затем поднялся молодой воин и, подняв над головой обнаженный меч, обратился к Тардос Морсу:

– Жители Гелиума всегда показывали Барсуму, как народ красных должен жить. Теперь перед нами случай показать, как следует умирать. Вернемся к нашим обязанностям, как если бы нам предстояла тысяча плодотворных лет жизни.

Зал огласился рукоплесканиями, и так как не оставалось ничего лучшего, как попытаться собственным примером успокоить тревогу населения, мы разошлись с улыбкой на губах и гложущей тоской в груди. Когда я вернулся в свой дворец, слух успел уже достигнуть ушей Деи Торис, и мне пришлось сообщить ей все, что я узнал.

– Мы были очень счастливы, Джон Картер, – сказала она, – и я надеюсь, какая бы судьба не постигла нас, она позволит нам умереть вместе.

Ближайшие два дня не внесли в воздушное снабжение заметной перемены, но на утро третьего дня на крышах высоких зданий стало трудно дышать. Население высыпало на улицы и площади Гелиума. Остановились все дела. Но большинство людей храбро смотрело в лицо неизбежной судьбе. Тут и там, однако, мужчины и женщины предавались тихому горю.

К середине дня многие начали сдавать, и в течение часа народ Барсума начал тысячами впадать в бессознательное состояние, предшествующее смерти от удушья.

Дея Торис и я вместе с другими членами королевской семьи собрались в низко расположенном саду во внутреннем дворе дворца. Мы почти не говорили и только следили, как величественная тень смерти приближается к нам. Даже Вула как бы предчувствовал приближение беды и, жалобно визжа, прижимался к Дее Торис и ко мне.

По просьбе Деи Торис маленький инкубатор был принесен с крыши дворца, и она сидела, с мучительной тоской глядя на неведомую зарождающуюся жизнь, которой ей не суждено увидеть.

Когда стало заметно труднее дышать, Тардос Морс поднялся и сказал:

– Простимся друг с другом. Дни величия Барсума миновали. Завтрашнее солнце осветит мертвый мир, обреченный вечно блуждать по небесам, не населенный даже воспоминаниями. Это конец.

Он нагнулся, поцеловал женщин и положил свою сильную руку поочередно на плечи мужчин.

Когда я со скорбью отвернулся, мой взгляд упал на Дею Торис. Ее голова упала на грудь. Она уже не казалась живой. С криком подскочил я к ней и поднял ее на руки.

Она открыла глаза и заглянула в мои.

– Поцелуй меня, Джон Картер! – прошептала она. – Я очень, очень люблю тебя! Как жестоко расставаться, когда жизнь только начала приносить нам любовь и счастье. Когда я прижал ее нежные губы к своим, старое чувство с неудержимой силой овладело мной. Воинственная кровь Виргинии проснулась в моих жилах.

– Этого не должно быть, моя принцесса, – воскликнул я. – Существует, должен существовать какой-нибудь исход, и Джон Картер из любви к тебе проложивший себе путь из иного мира, найдет его!

И с этими словами на пороге моего сознания возникли один за другим девять забытых звуков. Как луч молнии во мраке сверкнуло передо мной их полное значение. Это был ключ к трем могучим дверям атмосферной станции!

Быстро повернувшись к Тардос Морсу и прижимая к груди мою умирающую возлюбленную, я закричал:

– Дайте мне летательную машину, джеддак! Скорее! Прикажите подать самую быструю машину на крышу дворца! Я еще могу спасти Барсум?

Он не стал терять времени на расспросы, и вмиг посланный помчался к ближайшему ангару, хотя воздух был редок и почти исчез на уровне крыш, все-таки удалось снарядить самую быстроходную машину, какую когда-либо производило искусство Барсума. Расцеловав Дею Торис и приказав Вуле, желавшему сопровождать меня, остаться и охранять ее, я со всей прежней ловкостью поднял в воздух машину и со всей скоростью помчался к цели надежд всего Барсума.

Мне пришлось лететь низко, чтобы иметь возможность дышать, но я избрал прямой путь поперек старого морского дна, и мог держаться всего лишь в нескольких футах над почвой.

Я летел с безумной быстротой, так как мой полет являлся гонкой со смертью. Передо мной все время витал образ Деи Торис. Когда, покидая дворцовый сад, я в последний раз оглянулся, я видел, как она пошатнулась и упала рядом с маленьким инкубатором. Я хорошо знал, что ей грозит скорая смерть, если в ближайшее время не усилится приток свежего воздуха, и отбросил всякую осторожность. Я побросал за борт все, что можно было, вплоть до моих украшений, и лежа ничком на палубе, с одной рукой на рулевом колесе и другой на рычаге скорости, который я поставил на последнюю зарубку, со скоростью метеора рассекал редкую атмосферу умиравшего Марса.

За час до наступления темноты передо мной неожиданно выросли гигантские стены атмосферной станции, и я резким толчком коснулся почвы перед маленькой дверью, за которой тлела искра жизни целой планеты.

Рядом с дверью большая партия рабочих была занята пробиванием стены, но они успели только слегка поцарапать ее кремнистую поверхность. Многие из них уже уснули последним сном, от которого их не мог бы пробудить даже воздух.

Здесь условия были гораздо хуже, чем в Гелиуме, и я сам дышал с большим усилием. Несколько человек были в сознании, и с одним из них я заговорил:

– Если я открою эти двери, есть ли здесь кто-нибудь, кто мог бы пустить в ход машины? – спросил я.

– Я могу, – ответил он, – если вы только откроете быстро. Я долго не выдержу. Но все это ни к чему, оба они мертвы, а больше никто на всем Барсуме не знает секрета этих ужасных замков. В течение трех дней обезумевшие от страха люди напрасно пытались разгадать их тайну.

У меня не было времени для разговоров, я быстро слабел и с трудом владел своими мыслями.

Но с последним усилием, когда от слабости я опустился на колени, я послал девять мозговых волн в эту ужасную дверь передо мной. Марсианин скорчился около меня и, устремив глаза на четырехугольник перед нами, мы ждали в смертельном молчании.

Медленно отошла толстая дверь. Я хотел подняться и войти в нее, но был слишком слаб.

– Там, – крикнул я своему спутнику, – когда доберетесь до машин, пустите в ход все насосы. Это единственная надежда на спасение Барсума!

С того места, где я лежал, я открыл вторую и третью двери, и видел, как человек, в котором сосредоточились все надежды Барсума, на четвереньках прополз в нее. Тут я потерял сознание…

28. В пещере Аризоны

Когда я вновь открыл глаза, было темно. Странные жесткие одеяния покрывали мое тело, одеяния, трещавшие и рассыпавшиеся в прах, когда я принял сидячее положение.

Я ощупал себя с головы до ног, и с головы до ног я был одет, хотя когда я потерял сознание перед маленькой дверью, на мне ничего не было. Перед собой я видел узкую полоску освещенного луной неба, проглядывавшего через какое-то отверстие с изорванными краями.

Ощупывая свое тело, я обратил внимание на карманы, и в одном из них нашел спички, завернутые в пергаментную бумагу. Я чиркнул одну из них, и ее слабое пламя осветило нечто похожее на глубокую пещеру, у стены которой я заметил странную безмолвную фигуру, скорчившуюся на небольшой скамье. Приблизившись, я увидел, что это мертвые, обратившиеся в мумию останки старой женщины с черными волосами, а перед ней стояла жаровня, над которой помещался круглый медный котел с зеленоватым порошком на дне.

Позади нее на плетеных ремнях, свисавших с вышины и протянутых поперек всей пещеры, я увидел ряд человеческих скелетов. От поддерживающего ремня был протянут другой к мертвой руке маленькой старухи. Когда я прикоснулся к нему, скелеты закачались, шелестя, как сухие листья.

Это было странное и ужасное зрелище, и я поспешил выбраться на свежий воздух из этого мрачного места.

Зрелище, открывшееся моим глазам, когда я вышел на узкий карниз, тянувшийся перед входом в пещеру, исполнило меня изумлением.

Новое небо и новый ландшафт представились моему взору. Серебристые горы вдали, почти неподвижная луна на небе, поросшая кактусами долина внизу – не принадлежали Марсу. Я с трудом верил своим глазам, но истина начинала понемногу брезжить в моем мозгу, – передо мной была Аризона и тот же самый узкий карниз, с которого десять лет назад я со страстным желанием глядел на Марс.

Закрыв лицо руками, я отвернулся и пошел, разбитый и исполненный тоски, по тропинке от пещеры.

Надо мной сиял красный глаз Марса, скрывавший свою ужасную тайну в сорока восьми миллионах миль от меня.

Добрался ли марсианин до помещения с насосами? Успел ли живительный воздух достигнуть обитателей планеты вовремя, чтобы спасти их? Жива ли моя Дея Торис, или ее прекрасное охладевшее тело покоится рядом с маленьким золотым инкубатором в саду внутреннего двора дворца Тардос Морса, джеддака Гелиума?

Десять лет я ждал и молил об ответе на мои вопросы. Десять лет я ждал и молил о том, чтобы вернуться в мир моей потерянной любви. И предпочитал лежать мертвым возле нее, чем жить на Земле, на расстоянии этих ужасных миллионов миль.

Старый рудник, который я нашел нетронутым, доставил мне сказочное богатство. Но к чему было оно мне?

В этот вечер, когда я сижу в моем маленьком кабинете с окнами на Гудзон, исполнилось ровно двадцать лет с тех пор, как я впервые открыл глаза на Марсе.

Я вижу сквозь маленькое окно у моего стола, как Марс сияет на небе, но сегодня он как будто опять зовет меня, как еще никогда не звал со времени той мертвой ночи, и мне кажется, что я вижу сквозь неизмеримое пространство прекрасную черноволосую женщину в саду дворца, а рядом с ней маленького мальчика. Он обнял ее своими ручонками, она показывает ему на небе Планету Земля, а у их ног лежит огромное, страшное чудовище с золотым сердцем.

Я верю, что они ждут меня, и что-то подсказывает мне, что я скоро опять увижу их.

Боги Марса

К читателю

Двенадцать лет прошло с тех пор, как я положил тело своего дяди, капитана Джона Картера из Виргинии, в великолепный мавзолей на старом кладбище в Ричмонде.

Часто размышлял я над странными инструкциями, которые он оставил мне в завещании. В особенности удивляли меня два пункта: тело, согласно его воле, было уложено в открытый гроб, и сложный механизм болтов на двери склепа мог быть открыт только изнутри.

Двенадцать лет прошло с того дня, когда я прочел рукопись этого удивительного человека – человека, который не помнил детства, и возраст которого нельзя было определить даже приблизительно. Он выглядел совсем молодым, а знал ребенком прадеда моего деда. Он провел десять лет на планете Марс, сражался за и против зеленых и красных людей Барсума, завоевал прекрасную Дею Торис, принцессу Гелиума, и в продолжение почти десяти лет был ее мужем и членом семьи Тардос Морса, джеддака Гелиума.

Двенадцать лет прошло с тех пор, как его безжизненное тело было найдено перед коттеджем на скалистом берегу Гудзона. Я часто спрашивал себя в эти годы, действительно ли умер Джон Картер, или же он снова бродит по высохшему морскому дну умирающей планеты. Я спрашивал себя, что он нашел на Барсуме, если вернулся туда, открылись ли вовремя в тот давно прошедший день, когда он безжалостно был брошен обратно на Землю, двери огромной атмосферной фабрики и спаслись ли бесчисленные миллионы существ, умиравших от недостатка воздуха? Я спрашивал себя, нашел ли он свою черноволосую принцессу и своего сына, которые, как он мечтал, ожидали его возвращения в дворцовом саду Тардоса Морса? Или же он убедился, что помощь его в тот день опоздала, и его встретил мертвый мир? Или же он действительно умер и никогда не вернется ни на свою родную Землю, ни на свой любимый Марс?

Я был погружен в эти бесплодные размышления в один из душных августовских вечеров, когда старый Бен, наш привратник, подал мне телеграмму. Я вскрыл и прочел ее.

«Приезжай завтра Ричмонд отель Ролей.

Джон Картер».

На следующее утро с первым поездом я отправился в Ричмонд и уже через два часа входил в комнату, занимаемую Джоном Картером.

Он поднялся, чтобы приветствовать меня, и знакомая ясная улыбка озарила его лицо. На вид он нисколько не постарел и казался все тем же стройным и крепким тридцатилетним мужчиной. Его серые глаза блестели, лицо выражало ту же железную волю и решимость, что и тридцать пять лет тому назад.

– Ну, дорогой племянник, – приветствовал он меня, – тебе не кажется, что перед тобой дух или у тебя галлюцинация?

– Знаю одно, – ответил я, – что чувствую себя великолепно. Но скажите, вы опять были на Марсе? А Дея Торис? Нашли ли вы ее здоровой, и ждала ли она вас?

– Да, я снова был на Барсуме и… Но это длинная история, слишком длинная, чтобы успеть рассказать ее в то короткое время, которым я располагаю до того, как должен буду вернуться обратно. Я проник в очень важную тайну, и могу, по своему желанию, пересекать безграничные пространства между планетами. Но сердцем я всегда на Барсуме. Я люблю по-прежнему свою марсианскую красавицу и вряд ли когда-либо покину умирающую планету.

Моя привязанность к тебе побудила меня прибыть сюда на короткое время, чтобы повидать тебя еще раз перед тем, как ты навсегда уйдешь в тот другой мир, которого я никогда не узнаю и в тайну которого я не в состоянии проникнуть, хотя и умирал трижды и сегодня умру опять.

Даже мудрые старцы на Барсуме, жрецы древнего культа, живущие в таинственной крепости на вершине горы Оц, которым в течение бесчисленных веков приписывалось обладание тайной жизни и смерти, даже они оказались так же несведущи, как мы. Я доказал это, хотя чуть не лишился при этом жизни. Но ты все прочтешь в записках, которые я составил в течение последних трех месяцев, проведенных на Земле.

Он погладил рукой туго набитый портфель, который лежал возле него на столе.

– Я знаю, что это интересует тебя, и ты веришь мне. Я знаю, что мир тоже заинтересуется этим, хотя и не поверит этому еще много лет, нет, много веков, так как не сможет понять. Люди Земли еще не продвинулись в своих познаниях настолько, чтобы понять вещи, которые написаны в моих записках.

Ты можешь издать из этих записок то, что захочешь, что, по твоему мнению, не повредит людям. Не печалься, если они тебя высмеют.

В ту же ночь он отправился со мной на кладбище. У дверей склепа он остановился и сердечно пожал мне руку.

– Прощай, мой дорогой, – сказал он. – Я, вероятно, никогда не увижу тебя, потому что вряд ли захочу покинуть свою жену, а на Барсуме часто живут более тысячи лет.

С тех пор я никогда больше не видел Джона Картера, моего дядю.

Передо мной лежит его история возвращения на Марс, которую я выбрал из огромной массы записок, переданных мне в отеле Ричмонда.

Я многое издал, многое не посмел напечатать, но вы найдете здесь историю его повторных поисков Деи Торис – дочери тысячи джеддаков – и его приключений, еще более удивительных, чем те, которые были описаны в его первой рукописи, изданной мною много лет тому назад.

Эдгар Берроуз.

1. Растительные люди

Стоя перед своим коттеджем на скалистом берегу струящегося подо мной серого и молчаливого Гудзона, в ту холодную светлую ночь начала марта 1886 года, я вдруг был охвачен странным и знакомым ощущением. Мне казалось, что красная звезда Марс тянет меня к себе, что я связан с нею какими-то невидимыми, но крепкими нитями.

С той далекой мартовской ночи в 1886 году, когда я стоял у аризонской пещеры, в которой лежало мое неподвижное тело, я ни разу не испытал на себе притягательной силы планеты.

Я стоял, простирая руки к большой красной звезде, моля о появлении той необыкновенной силы, которая дважды проносила меня через неизмеримые пространства. Я молил так же, как молил уже тысячи раз в течение этих долгих десяти лет, когда ждал и надеялся.

Внезапно я почувствовал дурноту, голова закружилась, ноги задрожали, и я упал во весь рост на самом краю высокой отвесной скалы.

Немедленно мой мозг прояснился, и в памяти живо встали ощущения таинственной пещеры в Аризоне; снова, как и в ту давно прошедшую ночь, мускулы отказались повиноваться моей воле, и снова здесь, на берегу мирного Гудзона, слышал я таинственные стоны и странный шелест, испугавший меня в пещере; я сделал нечеловеческое усилие, чтобы стряхнуть бесчувствие, сковавшее меня. Снова, как и тогда, послышался резкий треск, как бы соскочившей пружины, и снова я стоял голый и свободный рядом с безжизненным телом, в котором еще так недавно билась горячая кровь Джона Картера.

Едва кинув взгляд на него, я обратил взор на Марс, простер руки к его зловещим лучам и трепетно ждал повторения чуда. И сразу же, подхваченный каким-то вихрем, я был унесен в безграничное пространство. Снова, как двадцать лет тому назад, я ощутил невообразимый холод и полнейший мрак и очнулся уже в другом мире. Я увидел себя лежащим под горячими лучами солнца, едва пробивавшимися через ветви густого леса.

Пейзаж, представший перед моими глазами, был совсем не похож на марсианский, и сердце заныло от внезапно охватившего меня страха, что жестокая судьба закинула меня на какую-то чужую планету.

А почему бы и нет? Разве я знал путь среди однообразной пустыни межпланетного пространства? Разве я не мог быть отнесен на какую-нибудь далекую звезду другой солнечной системы?

Я лежал на скошенной лужайке, покрытой красной травообразной растительностью. Вокруг меня возвышались необыкновенные прекрасные деревья с огромными роскошными цветами. На ветках качались блестящие и молчаливые птицы. Я называю их птицами, потому что у них были крылья, но ни один человеческий глаз не видел подобных существ.

Растительность напоминала мне ту, которая покрывает луга красных марсиан на больших водных путях, но деревья и птицы не были похожи на те, что я когда-либо видел на Марсе, а сквозь дальние деревья мне открывался самый немарсианский вид – я видел море, голубые воды которого блестели в лучах солнца.

Однако, приподнявшись, я снова испытал то же смешное чувство, как и при моей первой попытке ходьбы по Марсу. Меньшая сила притяжения и разреженная атмосфера оказывали так мало сопротивления моим земным мускулам, что я при своей попытке подняться был подброшен вверх на несколько футов, а затем упал лицом вниз на блестящую мягкую траву этого странного мира.

Эта неудачная попытка меня несколько успокоила. Я мог, все же, находиться в какой-то неизвестной мне части Марса. Это было очень возможно, потому что в течение моего десятилетнего пребывания на Барсуме я исследовал сравнительно малую часть его огромной поверхности.

Я встал, посмеявшись над своей забывчивостью, и вскоре сумел снова приспособить свои мускулы к измененным условиям.

Медленно ступая по пологому склону к морю, я не мог не заметить, что роща, окружавшая меня, производила впечатление парка. Трава была коротко подстрижена, и лужайка имела вид ровного ковра, как лужайки в Англии; за деревьями, по-видимому, тоже был тщательный уход. Они все были подрезаны и имели одинаковую высоту.

Все эти признаки тщательного и систематического культивирования убеждали меня, что в это мое второе пришествие на Марс мне повезло, и что я попал во владения культурных людей, у которых найду защиту и то обращение, на которое я имел право рассчитывать в качестве члена семьи Тардоса Морса.

Чем дальше я продвигался к морю, тем больше восхищался деревьями. Их огромные стволы, достигавшие иногда ста футов в диаметре, свидетельствовали об их необыкновенной высоте. Я мог только догадываться о ней, потому что мой глаз не проникал сквозь густую листву выше, чем на восемьдесят-сто футов.

Стволы, ветви и сучья казались отполированными, как лучшие новейшие рояли. Некоторые стволы были черными, как черное дерево, другие блестели в полусвете леса как самый тонкий фарфор, некоторые были голубого, желтого, ярко-красного и малинового цвета.

Так же, как стволы, была разнообразна и ярка листва, а цветы, висящие густыми гроздьями, были так прекрасны, что описать их на земном языке невозможно; для этого нужно было бы прибегнуть к языку богов.

Подойдя к опушке леса, я увидел между лесом и морем большой луг. Я уже собирался выйти из тени деревьев, как мой взгляд упал на нечто, что сразу рассеяло все мои идиллические и поэтические размышления о красоте этого необычайного пейзажа.

Налево от меня, насколько охватывал глаз, расстилалось море; впереди смутные очертания указывали на далекий берег. Направо могучая река, спокойная и величественная, текла между красными берегами и вливалась в море.

На небольшом расстоянии вверх по реке возвышались большие отвесные скалы, из основания которых, казалось, вытекала река.

Но не эти величественные картины природы отвлекли мое внимание от красот леса. Это был вид десятка фигур, медленно двигавшихся по лугу вблизи берега реки.

Это были странные, смешные фигуры, подобных которым я никогда не видывал на Марсе; однако издали они имели некоторое подобие людей. Они казались от десяти до двенадцати футов ростом, когда держались прямо, туловище и нижние конечности были так же пропорциональны, как у людей на Земле.

Однако их руки были очень коротки и, насколько я мог разглядеть, они были устроены наподобие хобота слона; они извивались, как змеи, как будто лишенные костей. Если в них и были кости, то, вероятно, вроде позвоночного столба.

Я следил за ними из-за ствола огромного дерева и видел, как одно из этих существ медленно двигалось в моем направлении. Оно, как и все остальные, было занято тем, что шарило руками по поверхности лужайки, для какой цели – этого я не мог определить.

Когда оно подошло поближе, я смог его рассмотреть хорошенько и, хотя мне впоследствии пришлось ближе познакомиться с этой породой, я вполне был бы удовлетворен этим единственным беглым осмотром. Самый быстроходный аэроплан гелиумского флота не мог бы унести меня с достаточной быстротой от этого существа.

Его безволосое тело было странного зелено-синего цвета, за исключением широкой белой полосы, которая окружала единственный выступавший глаз – глаз, в котором все: зрачок, радужная оболочка, белок, было одинаково мертвенно бело.

Носом служило воспаленное круглое отверстие в центре совершенно гладкого лица: отверстие это более всего напоминало свежую рану от пули. Книзу лицо было ровное до самого подбородка, и я нигде не видел признаков рта.

Голову, за исключением лица, покрывала густая масса спутанных черных волос, длиною в восемь-десять дюймов. Каждый волос был с крупного дождевого червя, и когда существо двигало мускулами головы, эти страшные волосы извивались и ползали по лицу, как будто каждый из них был наделен самостоятельной жизнью.

Туловище и ноги были симметричны, как у человека; ступни по форме тоже напоминали человеческие, но чудовищных размеров. От пальцев до пятки они были трех футов длиной, очень плоские и широкие.

Когда это странное существо подошло совсем близко ко мне, я догадался, что означали странные движения его рук. Это был особый метод питания: существо посредством своих бритвообразных когтей скашивало нежную траву и всасывало ее в свое рукообразное горло двумя ртами, находящимися на ладони каждой руки.

К описанному мною я должен добавить, что животное было наделено огромным хвостом в шесть футов длиной. Хвост был совсем круглый у основания, но к концу суживался и образовывал как бы плоское лезвие, опускающееся под прямым углом.

Но самой удивительной особенностью этого чудовища были два маленьких точных воспроизведения его, которые болтались с каждой его стороны, подвешенные к подмышкам взрослого животного посредством небольшого стебля. Я не знал, были ли это детеныши, или просто часть сложного организма животного.

Пока я рассматривал это необыкновенное чудище, остальное стадо приблизилось ко мне. Теперь я увидел, что не все животные были снабжены маленькими болтающимися существами. Кроме того, я заметил, что размер и степень развития этих детенышей были различными – начиная с маленьких, как бы нераскрывшихся почек, и кончая совсем развитыми существами длиной в десять-двенадцать дюймов.

В стаде находилось много подростков, немногим больше тех, которые были еще прикреплены к родителям, и, наконец, огромные взрослые.

Как ни страшно они выглядели, я не знал, бояться мне их или нет. Мне казалось, что они не имеют орудия нападения. Я уже вышел было из моего убежища, чтобы посмотреть, какое впечатление произведет на них вид человека, но меня удержал, к счастью, пронзительный вопль, который раздался в скалах по правую сторону от меня.

Я был голый и безоружный, и если бы привел в исполнение свое намерение и показался лютым чудовищам, меня ожидал бы быстрый и страшный конец. Но в момент крика все стадо повернулось в сторону, откуда исходил звук; в то же мгновение каждый змееподобный волос на головах чудовищ встал перпендикулярно, как бы прислушиваясь к крику. В действительности это так и оказалось: странные волосы на головах растительных людей Барсума – тысячи ушей этих уродливых существ, последних представителей расы, вышедшей из первоначального древа жизни.

Немедленно все глаза повернулись к огромному животному, которое, очевидно, было вожаком. Странный мурлыкающий звук раздался изо рта в его ладони, и в эту же минуту он быстро направился к скалам. За ним последовало все стадо.

Быстрота их была поистине поразительна: они передвигались огромными прыжками в двадцать-тридцать футов, на манер кенгуру.

Они быстро удалялись от меня, но мне пришло в голову следовать за ними, а потому, отбросив всякую осторожность, я выскочил на поляну и поспешил за ними следом, совершая еще более удивительные прыжки, чем они. Мускулы сильного земного человека могут производить прямо чудеса при меньшем притяжении и слабом давлении воздуха Марса.

Они скакали к тому месту, где находились скалы, и где, казалось, находился исток реки. Приблизившись, я увидел, что луг был усеян огромными глыбами, которые, очевидно, представляли собой обломки высоких скал, разрушенных временем.

Мне пришлось подойти совсем близко, прежде чем я понял, что вызвало тревогу стада. Вскарабкавшись на большую глыбу, я увидел стадо растительных людей, окруживших маленькую группу, которая состояла из шести зеленых людей Барсума.

Теперь уже я не сомневался, что нахожусь на Марсе, потому что видел перед собой членов диких племен, которые населяют высохшее дно морей и мертвые города умирающей планеты.

Я видел огромных мужчин, возвышающихся во весь свой величественный рост, видел блестящие клыки, которые выдавались из нижних челюстей и доходили почти до самой середины их лба, расположенные по бокам выступающие глаза, которые могут смотреть вперед и назад не поворачивая головы; я видел странные рожкообразные уши, расположенные на макушке головы и добавочную пару рук, находившуюся между плечами и бедрами.

Даже без их блестящей зеленой кожи и металлических украшений, указывающих, к какому племени они принадлежат, не задумываясь я признал бы в них зеленых марсиан. Где в другом месте вселенной могли бы найтись подобные им?

В группе было двое мужчин и три женщины. Их украшения указывали, что они – члены разных племен. Это обстоятельство несказанно меня поразило: многочисленные племена зеленых людей Барсума находятся вечно в жестокой войне между собой, и я никогда не видел зеленых марсиан различных племен иначе, как в смертном бою, за исключением того единственного случая, когда великому Тарс Таркасу удалось собрать сто пятьдесят тысяч зеленых воинов и выступить с ними против обреченного на гибель города Зоданги для освобождения из когтей Тзэн Козиса Деи Торис, дочери тысячи джеддаков.

Но теперь они стояли спиной к спине с широко раскрытыми от удивления глазами и смотрели на явно враждебные действия общего врага.

Мужчины и женщины были вооружены длинными мечами и кинжалами, но огнестрельного оружия не было видно, иначе расправа с ужасными растительными людьми Барсума была бы коротка.

Вожак растительных людей первым набросился на маленькую группу, и способ его атаки оказался очень действенным. В военной науке зеленых воинов не было способа защиты от такого нападения, и мне вскоре стало ясно, что зеленые марсиане не были знакомы ни с этой особенной манерой атаки, ни с чудовищами, которые напали на них.

Растительный человек прыгнул на расстоянии двенадцати футов от группы, а затем одним прыжком поднялся, как бы желая перелететь через их головы. Он высоко поднял свой могучий хвост и, проносясь над головами, нанес такой сильный удар по черепу зеленого воина, что раздавил его, как яичную скорлупу.

Остальное стадо стало с ужасающей скоростью кружиться вокруг своих жертв. Их необычайные прыжки и пронзительное мурлыканье были рассчитаны на то, чтобы терроризировать несчастную добычу. Это удалось им вполне, и когда двое из них прыгнули одновременно с двух сторон, они не встретили никакого сопротивления; еще два зеленых марсианина погибли под ударами ужасных хвостов.

Теперь оставались только один воин и две женщины. Казалось делом нескольких секунд, чтобы и эти тоже лежали мертвыми на красном лугу.

Но воин оказался уже научен опытом последних минут, а поэтому, когда еще двое растительных людей сделали прыжок, он поднял свой могучий меч и рассек туловище одного из чудовищ от подбородка до паха.

Другое чудовище, однако, нанесло такой удар, что уложило обеих женщин, свалившихся замертво на землю.

Видя, что последние его товарищи пали, и заметив, что неприятель собирается всем стадом наброситься на него, зеленый воин храбро кинулся им навстречу. Он бешено размахивал мечом особым приемом, как это часто делают люди его племени в своих жестоких и почти постоянных боях.

Нанося удары направо и налево, он проложил себе дорогу среди наступающих растительных людей, а затем с бешеной скоростью помчался к лесу, под защитой которого он, очевидно, надеялся укрыться.

Он повернул к той части леса, которая примыкала к скалам, и бежал, преследуемый всем стадом, все дальше и дальше от той глыбы, на которой я лежал.

Следя за доблестным боем зеленого воина против огромных чудовищ, мое сердце преисполнилось к нему восхищением и, по моей привычке действовать по первому побуждению, а не по зрелому рассуждению, я немедленно спрыгнул с глыбы и быстро направился к месту, где лежали тела убитых марсиан. Я уже составил себе план действий.

Несколькими огромными прыжками я достиг места боя и через минуту уже мчался за страшными чудовищами, которые быстро настигали убегавшего воина. В руке моей был могучий меч, в сердце кипела кровь старого вояки, красный туман застилал глаза, и я чувствовал, что на моих губах заиграла улыбка, которая всегда появлялась в предчувствии радости боя.

Зеленый воин не успел пробежать и половины расстояния до леса, как был настигнут врагами. Он стал спиной к глыбе, в то время как стадо, приостановившись, шипело и визжало вокруг него.

Своим единственным глазом, расположенным посредине головы, своими червеобразными волосами, они все разом обратились к жертве, и поэтому не заметили моего бесшумного приближения. Таким образом, я мог напасть на них сзади и уложить четверых из них раньше, чем они узнали о моем присутствии.

Мое стремительное нападение заставило их на минуту отступить, но этим мгновением успел воспользоваться зеленый воин. Он подскочил ко мне и начал наносить страшные удары направо и налево. Он описывал мечом большие петли, наподобие восьмерки, и останавливался только тогда, когда вокруг него не оставалось ни одного живого врага. Острие его огромного меча проходило сквозь мясо, кости и металл, как будто сквозь воздух.

В то время как мы были заняты этой резней, далеко над нами раздался пронзительный зловещий крик, который я уже слышал и который вызвал атаку стада на зеленых воинов. Снова и снова звучал этот крик, но мы были так поглощены борьбой с лютыми и сильными чудовищами, что не имели даже возможности посмотреть, кто виновник этих ужасных звуков.

В бешеной злобе хлестали вокруг нас огромные хвосты, бритвообразные когти резали наше тело, и зеленая, липкая жидкость, похожая на ту, что выходит из раздавленной гусеницы, покрывала нас с головы до ног. Эта клейкая масса течет в венах растительных людей вместо крови.

Вдруг я почувствовал тяжесть одного из чудовищ на своей спине; его острые когти вонзились в мое тело, и я испытал ужасное ощущение прикосновения влажных губ, высасывающих кровь из моих ран.

Спереди на меня нападало свирепое чудовище, а двое других размахивали с обеих сторон своими хвостами.

Зеленый воин тоже был окружен врагами, и я чувствовал, что неравная борьба не может долго продолжаться. Но в это время воин заметил мое безвыходное положение и, быстро оторвавшись от окружающих его врагов, ударом своего меча освободил меня от врага за моей спиной, с остальными я уже справился без затруднения.

Теперь мы встали с ним почти спина к спине, прислонившись к большой глыбе. Таким образом чудовища были лишены возможности перепрыгивать через нас и наносить свои смертельные удары. Позиция была настолько удачна, что наши силы оказались равны, и мы легко справлялись с остатками наших врагов. Вдруг внимание наше было привлечено пронзительным воплем над нашими головами.

На этот раз я взглянул вверх, и высоко над нами на маленьком выступе скалы я увидел фигуру человека, издающего сигнал. Одной рукой он махал по направлению к устью реки, как бы подавая знак кому-то, а другой указывал на нас.

Одного взгляда в том направлении, куда он смотрел, было достаточно, чтобы понять значение его жестов и чтобы наполнить меня грозным предчувствием неминуемой беды. Со всех сторон на луг стекались сотни дико скачущих чудовищ, с которыми мы только что имели дело, а вместе с ними какие-то новые звери бежали то прямо, то припадали на четвереньки.

– Нас ждет смерть! – сказал я своему товарищу. – Посмотри!

Он кинул быстрый взгляд в том направлении, которое я указывал, и ответил:

– По крайней мере, мы сможем умереть сражаясь, как должно великим воинам, Джон Картер!

Мы только что прикончили нашего последнего противника, и я обернулся, ошеломленный при звуке моего имени. Перед моими глазами был величайший из зеленых людей Барсума, искусный государственный деятель и могучий военачальник, мой добрый друг Тарс Таркас, джеддак тарков!

2. Битва в лесу

Тарс Таркас и я, окруженные трупами наших странных противников, не имели времени обменяться объяснениями, потому что со всех сторон долины на нас устремлялись широким потоком страшилища, привлеченные зловещим призывным криком фигуры, стоявшей над нами.

– Идем! – закричал Тарс Таркас. – Мы должны добраться до скал. Мы должны найти пещеру или узкий выступ, где двое смогут обороняться от этой орды. Это наша единственная надежда хотя бы на временное спасение.

Чудовища быстро настигали нас, и мы помчались вместе по красной лужайке, причем я старался соразмерять свой бег с моим более медленным товарищем. Нам нужно было покрыть около ста саженей, а затем подыскать подходящее убежище.

Тарс Таркас предложил мне бежать вперед и, если возможно, найти безопасное место. Мысль была хороша, так как таким образом мы могли выиграть несколько драгоценных минут. Поэтому, пустив в ход всю силу своих земных мускулов, я в несколько огромных прыжков достиг скал.

Скалы вздымались перпендикулярно из ровного луга. Не было никакого скопления упавших обломков, которые обычно образуют как бы подъем к скалам. Рассеянные по лугу глыбы, упавшие сверху и наполовину зарытые в дерн, были единственными указателями того, что когда-то здесь происходило смещение этих огромных массивов.

Мой беглый осмотр передней стороны скалы наполнил мое сердце недобрым предчувствием. Нигде на всем протяжении стены, кроме того места, где стоял зловещий глашатай, все еще издававший свой пронзительный крик, не было видно ни одного выступа!

Направо от меня нижняя часть скалы терялась в густой листве леса, который подходил к самому подножию утеса. Огромные деревья поднимались на тысячи футов, и их роскошная листва казалась угрюмей и неприступней каменной стены.

Налево каменная гряда тянулась, ничем не прерываемая, и терялась в очертаниях высоких горных цепей, которые со всех сторон окаймляли долину.

Приблизительно в тысяче футов от меня вытекала река, как казалось, прямо из-под скалы и, так как в этой стороне не было ни малейшего шанса на успех, то я снова обратил свое внимание на лес.

Скалы возвышались надо мной на добрых пять тысяч футов. Солнечный свет не падал на них, и они казались темно-желтыми. Повсюду виднелись полосы и пятна красного и зеленого цвета и пласты белого кварца.

Они были очень красивы, но боюсь, что в первый свой осмотр я не особенно оценил их прелесть.

Я смотрел на них только как на средство к спасению и, быстро пробегая взглядом по их обширной плоскости в поисках какой-нибудь трещины, я начал их ненавидеть так, как узник ненавидит каменные стены своего каземата.

Тарс Таркас быстро приближался ко мне, и еще быстрее следовала за ним по пятам ужасная орда.

– «Лес или смерть!» – думал я и только собирался жестом пригласить Тарс Таркаса следовать за мной, как солнце вышло из-за скалы и осветило их темную поверхность. Вся она зажглась миллионами золотых, пламенно-красных, мягко-зеленых и белых искр: более роскошного и поразительного зрелища не приходилось видеть человеческому глазу.

Как показало последующее исследование, передняя сторона всей скалистой стены была так испещрена жилами и залежами массивного золота, что казалась сплошной золотой стеной, которая прерывалась только гнездами рубинов, изумрудов и глыбами алмазов. Можно было себе представить, какие неисчислимые богатства лежали глубоко зарытые за этой великолепной поверхностью!

Но что особенно заинтересовало меня в ту минуту, когда солнечные лучи осветили скалу, было несколько черных пятен, которые отчетливо выступили теперь на сверкающей стене. Они виднелись около верхушек деревьев и, очевидно, продолжались вниз, но были скрыты ветвями.

Это были пещеры, прорезавшие сплошную стену. Они могли бы быть дорогой к спасению или послужить временным убежищем, если только нам удалось бы достигнуть их.

К ним был только один путь: через высокие деревья справа от нас. Я не сомневался, что смогу вскарабкаться на них, но задача эта могла оказаться непосильной для Тарс Таркаса при его большом туловище и огромном весе. Марсиане вообще не умеют лазать – да и не имеют для этого повода. На всей поверхности древней планеты я не видел горы, которая возвышалась бы больше, чем на четыре тысячи футов над высохшим дном умершего моря; при этом склоны бывают обычно отлоги, а если встречаются крутые подъемы, то марсиане предпочитают огибать возвышенности, а не перелезать через них.

Однако другого выхода не было. Нужно было вскарабкаться на деревья, прилегающие к стене, и попытаться достигнуть пещер.

Тарс сразу понял и возможность спасения, и сложность плана, и мы быстро двинулись по направлению к деревьям.

Наши неумолимые преследователи были теперь совсем близко. Казалось полной невозможностью для джеддака тарков достигнуть леса раньше их. Впрочем, нельзя сказать, чтобы Тарс Таркас делал особые усилия для ускорения своего бега: зеленые люди Барсума не особенно любят «бегство». До этого я даже ни разу не видел зеленого воина, убегающего от смерти, в какой бы форме она ему не угрожала. Но я знал, что Тарс Таркас был храбрейшим среди храбрых: это он доказал тысячу раз в бесчисленных боях против людей и зверей. И я понял, что какая-то другая причина, а не страх смерти, побуждала его искать спасения в бегстве. Точно также и он знал, что сила, большая, чем гордость или честь, заставляет меня бежать от лютых врагов. В моем случае это была любовь – любовь к прекрасной Дее Торис. Но я не мог себе представить причины внезапной привязанности к жизни свирепого тарка: они так часто предпочитают смерть жизни – эти странные, жестокие несчастные люди, не знающие любви.

Наконец мы достигли леса. Как раз позади нас прыгал самый проворный из наших преследователей – гигантский растительный человек, простиравший вперед свои лапы, чтобы присосаться к нам.

Он на сорок саженей перегнал своих ближайших товарищей. Я крикнул Тарс Таркасу, чтобы он взбирался на дерево, пока я справлюсь с преследователем. Этим я хотел дать менее проворному тарку возможность добраться до высоких ветвей, пока вся орда не набросилась на нас и не перерезала путь к спасению.

Но я ошибся в своих расчетах, не приняв во внимание хитрость моего противника и быстроту, с которой его товарищи приближались к нам.

Когда я поднял меч, чтобы нанести чудовищу смертельный удар, оно внезапно остановилось, и мой меч прорезал пустой воздух. В ту же минуту зверь бросился вперед и взмахнул своим огромным хвостом по воздуху с такой силой, что я упал на землю. Сразу же зверь был на мне, но не успел он присосаться своими отвратительными ртами к моей груди, как я крепко схватил извивающиеся щупальца в каждую руку.

Он был силен, но мои земные ловкость и сила давали мне превосходство над ним. Я думаю, что одержал бы победу, если бы мы смогли без помехи продолжить борьбу. Мы боролись под деревом, на которое с трудом карабкался Тарс Таркас. Бросив случайно взгляд через плечо моего противника, я увидел огромную свору преследователей совсем близко от нас.

Теперь, наконец, я смог рассмотреть тех других чудовищ, которые бежали с растительными людьми на зловещий призыв человека, стоящего на скале. Это были самые страшные обитатели Марса – огромные белые обезьяны Барсума!

Мои прежние приключения на Марсе познакомили меня с ними, и я могу сказать, что из всех свирепых, зловещих и необыкновенных обитателей этого странного мира, белые обезьяны одни вызывали во мне чувство, близкое к страху. Я думаю, что причина этого чувства кроется в удивительном сходстве их с нашими земными людьми, что при их огромном росте производит жуткое впечатление.

Они достигают пятнадцати футов и ходят, держась прямо на задних ногах. Подобно зеленым марсианам, у них имеется пара дополнительных рук между верхними и нижними конечностями. Глаза их расположены близко друг к другу, но не выдаются, как у зеленых людей. Уши расположены высоко, но не на макушке, а по бокам головы. Морда и зубы такие же, как у наших африканских горилл. На их голове растет огромный клок щетинистых волос.

Я увидел этих страшных врагов, взглянув через плечо моего противника, а через мгновение был окружен рычащими, визжащими, мурлыкающими и щелкающими страшилищами. Я боролся с нечеловеческими усилиями, чтобы освободиться от тяжести навалившихся на меня тел. Десятка два сильных клыков и острых когтей вонзились в мое тело. Наконец мне удалось встать на ноги. Тогда, держа меч прямо перед собой, я нанес такое опустошение в рядах противника, что на минуту очутился свободным.

Все, что я здесь описал, случилось в несколько секунд, но Тарс Таркас успел заметить мое опасное положение и спрыгнул с ветвей дерева, на которые он взобрался с таким невообразимым трудом. И в то мгновение, когда я отбросил от себя последнего врага из передового отряда, Тарс Таркас стал возле меня, и мы снова начали сражаться бок о бок, как делали это сотни раз.

Снова и снова прыгали на нас разъяренные обезьяны, и каждый раз мы отбивали их своими мечами. Большие хвосты растительных людей с ужасающей силой ударяли вокруг нас; они прыгали над нашими головами с проворством борзых собак. Но каждое нападение встречало блестящее лезвие мечей, находившихся в руках бойцов, которых считали на Марсе самыми искусными: имена Тарс Таркаса и Джона Картера произносились воинами Барсума с особым уважением.

Но даже два лучших меча не могут справиться с целой ордой диких животных, не знающих страха и поражения. Шаг за шагом мы отступали. Наконец мы прислонились к гигантскому дереву, избранному нами для подъема, но так как бешеные атаки все продолжались, то нам пришлось отступить, обходя вокруг исполинского ствола.

Тарс Таркас шел впереди, и, когда мы уже обошли половину ствола, я услышал его радостный возглас:

– Убежище, Джон Картер! Для одного, по крайней мере! – крикнул он.

У основания дерева зияло отверстие фута в три в диаметре.

– Лезь скорее, Тарс Таркас! – вскричал я. Но он отказался, уверяя, что туловище его не пролезет в отверстие, тогда как я свободно проскользну.

– Мы оба умрем, если останемся здесь, Джон Картер, а перед нами шанс к спасению для одного из нас. Воспользуйся им, и, если останешься жив, отомсти за меня! Мне бесполезно даже и пробовать протиснуться в такое узкое отверстие, в то время как на нас наседает эта орда дьяволов.

– Тогда мы умрем вместе, Тарс Таркас, – ответил я, – потому что я первым не войду. Я буду защищать отверстие, пока ты влезешь, а успею – проскользну за тобой.

Он, наконец, согласился, поскольку это действительно было единственной возможностью для спасения двоих. Число наших противников все увеличивалось. Они продолжали стекаться к нам со всех сторон широкой долины.

– Ты всегда думал о своей жизни в последнюю очередь, Джон Картер! – молвил мой друг, – и всегда распоряжался жизнями и действиями других, даже величайшего из джеддаков!

На его жестоком холодном лице скользнула безобразная улыбка, когда он, величайший из джеддаков повернулся, чтобы повиноваться приказанию существа другого мира – человека, чей рост был наполовину меньше.

– Если ты погибнешь, Джон Картер, – сказал он, – знай, что жестокий и бессердечный тарк, которому ты открыл, что такое дружба, выйдет и умрет рядом с тобой!

– Как хочешь, мой друг, – ответил я, – но теперь живее, головой вперед, пока я буду прикрывать тебя.

Он все еще колебался… Никогда за всю свою долгую жизнь беспрестанной борьбы не поворачивался он спиной к неприятелю!

– Спеши, Тарс Таркас, – торопил я его, – или мы оба бесполезно погибнем. Я один не смогу надолго их удержать.

Когда он опустился на землю, чтобы протиснуться в дупло дерева, вся воющая шайка дьяволов набросилась на меня. Мой сверкающий клинок летал, окрашиваясь то зеленым соком растительных людей, то ярко-красной кровью больших обезьян.

Я сражался так, как еще никогда не сражался. Мои противники были так страшны и бесчисленны, что я не понимаю и теперь, как могли человеческие мускулы выдержать их бешеный натиск и страшную тяжесть огромных тел.

Увидев, что мы можем ускользнуть, орда удвоила свои усилия, чтобы одолеть меня. Вокруг громоздились горы мертвых и умирающих врагов, но свежие силы все притекали, и, наконец, чудовищам удалось свалить меня. Второй раз за этот день враги оказались на мне, и снова я почувствовал на своем теле ужасные присасывающиеся губы.

Но едва я упал, как сильные руки схватили меня за ноги и потащили мое тело в дупло. Огромный растительный человек прочно присосался к моей груди, и все усилия Тарс Таркаса оттащить меня от него были напрасны. Наконец, мне удалось просунуть под него острие меча и нанести ему смертельный удар.

Израненный и окровавленный, тяжело дышал я на земле внутри дерева, в то время как Тарс Таркас защищал отверстие от разъяренной толпы, осаждавшей нас.

Около часа продолжали они выть вокруг дерева. После нескольких неудачных попыток достать нас они решили, очевидно, испугать нас шумом и гамом. Раздались визги, крики, страшное рычание белых обезьян и жуткое мурлыканье растительных людей. Наконец, все ушли, оставив десятка два животных, которые, очевидно, должны были помешать нашему бегству. Вероятно, нам предстояла осада, единственным исходом которой могла быть голодная смерть. Если бы нам даже после наступления темноты удалось выскользнуть из дупла – куда могли мы направиться в этой незнакомой и враждебной долине?

Когда атаки наших врагов прекратились, и глаза наши свыклись с полумраком, я решил исследовать внутренность нашего убежища.

Дерево было пустое на протяжении пятидесяти футов, и по гладкому твердому полу я убедился, что оно часто и до нас служило убежищем. Подняв глаза кверху, я с изумлением заметил высоко над собой слабый проблеск света!

Наверху было отверстие! Если бы мы только могли до него добраться! Мы укрылись бы тогда в одной из пещер в скале. Мои глаза теперь совсем привыкли к сумраку и, продолжая свои исследования, я наткнулся на грубо сколоченную лестницу, находившуюся в заднем углу помещения.

Быстро я вскарабкался по ней. Там, где она кончалась, начинался целый ряд перекладин. Они были проложены поперек ствола, который здесь становился уже и имел вид трубы. Перекладины эти находились на расстоянии трех футов друг от друга и образовывали удобную лестницу.

Спустившись на пол, я сообщил о своем открытии Тарс Таркасу. Он посоветовал мне подняться для исследования как можно выше, пока он будет стеречь вход от нападения.

Я поспешил наверх и нашел, что лестница из горизонтальных перекладин поднималась, насколько хватало глаз. Делалось все светлее и светлее.

Я поднялся на высоту полных ста футов и, наконец, достиг отверстия, пропускающего свет. Оно было такого же диаметра, как дыра у подножия дерева, и выходило на огромный толстый сук, гладкая отполированная поверхность которого доказывала, что им часто пользовались для ходьбы.

Я не отважился пройти по суку: меня могли заметить снизу и отрезать отступление.

Поэтому я снова спустился к Тарс Таркасу, и скоро мы оба начали подниматься по высокой лестнице. Тарс Таркас шел впереди, и, когда я достиг перекладин, я втащил за собой лестницу и передал ее моему товарищу. Он понес ее, и, пройдя около ста футов, укрепил между одной из перекладин и внутренней стеной ствола. Таким же образом я вынимал нижние перекладины по мере того, как проходил по ним, и отрезал путь к преследованию. Позже мы узнали, что эта предосторожность спасла нас от ужасной судьбы и помогла нам спастись.

Когда мы достигли верхнего отверстия, Тарс Таркас отошел в сторону и пропустил меня вперед. Благодаря моему меньшему весу и большей ловкости, я был лучше приспособлен для ходьбы по этому опасному качающемуся суку.

Сук, на котором я очутился, поднимался под небольшим углом по направлению к скале. Я пошел по нему, и увидел, что он заканчивается над узким выступом скалы, который вел в отверстие пещеры.

Когда я приблизился к более тонкому концу ветки, она нагнулась под моей тяжестью. Я осторожно начал раскачиваться на конце ветки, пока она не нагнулась до уровня выступа, на расстоянии двух футов от него.

В пятистах футах подо мной лежал ярко-красный ковер долины; надо мной возвышалась сверкающая стена неприступных утесов!

Пещера, которая была передо мной, была не та, которую я видел снизу – та лежала гораздо выше, может быть, на высоте тысячи футов. Но, насколько я мог судить, эта пещера годилась для наших целей так же, как и другая, а потому я вернулся к дереву за Тарс Таркасом.

Мы вместе начали осторожно пробираться по качающемуся суку, но когда мы двое достигли его конца, оказалось, что отверстие пещеры очутилось высоко над нами, и мы не могли достичь его.

Мы решили, что Тарс Таркас вернется назад, оставив мне свой самый длинный ремень. Когда ветка поднимется до уровня выступа, я должен буду войти в пещеру и втащить Тарс Таркаса на выступ.

План наш удался вполне, и вскоре мы стояли на краю узкого выступа, образующего как бы балкон, а перед нами расстилался великолепный вид на долину.

Насколько могло хватить глаз, роскошные леса и ярко-красные поля окаймляли спокойное море, а над всем, как чудовищная стража, возвышались искрящиеся скалы. На мгновение нам показалось, что среди качающихся вершин далеких деревьев возвышается позолоченный купол, блестевший на солнце. Но вскоре мы решили, что это галлюцинация, вызванная желанием найти признаки жилья культурных людей в этой прекрасной и грозной местности.

Под нами на берегу реки большие белые обезьяны пожирали останки павших товарищей Тарс Таркаса, в то время как огромное стадо растительных людей паслось на лугу, траву которого они подрезали лучше всякой косилки.

Зная, что нападение с дерева было теперь невероятным, мы решили исследовать пещеру. Мы имели основание предполагать, что она была продолжением той дороги, которую мы уже прошли. Одни боги знали, куда вел этот путь, но, очевидно, он должен был увести нас от долины ужасов.

Пройдя вперед, мы увидели туннель, пробитый в массивной скале. Он имел двадцать футов вышины и около пяти ширины. Потолок был сводчатый. У нас не было света, и мы ощупью начали пробираться вперед во мраке, который с каждым шагом сгущался. Тарс Таркас держался за одну стену, а я за другую, и кроме того мы держали друг друга за руку, чтобы не разойтись в боковые разветвления и не затеряться в каком-нибудь запутанном лабиринте переходов.

Как долго мы шли таким образом по туннелю, я не знаю, но мы вышли к стене, которая загородила нам путь. Она казалась скорее перегородкой, и была возведена не из скалистой массы, а из какого-то другого материала, который на ощупь казался твердым деревом.

Я молча принялся ощупывать в темноте поверхность стены, пока наконец не наткнулся на кнопку, которая на Марсе обыкновенно заменяет наши дверные ручки.

Осторожно я нажал кнопку и с удовольствием заметил, что дверь медленно открылась перед нами, и мы увидели перед собой тускло освещенное помещение, которое, насколько мы могли видеть, было пустое.

Я молча распахнул дверь и шагнул в комнату. Тарс Таркас последовал за мной. С минуту мы стояли молча, озираясь, как вдруг легкий шум позади нас заставил меня быстро оглянуться. К моему изумлению я увидел, что дверь с легким треском закрылась, как бы захлопнулась невидимой рукой.

Немедленно подскочил я к двери, чтобы постараться открыть ее снова. В жутком движении двери и в напряженном тяжелом безмолвии комнаты было что-то угрожающее и зловещее.

Но напрасно мои пальцы царапали неподдающуюся дверь, напрасно глаза мои искали кнопку, посредством которой можно было бы открыть ее. И внезапно в пустой комнате, скрытой в недрах золотой скалы, прозвучал жестокий и насмешливый смех.

3. Таинственная комната

Мы долго стояли с Тарс Таркасом в напряженном ожидании. Смех давно перестал звучать, ни один звук не нарушал молчания, и ничто не шелохнулось перед нами. Наконец Тарс Таркас засмеялся, как смеются отважные люди его племени в присутствии чего-нибудь страшного и угрожающего.

Сколько раз я видел, как они надрывались от безумного хохота при виде смертельной агонии женщин и маленьких детей, погибающих на арене во время адских марсианских празднеств – великих зрелищ!

Я взглянул на тарка с улыбкой на губах. Правда, лучше было улыбаться, чем дрожать от страха.

– Что ты думаешь обо всем этом? – спросил я его. – Где мы, черт побери?

Он изумленно взглянул на меня.

– Где мы? – повторил он. – Разве ты не знаешь, где мы находимся?

– Я знаю только, что я на Барсуме, да и то, если бы не ты и не большие белые обезьяны, я никогда не отгадал бы этого, потому что все, что я видел сегодня, так же мало похоже на мой милый Барсум, каким я знал его десять лет назад, как на тот мир, откуда я родом. Нет, Тарс Таркас, я не знаю, где мы!

– Где же ты был с того дня, когда открыл тяжелые двери атмосферной фабрики после того, как ее смотритель умер и все машины остановились? Твое тело нигде не было найдено, а люди всего света искали тебя в продолжении многих лет: джеддак Гелиума и его внучка, твоя принцесса, предлагали за это такую баснословную награду, что все джеддаки и джеды участвовали в этих поисках!

Когда все поиски оказались бесплодными, осталось предполагать, что ты отправился в последнее странствие к таинственной реке Исс, чтобы там, в долине Дор на берегах мертвого озера Корус ожидать прекрасную Дею Торис, твою принцессу. Но зачем ты ушел – было непонятно, ведь Дея Торис была жива.

– Она жива?! – прервал я его. – Я не решался спросить у тебя об этом. Я так боялся, что не успел спасти ее: она была без сознания, когда я покинул ее в дворцовом саду Тардос Морса в ту давно прошедшую ночь. Я опасался даже, что ее дух отлетит прежде, чем я успею достичь атмосферной фабрики. Она жива и теперь?

– Она жива, Джон Картер!

– Но ты мне еще не сказал, где мы находимся, – напомнил я ему.

– Мы там, где я надеялся встретить тебя, Джон Картер, тебя и другую. Много лет тому назад ты слышал историю женщины, научившей меня чувству, которое зеленые марсиане приучены ненавидеть с детства: она научила меня любить. Ты знаешь, что ее любовь навлекла на нее жестокие пытки и страшную смерть от руки этого мерзавца Тал Хаджуса.

Я верил, что она ожидает меня у мертвого озера Корус. Кроме нее, мне был дорог еще один человек – ты, Джон Картер, научивший свирепого тарка дружбе. И я думал, что ты тоже бродишь по долине Дор.

Вас обоих я больше всего жаждал видеть в конце того длинного странствия, которое мне предстояло. Время шло, а ты все не возвращался к Дее Торис, которая утешалась мыслью, что ты только временно вернулся на свою планету. Наконец, я решил отправиться в последний путь. Месяц тому назад я вышел из Тарка, а сегодня ты был свидетелем конца путешествия. Понимаешь ли ты теперь, где мы находимся?

– Так значит, это река Исс, несущая свои воды в мертвое озеро Корус в долине Дор? – спросил я.

– Это долина любви, мира и покоя, к которой с незапамятных времен стремится каждый житель Барсума в конце своей кровопролитной жизни, полной ненависти и борьбы. Это наш рай! – ответил Тарс Таркас.

Тон его был иронический и холодный. Горечь его слов слабо выражала то ужасное разочарование, которое он испытал. Я положил руку ему на плечо.

– Мне очень жаль, – сказал я, не находя других слов.

– Подумай только, Джон Картер, о тех бесчисленных миллионах барсумцев, которые с начала мира добровольно отправлялись к этой жестокой реке, чтобы попасть в свирепые лапы тех отвратительных чудовищ, которые напали на нас сегодня!

Существует старинная легенда о красном человеке, который вернулся однажды с берегов мертвого озера Корус, вернулся из долины Дор по таинственной реке Исс. В легенде говорится, что он рассказал о страшных животных, населяющих долину изумительной красоты, о животных, которые набрасываются на каждого барсумца в конце его странствия и пожирают его на берегах мертвого озера, где он надеялся найти любовь, мир и счастье. Но люди приняли его слова за богохульство и убили его, как велит обычай, потому что каждый вернувшийся с берегов таинственной реки должен умереть.

Но теперь мы знаем, что рассказ этого человека не был богохульством, что легенда – быль и, что красный человек рассказал только то, что видел. Положим, что нам это мало поможет, Джон Картер, потому что, если бы даже нам удалось спастись, с нами поступили бы точно так же, как с богохульниками. Мы находимся между диким тотом и бешеным цитидаром – спасения нет!

– Или, как говорят у нас в Виргинии, между чертом и пропастью, – ответил я и не смог не улыбнуться.

– Нам не остается ничего другого, как ждать, что будет. Во всяком случае, у нас остается удовлетворение – знать, что с нами покончить нелегко. Кто бы ни был тот, кто захочет отнять нашу жизнь, белая ли обезьяна, растительный ли человек, зеленый или красный барсумец, он узнает, как дорого стоит жизнь Джона Картера, члена семьи Тардос Морса, и Тарс Таркаса, джеддака тарков.

Я рассмеялся, и он тоже присоединился ко мне в одном из тех редких припадков истинного веселья, которые отличали его от соплеменников.

– Но ты, Джон Картер? – вскричал он наконец. – Если ты не был здесь все эти годы, где же ты пропадал, и как попал сегодня сюда?

– Я был на Земле, – ответил я. – Десять долгих земных лет я молился и верил, что наступит день, когда я снова буду отнесен на вашу угрюмую старую планету, к которой, несмотря на всю жестокость обычаев, я более привязан, чем к миру, в котором родился.

Десять лет продолжалась мука ожидания, мука хуже смерти, десять лет терзали меня сомнения, жива ли Дея Торис. И вот теперь, когда в первый раз мои молитвы были услышаны, мои сомнения рассеяны, по жестокой насмешке судьбы я оказался заброшенным в единственное место на всем Марсе, откуда, очевидно, нет спасения. Да если бы оно даже и было, нет надежды, что я смогу когда-нибудь увидеть мою принцессу в этом мире.

Всего за полчаса до того, как я увидел тебя сражающимся с растительными людьми, я стоял, освещенный луной, на берегу широкой реки в одном из благословенных уголков Земли. Я ответил тебе, мой друг. Веришь ты мне?

– Верю, – ответил Тарс Таркас, – хотя и не могу понять.

Во время нашего разговора я осмотрел комнату. Она была футов в двести длиной и во сто шириной; в середине стены, противоположной той, через которую мы прошли, тоже была дверь.

Помещение было высечено в скале, и при тусклом свете радиоиллюминатора, находящегося в центре потолка, стены тускло блестели, как темное золото. Повсюду на стенах и потолке сверкали полированные рубины, изумруды и алмазы. Пол был из другого материала, очень твердого, и от долгого употребления был отполирован, как стекло. Кроме двух дверей не было никакого признака другого выхода, и так как одна дверь была закрыта, то я направился к другой.

Когда я протянул руку, чтобы найти кнопку, снова раздался тот же жестокий насмешливый смех, на этот раз так близко от меня, что я невольно отшатнулся и схватился за рукоятку меча.

В это время из дальнего угла большой комнаты глухой голос пропел:

– Здесь нет надежды! Мертвым нет возврата! Воскресения нет! Не надейся, потому что здесь нет надежды!

Хотя наши глаза немедленно повернулись к тому месту, откуда, казалось, раздавался голос, там никого не оказалось. Должен признаться, что холодная дрожь пробежала по моей спине, и короткие волосы на голове поднялись дыбом так, как поднимается шерсть собаки, когда ночью она видит таинственные вещи, скрытые от людского взора.

Я быстро направился по направлению к зловещему голосу, но он замолк раньше, чем я достиг стены, а в это время из другого угла комнаты раздался другой пронзительный и резкий голос:

– Глупцы! Глупцы! – визжал он. – Думаете ли вы презреть законы жизни и смерти? Хотите ли вы отнять у таинственной Иссы, богини смерти, то, что ей принадлежит по праву? Разве ее могущественный вестник, древний Исс, не принес вас по вашей собственной просьбе в долину Дор?

Думаете ли вы, глупцы, что Исса откажется от своей собственности? Думаете ли вы спастись из этого места, откуда за все века спаслась лишь одна единственная душа?

Идите обратно той дорогой, которой пришли, идите к милосердным лапам детей дерева жизни или к блестящим клыкам больших белых обезьян; там ждет вас скорое освобождение от страданий. Но если вы останетесь при своем дерзком намерении пробиться сквозь золотые скалы горы Оц, захотите пройти укрепления неприступных крепостей святых жрецов, то вас настигнет такая ужасная смерть, что даже святые жрецы, постигшие жизнь и смерть, отвратят глаза от ее дьявольской злобы и закроют уши, чтобы не слышать воплей ее жертв.

Вернитесь, о, глупцы, той дорогой, которой пришли!

И снова из другого конца комнаты раздался леденящий кровь хохот.

– В высшей степени странно, – заметил я, обращаясь к Тарс Таркасу.

– Что нам делать? – сказал он. – Мы не можем сражаться с пустым воздухом. Я предпочитаю вернуться и очутиться лицом к лицу с настоящим врагом. Я вонжу в его тело свой меч и буду знать, что дорого продам свою жизнь, прежде чем перейти в то вечное забвение, которое, по-видимому, единственное будущее смертного!

– Если, как ты говоришь, мы не можем сражаться с пустым воздухом, – ответил я, – то ведь и пустой воздух не может сражаться с нами! Я, который в своей жизни побеждал тысячи сильных воинов, не испугаюсь ветра, так же, как и ты, Тарс Таркас!

– Но невидимые голоса могут исходить от невидимых существ, владеющих невидимым оружием, – возразил зеленый воин.

– Глупости, Тарс Таркас! – вскричал я. – Эти голоса исходят от существ таких же реальных, как ты или я. В их жилах течет живая кровь, которую так же легко выпустить, как и нашу. То, что они не показываются нам, лучшее, по-моему, доказательство того, что они смертные, да и к тому же не чересчур храбрые смертные. Неужели ты думаешь, Тарс Таркас, что Джон Картер убежит от первого крика трусливого врага, который не осмеливается выходить, боясь моего меча?

Я нарочно произнес эти слова очень громко, чтобы наши устрашители услышали меня. Мне уже начинала надоедать эта история, действующая на нервы. Мне пришло в голову, что все это было затеяно с целью прогнать нас обратно в долину смерти, откуда мы спаслись, и где с нами живо справились бы дикие звери.

Долгое время царило молчание. Затем мягкий крадущийся звук позади меня заставил меня обернуться, и я увидел огромного многоногого бенса, подкрадывающегося ко мне.

Бенс – хищное животное, наподобие нашего льва, который скитается среди низких холмов, окружающих высохшие моря Марса. Как почти все марсианские животные, он лишен волос, и только на толстой шее его растет длинная щетинистая грива.

Его длинное гибкое тело поддерживается десятью сильными лапами; огромные челюсти снабжены, наподобие челюстей калота, марсианской собаки, несколькими рядами длинных острых клыков. Его огромная пасть раскрывается до самых ушей, а большие зеленые глаза навыкате придают этому чудовищу еще более страшный вид.

Подкрадываясь ко мне, зверь бил сильным хвостом о свои могучие желтые бедра. Видя, что я заметил его, он испустил ужасающее рычание, которым он часто парализует добычу.

Он кинулся на меня, но его грозный голос не испугал меня, и вместо нежного мяса, которого ожидала разинутая пасть, его встретила холодная сталь.

Минуту спустя сердце барсумского льва уже не билось. Вытащив из него меч, я обернулся к Тарс Таркасу и с удивлением увидел, что перед ним стояло такое же чудовище.

Не успел он справиться со своим, как я, побуждаемый внутренним инстинктом, обернулся в другую сторону, и увидел другого обитателя марсианских пустынь, готового прыгнуть на меня.

С этой минуты в продолжение более получаса одно страшилище за другим набрасывались на нас, выпрыгивая как будто из пустого воздуха!

Тарс Таркас мог быть доволен! Здесь было нечто вполне осязаемое, что он мог рубить и колоть своим огромным мечом. Могу сказать, что и я со своей стороны находил это развлечение гораздо более приятным, чем жуткие голоса невидимых губ.

Что в наших врагах не было ничего сверхъестественного, доказывалось их криками ярости и боли, когда острый клинок перерубал им позвоночник, и потоки настоящей крови струились из их ран.

Я заметил, что звери появлялись только за нашей спиной. Мы ни разу не видели ни одного, который действительно материализовался бы перед нами из воздуха. И так как я ни на минуту не потерял способности рассуждать, то был уверен, что звери появляются в комнате через какую-нибудь потайную, хитро придуманную дверь.

Среди украшений, висевших на кожаных латах Тарс Таркаса, – единственной одежды марсиан – висело небольшое зеркальце. Оно блестело на его широкой спине между плечами и талией.

И вот, когда он встал, глядя на только что сраженного противника, мой взгляд случайно упал на это зеркальце, и на блестящей поверхности его я увидел нечто, заставившее меня прошептать:

– Стой, Тарс Таркас! Стой и не двигай ни одним мускулом.

Он ничего не спросил у меня, а стоял, как каменная статуя, в то время как я следил за отражением того, что так много значило для нас.

Я увидел в зеркале, как часть стены за нами отодвинулась. Она вертелась на оси, и вместе с ней двигалась часть пола. Все было так хорошо пригнано, что при тусклом освещении комнаты нельзя было различить ни одной трещины.

Когда стена сделала полоборота, я увидел большого зверя, сидящего на той части пола, которая была за стеной комнаты. Но когда весь оборот был сделан, зверь оказался на нашей стороне. Это было очень просто!

Но меня еще больше заинтересовало то, что я увидел сквозь отверстие, когда стена сделала полоборота. Я разглядел большую комнату, хорошо освещенную, в которой несколько мужчин и женщин были прикованы к стене. Впереди них стоял человек с жестоким лицом, который, очевидно, управлял механизмом секретной двери. Он был не красный, как красные люди Марса, не зеленый, как Тарс Таркас, а белый, как я, с густой гривой развевающихся желтых волос.

Пленники за ним были красные марсиане. Вместе с ними были прикованы несколько диких животных вроде тех, какие были выпущены на нас, и другие, не менее страшные.

Когда я повернулся к своему другу, на душе моей было уже легко.

– Следи за стеной в твоем конце комнаты, Тарс Таркас, – предупредил я его. – Они выпускают на нас зверей через потайные двери.

Я стал совсем рядом с ним и говорил ему шепотом, чтобы наши мучители не догадались, что их секрет открыт.

Все время, пока мы стояли лицом к противоположным концам комнаты, никакого нового нападения на нас не было произведено. Поэтому мне стало ясно, что стены каким-то образом пробуравлены так, что за нашими действиями можно следить.

Наконец мне в голову пришел план действий. Я прислонился спиной к спине Тарс Таркаса и тихим шепотом познакомил его с этим планом, не отрывая однако глаз со стены, находящейся передо мной. Великий тарк проворчал согласие на мое предложение и начал задом пятиться к той стене, на которую я смотрел, в то время как и я медленно к ней приближался.

Когда мы дошли на расстояние десяти футов от потайной двери, я шепнул Тарс Таркасу, чтобы он остановился. Предупредив его, чтобы он стоял абсолютно спокойно, пока я не подам условного сигнала, я быстро повернулся спиной к двери, сквозь которую почти чувствовал устремленные на нас глаза нашего злобного палача.

Я немедленно уставился в зеркало, висевшее на спине Тарс Таркаса, и с напряженным вниманием следил за той частью стены, которая уже выпустила на нас столько кошмарных чудовищ. Вскоре я увидел, как золотая поверхность быстро начала приходить в движение. Я немедленно дал знак Тарс Таркасу и прыгнул в отступающую половину вертящейся двери. Таким же образом повернулся и он и тоже прыгнул в отверстие, образовавшееся от вращения стены.

Я очутился в соседней комнате лицом к лицу с человеком, которого уже видел. Он был приблизительно моего роста, с сильными мускулами и в мельчайших деталях походил на людей Земли.

На поясе у него висели меч, шпага, кинжал и один из тех страшных радио-револьверов, которые обычны на Марсе.

Я был вооружен одним мечом, а потому согласно боевым обычаям и этике Марса, враг мой мог меня встретить только подобным же оружием или меньшим. Но, очевидно, этот молодчик мало считался с моральными законами, и не успел я очутиться рядом с ним, как он выхватил свой револьвер. Удар моего меча вышиб револьвер из его рук. Тогда он схватился за меч, и мы вступили с ним в смертельный бой.

Он был удивительным бойцом, по-видимому, очень тренированным, между тем, как я в течение десяти лет не держал меча в руке. К счастью, я быстро освоился с этим оружием, и через несколько минут мой противник заметил, что он имеет перед собой равного себе противника.

Его лицо подернулось мертвенной бледностью от ярости, когда он увидел, что я неуязвим, между тем, как кровь струилась по его лицу и телу из десятка мелких ран.

– Кто ты, белый человек? – прошептал он. – По цвету твоей кожи видно, что ты не житель внешнего мира Барсума, а вместе с тем ты и не наш!

Последняя фраза звучала почти, как вопрос.

– А что если я из храма Иссы? – рискнул я спросить наудачу.

– Да смилуется судьба! – воскликнул он, побледнев еще больше.

Его ответ доказывал, что я мог быть из храма Иссы и, что такой храм существовал и в нем были люди, подобные мне. Мой противник или боялся силы обитателей храма, или же он так почитал их, что дрожал при мысли о своей дерзости.

Впрочем, мне было не до рассуждении! Мне нужно было во что бы то ни стало всадить ему между ребер мой меч, и это мне наконец удалось!

Прикованные пленники следили за нашим поединком в глубоком молчании. Ни одного звука не раздалось в комнате, кроме звона мечей, мягкого шарканья наших босых ног и немного слов, которыми мы обменялись шепотом, сквозь стиснутые зубы.

Но как только тело моего противника безжизненной массой рухнуло на пол, у одной из пленниц вырвался предостерегающий крик.

– Обернись назад! Берегись! – закричала она.

При первом же звуке ее пронзительного голоса я оглянулся и увидел перед собой второго человека той же расы, как тот, который лежал у моих ног.

Он крался ко мне из темного коридора и уже занес надо мной меч. Тарс Таркаса нигде не было видно, и секретная панель, через которую я пришел, была закрыта.

Как я желал в ту минуту, чтобы мой друг был со мной! Я почти беспрерывно сражался в течение уже многих часов. Я прошел через столько испытаний, пережил столько потрясений, что это должно было подорвать мои жизненные силы. К тому же я не ел и не спал целые сутки.

Я был утомлен вконец, и в первый раз за многие годы спрашивал себя, в состоянии ли я справиться с новым противником. Но другого выхода не было. Нужно было кинуться в бой и как можно быстрее и яростнее. Единственным моим спасением было бы сбить его с ног стремительным натиском. Я не мог надеяться выдержать длительный бой.

Но мой противник, очевидно, был другого мнения. Он отступал, парировал, отскакивал в сторону и вновь наступал, пока, наконец, силы мои не истощились совершенно. Он был необычайно искусным бойцом, еще более искусным, чем мой предыдущий противник, и я должен сознаться, что он здорово загонял меня и чуть не прикончил.

Я чувствовал, как силы мои уходят, перед глазами колеблется какой-то туман, я шатался, спотыкался, делал частые промахи. Тогда-то он привел в исполнение свой хитрый замысел, который едва не стоил мне жизни.

Наступая на меня, он заставил меня пятиться, пока я не очутился перед телом его мертвого товарища. Тогда он ринулся на меня с такой неожиданной силой, что я, желая перешагнуть через труп, споткнулся и упал навзничь.

Моя голова со стуком ударилась о твердый пол, и, как ни странно, этому обстоятельству я и обязан своей жизнью. Удар прояснил мой мозг, а боль вызвала бешеную злобу. В эту минуту я был готов голыми руками разорвать врага, и, я думаю, что сделал бы это, если бы моя правая рука при попытке подняться с пола не нащупала холодный металл.

Не глядя, я уже знал, что в моем распоряжении револьвер убитого человека. Мой противник подскочил ко мне, направляя конец своего блестящего клинка прямо в сердце. С его губ сорвался жестокий насмешливый хохот, который я слышал внутри таинственной комнаты.

С этой злобной, полной ненависти усмешкой на тонких губах, он и умер, когда его сразила пуля револьвера.

Его тело свалилось на меня. Вероятно, при падении рукоятка его меча ударила меня по голове, потому что я потерял сознание.

4. Тувия

Меня привел в себя шум борьбы. В первую минуту я никак не мог сообразить, где нахожусь и откуда доносятся звуки. Прислушавшись, я понял, что борются за стеной, рядом с которой я лежал. Можно было различить шаркание ног, звериное рычание, звон оружия и тяжелое дыхание человека.

Встав на ноги, я быстро огляделся в комнате, в которой встретил такой теплый прием. Пленники и дикие животные были прикованы к противоположной стене, и их глаза, устремленные на меня, выражали любопытство, мрачную ярость, изумление и надежду.

Последнее чувство ясно отражалось на красивом и одухотворенном лице красной марсианки, которая спасла мне жизнь своим предупреждающим криком. Она была типичной представительницей этой прекрасной высшей марсианской расы, которая по внешности очень близка к белой расе земных людей, за исключением того, что цвет кожи у них имеет медно-красный оттенок. На ней не было никаких украшений, и поэтому я не мог установить, каково было ее положение в жизни. В настоящее время, очевидно, она была пленницей или рабыней.

Прошло несколько секунд, прежде чем я догадался о том, что означают звуки, доносившиеся из-за стены. Это, наверно, Тарс Таркас! Он, очевидно, отчаянно борется с дикими животными или с дикими людьми.

Издав ободряющий крик, я всей тяжестью навалился на потайную дверь, но так же безрезультатно, как если бы пытался сдвинуть скалу. Я лихорадочно принялся искать механизм вертящейся панели, но все мои поиски были бесплодны. Я занес уже меч, намереваясь пробить золотую стену, как голос молодой пленницы остановил меня:

– Сбереги свой меч, славный воин, он еще пригодится тебе! Не разбивай его о крепкий металл, который без труда поддается легкому нажиму руки человека, знающего секрет двери.

– Знаешь ли ты этот секрет? – спросил я.

– Да! Освободи меня, и я пропущу тебя в комнату ужасов, если ты этого пожелаешь. Ключи от моих оков ты найдешь на первом враге, убитым тобой. Но зачем ты хочешь идти обратно? Ты снова очутишься лицом к лицу со свирепым бенсом или с другим чудовищем, которого они выпустили в эту страшную ловушку.

– Мой друг сражается там один, – ответил я, лихорадочно ища ключи на теле мертвого сторожа этой мрачной ужасной комнаты.

На овальном кольце висело много ключей, но прекрасная марсианка быстро выбрала тот, который открыл большой замок у ее пояса и поспешила к секретной панели.

Она снова выбрала ключ на овальном кольце. На этот раз это была тонкая штучка, наподобие иглы, которую она всунула в почти незаметную скважину в стене. Дверь немедленно повернулась на оси, и смежная с ней часть пола, на которой я стоял, очутилась вместе со мной в комнате, где сражался Тарс Таркас.

Великий тарк прислонился спиной к одному из углов, а вокруг него полукругом стояли с полдюжины огромных чудовищ, ожидавших удобного случая к нападению. Их головы, залитые кровью, их окровавленные плечи свидетельствовали об их неосторожности и об искусстве зеленого воина. Тело моего друга тоже носило красноречивые следы лютого нападения, которому он подвергался.

Острые когти и жестокие клыки буквально разодрали в клочья его ногу, руку и грудь. Он так ослабел от потери крови и ужасного напряжения, что, не прислонись он к стене, вряд ли был бы в состоянии стоять. Но он все же продолжал смотреть на своих свирепых врагов с упорством и непреклонным мужеством людей своей расы. Он казался олицетворением старинной поговорки его племени, которая гласит: «Оставь тарку голову и одну руку, и он сумеет победить!»

Мой приход вызвал радостную улыбку на его лице, испещренном царапинами. Улыбка могла означать удовольствие, или просто ему стало смешно при виде моего окровавленного, всклокоченного вида.

Я приготовился уже вмещаться в борьбу и поднял меч, когда нежная рука опустилась на мое плечо. Обернувшись, я к своему удивлению увидел, что молодая девушка последовала за мной в комнату.

– Постой, – прошептала она, – я справлюсь с ними сама, – и, оттолкнув меня, она приблизилась, беззащитная и невооруженная, к ворчащим бенсам.

Подойдя совсем близко, она произнесла тихим, но решительным тоном одно слово. С быстротой молнии обернулись к ней огромные животные, и я замер от ужаса, ожидая, что они разорвут ее в клочья. Но вместо этого, звери подползли к ее ногам, как щенята, ожидающие заслуженного наказания.

Она снова сказала им что-то, но так тихо, что я не мог ничего расслышать, и затем направилась к противоположному углу комнаты с шестью огромными чудовищами, следовавшими за ней по пятам. Одного за другим она вывела их через секретную панель в смежную комнату и, когда последний исчез из комнаты, она обернулась к нам, улыбнулась, посмотрев на наши растерянные лица, вышла, оставив нас одних. С минуту мы молчали. Затем Тарс Таркас сказал:

– Я слышал шум борьбы за стеной, через которую ты прошел, но я не боялся за тебя, Джон Картер, пока не раздался револьверный выстрел. Я знал, что на всем Барсуме нет человека, который бился бы с тобой холодным оружием и остался бы жив. Но этот выстрел совершенно лишил меня надежды: я ведь знал, что у тебя не было револьвера. Расскажи, что случилось?

Я исполнил его просьбу, и затем мы вместе принялись искать секретную панель, через которую я только что вошел. Она, я знал это, лежала против той двери, через которую девушка вывела своих диких спутников.

Но, к нашему разочарованию, панель не поддавалась никаким усилиям. Если бы мы очутились за ней, мы могли бы надеяться каким-либо образом выбраться. Пленники были прикованы – это доказывало, что был какой-то выход, через который можно было спастись от страшных существ, населяющих этот ад.

Мы несколько раз переходили от одной золотой двери к другой – и все без успеха. Отчаяние охватило нас. Мы уже отказались от всякой надежды, когда вдруг одна из панелей бесшумно повернулась, и в комнате появилась та же молодая девушка, которая вывела бенсов.

– Кто вы, – спросила она, – дерзающие искать спасения из долины Дор и от смерти, которую вы выбрали?

– Я не выбирал смерти, девушка, – возразил я. – Я не с Барсума, и я не предпринял добровольного паломничества к реке Исс. Мой друг, джеддак всех тарков, еще не выразил желания вернуться в живой мир, но я все же возьму его с собой. Я спасу его от той лжи, которая завлекла его в это страшное место!

Сам я – человек другого мира. Я – Джон Картер, член семьи Тардос Морса, джеддака Гелиума. Быть может, случайно, какой-нибудь слух обо мне и достиг пределов вашего адского обиталища.

Она улыбнулась.

– Да, – ответила она, – все, что происходит в мире, покинутом нами, известно нам. Я слышала о тебе много лет тому назад. Жрецы часто удивлялись, куда ты мог убежать: тебя не могли найти на всем Барсуме, а паломничество к реке Исс ты тоже не предпринимал.

– А теперь скажи мне, – спросил я, – кто ты? Ты кажешься пленницей, однако твоя власть над дикими зверями этих мест вряд ли была бы дана рабыне.

– И все же я рабыня, – ответила она. – Уже целых пятнадцать лет я нахожусь в рабстве в этом ужасном месте, но теперь я им надоела. Они боятся меня, потому что я знаю их тайны. Недавно они приговорили меня к смерти.

Она содрогнулась.

– К какой смерти?

Она ответила:

– Святые жрецы употребляют мясо людей, умерших под высасывающими губами растительных чудовищ. Они едят мясо, из которого выкачана кровь. К такой смерти я и была приговорена. Это должно было случиться сегодня. Ваш приход помешал им.

– Значит, я прикончил двух святых жрецов? – спросил я весело.

– О, нет! Те, которых ты убил, были младшими жрецами, но они принадлежат к той же жестокой и злобной расе. Святые жрецы живут на внешних скатах этих мрачных гор, на скатах, обращенных к миру, поставляющему им жертвы.

Целый лабиринт коридоров соединяет эти пещеры с роскошными дворцами святых жрецов. Через эти коридоры проходят младшие жрецы, многочисленные рабы, пленники, дикие звери – все мрачные обитатели нашего бессолнечного мира.

В этой огромной сети извилистых переходов и бесчисленных комнат живут мужчины, женщины и звери, которые родились в этом мрачном подземном мире, никогда не видели дневного света – и никогда не увидят его.

Они служат для исполнения приказаний жрецов: доставляют им развлечение и пищу. Время от времени какому-нибудь злополучному пленнику удается спастись от растительных людей и больших белых обезьян, которые оберегают храм Иссы, но спастись только для того, чтобы попасть в безжалостные когти жрецов. Иногда, как это было со мной, святой жрец, стоящий на страже на высоком уступе в том месте, где река вытекает из-под Золотых Скал, избирает себе жертву, которая ему чем-либо понравилась.

Все попавшие в долину Дор, отдаются растительным людям и большим белым обезьянам, только их руки и украшения по обычаю передаются жрецам. Но если кому-нибудь хоть на несколько часов удается спастись от страшных обитателей долины, то он делается полной собственностью жрецов.

Говорят, что случайно, иногда, какой-нибудь обманутой жертве барсумских предрассудков удается спастись от бесчисленных врагов, которые подстерегают ее на всем пути до того самого момента, как она выходит из подземного перехода, по которому на протяжении тысячи миль течет Исс. Иногда такой жертве удается добраться до стен храма Иссы. Что случается с ней тогда – неизвестно. Даже святые жрецы не знают, какая судьба ожидает человека, проникшего в храм, потому что из тех, кто вошел в него, никто назад не вернулся.

Храм Иссы для жрецов то же самое, что долина Дор для остальных жителей Барсума. Он представляется им убежищем высшего мира, покоя и счастья, куда они надеются перейти после этой жизни и где их ждет вечность среди тех плотских наслаждений, которые считаются высшим блаженством у этой умной, но развращенной расы.

– Значит, как я понимаю, храм Иссы – это как бы рай в раю, – сказал я. – Будем надеяться, что святые жрецы будут там встречены так же приветливо, как они встречают здесь свои жертвы.

– Кто знает? – прошептала девушка.

– Судя по тому, что ты рассказала, эти жрецы – такие же смертные, как и мы. И однако, с каким благоговением говорят о них на Барсуме! И чтут, как богов.

– Жрецы смертны, – ответила она. – Те из них, которые не доживают до назначенного им жизненного предела – до тысячи лет – могут умереть от тех же причин, что ты или я. После этого предела они, в силу обычая, отправляются в свой последний путь через длинный туннель, который ведет к Иссе.

– Говорят, что те, которые умирают не достигнув тысячи лет, воплощаются на время в образ растительных людей. В этом образе они доживают до своего предела. Вот почему растительные люди священны для жрецов. Они верят, что каждое из этих ужасных созданий было когда-то жрецом.

– А если растительный человек умирает? – спросил я.

Если он умирает до истечения тысячи лет, считая со дня рождения жреца, то душа его переходит в большую белую обезьяну. Но если эта обезьяна умрет до истечения срока, то душа гибнет навеки и переходит в тело одного из липких силианов (пресмыкающееся животное, род земного крокодила), которые тысячами извиваются в безмолвных водах озера Корус при свете луны, когда солнце заходит, и странные тени бродят по долине Дор.

– Мы сегодня отправили немало святых жрецов к силианам, – сказал, смеясь, Тарс Таркас.

– Потому то вас и ожидает самая страшная смерть, – промолвила девушка, – и она наступит – вы не сможете спастись никак.

– Один человек спасся несколько сот лет назад, – напомнил я ей. – Что удалось раз, может, удастся и теперь.

– Не стоит даже и пытаться, – ответила она безнадежно.

– А мы все-таки попытаемся! – вскричал я, – и ты пойдешь с нами, если этого захочешь.

– Чтобы меня убил мой собственный народ и чтобы память обо мне была позором для моей семьи и для всего племени? Ты должен был бы подумать, прежде чем предлагать мне это!

Тарс Таркас слушал в глубоком молчании. Я чувствовал, что взгляд его устремлен на меня. Я знал, что он ожидал моего ответа с таким же напряжением, как подсудимый ожидает чтения своего приговора из уст судьи. То, что я посоветую девушке – будет нашим общим уделом. Если я склонюсь на сторону неумолимого векового суеверия – мы все должны будем примириться с нашей судьбой, остаться и без борьбы ожидать ужасной смерти.

– Мы имеем право спастись, если нам это удастся, – ответил я. – Наше нравственное чувство не будет оскорблено, потому что мы знаем, что сказочная жизнь в благословенной долине Дор – злостная выдумка. Мы знаем, что долина не священна, мы знаем, что святые жрецы не святы, что они жестокие и бессердечные смертные, знающие о вечной жизни не больше нас.

Приложить все усилия к спасению – не только наше право, но и наш священный долг, долг, перед которым мы не смеем отступить, даже если бы мы знали, что нас ожидают брань и пытки со стороны нашего народа, когда мы к нему вернемся.

Ведь только так мы сможем открыть истину людям внешнего мира! Я прекрасно сознаю, что наш рассказ, вряд ли вызовет доверие – люди так крепко держатся за свои глупые суеверия! – но мы были бы жалкими трусами, если бы отступили от долга, который лежит перед нами.

К тому же мы имеем шанс, что свидетельству нескольких лиц поверят скорее, может быть, даже согласятся отправить экспедицию для исследования этой страшной пародии рая.

Девушка и зеленый воин некоторое время стояли молча, погруженные в глубокое раздумье. Девушка первой прервала молчание.

– Я никогда еще не рассматривала свое спасение с этой точки зрения, – промолвила она задумчиво. – Я готова отдать свою жизнь тысячу раз, если бы спасла этим хоть одну душу от ужасной жизни, которую я здесь вела! Да, ты прав! Я пойду за тобой, хотя и сомневаюсь, что нам удастся спастись.

Я вопросительно взглянул на тарка.

– Куда бы Джон Картер ни повел меня – к врагам ли храма Иссы или на дно Коруса, к снегам севера или к снегам юга – Тарс Таркас последует за ним!

– Идемте же немедля! – воскликнул я. – Мы должны отправиться, потому что не может быть спасения в сердце этой горы и в четырех стенах этой комнаты смерти.

– Идемте, – повторила девушка, – но не льсти себя надеждой: на территории жрецов нет места хуже, чем это!

С этими словами она повернула секретную панель, которая отделяла нас от того помещения, где я ее нашел и где находились другие пленные.

Их было всего десять красных марсиан, мужчин и женщин. В кратких словах объяснили мы им наш план. Они решили идти за нами, хотя было видно, что трепещут при мысли так искушать судьбу и идти наперекор древнему суеверию. Между тем все они на своем горьком опыте знали, как лгала им старая вера, как нагло обманывали их святые жрецы.

Тувия, девушка, которую я освободил первой, очень скоро освободила и других. Тарс Таркас и я сняли с тел убитых жрецов их оружие, которое состояло из мечей, кинжалов и двух револьверов самого совершенного типа, который делают красные марсиане.

Мы распределили оружие среди наших спутников, насколько это было возможно. Револьверы мы дали двум женщинам, в том числе и Тувии.

Она была нашим проводником, и мы быстро, но осторожно отправились вслед за ней по лабиринтам ходов. Мы проходили через большие комнаты, высеченные в массиве скалы, шли по извилистым коридорам, поднимались на крутые подъемы и прятались в темных нишах при звуке приближающихся шагов.

Тувия хотела провести нас в отдельную кладовую, где, по ее словам, было много оружия и боеприпасов. Оттуда она должна была вывести нас на вершину скалы, а там мы должны были применить всю нашу сообразительность, чтобы прорваться через твердыню святых жрецов к внешнему миру.

– И даже тогда, – воскликнула Тувия, – мы не будем в безопасности! Длинны руки святых жрецов! Они достигают любого места в Барсуме. Их тайные храмы прячутся в сердце каждой общины. Куда бы мы не пришли, весть о нашем бегстве опередит нас, и смерть настигнет нас раньше, чем мы сможем разоблачить их.

Мы шли уже около часа, не встречая никаких препятствий. Тувия только шепнула мне, что мы близко от цели, как при входе в обширную комнату наткнулись на человека, очевидно, жреца.

Кроме обычного кожаного наряда и украшений, он носил вокруг лба массивный золотой обруч, в центре которого был вделан огромный камень. Точную копию этого камня я видел около двадцати лет тому назад на груди маленького старика на атмосферной станции.

Это – бесценное сокровище Барсума! Известны только два таких камня, и их носили два старика, накачивавших искусственный воздух во все части Марса.

Камень, который был на встретившемся нам старике, был приблизительно такой же величины, как тот, который я видел когда-то. Он имел около дюйма в диаметре и излучал девять различных ясно видимых лучей: семь основных цветов нашей земной призмы и еще два луча, которые на Земле не известны и изумительная красота которых не поддается описанию.

Увидя нас, глаза жреца сузились и злобно сверкнули.

– Стойте, – вскричал он. – Что это значит, Тувия?

Вместо ответа девушка подняла свой револьвер и в упор выстрелила в него. Он без звука свалился мертвый.

– Гадина! – прошипела она. – Наконец-то я отомстила тебе за все эти годы!

Она повернулась ко мне, желая, видимо, что-то мне объяснить, но внезапно глаза ее расширились от удивления, и она с легким возгласом бросилась ко мне.

– О, воин! – вскричала она. – Судьба нам действительно благоприятствует! Нам предстоит трудный путь, но благодаря этой твари, которая лежит на полу, мы все же сможем пробиться к внешнему миру. Разве ты не видишь чудесного сходства между этим святым жрецом и тобой?

Действительно – он был моего роста, и глаза и черты его лица очень напоминали мои, но на голове у него развевалась копна желтых волос, как и у тех двух, которых я убил раньше, а у меня были черные коротко остриженные волосы.

– Что же из этого? – спросил я Тувию. – Неужели ты думаешь, что я смогу со своими короткими черными волосами выдавать себя за желтоволосого священника вашего адского культа?

Она улыбнулась и вместо ответа подошла к телу убитого ею человека. Встав на колени, она сняла золотой обруч, а вместе с ним, к моему удивлению, и весь скальп с головы мертвеца.

Она надела этот желтый парик на мои черные волосы и увенчала золотым обручем со сверкающим камнем.

– Одень его кожаный наряд, – сказала она, – и ты сможешь свободно пройти по владениям жрецов, потому что Сатор Трог был святой жрец десятого цикла и имел великую власть.

Когда я наклонился над мертвым, чтобы снять его наряд, то заметил, что на его голове не росло ни единого волоса: она была гладка, как яйцо!

– Они все такие от рождения, – объяснила Тувия, заметив мое недоумение. – Раса, от которой они произошли, обладала роскошными золотистыми волосами, но уже в продолжение многих веков эта раса совсем безволоса. Парик сделался принадлежностью их наряда, и такой важной, что считается величайшим позором, если жрец публично покажется без него.

Через минуту я стоял, одетый в полный наряд жреца. По совету Тувии, двое из сопровождавших нас пленников понесли тело жреца, и мы продолжали свою дальнюю дорогу к кладовой, которой достигли без дальнейших злоключений.

Ключи, снятые Тувией с первого убитого жреца, открыли нам доступ в кладовую, и мы быстро снабдили себя достаточным количеством оружия и боеприпасов. К этому времени я уже так утомился, что был не в состоянии двинуться дальше. Посоветовав Тарс Таркасу сделать то же самое, и, приказав двоим из освобожденных нести караульную службу, я повалился на пол.

Через минуту я уже крепко спал.

5. В подземном лабиринте

Не знаю, сколько времени проспал я на полу в кладовой, но, должно быть, много часов. Внезапно я был разбужен тревожными криками и не успел еще собраться с мыслями и сообразить, где я нахожусь, как услышал выстрелы, звук которых гулко прокатился по подземным коридорам.

Я вскочил на ноги. В дверях, противоположных тем, через которые мы вошли в комнату, стояло двенадцать младших жрецов. Вокруг меня извивались в предсмертных судорогах тела моих спутников: спаслись только Тувия и Тарс Таркас, которые, подобно мне, лежали на полу и тем избежали губительного огня.

При виде меня жрецы опустили ружья, и на их лицах выразился испуг и изумление. Я немедленно воспользовался этим.

– Что это значит? – вскричал я гневно, – не хватает, чтобы Сатор Трог был убит своими подчиненными!

– Смилуйся, владыка десятого цикла, – вскричал один из жрецов, а остальные попятились к двери, как бы желая скрыться с глаз разгневанного повелителя.

– Спроси, что им здесь нужно, – шепнула Тувия мне.

– Эй, что вы здесь делаете? – крикнул я.

– Двое из внешнего мира бежали и скрываются во владениях жрецов. Мы искали их по приказанию отца жрецов. Один из них белый с черными волосами, а другой – огромный зеленый воин.

И при этом жрец бросил подозрительный взгляд на Тарс Таркаса.

– Вот он, – воскликнула Тувия, – и если бы вы взглянули на мертвого человека у двери, то признали бы и другого. Сатор Трогу и его рабам удалось выполнить то, чего младшие жрецы охраны не сумели сделать – убить одного и захватить в плен другого. За это Сатор Трог даровал им свободу. А вы, в вашем неразумении, убили всех, кроме меня, и чуть не убили самого великого Сатор Трога!

Жрецы казались испуганными и пришибленными.

– Не лучше ли им бросить эти тела растительным людям и вернуться к себе, владыка? – обратилась ко мне Тувия.

– Да, сделайте, как вам укажет Тувия, – сказал я.

Когда жрецы подняли тела, я заметил, как один из них, при виде лица Сатор Трога бросил украдкой взгляд в мою сторону. Я мог бы поклясться, что он что-то заподозрил, но это было только подозрение, которое он не осмелился высказать.

Вынося тело из комнаты, он снова окинул меня быстрым вопросительным взглядом, а затем перевел глаза на блестящий плешивый череп мертвеца и на губах его зазмеилась торжествующая улыбка.

Только Тарс Таркас, Тувия и я остались в живых. Роковые выстрелы жрецов лишили наших спутников последнего шанса на свободу.

Как только мрачная процессия с покойниками скрылась, Тувия стала торопить нас к бегству. Она тоже заметила подозрительный взгляд жреца, выносившего тело Сатор Трога.

– Это не обещает нам ничего хорошего, – молвила она. – Жрец не осмелится сам обвинить тебя, боясь ошибиться, но есть жрецы выше его, которые могут потребовать тщательного расследования, а это будет для нас роковым концом.

Я пожал плечами. Мне самому казалось, что концом всех наших усилий будет смерть. Хотя сон и освежил меня, но я чувствовал себя очень слабым от потери крови. Раны мои горели. Медицинской помощи ожидать было неоткуда. Как я хотел бы теперь иметь в своем распоряжении мази и настойки зеленых марсианских женщин, которые обладали почти волшебной целительной силой! Эти средства возродили бы меня через час.

Настроение мое было подавленное. Никогда еще я не чувствовал такой полной безнадежности перед лицом опасности. В эту минуту случайный сквозняк подхватил длинные желтые волосы моего парика, и они скользнули мне по лицу.

Может ли все же мой маскарад открыть нам дорогу к свободе? Можем ли мы все-таки спастись, если попробуем бежать раньше, чем будет поднята общая тревога? И я решил сделать еще одну попытку.

– Что предпримет жрец, Тувия, – спросил я. – Через сколько времени они смогут вернуться?

– Он прямо пойдет к отцу жрецов, к Старому Матаи Шангу. Ему придется ждать аудиенции, но так как он занимает высокое положение среди младших жрецов, то его скоро допустят. Если отец жрецов поверит его истории, то через час все коридоры и комнаты, все дворцы и сады будут оцеплены сыщиками. Значит, у нас все же есть час. Мы должны пройти прямо на вершину скал, – ответила она, – а оттуда через сады во внутренний двор. Затем наш путь будет пролегать между храмами жрецов к внешнему двору. А потом еще укрепления… Нет, нет, это совсем безнадежно! Десять тысяч воинов не смогли бы пробиться к свободе из этого ужасного места. С начала мира жрецы работают над укреплением своей твердыни. Беспрерывная линия неприступных крепостей окружает внешние склоны горы Оц. За этими укреплениями находится миллион бойцов, всегда готовых к сражению. Дворы и сады полны рабами, женщинами и детьми. Нельзя пройти и несколько шагов, без того, чтобы не быть обнаруженным.

– Если нет другого пути, Тувия, не к чему распространяться о затруднениях!

– Не попытаться ли нам лучше пробраться после наступления темноты? – спросил Тарс Таркас. – Днем, по-видимому, нет никаких шансов на успех.

– Ах! Ночью укрепления хорошо охраняются, может быть, даже еще лучше, чем днем. Правда, в садах и во дворе меньше народа, – ответила Тувия.

– Который теперь час? – спросил я.

– Была полночь, когда ты меня освободил, – сказала Тувия. – Через два часа мы были в кладовой. Здесь ты проспал четырнадцать часов. Теперь, должно быть опять солнечный закат. Пойдем к какому-нибудь ближайшему отверстию в скале и посмотрим.

При этих словах она повела нас по извилистым коридорам, пока после одного поворота мы не подошли к отверстию, выходящему на долину Дор.

По правую руку от нас, за западными склонами горы Оц, садился огромный красный шар солнца.

Немного ниже нас на балкончике стоял на часах святой жрец. Служебное красное платье было туго стянуто вокруг его тела, предохраняя от холода. Атмосфера там настолько редкая, что она поглощает очень мало солнечного тепла, потому днем всегда страшно жарко, а ночью необычайно холодно. Так как разреженная атмосфера не преломляет солнечных лучей, то на Марсе нет сумерек. Когда огромный солнечный шар скрывается за горизонтом, то впечатление получается такое, как если бы потушили лампу в комнате. После яркого света вас сразу окутывает полный мрак. Тогда восходят луны, таинственные волшебные луны Марса, низко пробегающие над планетой, как большие метеориты.

Заходящее солнце кидало яркие блики на западный берег Коруса, на пурпурный луг и роскошные леса. Под деревьями паслись стада растительных людей. Взрослые стояли, вытянувшись во весь рост, и подрезали своими когтями листья и ветки. Теперь я понял, отчего деревья были подрезаны так тщательно, что я даже вообразил накануне, что нахожусь в парке культурных людей!

Стоя у окна, мы смотрели на Исс, вытекающий из-под скал под нами. Вскоре из-под горы показался челн, нагруженный людьми внешнего мира. Их было двенадцать. Все они принадлежали к высококультурной красной расе, которая является господствующей на Марсе.

Взгляд сторожевого жреца тоже немедленно устремился на обреченных. Он поднял голову и, перегнувшись через низкие перила, окаймлявшие балкон, испустил пронзительный зловещий крик, которым он созывал к нападению дьяволов этого адского места.

С минуту животные стояли, навострив уши, а затем огромными неуклюжими прыжками бросились из рощи к берегу реки.

Путешественники высадились и стояли на лугу, когда ужасная орда накинулась на них. Бесплодные попытки защититься и вопли ужаса быстро прекратились. Наступило молчание, во время которого огромные омерзительные чудовища покрывали тела несчастных жертв, и отвратительные губы присасывались к ним.

Я с отвращением отвернулся.

– Их пир скоро будет кончен, – сказала Тувия. – Большие белые обезьяны получат мясо после того, как растительные люди высосут кровь. Смотри, они уже идут!

Я посмотрел в сторону, куда показывала девушка, и увидел десяток белых чудовищ, бегущих через долину к реке. Но в эту минуту зашло солнце, и нас окутал полный мрак.

Не теряя времени, Тувия повела нас по коридору в скале, который все время поднимался. Этот коридор должен был вывести нас на поверхность, лежащую на тысячу футов выше того уровня, на котором мы находились первоначально.

Дважды огромные бенсы, которые свободно бродили по коридорам, преграждали нам путь, но всякий раз Тувия отдавала им тихим голосом приказание, и рычащие звери угрюмо скрывались.

– Если все препятствия ты будешь преодолевать так же легко, то наш путь не будет особенно трудным, – сказал я, улыбаясь. – Как ты делаешь это, Тувия?

Она засмеялась, но потом содрогнулась.

– Я и сама не знаю, – промолвила она. – Когда я попала сюда, я навлекла на себя гнев Сатор Трога за то, что оттолкнула его. Он приказал бросить меня в одну из больших ям во внутренних садах. Яма была полна бенсами. У себя на родине я привыкла приказывать. Что-то в моем голосе устрашило зверей, когда они прыгнули на меня.

Вместо того чтобы разорвать меня в клочья, как того желал Сатор Трог, они улеглись у моих ног и начали ласкаться. Это так забавляло Сатор Трога и его друзей, что они оставили меня для дрессировки этих страшных зверей. Я их всех знаю по именам. Их много бродит по этим нижним коридорам: пленники часто умирают в цепях, и бенсы помогают очищать проходы от трупов.

Наверху, в храмах и садах, бенсы содержатся в ямах. Жрецы их боятся, и поэтому избегают проникать в эти нижние коридоры, разве что служба этого потребует.

Слова Тувии вызвали во мне новую мысль.

– Не взять ли нам с собой нескольких бенсов и выпустить их на волю? – спросил я.

Тувия засмеялась.

– Да! Это, наверное, отвлекло бы внимание от нас.

Она начала звать тихим певучим голосом и продолжала напевать, в то время как мы кружились по лабиринту подземелья коридоров и комнат.

Вскоре, позади нас послышались шаги мягких лап и, обернувшись, я увидел пару больших зеленых глаз, горевших в темноте. Из бокового коридора тихо выскользнула гибкая темная фигура.

Мы спешили вперед. Со всех сторон раздавалось глухое рычание. Свирепые звери один за другим отзывались на зов своей госпожи.

Каждому из тех, кто присоединялся к нам, она говорила что-то. Они шли за нами, как хорошо вышколенные терьеры. Но я не мог не смотреть с опаской на их страшные челюсти, покрытые пеной. Тарс Таркас и я, по-видимому, возбуждали их аппетит, и они бросали на нас жадные взгляды.

Вскоре, мы оказались окруженными пятьюдесятью животными. Двое из них шли по обе стороны Тувии наподобие стражи. Время от времени гладкое холодное туловище касалось моих голых ног.

Я никогда не забуду этой необычайной картины. Среди золотых стен, сиявших драгоценными камнями, тускло мерцал свет редких ламп. Огромные звери бесшумно ступали по камню. Рядом со мной шагала огромная фигура тарка, я сам выступал увешанный драгоценной диадемой жреца, и впереди нас шла прекрасная нежная девушка.

Вскоре, мы дошли до большой комнаты, которая была освещена ярче, чем коридоры. Тувия остановила нас; осторожно подкралась к двери и заглянула внутрь. Затем знаком приказала нам следовать за ней.

Комната была полна странными существами, которые населяют этот подпочвенный мир. Это была необычайно богатая коллекция выродков – потомство пленников внешнего мира, странная помесь красных и зеленых марсиан и белой расы жрецов. Благодаря постоянному заключению в подвалах, они больше походили на трупы, чем на живые существа. Многие из них были искалечены; большая часть из них, по словам Тувии, потеряла способность видеть.

Они валялись на полу целыми кучами, и вид их напомнил мне иллюстрации к Дантову Аду. И какое сравнение могло бы быть более подходящим? Разве это место не было настоящим адом, населенным погибшими душами, проклятыми навеки, без всякой надежды на спасение?

Осторожно пробирались мы через комнату, обходя группы спящих. Бенсы жадно поводили ноздрями при виде соблазнительной добычи, в таком изобилии лежащей перед ними.

Мы прошли целый ряд подобных комнат, а дважды нам пришлось пройти мимо них. В некоторых были закованы пленники и звери.

– Почему не видно ни одного жреца? – спросил я Тувию.

– Они редко спускаются ночью в подпочвенные коридоры. Бенсы бродят здесь на свободе; жрецы их боятся. Они боятся всех обитателей этого мрачного мира, которых они сами же вскормили. Иногда пленники восстают и убивают их. Жрец никогда не может быть уверен, что из какого-нибудь темного угла не выпрыгнет на него сзади убийца.

Днем другое дело. Коридоры и комнаты переполнены стражей, которая ходит взад и вперед. Из верхних храмов сотнями приходят рабы в кладовые и склады. Все кипит жизнью. Ты этого не видел сегодня, потому что я вела вас кружным путем. Однако и теперь нам может повстречаться жрец, иногда они заходят сюда и после заката солнца. Поэтому-то я и продвигаюсь с такой осторожностью.

Но мы благополучно достигли верхних этажей, и Тувия остановила нас перед невысоким, но крутым подъемом.

– Над нами, – сказала она, – дверь во внутренние сады. Отсюда до внешних укреплений, на протяжении четырех миль, нам грозят бесчисленные опасности. Стража охраняет дворы, храмы, сады. Каждый дюйм укреплений находится под наблюдением часового.

Я не мог понять, для чего нужна была жрецам эта огромная вооруженная сила, если их крепость и так окружена тайной и суеверием, и ни один человек Барсума не осмелился бы приблизиться к ней. Я спросил Тувию, каких врагов могли опасаться жрецы в своей неприступной твердыне.

Мы стояли у двери, и Тувия открывала ее.

– Они боятся черных пиратов Барсума, – сказала она. – Да спасут нас от них наши предки!

Дверь открылась. Холодный воздух ночи пахнул нам в лицо.

Огромные бенсы, почуяв непривычные запахи, с глухим рычанием бросились мимо нас в сад.

Внезапно с крыши храма раздался громкий тревожный окрик. Крик был подхвачен и передавался от поста к посту, пока не замер вдали.

Меч великого тарка выпал из ножен. Тувия, вздрогнув от страха, прижалась ко мне.

6. Черные пираты Барсума

– Что это за шум? – спросил я девушку.

Вместо ответа она указала на небо. Я взглянул вверх и увидел неясные темные предметы, летающие туда-сюда высоко над храмом, садом и двором. Почти сразу же на этих странных предметах вспыхнули огоньки. Затрещали ружейные выстрелы. В ответ на них раздались залпы с крыш храмов.

– Черные пираты Барсума, – прошептала девушка.

Воздушный флот разбойников все ниже и ниже кружил над твердыней жрецов. Пираты обстреливали сторожевую охрану храмов. Приближавшиеся аэропланы встречались ответным огнем.

Когда пираты опустились ниже, из храмов высыпало войско под предводительством жрецов. Оно рассыпалось по садам и двору. Несколько аэропланов стрелой бросились в нашем направлении.

Жрецы стреляли в них через щиты, прикрепленные к ружьям, но мрачный черный флот опускался все ниже и ниже. Это были небольшие аэропланы для двух или трех человек; было несколько и более крупных судов, но они держались высоко, сбрасывая бомбы на храмы и укрепления.

Наконец, очевидно, повинуясь команде, пираты одновременно кинулись вниз и бесстрашно опустились совсем близко от нас, почти в центре неприятельских войск. Не дожидаясь полного спуска аэропланов на почву, пираты выскочили из них и с демонической яростью набросились на жрецов. Что это был за бой! Я всегда считал, что зеленые марсиане самые отважные воины во всей вселенной, но дикое ожесточение, с которым черные пираты накинулись на своих врагов, превосходило все виденное мною до сих пор.

Вся сцена боя вырисовывалась с отчетливой ясностью под блестящими лучами обеих лун Марса. Светловолосые, белокожие жрецы с отчаянным мужеством бились врукопашную со своими чернокожими врагами.

Здесь большая группа борющихся воинов топтала клумбу роскошных сказочных цветов; там изогнутый меч чернокожего вонзался в туловище жреца, и мертвое тело падало у подножия чудесной статуи, украшенной рубинами; дальше несколько жрецов теснили пирата, и он падал на изумрудную скамейку, на радужной поверхности которой был выложен алмазами поразительно красивый рисунок.

Тувия, тарк и я стояли несколько в стороне от главного места боя, но время от времени сражавшиеся подходили к нам так близко, что мы могли хорошо рассмотреть их.

Черные пираты необычайно интересовали меня. Во время моего первого пребывания на Марсе смутные слухи о них дошли до меня, но я не поверил им, так как они походили на легенду. Я их никогда не видел, и никогда не приходилось мне разговаривать с кем-нибудь, кто их видел.

Предполагали, что они населяют ближнюю луну, с которой изредка спускаются на Барсум. Всюду, где бы они не появлялись, они совершали страшные зверства, и забирали с собой огнестрельное оружие, боеприпасы и молодых девушек. По слухам, девушки приносились в жертву какому-то ужасному богу во время оргии, которая заканчивалась пожиранием жертвы.

Мне представился теперь великолепный случай рассмотреть их собственными глазами. Они были высокого роста, вероятно, более шести футов высоты. Черты лица их были правильны и необычайно прекрасны; немного узкий разрез глаз придавал им коварное выражение. Цвет глаз, насколько я мог судить при лунном свете, был совершенно черный. Физическое строение тела было такое же, как у жрецов, красных людей и у меня. Они отличались от нас только цветом кожи: она имела вид полированного черного дерева, и, как ни странно, не только не уменьшала их чудесной красоты, но даже усиливала ее.

Но если телом они походили на богов, то сердцем, по-видимому, более напоминали дьяволов. Никогда не видел я такой злобной кровожадности, какую проявили эти демоны воздуха в своей бешеной битве со жрецами.

Вокруг нас в саду лежали их аэропланы, и по какой-то причине жрецы не делали никаких попыток к их истреблению. Время от времени чернокожий воин выбегал из ближайшего храма с молодой девушкой на руках. Он несся прямо к своему аэроплану, а его товарищи спешили к нему, чтобы прикрыть его.

Жрецы со всех сторон сбегались на выручку девушке, но через минуту черный пират со своей жертвой исчезал среди ревущих дьяволов, рубящих и колющих с бешеной яростью.

Казалось, что черные пираты Барсума всегда оставались победителями. Каким-то образом им удавалось пронести девушку в сохранности через толпу боя, и она уносилась в темноту ночи на быстроходном аэроплане.

Шум боя доносился с обеих сторон с большого расстояния, и Тувия сказала мне, что черные пираты обычно проводят свое нападение по всей длине линии владений жрецов, которые тянутся в виде полосы по внешним скатам горы Оц.

Когда борющиеся отхлынули от того места, где мы стояли, Тувия обернулась ко мне.

– Понимаешь ли ты теперь, – спросила она, – почему миллион воинов денно и нощно охраняет владения святых жрецов? Сцена, которой ты теперь свидетель, повторение того, что я видела десятки раз в течение пятнадцати лет моего плена. С незапамятных времен черные пираты Барсума грабят владения святых жрецов.

– Но они никогда не уничтожают совсем расы жрецов, хотя, это было бы в их власти. Похоже, что жрецы служат им для забавы, для удовольствия их свирепой кровожадности и для добычи им оружия и пленников.

– Но почему же жрецы не набрасываются на аэропланы и не уничтожают их? – спросил я. – Это скоро положило бы конец нападениям пиратов или, во всяком случае, убавило бы их смелость. Посмотри! Аэропланы совсем не охраняются, как будто они находятся в безопасности, как у себя в ангарах.

– Жрецы не смеют их тронуть. Однажды, много веков тому назад, они попробовали уничтожить флот, но на следующую ночь, и в продолжение целого месяца тысяча огромных черных военных кораблей кружились над горой Оц и осыпали снарядами храмы, сады и дворцы, пока оставшиеся в живых жрецы не скрылись в подпочвенных галереях.

Жрецы знают, что они вообще живут только по милости чернокожих. В тот раз раса была близка к уничтожению, и они не отваживаются рисковать снова.

В это время в борьбу вмешались новые силы. Это было одинаково неожиданно как для жрецов, так и для пиратов. Огромные бенсы, которых мы выпустили в сад, напуганные, очевидно, грохотом битвы, воплями воинов, громкими ружейными выстрелами и взрывами бомб, пришли в возбуждение от запаха свежей крови. Внезапно из-за низкого кустарника выпрыгнуло огромное тело и бросилось в кучу сражающихся. Бенс испустил страшный вой животной ярости, когда почувствовал под своими когтями живой трепет человеческого мяса. В ответ на этот сигнальный крик вся свора чудовищ бросилась на бойцов. Наступила паника. Жрецы и чернокожие повернулись против общего врага, так как бенсы не делали никакого различия между ними.

Страшные звери тяжестью своих огромных тел повалили около сотни людей, когда кинулись в гущу сражения. Они убивали воинов ударами могучих лап и раздирали их своими страшными клыками. Картина была ужасная, но именно своим ужасом она приковала мое внимание. Внезапно я сообразил, что мы напрасно теряем драгоценное время, наблюдая за боем, который сам по себе мог послужить нашему спасению.

Жрецы были так поглощены новым врагом, напавшим на них, что, если наше бегство вообще было возможно, то только теперь. Я оглянулся, ища прохода сквозь борющиеся массы. Если бы только нам удалось достичь укреплений! Может быть, стрельба пиратов разогнала охрану, и мы как-нибудь пробьем себе дорогу во внешний мир!

Окидывая взглядом сад, я увидел сотни аэропланов, лежащих вокруг нас безо всякой охраны. Это был самый простой путь к свободе! Почему эта мысль не пришла мне в голову раньше?! Я был знаком с механизмом всех летающих аппаратов Барсума. Девять лет я летал и сражался во флоте Гелиума. Мне приходилось мчаться на маленьких разведочных аппаратах, приспособленных для одного человека, и вести самый огромный корабль, который когда-либо носился в редком воздухе умирающего Марса.

Мысль и дело для меня – одно. Схватив Тувию за руку, я шепнул Тарс Таркасу следовать за мной. Быстро скользнули мы к маленькому аппарату, который находился дальше всех от сражавшихся. Через минуту мы уже вскарабкались на палубу. Моя рука была на рычаге. Я нажал на кнопку, которая управляет особой отталкивающей силой аппарата. Это – замечательное открытие марсиан, позволяющее им строить такие воздушные корабли, перед которыми наши дредноуты морского флота кажутся жалкими лодочками.

Аппарат слегка качнулся, но не тронулся; за нами раздался грозный окрик. Десяток черных воинов стрелой понеслись к нам из гущи битвы. С криками ярости черные дьяволы мчались прямо на нас. Я с отчаянным упорством продолжал надавливать на кнопку, которая должна была унести нас в пространство, но аппарат все не трогался. Тогда я понял причину, почему он не мог подняться.

Мы попали на аппарат, который предназначался для двух пассажиров! Его резервуары были заряжены отталкивающей жидкостью, достаточной для поднятия двух средних людей. Огромный вес тарка пригвоздил нас к почве.

Чернокожие были почти рядом. Нельзя было терять ни минуты. Я глубоко вдавил кнопку и закрепил ее. Затем поставил рычаг на высшую скорость, и, когда чернокожие с криком набросились на нас, я выскочил из аппарата и встретил их с обнаженным мечом.

В ту же минуту позади меня раздался пронзительный вопль девушки:

– О, мой вождь! Я бы лучше хотела остаться и умереть…

Остальные слова пропали за ревом нападающих.

Моя хитрость удалась: Тувия и Тарс Таркас были спасены, по крайней мере, временно.

Первую минуту казалось, что я не смогу устоять против многочисленных врагов. Но опять, как и в других случаях, когда мне приходилось сталкиваться на этой планете с воинами и зверями, оказалось, что моя земная сила настолько превосходила их силу, что численное неравенство было не так велико, как казалось.

Мой острый меч сеял вокруг меня смерть. На лицах моих противников ясно сквозило уважение, которым они прониклись к моему искусству.

Но я знал, что вся эта борьба – вопрос нескольких минут, пока не подойдут свежие силы и не сломят меня. Смерть сторожила меня. Я содрогнулся при мысли умереть в этом страшном месте, при мысли, что весть о моей кончине никогда не достигнет моей любимой Деи Торис. Умереть от рук безвестных чернокожих в саду жестоких жрецов!

Но затем моя обычная бодрость снова вернулась ко мне. Воинственная кровь моих предков закипела в моих жилах. Мною овладела жестокая кровожадность и радость борьбы. На губах появилась воинственная улыбка, которая всегда приводила в ужас моих врагов. Я отбросил всякую мысль о смерти и бросился на своих противников с такой яростью, о которой до конца жизни будут вспоминать те, кому удалось спастись. Я знал, что на помощь этим врагам придут другие, а потому, сражаясь, не переставал думать о способе своего спасения.

Спасение пришло неожиданно из темноты ночи позади меня. Я только что обезоружил огромного парня, который отчаянно бился со мной, и чернокожие на минуту отступили, чтобы прийти в себя. Они смотрели на меня со злобной яростью, но, несмотря на это, на их лицах было написано почтение.

– Жрец, – сказал один из них, – ты сражаешься как Датор. – Если бы не твои отвратительные желтые волосы и белая кожа, ты сделал бы честь перворожденным Барсума.

– Я не жрец, – объявил я, и уже хотел сказать им, что я обитатель другого мира. Мне пришло в голову, что, заключив перемирие с чернокожими, и, сражаясь с ними против жрецов, я смогу завоевать свободу. Но как раз в эту минуту какой-то тяжелый предмет ударил меня сзади между плеч с такой силой, что чуть не сшиб меня с ног.

Я повернулся, чтобы посмотреть на нового врага, но таинственный предмет перелетел через мое плечо и ударил одного из чернокожих в лицо так сильно, что тот без чувств упал в траву. В ту же минуту я увидел, что предмет, ударивший нас, был свисающим якорем воздушного корабля.

Судно, которое на вид казалось небольшим крейсером человек на десять, медленно плыло над нами. Передо мной была возможность спастись! Корабль медленно поднимался. Якорь висел за чернокожими, стоящими ко мне лицом, всего в нескольких футах над их головами.

Одним прыжком, заставившим их застыть от удивления, я перелетел через них. Другим прыжком я подпрыгнул вверх и ухватился за быстро поднимающийся теперь якорь.

Я повис на нем, держась одной рукой, и меня тащило вверх через ветви садовых деревьев, в то время как подо мной выли и кричали мои недавние враги.

Корабль повернул к западу, а затем плавно понесся к югу. Через минуту я уже проносился над гребнем Золотых Скал, оставляя позади себя долину Дор, где на страшной глубине блестело при лунном свете мертвое озеро Корус.

Я примостился как мог на якоре. Почему-то во мне крепла надежда, что корабль покинут экипажем. Может быть, он даже принадлежит дружественному народу и только случайно залетел так далеко, что чуть не попал в руки жрецов и пиратов? То обстоятельство, что они уходили с поля боя, делало мое предположение вероятным.

Надо было в этом удостовериться; с величайшим трудом я начал медленно карабкаться по якорной цепи к палубе. Я уже ухватился одной рукой за борт корабля, когда свирепое черное лицо перегнулось через перила и устремило на меня глаза, полные торжествующей ненависти.

7. Древо жизни

Минуту черный пират и я молча, не двигаясь, глядели друг на друга. Затем жестокая усмешка искривила его красивые губы, черная рука показалась из-за края палубы и холодное дуло револьвера коснулось моего лба. Я схватил свободной рукой чернокожего за горло и судорожно сдавил его. Пират прохрипел чуть слышно:

– Умри, проклятый жрец! – и нажал курок…

Револьвер дал осечку.

Я так стремительно рванул его на борт палубы, что он выронил револьвер и ухватился обеими руками за перила. Я продолжал сжимать ему горло со всей силой. Наша борьба была жестока и молчалива. Он пытался освободиться от моей хватки, а я старался столкнуть его за борт палубы.

Его губы приняли мертвенный оттенок, глаза выскакивали из орбит. Он понимал, что умрет, если не вырвется из стальных пальцев, которые душили его. Сделав последнее усилие, он откинулся назад на палубу и, не держась за перила, принялся бешено отрывать мои пальцы от своей шеи. Я воспользовался этим и сильным движением перетянул врага через перила. Он чуть не оторвал меня своей тяжестью от якорной цепи, за которую я цеплялся одной рукой.

Однако я не выпускал его горла; я знал, что его крик навлечет на меня месть всех его товарищей. Я продолжал крепко держать его и душил все сильнее, в то время он тянул меня все ниже и ниже к краю якорной цепи.

Но постепенно судорожные движения становились все реже и наконец прекратились. Тогда я отпустил его, и через мгновение он полетел во мрак.

Я снова вскарабкался наверх. На этот раз мне удалось взобраться выше и заглянуть через борт. Ближний месяц скрылся за горизонтом, но при блестящем свете дальнего месяца я увидел на палубе резкие силуэты шести или восьми спящих чернокожих. Около пушки съежилась молодая белая девушка, крепко связанная. Ее глаза устремились на меня с выражением страха и изумления, когда я показался из-за борта.

Но когда ее взгляд упал на священный камень, сверкавший в завоеванной мною диадеме, выражение ужаса сменилось несказанным облегчением. Она молча, глазами, указала мне на спящие фигуры.

– Я бесшумно перебрался на палубу. Девушка подозвала меня кивком. Я низко склонился над ней, и она шепотом попросила освободить ее.

– Я смогу помочь тебе, – сказала она. – Тебе пригодится всякая помощь, если они проснутся!

– Некоторые из них проснутся в Корусе, – ответил я, улыбаясь.

Она поняла значение моих слов и ответила такой злобной улыбкой, что привела меня в ужас. Жестокость не поражает на безобразном лице, но когда она появляется на лице богини, чьи черты кажутся воплощением любви и добра, то контраст получается потрясающим.

Я быстро освободил ее.

– Дай мне револьвер, – шепнула она торопливо. – Я пущу его в ход против тех, кого твой меч вовремя не успокоит.

Я исполнил ее просьбу. Теперь мне предстояла неприятная задача: напасть на спящих. Но рыцарские чувства здесь были совсем некстати, да и не были бы оценены этими свирепыми демонами.

Крадучись, подошел я к ближайшему спящему незнакомцу. Когда он проснулся, то был уже на пути в озеро Корус. Его пронзительный крик слабо долетел до нас из черной глубины.

Второй проснулся от прикосновения моих рук и, хотя я успел сбросить его с палубы, но его длинный тревожный крик поднял на ноги остальных пиратов. Их было пять человек.

Револьвер девушки затрещал, как только они поднялись, и один из них упал замертво на палубу. Остальные, обнажив мечи, с бешенством накинулись на меня. Девушка, боясь ранить меня, не стреляла, но я видел, как она осторожно, по-кошачьи, подбиралась к нападающим сбоку.

Наш короткий бой был страшен. На тесной палубе негде было развернуться. Приходилось стоять на месте, принимать и парировать удары, почти не двигаясь. Вначале я больше отбивался, чем нападал, но вскоре мне удалось поразить одного из них, и он упал на палубу.

Оставалось трое противников, но девушка почти достигла места, откуда она могла бы уменьшить их число, по крайней мере, еще на одного. Затем все произошло с такой поразительной быстротой, что я даже теперь не могу понять, как это могло случиться в такой короткий миг.

Все трое бросились на меня с явным намерением перебросить через перила. Вдруг девушка выстрелила: в ту же минуту я сделал два движения правой рукой, вооруженной мечом. Один из чернокожих упал, пронзенный пулей, у другого я выбил меч из руки, и он со звоном ударился о перила и упал в пропасть; третий враг свалился, пронзенный моим мечом, которым я насквозь проткнул ему грудь, но, падая, он увлек за собой и мой меч.

Я остался обезоруженным лицом к лицу с последним – тоже обезоруженным врагом, меч которого лежал где-то внизу, на дне мертвого озера.

Новые условия борьбы, казалось, были ему по вкусу. С радостной улыбкой, открывавшей его блестящие зубы, бросился он на меня. Большие мускулы, перекатывавшиеся под его черной, лоснящейся кожей, давали ему уверенность в легкой победе. Он, очевидно, даже не нашел нужным прибегнуть к кинжалу.

Я подпустил его совсем близко к себе. Затем пригнулся под его вытянутой рукой и отскочил на шаг в сторону. Повернувшись на левой ноге, я правым кулаком нанес ему оглушительный удар в челюсть, и он, сраженный, как бык, рухнул на палубу.

Тихий серебристый смех раздался позади меня.

– Ты не жрец, – сказал нежный голосок моей спутницы, – несмотря на твои золотистые локоны и украшения Сатор Трога. Никогда еще не было на всем Барсуме человека, который мог бы так сражаться! Кто ты такой?

– Я Джон Картер, – член семьи Тардос Морса, джеддака Гелиума, – ответил я. – А кому я имел честь услужить?

Она с минуту колебалась, прежде чем ответить и еще раз спросила меня:

– Ты не жрец? Ты враг жрецов?

– Я пробыл в их владениях всего полтора дня. Все это время моя жизнь подвергалась постоянной опасности. Меня преследовали и мучили. На меня выпускали диких зверей и вооруженных воинов. У меня не было никаких ссор с жрецами до этого времени, но можешь ли ты удивляться, если я не чувствую к ним теперь большой любви?

Несколько минут она пристально смотрела на меня. Казалось, она хотела проникнуть в самую глубину моей души, чтобы составить себе понятие о моем характере.

По-видимому, результат удовлетворил ее.

– Я Файдора, дочь Матаи Шанга, Отца святых жрецов, владыки над жизнью и смертью на Барсуме, брата Иссы, богини вечной жизни.

В эту минуту я вдруг заметил, что чернокожий, которого я свалил кулаком, начал проявлять некоторые признаки жизни. Я подскочил к нему, сорвал с него ремень, скрутил ему руки за спину, связал ноги и привязал к пушечному лафету.

– Почему так сложно? – спросила Файдора, удивленно подняв брови.

– Я не понимаю! Что кажется тебе слишком сложным? – спросил я.

Слегка пожав прекрасными плечами, она жестом руки указала, что пленника следовало бы выбросить за борт.

– Я не убийца, – ответил я. – Я убиваю только защищаясь.

Она удивленно посмотрела на меня и покачала головой. Она не могла понять!

Ведь даже моя любимая Дея Торис считала, что моя политика по отношению к врагам полна безрассудства. На Барсуме не знают пощады. На этой умирающей планете каждый убитый означает известную долю экономии иссякающих жизненных средств в пользу живых.

Но все же между жестоким взглядом этой девушки на убийство врага и нежным сожалением Деи Торис о суровой необходимости этой меры была некоторая разница. Мне казалось даже, что Файдора не столько опасалась оставить врага в живых, сколько жалела о том, что не испытывает радостного возбуждения от созерцания его страданий и смерти.

Связанный чернокожий совершенно пришел в себя. Взор его пристально следил за нами. Он был хорошо сложен и прекрасен лицом. Глаза этого черного Адониса сверкали умом и отвагой.

Корабль медленно плыл над долиной; я подумал, что время взяться за руль. О расположении долины Дор я мог догадываться только приблизительно. Судя по созвездиям, она находилась далеко на юге от экватора, но я недостаточно знал марсианскую астрономию, чтобы ориентироваться точнее, не имея тех великолепных карт и инструментов, с помощью которых я управлял кораблем в бытность мою командиром гелиумского воздушного флота.

Все же курс на север быстрее всего должен был привести меня в более населенные местности Марса, и я решил держаться этого направления. Под моим управлением крейсер плавно развернулся. Нажав кнопку, регулирующую отталкивающую силу, и, поставив рычаг на самую большую скорость, мы помчались к северу, поднимаясь все выше и выше над страшной долиной смерти.

Мы проносились на головокружительной высоте над узкой полосой владений жрецов, а огненные вспышки далеко под нами свидетельствовали о жестокости битвы, все еще свирепствовавшей. Шум борьбы не долетал до нас. На той огромной высоте, на которой мы находились, звуковые волны не могли проникнуть сквозь разреженную атмосферу.

Становилось страшно холодно. Дышать было трудно. Глаза девушки и черного пирата были устремлены на меня. Наконец девушка заговорила:

– На такой высоте часто теряешь сознание. Если ты не хочешь смерти для всех нас, то лучше спустись.

В голосе ее не было страха. Она произнесла это также просто и спокойно, как если бы сказала: «Лучше взять зонтик, будет дождь».

Я быстро снизил корабль. Сделать это было пора: девушка уже лишилась чувств, и чернокожий тоже был без сознания; я сам держался, вероятно, только за счет силы воли. Тот, на ком лежит вся ответственность, всегда в состоянии выдержать больше.

Мы поплыли низко над холмами Оца. Тут было намного теплее – и так легко дышалось! Очень скоро и чернокожий, и девушка пришли в себя.

– Мы были на волосок от гибели, – сказала она.

– Но это научило меня двум вещам, – ответил я.

– Чему?

Я ответил, улыбаясь:

– Во-первых, тому, что даже Файдора, дочь владыки жизни и смерти, такая же смертная, как и я.

– Только в храме Иссы бессмертие, – ответила она. – А храм Иссы только для расы жрецов. Я никогда не умру!

Я заметил, как при ее словах на губах чернокожего мелькнула усмешка. Я не понял тогда ее значения. Я узнал это позже, так же, как и она тоже узнала это, и самым ужасным образом!

– Если и то, другое, чему ты научился, – продолжала она насмешливо, – столь же правильно, то поумнел ты ненамного!

– Другое – это то, – ответил я, – что наш черный друг не упал с нижней луны: он чуть не умер на высоте всего нескольких тысяч футов над Барсумом. Если бы мы поднялись на те пять тысяч миль, которые лежат между Барсумом и Турией, то от него осталась бы одна ледяная сосулька.

Файдора с явным изумлением взглянула на чернокожего.

– Но если ты не с Турии, то откуда же ты? – спросила она.

Он пожал плечами, взглянул в сторону, но не ответил. Девушка гневно топнула своей маленькой ножкой.

– Дочь Матаи Шанга не привыкла, чтобы ее вопросы оставались без ответа, – сказала она. – Человек низшей породы должен почитать за честь, что член священной расы, которая наследует вечную жизнь, удостаивает его своим вниманием.

Чернокожий снова улыбнулся той же загадочной улыбкой.

– Ксодар, датор перворожденных Барсума, привык отдавать приказания, а не получать их, – произнес он наконец. А затем повернулся ко мне:

– Что ты хочешь делать со мной?

– Я хочу взять вас обоих в Гелиум, – сказал я. – Вам не сделают там никакого зла. Вы увидите, что красные люди Гелиума – великодушная раса! Надеюсь, что они послушают меня и больше не будут предпринимать добровольных паломничеств к реке Исс. Надеюсь, что вера, которой они держались десятки веков, будет разбита.

– Ты из Гелиума? – спросила она.

– Я член семьи Тардос Морса, джеддака Гелиума, – ответил я, – но я сам не с Барсума. Я из другого мира.

Ксодар пристально смотрел на меня несколько минут.

– Верю, что ты не с Барсума, – сказал он наконец. – Ни один человек этого мира не смог бы справиться один с восемью перворожденными! Но расскажи, почему же ты носишь золотые волосы и драгоценный обруч «святого» жреца?

При слове «святой», на которое он сделал ударение, в голосе его звучала ирония.

– Я и забыл о них! – ответил я. – Это моя военная добыча. – С этими словами я снял парик.

Когда чернокожий увидел мои коротко остриженные черные волосы, то глаза его раскрылись в изумлении. Очевидно, он все-таки ожидал увидеть плешивую голову жреца.

– Ты, действительно, из другого мира, – произнес пират, – и в тоне его послышалось благоговение. – У тебя кожа жреца, черные волосы перворожденных и мускулы, как у дюжины даторов! Даже для Ксодара не позор признать твое превосходство. Он никогда не сделал бы этого, будь ты барсумец! – прибавил он.

– Теперь ты знаешь обо мне больше, чем я о тебе, – прервал я его. – Я знаю только, что твое имя Ксодар; но скажи мне, кто такие перворожденные, и что такое «датор», и почему ты бы не мог допустить, чтобы тебя победил барсумец?

– Перворожденные Барсума, – объяснил он, – это раса черных людей, а датор – это то же, что барсумцы называют джедом. Моя раса самая древняя на всей планете! Мы ведем наш род прямо от древа жизни, которое росло в середине долины Дор двадцать три миллиона лет тому назад.

В течение этого времени плод дерева подвергался постепенным изменениям. Он совершенствовался, переходя от чисто растительной жизни к жизни, в которой смешивались элементы растительного и животного. На первых ступенях развития плод обладал только силой самостоятельных мускульных движений, в то время как стебель оставался прикрепленным к дереву. Позднее в плоде развился мозг, так что он, оставаясь висеть на длинных стеблях, уже думал индивидуально. Понятия развивались: появилось сравнение и суждение. Так на Барсуме родился разум.

Проходили века. Много форм жизни появилось на древе жизни, и все они были прикреплены к прародительскому дереву. Наконец, из дерева вышли растительные люди – почти такие же, каких мы видим теперь в долине Дор, но не такие крупные; они еще были прикреплены к ветвям дерева посредством стеблей, которые вырастали из макушек их голов. Почки растительных людей походили на большие орехи, в диаметре величиной в фут, и были разделены перегородками на четыре части. В одной части развивался растительный человек, в другой – шестнадцатиногий червь, в третьей – прародитель белой обезьяны и в четвертой – прародитель черного человека Барсума.

Когда почка раскрывалась, растительный человек оставался висеть на своем стебле, но три другие части падали на почву. Каждая часть была в своей скорлупе, и заключенные в ней существа, стараясь освободиться, прыгали и скакали во всех направлениях.

Вскоре весь Барсум покрылся этими орешками. В продолжение бесчисленных веков заключенные в них существа жили всю жизнь в твердой скорлупе, прыгая и перекатываясь по всей планете, падая в реки, озера и моря.

Бесконечные миллионы умерли раньше, чем первый человек пробил стены своей темницы и вышел на дневной свет. Побуждаемый любопытством, он раскрыл другие скорлупы, и таким образом, началось заселение Барсума.

В моей расе сохранилась незапятнанная чистая кровь этого первого черного человека. Мы никогда не смешивались ни с какими другими существами. От шестнадцатиногого червя, от белой обезьяны и от отступников чернокожих произошли на Барсуме все формы животной жизни.

– Жрецы, – и при этих словах он насмешливо улыбнулся, – представляют собой только результат вековой эволюции от чистого древнего типа белой обезьяны. И они поэтому принадлежат к низшему порядку. Существует только одна раса настоящих бессмертных людей. И это – раса черных людей!

Древо жизни погибло, но до его смерти растительные люди сумели оторваться от него и теперь населяют Барсум вместе с другими детьми первого родителя. Они двуполы, и поэтому могут размножаться наподобие настоящих растений, но в других отношениях они почти не усовершенствовались за все века существования. Их поступки и движения управляются инстинктом, а не разумом; мозг растительного человека немногим больше кончика нашего мизинца. Они питаются растениями и кровью животных. У них совсем нет чувства самосохранения, и поэтому они не знают чувства страха перед лицом опасности. Это делает их страшными противниками.

Меня вдруг поразило, почему чернокожий вздумал так подробно рассказать о происхождении жизни на Барсуме. Казалось бы, что момент был самый неподходящий для гордого члена гордой расы – унижаться до разговора со своим победителем, тем более что он продолжал лежать связанным на палубе.

Но его взгляд, случайно перехваченный мною, объяснил мне, почему он старался овладеть всем моим вниманием, рассказывая свою действительно увлекательную историю. Он лежал немного впереди от того места, где я стоял у рычагов, и лицо его было повернуто в сторону кормы. Уже в конце его рассказа о растительных людях я поймал странный взгляд его, устремленный на что-то позади меня. Я не мог также не заметить торжествующего выражения, промелькнувшего через мгновение в его черных глазах.

За несколько минут перед тем я уменьшил скорость хода, так как долина Дор осталась на много миль позади нас, и я чувствовал себя в сравнительной безопасности.

Недоброе предчувствие зашевелилось во мне. Я обернулся, и картина, представшая перед моими глазами, убила зародившуюся надежду на свободу. Огромный корабль без огней, бесшумно плывущий во мраке ночи, обрисовался за кормой моего судна…

8. В глубинах Омина

Теперь я знал, почему черный дьявол так любезно занимал меня баснями! Он уже давно заметил приближение помощи и с затаенным торжеством ожидал ее. Не будь его неосторожного взгляда, возбудившего мои подозрения, я так бы и не заметил корабля, и он мог очутиться рядом с нами и взять нас на абордаж, пока я, развесив уши, наслаждался легендами Барсума.

К счастью, я был опытен в ведении воздушной войны и выбрал удачный маневр. Дав машине задний ход, я одновременно опустился сразу на целых сто футов. Военный корабль промчался над нами, и я мог заметить фигуры людей, болтающихся на веревках, которые готовились спуститься на мою палубу. Тогда я поднялся под острым углом и повернул рычаг на максимальную скорость.

Как стрела, пущенная из лука, взвилась моя чудесная машина, целясь своим стальным носом прямо в вертящиеся пропеллеры гигантского корабля. Если мне удастся задеть их, огромное судно будет приведено в негодность на несколько часов, и спасение будет возможно!

В эту минуту солнце выплыло из-за горизонта и осветило сотню свирепых черных лиц, выглядывающих из-за форштевня корабля.

При виде нас раздались крики ярости. Послышалась команда, но было уже поздно спасти гигантские пропеллеры. Моя машина врезалась в них. Раздался треск. Я дал машине задний ход, но нос моего корабля застрял в отверстии, пробитом в корме неприятельского судна. Одной секунды было достаточно, чтобы наводнить всю палубу черными дьяволами.

Битвы не было. Да, впрочем, не было и места для битвы! Я был просто затоплен численностью! Чернокожие кинулись на меня с мечами, но слово Ксодара остановило их.

– Свяжите их, – сказал он, – но не причиняйте им вреда.

Несколько пиратов уже освободили Ксодара. Он сам обезоружил меня и наблюдал, чтоб я был крепко связан. Это было бы так, если бы я был марсианином, но мне было просто смешно при виде слабых веревок, которыми связывали мои руки. Я мог бы их разорвать без малейшего усилия.

Девушку они тоже связали и привязали нас друг к другу. Между тем наше судно было подведено к поврежденному военному кораблю, и вскоре нас перенесли на его палубу.

Экипаж огромного судна состоял из целой тысячи чернокожих. Палубы были переполнены людьми, и все они теснились, насколько им позволяла дисциплина, чтобы взглянуть на пленников.

Красота девушки вызвала грубые замечания и вульгарные шутки. Мне было ясно, что эти полубоги, каковыми они сами себя называли, были намного ниже красных людей Барсума по части благородства и утонченности.

То, что у меня были коротко остриженные черные волосы и цвет кожи, как у жрецов, страшно занимало их! Когда Ксодар рассказал своим товарищам о моей доблести в бою и о странном моем происхождении, они столпились вокруг меня и забросали вопросами.

Я носил латы и украшения убитого жреца, и это убедило их, что я не был другом их прирожденных врагов, и подняло меня в их глазах.

Все чернокожие, без исключения, были красивые, хорошо сложенные люди. Командный состав можно было отличить по сказочной роскоши его убранства. Многие латы были так залиты золотом, платиной, серебром и драгоценными камнями, что совершенно не было видно кожи.

Латы главного командира были усеяны крупными алмазами. Они сияли особенным блеском на фоне черной кожи. Сцена, представшая моим глазам, казалась сказочной: красивые люди, варварское великолепие их нарядов, полированное дерево палубы, обшивка кают, выложенная драгоценными металлами и камнями, полированные золотые перила, блестящий металл орудий.

Файдора и я были перенесены в трюм, все еще связанными, и нас бросили в маленькое помещение, имевшее круглое окошечко. Дверь за нами закрыли на засов.

Мы слышали, как люди работали над исправлением пропеллеров, и из окошечка видели, как корабль медленно относило по ветру к югу.

Некоторое время мы молчали. Каждый из нас был занят собственными мыслями. Я вспомнил о Тарс Таркасе и Тувии и думал, какова их судьба. Если им даже и удалось избежать преследования, они неизбежно должны были попасть в руки красных или зеленых людей, и в качестве беглецов из долины Дор их могла ожидать только быстрая и жестокая смерть.

Как я жалел, что не мог их сопровождать! Мне казалось, что непременно удалось бы разоблачить перед красными людьми обман, в который их вводило бессмысленное суеверие. Тардос Морс поверил бы мне. В этом я был убежден и, зная его характер, я был уверен также, что у него хватит мужества постоять за свои убеждения. В этом я ни минуты не сомневался! Затем были тысячи моих зеленых и красных друзей, которые, я знал, были бы готовы ради меня идти на вечные муки. Подобно Тарс Таркасу, они пошли бы за мной, куда бы я их ни позвал.

Правда, если бы мне удалось бежать от черных пиратов, я мог бы попасть в руки враждебных красных или зеленых людей. Тогда конец был бы короткий!

Но об этом думать еще было рано! Сама возможность спасения от чернокожих казалась в тот момент маловероятной и малоправдоподобной.

Мы с девушкой были связаны между собой веревкой так, чтобы могли отодвинуться только на три или четыре фута друг от друга.

Войдя в помещение, мы уселись под окошечком на низкую скамейку. Эта скамейка была единственной мебелью в каюте. Пол, потолок и стены были сделаны из сплава алюминия с непроницаемым составом, который применяется при постройках марсианских воздушных кораблей.

Я сидел, размышляя о будущем, и взгляд мой был устремлен в окошечко, приходившееся на уровне моих глаз. Внезапно я взглянул на Файдору. Она смотрела на меня со странным выражением, которого я еще ни разу не видел на ее лице. Она была изумительно прекрасна!

Она сразу опустила веки, и мне показалось, что она покраснела. «Вероятно, ей неприятно, что ее поймали на внимательном рассмотрении низшего существа», – подумал я.

– Ну, как ты находишь низшую породу? – спросил я ее шутливо.

Она взглянула на меня и нервно засмеялась.

– Очень интересной, – ответила она, – в особенности, если у нее такой прекрасный профиль.

Наступил мой черед краснеть, но я не покраснел. Ее мужество, которое позволяло ей шутить на пороге смерти, восхитило меня. Я присоединился к ее смеху.

– Знаешь ли ты, что с нами будет? – спросила она.

– Думаю, что скоро мы разрешим тайну вечности, – ответил я.

– Меня ожидает судьба худшая, чем смерть, – молвила она и содрогнулась.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Я не знаю, все это одни догадки, – ответила она. – Ведь ни одна девушка нашей расы из тех миллионов, которые были похищены черными пиратами за все века, не вернулась, чтобы рассказать свои испытания. Они никогда не забирают в плен мужчин, и поэтому можно думать, что судьба украденных девушек хуже, чем смерть.

– Разве это не справедливое возмездие? – вырвалось у меня.

– Что это значит?

– Разве жрецы не поступают также с теми несчастными, которые предпринимают добровольное паломничество к таинственной реке Исс? Разве не была Тувия рабыней в продолжение пятнадцати лет? Вполне справедливо, что вы должны страдать так же, как заставляли страдать других!

– Ты не понимаешь, – ответила она. – Мы ведь жрецы, святая раса. Для низших существ – честь быть нашими рабами. Разве мы не спасаем иногда людей низших пород, которые бессмысленно идут к неведомой реке и к неведомому концу, и которые без нас стали бы добычей растительных людей и белых обезьян?

Я с возмущением ответил:

– Да, но вы поддерживаете всеми средствами это суеверие среди людей внешнего мира. Это гнусно! Попробуй объяснить мне, почему вы поддерживаете этот отвратительный обряд!

– Все живущее на Барсуме, – убежденно ответила она, – создано для поддержания расы жрецов. Как могли бы мы жить, если бы внешний мир не доставлял нам рабочую силу и пищу? Неужели ты думаешь, что жрец унизился бы для работы?

– Значит, верно, что вы едите человеческое мясо? – спросил я в ужасе.

Она посмотрела на меня с сожалением за мое невежество.

– Верно, что мы едим мясо низших пород. Разве вы не поступаете так же?

– Мы едим зверей, но не мясо человека!

– Если человек может есть мясо зверей, то боги могут есть мясо людей. Святые жрецы – боги Барсума.

Я почувствовал отвращение, и, думаю, она это заметила.

– Ты еще неверующий, – сказала она мягко, – но если нам посчастливится вырваться из рук черных пиратов и вернуться ко двору Матаи Шанга, я думаю, мы сумеем убедить тебя в твоем заблуждении. И, – она запнулась, – быть может, мы найдем способ удержать тебя, как… одного из наших!

Она снова опустила глаза и слегка зарумянилась. Я не понял тогда значения ее слов и понял их только много позже. Дея Торис часто говорила, что в некоторых вещах я был невозможно наивен, и, мне кажется, она была права.

– Боюсь, что я плохо отплатил бы за гостеприимство твоего отца, – ответил я ей, – потому что, будь я жрецом, я бы сразу поставил вооруженную стражу у устья реки Исс и отдал бы ей приказ отводить несчастных обманутых паломников обратно во внешний мир. Я посвятил бы всю свою жизнь истреблению омерзительных растительных людей и больших обезьян.

Она взглянула на меня с искренним ужасом.

– Нет! Нет! – вскричала она. – Ты не должен так говорить! Не должен даже осмеливаться думать так! Это ужасно кощунственно! Если бы жрецы когда-нибудь догадались, какие мысли у тебя на уме, они приговорили бы тебя к самой страшной казни. Даже моя… моя… – она замялась и вспыхнула. – Даже я не могла бы спасти тебя!

Я ничего не ответил. Очевидно, это было бы бесполезно. Она была еще более опутана суеверными предрассудками, чем марсиане, внешнего мира. Те поклонялись, по крайней мере, мечте о прекрасной грядущей жизни, полной любви, мира и счастья. Жрецы же поклонялись отвратительным растительным людям и обезьянам или, по крайней мере, почитали их, как обитателей духа их близких.

В эту минуту дверь нашей темницы открылась, и вошел Ксодар.

Он ласково улыбнулся мне. Когда он улыбался, лицо его принимало добродушное выражение – вся жестокость с него исчезала.

– Так как вы не сможете бежать с корабля, – сказал он, – то я не вижу никакой необходимости держать вас взаперти. Я разрежу ваши путы, и вы сможете выйти на палубу. Вас ждет нечто очень интересное и, так как вы никогда не вернетесь во внешний мир, то не беда, если я позволю вам позабавиться этим зрелищем. Никто, кроме перворожденных и их рабов, не видел того, что вы увидите: подпочвенный вход в священную страну, в настоящий рай Барсума.

– Кстати, это будет отличный урок для дочери жрецов, – прибавил он, усмехаясь. – Она увидит храм Иссы, и Исса, быть может, обнимет ее.

Файдора гордо подняла головку.

– Не богохульствуй, собака! – гневно вскричала она… – Исса смела бы всю твою породу, если бы ты осмелился подойти к ее храму!

– Тебе еще придется многому поучиться, дочь жрецов, – ответил Ксодар с неприятной улыбкой, – и я не завидую тому способу, которым тебе придется учиться.

Когда мы вышли на палубу, то я, к своему удивлению, увидел, что корабль пролетает над огромной снежной равниной. Насколько мог охватить взор, ничего другого не было видно.

Могла быть только одна разгадка этой тайны. Мы пролетали над южным полярным полюсом. Только на полюсах Марса имеется снег и лед. Нигде не было никаких признаков жизни. Очевидно, мы были так далеко на юге, что здесь не водились даже огромные пушные звери, за которыми так любят охотиться марсиане.

Ксодар стоял около меня у перил корабля.

– Какой курс? – спросил я его.

– Немного к западу от юга, – ответил он. – Сейчас ты увидишь долину Оц; мы пролетим над ее краем.

– Как долина Оц?! – воскликнул я. – Но разве там не лежат владения жрецов, от которых я убежал?

– Да, – ответил Ксодар. – Ты пересек уже это ледяное поле в прошлую ночь, во время твоего бешеного полета. Долина Оц лежит в огромной котловине у южного полюса. Эта котловина находится на тысячу футов ниже окружающей местности и представляет собой как бы огромную чашу. В ста милях от ее северной границы поднимаются горы Оц, которые окружают внутреннюю долину Дор, в середине которой лежит озеро Корус. На берегу этого озера стоит золотой храм Иссы в стране перворожденных. Туда-то мы и направляемся.

Теперь я начал понимать, почему во все века только один человек спасся из долины Дор. Я только изумлялся, как ему одному удалось это сделать! Пересечь замерзшую пустыню льдов и снегов, да еще пешком, было не под силу никому.

– Пересечь ледяную пустыню можно только на воздушном судне, – невольно сказал я вслух.

– Как раз так и бежал один человек от жрецов в давно прошедшие времена: но никогда еще, никто не бежал от перворожденных! – сказал Ксодар, и в голосе его прозвучала гордость.

Мы достигли южного края огромного ледяного гребня. Он заканчивался крутой обрывистой стеной вышиной в тысячу футов. За ним стелилась равнина, перерезанная низкими возвышенностями, небольшими лесами и речками, текущими со склонов ледяного гребня.

Далеко внизу я увидел голубую трещину. Она тянулась от северного края ледяной стены, пересекала долину и терялась где-то вдали.

– Это русло реки Исс, – объяснил мне Ксодар. – Она течет глубоко под ледяным полем ниже уровня долины, но здесь ее русло открыто.

Вскоре я различил какие-то строения и указал на них Ксодару.

– Это деревня погибших душ, – ответил он, смеясь. – Полоса между ледяной пустыней и горами считается нейтральной. Иногда паломники не выдерживают испытаний и, вскарабкавшись по отвесным стенам русла реки Исс, задерживаются в долине. Иногда какому-нибудь рабу удается бежать от жрецов, и он тоже здесь скрывается.

– Жрецы не стараются поймать таких беглецов: из этой долины все равно нет спасения. Кроме того, они не отваживаются выходить далеко за пределы своих владений из боязни перед нашими сторожевыми крейсерами. А мы не трогаем жалких жителей долины, потому что у них нет ничего, что нам нужно, и их слишком мало, чтобы доставить нам интересный бой. Здесь несколько деревень, но они вечно воюют между собой, а потому число жителей за все эти годы мало увеличилось.

Теперь мы повернули к северо-западу, и вскоре я различил черную гору, возвышавшуюся над ледяной пустыней. Она была невысока и имела плоскую вершину.

Ксодар удалился по своим делам, и мы с Файдорой остались одни. Девушка не проронила ни одного слова с тех пор, как мы вышли на палубу.

– То, что он мне рассказал, правда? – спросил я ее.

– Отчасти да, – ответила она. – То, что он сказал о положении храма Иссы в центре его страны – наглая ложь… – она остановилась. – Если бы это оказалось правдой, то значит в продолжение бесчисленных веков мой народ шел на мучения и позорную смерть к своим злейшим врагам вместо того, чтобы идти в прекрасную вечность, которую, как нам говорили, дарует Исса.

– Как барсумцы внешнего мира заманивались вами в страшную долину Дор, так, быть может, вас самих заманивали перворожденные в такое же страшное место. Это было бы суровым, ужасным, но справедливым возмездием!

– Я не могу поверить этому, – помолчав, промолвила она.

– Увидим! – ответил я.

Мы снова замолкли. Каждый из нас с тревогой смотрел на быстро вырастающую черную гору.

Корабль уменьшил ход так, что почти неподвижно стоял в воздухе. Когда мы достигли гребня горы, перед нами открылось огромное круглое отверстие, дно которого терялось в глубокой тьме.

Этот гигантский колодец имел полных тысячу футов в диаметре. Стены его казались отполированными. По-видимому, они были из черного базальта.

Минуту корабль висел неподвижно, а затем начал медленно опускаться прямо в черную бездну. Нас скоро окутала тьма. На корабле зажгли фонари, при тусклом свете которых корабль падал все ниже и ниже в недра Барсума.

Спуск продолжался около получаса, когда внезапно мы очутились в каком-то новом мире. Под нами колыхались воды подземного моря.

Откуда-то лился страшный фосфорический свет, на поверхности моря плавало множество судов. Повсюду поднимались небольшие островки, покрытые бесцветной растительностью.

Медленно и величаво опускался корабль, пока не сел на воду, огромные пропеллеры были убраны во время нашего спуска, и на место их были установлены меньшие по объему, но более сильные винты. Они были пущены в ход, и корабль продолжал свое путешествие в новой стихии так же легко и уверенно, как и по воздуху.

Файдора и я онемели от изумления. Никому из нас не грезилось, что под поверхностью Барсума существовал такой мир!

Все корабли, которые нам встречались, были военные. Прошло несколько транспортных судов и барж, но не было ни одного большого торгового судна из тех, что совершают воздушные рейсы между городами внешнего мира.

– Это морская гавань перворожденных, – произнес голос за нами, и, обернувшись, мы увидели Ксодара, с улыбкой наблюдавшего за нами.

– Наше море, – продолжал он, – больше, чем озеро Корус. В него есть приток из внешнего моря. Чтобы удержать воду на известном уровне, у нас работают четыре больших станции, которые выкачивают лишнюю воду в резервуары, находящиеся далеко на севере. Из этих резервуаров красные люди проводят воду в каналы, которые орошают их фермы.

Новая догадка осенила меня при этом объяснении. Красные люди всегда считали необъяснимым чудом, что из массивных скал, окружающих их резервуары, вода выбивалась такими мощными струями.

Никто никогда не проникал в тайну происхождения этого огромного количества воды. С веками это просто приняли за факт и прекратили исследования.

Мы проплыли мимо нескольких островов, на которых возвышались странные круглые строения, по-видимому, без крыш, с небольшими решетчатыми окнами. Они имели вид темниц, что еще более подчеркивалось вооруженной стражей, сидевшей на низеньких скамейках около зданий или ходившей взад и вперед по берегу.

Островки, мимо которых мы проходили, имели не более десятины земли, но вскоре мы увидели перед собой большой остров. Он оказался целью нашего плавания, и корабль вскоре причалил к берегу.

Ксодар знаком велел нам следовать за ним. Под конвоем нескольких чернокожих мы сошли на берег и подошли к овальному большому строению, находящемуся недалеко от берега.

– Ты скоро увидишь Иссу, – сказал Ксодар Файдоре. – Пленницы, которых мы забираем, все представляются ей. Иногда она выбирает среди них девушек, чтобы пополнить ряды своих прислужниц. Впрочем, никто не служит Иссе больше года.

Жестокая улыбка, которая искривила его губы, придала этим словам зловещее значение.

Хотя Файдора и отказывалась верить, что Исса имеет отношение к этим чернокожим демонам, однако у нее возникли сомнения. Она испуганно прижалась ко мне и не казалась больше гордой дочерью владыки над жизнью и смертью Барсума, а молоденькой испуганной девушкой, находящейся во власти безжалостных врагов.

Строение, в которое мы вошли, было без крыши.

В центре его, ниже уровня пола, находился продолговатый бассейн. У одного из краев плавал в воде какой-то странный черный предмет. Я не мог сразу разобрать, было ли это какое-то чудовище этих подпочвенных вод, или просто плот.

Однако вскоре мы это узнали. Подойдя к краю бассейна, Ксодар крикнул несколько слов на незнакомом языке. Немедленно на поверхности предмета поднялась крышка люка, и из него выскочил чернокожий.

– Передай своему начальнику, – обратился к нему Ксодар, – мое приказание. Скажи ему, что датор Ксодар со своими людьми, охраняющими двух пленников, хочет ехать в сады Иссы у золотого храма.

– Будь благословенна скорлупа твоего первого предка, о благородный датор, – ответил тот. – Будет сделано, как ты приказываешь.

Он поднял над головой обе руки, ладонью к себе, в знак приветствия – обычай, принятый среди всех рас Барсума, – и снова исчез в глубине люка. Минуту спустя на палубе появился начальник в блестящем уборе, подобающим его положению, и пригласил Ксодара на судно. Мы последовали за ним под охраной чернокожих.

Каюта, в которой мы очутились, занимала всю ширину судна и имела с каждой стороны окошечки ниже уровня воды. Как только мы все спустились, люк был задраен и судно двинулось.

– Куда же мы поплывем по такому маленькому пруду? – спросила Файдора.

– Не наверх, – ответил я.

– Тогда куда же?

– Судя по судну, я предполагаю, что мы отправимся вниз, – ответил я.

Файдора вздрогнула. Уже в продолжение многих веков воды Барсумских морей сохранились только в преданиях среди обитателей Марса. И даже дочь жрецов, которая родилась недалеко от последнего оставшегося озера, чувствовала, как и все марсиане, какой-то инстинктивный страх перед водой.

Мы скоро почувствовали, что погружаемся, и ясно слышали всплески воды. Через иллюминаторы виднелись тускло освещенные пенящиеся волны.

Файдора схватила меня за руку.

– Спаси меня! – прошептала она. – Спаси меня, и всякое твое желание исполнится. Все, что во власти святых жрецов, все будет твое. Файдора, – она запнулась и прибавила тихим, еле слышным голосом: – Файдора будет твоя.

Мне было очень жаль несчастную девушку, и я положил руку ей на плечо. Она, по-видимому, ложно истолковала мое движение, потому что, быстро оглядевшись, чтобы убедиться, что мы одни, обвила руки вокруг моей шеи и притянула к себе мое лицо.

9. Исса, богиня вечной жизни

Признание в любви, которое вырвалось у девушки под влиянием страха, страшно взволновало меня. Мне казалось, что я каким-нибудь необдуманным словом или действием дал ей повод думать, что я отвечаю на ее чувство.

Я никогда не был силен по части женщин. Меня больше интересовало военное дело и охота – эти занятия казались мне настоящим занятием мужчины. Я не умел вздыхать над надушенными перчатками или целовать засохший цветок. Поэтому я совсем растерялся, как поступить и что сказать. В тысячу раз легче биться лицом к лицу с дикими ордами, кочующими по высохшему морскому дну, чем, смотря в глаза прекрасной девушки, сказать ей то, что я должен был ей сказать!

Но ничего другого не оставалось. Боюсь, однако, что я сделал это очень и очень неловко.

Осторожно снял я ее ручки с моей шеи и, держа их в своих руках, рассказал ей историю своей любви к Дее Торис. Рассказал, что из всех женщин двух миров, которых я знал и которыми восхищался, я любил только ее одну за всю свою долгую жизнь. Файдора слушала меня, закусив губу. Вдруг она вскочила, как разъяренная тигрица, тяжело дыша. Ее прекрасное лицо перекосилось от злобы, глаза загорелись недобрым огнем.

– Собака! – прошипела она. – Проклятый богохульник! Ты воображаешь, кажется, что Файдора, дочь отца жрецов, умоляет тебя? Она приказывает! Что ей до твоей низменной страсти к жалкой краснокожей, которую ты избрал в своей прежней жизни? Файдора подняла тебя до себя, а ты, безумный, оттолкнул ее. Десять тысяч самых ужасных смертей не смогут смыть твоего оскорбления! Существо, которое ты называешь Деей Торис, умрет лютой смертью, и ты сам подписал ей смертный приговор.

А ты – ты будешь самым жалким рабом богини, которую ты хотел унизить. Самые позорные работы будут поручаться тебе; тебя будут мучить до тех пор, пока ты не будешь ползать у моих ног и просить, как милости, смерти! Тогда, наконец, я снизойду до твоей мольбы и с высоты Золотых Скал буду любоваться на то, как белые обезьяны раздерут твое тело.

Как у нее все было предусмотрено! Меня поражало, что такая божественная красавица может быть такой дьявольски злобной. Однако мне пришло в голову, что в своей программе мести она упустила одно маленькое обстоятельство. Поэтому, не для того, чтобы усилить ее гнев, а скорее для того, чтобы она могла изменить свой план применительно к настоящему положению, я молча указал ей на ближайший иллюминатор. Она, очевидно, совершенно забыла об окружающей ее обстановке. При виде темной, струящейся воды, она бросилась на низенькую скамеечку, закрыла лицо руками и зарыдала, как несчастная маленькая девочка, а не гордая и всемогущая богиня.

Спуск еще продолжался. Толстое оконное стекло сделалось теплым от окружавшей нас горячей воды. Вероятно, мы были очень глубоко под поверхностью Марса. Наконец мы остановились. Раздался шум пропеллеров, и мы с огромной скоростью поплыли вперед. Вокруг нас было очень темно, но свет из наших иллюминаторов и отражение очень сильного прожектора на носу подводной лодки давали возможность видеть, что мы плывем по узкому подпочвенному каналу.

Через несколько минут шум пропеллеров стих. Мы остановились, а затем начали быстро подниматься. Снаружи сделалось светлее, и мы остановились окончательно.

Ксодар вошел в каюту со своими людьми.

– Идемте, – сказал он, и мы вышли с ним через отверстие люка, которое открыл один из матросов.

Мы очутились в небольшой подпочвенной пещере, в центре которой был бассейн, где и колыхалась наша подводная лодка.

Вокруг бассейна тянулся ровный неширокий пляж, а затем перпендикулярно поднимались стены пещеры и заканчивались сводом. В стене виднелись несколько входов, за которыми тянулись тускло освещенные проходы. Ксодар повел нас по одному из этих проходов, и вскоре мы остановились перед стальной клеткой лифта. Это была подъемная машина обычного на Барсуме типа. Они приводятся в действие при помощи огромных магнитов, подвешенных наверху. Такой электрический прибор регулирует количество магнетизма и скорость машины.

Едва дверь кабины закрылась за нами, как мы уже остановились наверху: с такой быстротой совершился подъем по высокому пролету.

Когда мы вышли из маленького здания, где находилась подъемная машина, мы сразу очутились в сказочной стране.

Можно говорить о ярко-красных лугах, о деревьях цвета слоновой кости, покрытых пунцовыми цветами, об извивающихся аллеях, посыпанных песком из изумрудов, бирюзы и даже алмазов, о великолепии храма из полированного золота, украшенного поразительными орнаментами; но где найдешь слова, чтобы описать очарование красок, неизвестных нашему земному глазу? Как описать сияние неизвестных лучей, переливающихся, как драгоценные камни Барсума?

Даже мои глаза, которые за долгие годы привыкли к варварской роскоши дворцов джеддаков, были ослеплены блеском представившейся картины.

Глаза Файдоры в изумлении раскрылись.

Ксодар наблюдал за нами с жестокой усмешкой, забавляясь нашим удивлением.

Сады были переполнены чернокожими мужчинами и женщинами в великолепных уборах. Среди них двигались красные и белые женщины, прислуживающие им. Из дворцов внешнего мира и из храмов жрецов похищались прекраснейшие девушки, чтобы сделать из них рабынь чернокожих.

Мы шли через сады к храму. У главного входа нас остановила цепь вооруженной стражи. Ксодар сказал несколько слов начальнику, который подошел к нам, и они вместе вошли в храм.

Через несколько минут они вышли и объявили, что Исса желает видеть дочь Матаи Шанга и необычное существо другого мира, которое принадлежало к семье джеддака Гелиума.

Медленно двинулись мы через великолепные помещения и блестящие залы. Наконец мы остановились среди огромной колоннады в центре храма. Один из начальников, сопровождавших нас, подошел к большой двери в глубине. Очевидно, он подал какой-то знак, потому что дверь медленно открылась, и в ней показался богато одетый мужчина.

Нас подвели к двери и приказали нам встать на четвереньки спиной к ней. Дверь широко распахнулась, и после предупреждения не поворачиваться под страхом смерти, нам велели ползти задом до священной особы Иссы.

Никогда в своей жизни не был я в таком унизительном положении, и только моя любовь к Дее Торис и надежда, что я смогу, быть может, ее еще увидеть, удержала меня от желания встать и умереть, как подобает джентльмену, лицом к лицу с врагами.

После того как мы проползли таким образом около двухсот футов, мы были остановлены нашим конвоем.

– Пусть они встанут, – проговорил позади нас дрожащий слабый голос, в котором, однако, слышалась привычка повелевать.

– Встаньте, – повторили конвоиры, – но не оборачивайтесь к Иссе.

– Женщина нравится мне, – раздалось снова, после некоторого молчания. – Она будет служить мне установленное время. Мужчину можно вернуть на остров Шадор, что лежит у северного берега моря Омин. Пусть женщина обернется и взглянет на Иссу, помня, что те из низшей породы, которым дано созерцать ее лучезарный лик, переживают это ослепляющее блаженство всего один год!

Скосив глаза, я украдкой следил за Файдорой. Она мертвенно побледнела. Медленно повернулась она, как бы притянутая невидимой и неодолимой силой. Она стояла совсем близко от меня, так близко, что ее обнаженная рука коснулась моей, когда она взглянула на Иссу, богиню вечной жизни. Я не мог видеть лица девушки, глаза которой в первый раз увидели высшее божество Марса, но я почувствовал, как дрожь пробежала по ее руке.

– Вероятно, это действительно ослепительная красота, – подумал я, если вызывает такое сильное волнение даже в такой блестящей красавице, как Файдора, дочь Матаи Шанга.

– Пусть женщина останется. Уведите мужчину. Ступайте!

Так велела Исса, и тяжелая рука начальника опустилась на мое плечо. Повинуясь его приказанию, я снова встал на четвереньки и отполз от божества. Это была моя первая аудиенция у богини, но я беру на себя смелость признаться, что она не произвела на меня большого впечатления.

Как только я выполз из помещения, дверь закрылась, и мне приказали встать. Ксодар подошел ко мне, и мы вместе с ним вышли в сад.

– Ты пощадил мою жизнь, когда легко мог отнять ее, – промолвил он после того, как мы некоторое время шли молча, – и я хотел бы помочь тебе. Я могу сделать твою жизнь сносной, но судьба твоя неизбежна. Брось надежду когда-либо вернуться во внешний мир!

– Какая судьба ожидает меня? – спросил я.

– Это будет зависеть от Иссы. Пока она не пошлет за тобой и не раскроет тебе своего лица, ты можешь жить в рабстве годами.

– Для чего бы она послала за мной?

– Она часто употребляет мужчин низшей породы для развлечений. Такой борец, как ты, например, послужил бы великолепной забавой во время ежемесячных ритуалов, когда во славу Иссы люди сражаются между собой и со зверями в храме.

– Она ест человеческое мясо? – спросил я, не выражая, однако, никакого ужаса. Со времени моего недавнего знакомства со святыми жрецами я был готов ко всему; в этом еще более закрытом раю, где все диктовалось, по-видимому, единой всемогущей волей, где века узкого фанатизма и самопоклонения искоренили все гуманные инстинкты, которыми, может быть, и обладала раса перворожденных.

Это был народ, опьяненный своим могуществом и успехом, который смотрел на других жителей Марса совершенно так же, как мы смотрим на лесных и полевых зверей. Почему бы им и не есть человеческое мясо? Они не больше вникали в жизнь этих «низменных существ», чем мы сами – в мысли скота, идущего на убой!

– Она ест только мясо святых жрецов и красных барсумцев высокого происхождения. Мясо других идет к нашему столу. Впрочем, богиня ест также и другие лакомства.

Я не понял тогда, что в упоминании о других лакомствах было скрыто особое значение. Мне предстояло еще узнать, до какой жестокости может довести всемогущество.

Мы уже почти достигли выхода в сад, когда нас догнал один из начальников.

– Исса хочет взглянуть на этого человека, – сказал он. – Девушка рассказала о его изумительной красоте и необычайной ловкости, рассказала, будто он один победил семерых перворожденных, и что он голыми руками захватил в плен Ксодара, связав его собственным ремнем.

Ксодару было, по-видимому, не по себе. Ему не нравилась мысль, что Исса узнала о его бесславном поражении.

Не проронив ни слова, он повернулся, и мы снова последовали за начальником к закрытым дверям залы аудиенций, где восседала Исса, богиня вечной жизни. Здесь снова была повторена церемония приема. Снова Исса приказала мне встать. Несколько минут царило гробовое молчание. Глаза божества оценивали меня.

Наконец тонкий дрожащий голос прервал молчание, повторив нараспев слова, которые в продолжение бесчисленных веков решали судьбу бесчисленных жертв.

– Пусть мужчина обернется и взглянет на Иссу, помня, что те из низшей породы, которым дано созерцать ее лучезарный лик, переживают это ослепляющее блаженство всего один год!

Я повернулся, невольно ожидая высшего блаженства священного видения божественной красоты. Я узрел… плотную массу вооруженных людей между мной и балдахином, под которым поднимался большой резной трон из полированного дерева. На этом великолепном троне сидела, поджав ноги, черная женщина. Она, очевидно, была страшно стара. Ни одного волоса не оставалось на ее сморщенной голове. Тонкий, крючковатый нос свисал над беззубым ртом, из которого торчали два желтых клыка. Глаза ввалились, кожа была испещрена сетью глубоких морщин. Тело было такое же морщинистое и такое же отталкивающее, как и лицо.

Высохшие руки, ноги и безобразное туловище дополняли священное видение ее лучезарной красоты. Вокруг нее стояло несколько рабынь, и между ними Файдора, бледная и дрожащая.

– Это и есть тот человек, который победил семерых перворожденных и голыми руками связал датора Ксодара его собственным ремнем? – спросила Исса.

– Да, это он, лучезарное видение божественной красоты! – ответил начальник, стоявший подле меня.

– Приведите сюда датора Ксодара! – приказала она.

Из смежной комнаты привели Ксодара. Исса уставилась на него, и злобный огонек засветился в ее отвратительных глазах.

– И такой, как ты, датор перворожденных? – завизжала она. – За позор, который ты навлек на бессмертную расу, ты будешь унижен до положения низшего из низших! Ты больше не датор! Ты будешь навсегда рабом рабов и будешь служить низшим породам, которые прислуживают в садах Иссы, Снимите его одежду. Трусы и рабы лат не носят!

Ксодар стоял неподвижно. Ни один мускул не дрогнул на его лице, дрожь не пробежала по его гигантскому телу, когда солдат гвардии грубо сорвал его роскошный наряд.

– Убирайся! – вопила разъяренная старушонка. – Убирайся! Ты не ступишь более в сады Иссы! Ступай на остров Шадор на море Омин и служи рабом этого раба, который тебя победил. Уберите его с моих божественных глаз!

Медленно, с высоко поднятой головой вышел Ксодар из помещения. Исса встала и направилась к другой двери. Обернувшись, она сказала мне:

– Пока ты вернешься на остров Шадор. Позднее Исса посмотрит, как ты сражаешься. Можешь идти. Ступайте все!

Она скрылась в сопровождении своей свиты. Только Файдора замешкалась позади и, когда я собирался последовать за стражей в сады, девушка кинулась за мной.

– О, не оставляй меня в этом ужасном месте, – умоляла она. – Прости меня! Я не хотела тебя обидеть! Только возьми меня с собой. Позволь мне разделить с тобой заключение на Шадоре.

Она торопилась и говорила несвязно.

– Ты не понял чести, которую я тебе оказала. Среди жрецов нет брака, как среди низших пород внешнего мира. Мы могли бы всегда жить вместе в любви и счастии. Мы оба взглянули на Иссу и оба умрем через год. По крайней мере, проживем хоть этот год вместе, насладимся той мерой радости, которая остается для обреченных!

– Файдора, – ответил я, – постарайся понять, что тебе также трудно усвоить те побуждения, обычаи и социальные законы, которые управляют мною, как мне – понять ваши законы. Я не хочу тебя обидеть или умалить честь, которую ты мне оказала: но то, чего ты желаешь, невозможно. Несмотря на глупое поверье людей внешнего мира, святых жрецов или черных перворожденных, я не умер, а пока я жив, сердце мое бьется только для одной женщины – для несравненной Деи Торис из Гелиума. Когда смерть настигнет меня, мое сердце перестанет биться… Но что будет после того – не знаю. И в этом отношении не мудрее меня сам Матаи Шанг, владыка над жизнью и смертью на Барсуме, и сама Исса, богиня вечной жизни.

Файдора некоторое время пристально смотрела на меня. В ее глазах на этот раз не было злобы, а только трогательное выражение безнадежной печали.

– Не понимаю! – сказала она и, повернувшись, медленно пошла по направлению к двери, через которую вышла Исса в сопровождении своей свиты. Через минуту она скрылась из моих глаз.

10. В плену на острове Шадор

Стража провела меня во внешние сады, где я увидел Ксодара, окруженного целой толпой чернокожих. Они осыпали его ругательствами и проклятиями. Мужчины били его по лицу. Женщины плевали на него. При моем появлении они обратили свое внимание на меня.

– А, вот он! – вскричал один. – Так вот каков тот, который голыми руками победил великого Ксодара! Посмотрим, как он это устроил!

– Пусть-ка он свяжет Турида, – предложила, смеясь, одна черная женщина. – Турид – благородный датор. Турид покажет собаке, что значит встретиться с настоящим мужчиной.

– Да, да! Турид, Турид! – закричал десяток голосов.

– Вот он! – воскликнул кто-то.

Все головы повернулись в одну сторону. Я тоже обернулся и увидел огромного чернокожего, увешанного блестящими украшениями и оружием, который приближался к нам горделивой походкой.

– Что случилось? – спросил он. – Что вам нужно от Турида?

Несколько голосов, волнуясь и перебивая друг друга, принялись объяснять ему, в чем дело. Турид повернулся к Ксодару. Его глаза сузились от презрения.

– Калот! – прошипел он. – Я всегда предполагал, что в твоей груди сердце сорака. Ты одерживал верх надо мной в тайных советах Иссы, но на поле битвы, где нужна настоящая мужская доблесть, ты показал свое жалкое трусливое сердце! Калот, которому следует давать пинки ногой! – и с этими словами он повернулся, чтобы ударить Ксодара.

Вся кровь бросилась мне в голову. Уже несколько минут я кипел от негодования при виде подлого обращения чернокожих с их бывшим всесильным товарищем. Они презирали его только потому, что он лишился милости Иссы. Я не чувствовал никакой особой любви к Ксодару, но я вообще не выношу несправедливости и напрасных преследований. Тогда глаза мои застилаются кровавым туманом, и я, не рассуждая, действую по первому побуждению.

Я стоял около Ксодара, когда Турид поднял ногу, чтобы нанести удар. Униженный датор стоял прямо, не двигаясь, как изваяние из камня. Он приготовился к оскорблениям и насмешкам, которыми прежние товарищи осыпали его, и принимал их мужественно и стойко. Он все время молчал.

В ту минуту, когда Турид размахнулся ногой, я сделал то же самое и нанес ему болезненный удар в голень, чем спас Ксодара от незаслуженного позора. Минуту царило гробовое молчание. Затем Турид с яростным ревом набросился на меня, чтобы схватить за горло – совсем так же, как бросился на меня Ксодар на палубе крейсера. Результат был тот же: я пригнулся под его вытянутой рукой и, когда он пролетел мимо, нанес ему страшный удар кулаком в челюсть.

Огромный чернокожий повернулся, как волчок, колени его подогнулись, и он упал у моих ног. Чернокожие смотрели с изумлением то на неподвижную фигуру гордого датора, распластанного на рубиновом песке, то на меня: они не верили своим глазам.

– Вы просили меня связать Турида, – вскричал я. – Смотрите!

Нагнувшись над распростертой фигурой, я сорвал с него ремни и крепко связал руки и ноги Турида.

– Теперь поступайте с ним так, как вы поступили с Ксодаром! Понесите его к Иссе связанным его собственным ремнем, чтобы она собственными глазами увидела, что среди вас есть человек, который более велик, чем перворожденные.

– Кто ты? – прошептала испуганно та женщина, которая посоветовала, чтобы я связал Турида.

– Я гражданин двух миров – капитан Джон Картер из Виргинии, член семьи Тардос Морса, джеддака Гелиума. Отнесите этого человека вашей богине и скажите ей, что то, что я сделал с Ксодаром и Туридом, я могу сделать с самым могучим из ее даторов. Я вызываю на бой цвет ее борцов, все равно – в рукопашную, на шпагах или мечах.

Но тут выступил начальник, который должен был отвезти меня на Шадор, и сказал мне:

– Пойдем! У меня строгое приказание, нельзя медлить. Пойдем, Ксодар!

В тоне, которым он обратился ко мне и Ксодару, не было презрения. Было очевидно, что он переменил свое мнение о бывшем даторе с тех пор, как стал свидетелем того, с какой легкостью я справился с силачом Туридом.

Его почтение ко мне было больше, чем полагалось бы по отношению к пленнику. Это было видно из того, что во время нашего обратного путешествия он стоял или ходил с обнаженной шпагой в руке всегда позади меня.

Возвращение к морю Омин совершилось без приключений.

Мы спустились по страшному пролету в тон же кабине, которая доставила нас наверх. Там мы вошли в подводную лодку, которая через длинный туннель далеко под поверхностью Барсума доставила нас в тот же бассейн, с которого мы отправились в храм Иссы.

С этого острова на небольшом крейсере нас перевезли на далекий остров Шадор. Здесь оказалась небольшая каменная тюрьма, и при ней стража из шести чернокожих. Никакой церемонии при нашей передаче не произошло. Один из чернокожих огромным ключом открыл дверь темницы, мы вошли, дверь закрылась за нами, замок щелкнул, и мною снова овладело страшное чувство безнадежности, которое я уже испытал в таинственной комнате, затерянной в толще Золотых Скал, под садами святых жрецов.

Но тогда со мной был Тарс Таркас, теперь же я был совершенно один, то есть у меня не было друга. Я снова начал раздумывать о судьбе великого тарка и его прекрасной спутнице Тувии. Если бы даже каким-то чудом они спаслись, и люди пощадили их жизнь, разве мог я надеяться на их помощь, которую, я знал, они с радостью оказали бы мне.

Как могли они догадаться о моей судьбе, догадаться о том, где я нахожусь? Никому на Барсуме и не снилось, что существует место, подобное этому. И даже если бы они знали точное местоположение моей темницы, разве это помогло бы мне? Кто мог проникнуть в это подземное море, оберегаемое могучим флотом перворожденных? Нет, мое дело было безнадежно!

– Ну, все равно нужно сделать все, что можно, – подумал я и, поборов отчаяние, решил исследовать свою темницу.

Ксодар сидел, опустив голову, на низкой каменной скамье, почти в середине комнаты. Он не проронил ни слова с того времени, как Исса разжаловала его.

Строение не имело крыши, стены были вышиной в тридцать футов. Посередине были два небольших окна с прочными решетками. Темница была разделена перегородками вышиной в двадцать футов на несколько камер. В нашем отделении никого другого не было, но две двери, которые вели в другие комнаты, были полуоткрыты. Я вошел в одну из них – она была пуста. Я прошел через другие комнаты и наконец в одной из них нашел красного марсианина и юношу, спящего на каменной скамье.

Другой мебели, по-видимому, не полагалось.

Очевидно, юноша был единственным пленником, кроме нас. Я нагнулся и посмотрел на него. Было что-то странно знакомое в его лице, и однако я не мог его узнать. Его черты были очень правильны и необычайно красивы, но в других отношениях он казался типичным представителем этой красивой расы.

Я не будил его. Сон в темнице – бесценный дар. Мне случалось видеть мужчин, буквально зверевших, если товарищи по тюрьме будили их не вовремя.

Вернувшись в нашу камеру, я нашел Ксодара сидящим в том же положении, в каком я его оставил.

– Послушай! – вскричал я. – Нечего унывать! Это ни к чему не ведет! Никакого позора не было в том, что тебя победил Джон Картер. Ты видел сегодня, с какой легкостью я справился с Туридом, и ты помнишь, как я убил троих твоих товарищей на палубе крейсера?

– Лучше бы ты и меня убил тогда вместе с ними!

– Перестань! – воскликнул я. – У нас есть надежда! Мы оба великие бойцы. Почему бы нам не завоевать себе свободу?

Он посмотрел на меня с изумлением.

– Ты не знаешь, что ты говоришь, – ответил он. – Исса всемогуща. Исса всеведуща. Она слышит слова, которые ты говоришь. Она знает мысли, которые ты думаешь. Идти против ее приказаний – кощунство!

– Вздор, Ксодар! – воскликнул я нетерпеливо.

Он в ужасе вскочил со скамьи.

– Проклятие Иссы падет на тебя! – в ужасе прошептал он. – Через миг ты будешь повержен и умрешь в страшных мучениях!

– Неужели ты и правда веришь этому, датор? – спросил я его удивленно.

– Верю, конечно. Кто осмелился бы сомневаться?

– Я сомневаюсь, Ксодар; более того, я отрицаю, – сказал я. – Ты говоришь мне, что она знает даже мои мысли? Что ж мне до этого? Красные люди уже много веков обладают способностью читать мысли. Они обладают еще другой удивительной силой: скрывать свои мысли так, чтобы никто не смог прочесть их. Первому секрету я научился много лет назад. Второму мне учиться не пришлось; на всем Барсуме нет человека, который сумел бы прочесть мои мысли, и ваша богиня не сможет проникнуть в тайник моего сознания так же, как не сможет прочесть и твоих мыслей, если ты не у нее на глазах. Если бы она догадалась, о чем я думаю, то боюсь, что ее гордость сильно пострадала бы в эту минуту, когда я обернулся на ее приказание взглянуть на священное видение ее лучезарного лика.

– Что ты хочешь сказать? – прошептал он испуганным голосом и так тихо, что я еле услышал его слова.

– Я хочу сказать, что она показалась мне самым безобразным существом, которое я когда-либо видел.

Минуту он смотрел на меня, пораженный диким ужасом, а затем с криком «Богохульник» бросился на меня. Я не хотел больно ударить его, да в этом и не было необходимости. Он был безоружен и, следовательно, совершенно безопасен для меня. Я просто схватил его левое запястье левой рукой, размахнулся правой над его левым плечом, зацепил его своим левым локтем под подбородком и прокрутил назад. Он беспомощно повис, глядя на меня в бессильной ярости.

– Ксодар, – сказал я, – будем друзьями. Нам придется, быть может, целый год жить вместе в узких пределах этой маленькой комнаты. Мне жаль, что я оскорбил тебя, но я не мог себе представить, что тот, который так жестоко пострадал от несправедливости Иссы, все еще может верить в ее божественность и непогрешимость.

Я хотел бы сказать тебе еще несколько слов, Ксодар, и поверь, не для того, чтобы оскорбить тебя снова, а для того, чтобы ты признал за факт, что, пока мы живы, мы сами являемся господами нашей судьбы, мы, а не какой-нибудь бог!

Вот, смотри, Исса не поразила меня и не спасла своего верного Ксодара из рук «богохульника», который поносил ее божественную красоту! Нет, Ксодар, поверь, Исса – простая смертная. Только бы выбраться из ее лап, и она больше не сможет причинить нам вреда.

С твоими знаниями этой необыкновенной страны и с моими знаниями внешнего мира, два таких бойца, как ты и я, можем пробить себе путь к свободе! Даже если бы мы умерли при этой попытке, разве память о нас не сохранится светлее, чем если бы мы оставались здесь, ожидая бесславной смерти раба? Разве лучше зависеть от жестокого, несправедливого произвола богини, как ты полагаешь, или смертной, как думаю я?

Сказав это, я поставил Ксодара на ноги и отпустил его. Он не пытался снова напасть на меня и не ответил мне ни слова. Молча отошел он к скамейке и на несколько часов погрузился в раздумья.

Часы тоскливо текли. Вдруг я услышал легкий шум у дверей, ведущих в другие камеры, и, взглянув, увидел красного марсианского юношу, пристально смотревшего на нас.

– Каор, – закричал я ему приветствие красных марсиан.

– Каор, – ответил он. – Что вы здесь делаете?

– По всей вероятности, ожидаем смерти, – ответил я, невесело улыбаясь.

Он улыбнулся бесстрашной улыбкой, полной очарования.

– Я тоже, – сказал он. – Моя смерть скоро наступит. Прошло уже около года с тех пор, как я взглянул на лучезарную красоту Иссы, и до сих пор удивляюсь, как это я не умер сразу при виде этого урода. А ее живот! Клянусь моим первым предком, во всей вселенной никогда не было такой безобразной фигуры! Как они могут величать такое чудовище богиней вечной жизни, богиней смерти, матерью ближнего месяца и давать ей еще пятьдесят таких же невозможных титулов?

– Как ты попал сюда? – спросил я.

– Очень просто. Я залетел на Одноместном разведчике далеко к югу, когда мне пришла неудачная мысль поискать мертвое озеро Корус, которое, по преданиям, лежит где-то у самого полюса. Вероятно, я унаследовал у своего отца страсть к приключениям, а также отсутствие чувства благоговения. Я достиг уже полосы вечных льдов, когда пропеллер мой начал пошаливать, и я снизился, чтобы произвести починку. Не успел я оглянуться, как все небо почернело от аэропланов, и сотня этих перворожденных дьяволов спустилась и окружила меня. Они кинулись на меня с поднятыми мечами, но прежде, чем они со мной справились, они успели попробовать стали моего меча. Я так постоял за себя, что, наверное, это понравилось бы отцу, если бы он дожил до этого!

– Твой отец умер?

– Он умер раньше, чем я вылупился из яйца. Единственным горем моей жизни было то, что я не имел счастья знать его. А то моя жизнь была очень и очень счастливой. Теперь я только печалюсь о том, что моя мать будет оплакивать меня так, как она оплакивала отца в продолжение десяти лет.

– Кто был твоим отцом? – спросил я.

Он собирался ответить мне, но внешние двери нашей темницы открылись. Вошел дюжий стражник. Он приказал мальчику уйти на ночь в свою камеру и запер его.

– Исса желает, чтобы вы оба были заключены в одном отделении, – сказал стражник, вернувшись к нам в камеру, и, повернувшись ко мне, добавил:

– Этот негодный трус – твой раб. Он должен будет хорошо служить тебе. Смотри, бей его, если он не будет подчиняться! Исса желает, чтобы ты придумывал для него самые большие унижения.

С этими словами он покинул нас.

Ксодар все еще сидел, закрыв руками лицо. Я подошел к нему и положил руку ему на плечо.

– Ксодар, – сказал я, – не бойся, я и не подумаю исполнять приказание Иссы. Ты храбрый человек, Ксодар. Конечно, если ты хочешь, чтобы тебя преследовали и унижали – дело твое. Но будь я на твоем месте, я бы защищал свое мужское достоинство и не боялся бы ничего.

– Я очень много думал, Джон Картер, – ответил он, – о том, что ты сказал мне несколько часов тому назад. Это были такие новые для меня мысли! Я сопоставил то, что ты мне сказал, и что мне тогда казалось кощунством, с тем, что я видел в своей прошлой жизни, и о чем даже не смел думать, страшась навлечь на себя гнев Иссы. Я верю теперь, что она – обманщица. Она такое же божество, как ты или я. Я готов даже признать, что перворожденные не более священны, чем святые жрецы, а святые жрецы, в свою очередь, не выше красных людей.

Вся наша религия основана на суеверии, обмане и лжи. Нас в продолжение веков держали в неведении те, которым это было выгодно. Они жили тем, что мы верили их россказням.

Я готов сбросить с себя оковы, которыми был опутан. Я готов вызвать на бой саму Иссу. Но к чему все это? Кто бы ни были перворожденные – боги ли, смертные ли, они во всяком случае сильная раса, и нам не вырваться из их рук. Нам нет спасения!

– Мой друг! Мне приходилось выходить благополучно из худшего положения в моей прошлой жизни, – ответил я. – Пока сердце бьется в груди, я не теряю надежды бежать с острова Шадор.

– Но мы не сможем даже убежать из четырех стен нашей темницы, – протестовал Ксодар. – Попробуй крепость стен – они как камень! Посмотри на их полированную поверхность – как взобраться по ней и перелезть?

Я улыбнулся.

– Это – совсем пустяки, Ксодар, – отвечал я. – Я ручаюсь тебе, что вскарабкаюсь по стене и возьму тебя с собой, если ты поможешь мне своим знанием ваших обычаев и скажешь, когда лучше всего пытаться бежать. Ты сможешь провести меня до выхода из подземного царства на свежий воздух внешнего мира.

– Самое лучшее время для бегства – ночь. Ночью есть некоторый шанс на спасение: ночью военные корабли, крейсера и аэропланы охраняются очень небольшим числом часовых. Теперь ночь.

– Какая же ночь? – воскликнул я. – Ведь совсем светло!

Он улыбнулся.

– Ты забываешь, одно, – сказал он, – мы находимся глубоко под поверхностью Марса. Солнечный свет не проникает сюда. Луна и звезды никогда не отражаются в водах Омина. Фосфорический свет, которым освещается эта огромная подземная пещера, излучается из скал, образующих ее свод. На Омине всегда одинаково светло, точно так же, как всегда одинакова сила волн, которые ты видишь: несмотря на безветрие, они вечно перекатываются. Но когда наверху наступает ночь – люди ложатся спать и здесь, несмотря на то, что свет остается тот же.

– Это затрудняет наше бегство, – сказал я и прибавил, пожав плечами. – Впрочем, какое удовольствие, скажи мне, сделать что-то легкое?

– Ляжем сегодня спать, – сказал Ксодар. – Утром, быть может, мы что-нибудь и придумаем.

Мы улеглись на твердый каменный пол и крепко заснули.

11. Когда разверзается ад

На следующий день рано утром мы с Ксодаром начали разрабатывать план бегства. Я начертил на каменном полу нашей камеры по возможности точную карту южнополярных областей при помощи пряжки от моих доспехов и острия чудесного алмаза Сатор Трога. На основании этой карты я определил общее направление на Гелиум, а также расстояние от Гелиума до расселины, ведущей в Омин.

Затем я начертил карту Омина с ясным обозначением положения Шадора и отверстия в куполе, которое вело во внешний мир.

Все это я заучил так, что эта карта неизгладимо запечатлелась в моей памяти.

Я старался разузнать у Ксодара привычки стражи, несшей караул у нашей тюрьмы. По-видимому, ночью стоял только один часовой. Он ходил вокруг тюрьмы, футах в ста от здания. По словам Ксодара, он шел так медленно, что ему требовалось двадцать минут, чтобы сделать полный круг. Практически это означало для нас, что в продолжение пяти минут то та, то другая сторона тюрьмы оставалась без надзора, пока часовой проходил черепашьим шагом по противоположной стороне.

– Все эти сведения, – прибавил Ксодар, – будут очень полезны после того, как мы выберемся, но ни одно из них не поможет нам решить самый важный вопрос: как выбраться?

– Прекрасно выберемся, – возразил я со смехом. – Предоставь это мне!

– Когда ты думаешь бежать? – спросил Ксодар.

– В первую же ночь, как к берегу Шадора причалит маленький челн, – ответил я.

– Но, как мы узнаем, что у Шадора причалил челн? Ведь до окон нам добраться невозможно.

– Ну, не так уж и невозможно, – возразил я. – Посмотри! – одним прыжком подскочил я к решетке окна, находившегося напротив нас, и быстрым взором окинул открывающийся из него вид. Несколько небольших барок и два крупных военных судна стояли на расстоянии ста ярдов от Шадора.

«Сегодня вечером», – подумал я, и был готов сообщить о моем решении Ксодару, когда внезапно открылась дверь нашей тюрьмы и вошел страж.

Если бы этот человек увидел меня у окна, наши шансы на бегство сильно бы ухудшились. Наши тюремщики немедленно заковали бы нас в кандалы, если бы они имели малейшее представление о том удивительном проворстве, которое давали мне на Марсе земные мускулы.

К счастью, страж повернулся спиной ко мне и смотрел в другую сторону. Надо мной, на высоте пяти футов находился верх перегородки, отделявшей нашу камеру от соседней. Мой единственный шанс не быть застигнутым был соскочить туда. Если бы только сторож обернулся, я был бы погибшим человеком; незаметно соскочить назад в камеру было немыслимым: страж стоял внизу так близко ко мне, что, спрыгивая, я задел бы его.

– Где же белый человек? Исса велела привести его к себе! – страж обернулся, чтобы посмотреть, нет ли меня в другой части камеры.

Я быстро лез по железной решетке, пока не встал твердо ногой на выступе окна; затем, выпустив решетку из рук, я перескочил на верх перегородки.

– Что это такое? – спросил страж, когда решетка с маху ударилась о каменную стену при моем скачке. Я успел спрыгнуть на пол соседней камеры.

– Где же белый раб? – опять раздался голос стража.

– Не знаю, – ответил Ксодар. – Он был здесь еще в тот момент, когда ты вошел. Я не сторож ему: иди, ищи его.

Черный проворчал что-то, чего я не мог понять, а затем я услышал, как он отпер дверь одной из камер, расположенных дальше. Тогда я снова забрался наверх перегородки и спрыгнул в нашу камеру около удивленного Ксодара.

– Теперь ты видишь, каким образом мы убежим? – спросил я его шепотом.

– Я вижу, каким образом ты можешь это сделать, – отвечал он мне, – но не вижу по-прежнему, как я переберусь через эти стены. Ведь я не могу перескочить через них, как ты!

Сторож суетливо обходил одну камеру за другой, пока в конце концов не вошел вновь в нашу. Когда его взор упал на меня, то глаза его чуть не выскочили из орбит.

– Клянусь скорлупой моего первого предка! – прорычал он. – Где ты был?

– Я был все время в тюрьме с той минуты, как ты вчера меня сюда посадил, – отвечал я наивно. – Когда ты заходил в эту комнату, я был здесь же. Тебе следовало бы обратить внимание на зрение.

Он сверкнул на меня глазами, испытывая смешанное чувство гнева и облегчения.

– Иди за мной! Исса велела привести тебя к ней!

Он вывел меня из тюрьмы, оставив в ней Ксодара. У ворот стояло несколько других сторожей и тот краснокожий марсианский юноша, с которым я разговаривал накануне.

Мы вновь проделали путешествие, которое я совершил накануне к храму Иссы. Сторожа все время отделяли меня от краснокожего юноши, так что мы не имели возможности продолжать наш разговор, прерванный прошлым вечером.

Его лицо не выходило у меня из памяти. Где я мог видеть его раньше? В каждой черте его, в его походке, в его манере говорить, в его движениях сквозило что-то удивительно знакомое. Я мог бы поклясться, что знал его прежде, а вместе с тем был уверен, что никогда не видел его до сих пор.

Когда мы дошли до садов, нас повели в сторону от храма, вместо того, чтобы вести к нему. Дорога велась по очаровательному парку. Его замыкала стена, окаймленная таким же пышным лесом, какой я видел у подножия гор в долине Дор.

Толпы черных людей тянулись в том же направлении, что и мы. Когда они загораживали путь, то стража грубо отталкивала их и освобождала дорогу. Наконец, мы пришли к месту нашего назначения. Это был большой амфитеатр, возвышавшийся на дальнем конце долины на расстоянии мили от садовых стен.

Черные люди бросились в амфитеатр через массивные сводчатые ворота и поспешили занять свои места, между тем как нас повели к меньшему входу у одного из конца здания.

Через этот вход нас ввели в помещение под местами зрителей, обнесенное крепкой решеткой. Здесь находилось уже некоторое количество других пленников, согнанных вместе под присмотром воинов. Иные из них были в кандалах, но большинство казалось такими запуганными присутствием стражи и всей окружающей обстановкой, что всякая возможность бегства для них была исключением.

Пока мы вместе шли из Шадора, мне не пришлось поговорить с моим товарищем по заключению; однако теперь, когда мы были благополучно доставлены и заперты в надежном загоне, наши стражи ослабили бдительность. Я смог, наконец, подойти к юноше, к которому чувствовал такое странное влечение.

– Что это за сборище? – спросил я его, – и чего они хотят от нас? Должны ли мы сражаться на потеху перворожденным, или нам предстоит испытать что-нибудь еще худшее?

– Это один из ежемесячных обрядов Иссы, – ответил юноша. – Время, когда черные люди смывают грехи со своих душ в крови людей, пришедших из внешнего мира. Если случайно во время этих сражений оказывается убитым черный человек – это является уликой его неверности Иссе и считается смертным грехом, если же черный человек выживает в борьбе, то он освобождается от обвинения, которое навлекло на него необходимость защищаться.

Иногда мы должны принимать участие в очистительном обряде. Виды борьбы – разные, количество черных людей иногда вдвое больше. Нас могут также заставить вступить в единоборство с диким зверем или каким-нибудь знаменитым черным воином.

– Ну, а если мы выходим из борьбы победителями, – спросил я, – тогда что – свобода?

Юноша рассмеялся.

– Ждите! Единственная свобода для нас – смерть. Никто из вступивших в царство перворожденных никогда не покидает его. Если мы окажемся искусными бойцами, то получим позволение сражаться часто. Если же мы слабые бойцы, то… – рассказчик только пожал плечами. – Впрочем, рано или поздно мы умрем на арене, – прибавил он.

– А ты часто сражался? – спросил я его.

– Очень часто, – вспыхнув от удовольствия, ответил он. – Это моя единственная радость. Меньше чем за год я отправил на тот свет несколько сотен черных дьяволов на этих обрядах Иссы. Моя мать очень гордилась бы мною, если бы только она знала, с какой честью я поддерживаю славу отца.

– Твой отец, наверно, был могучим воином, – сказал я. – В свое время я был знаком с большинством воинов Барсума; вероятно, я знал и его. Кто был твой отец?

– Мой отец…

– Идите же, идите! – раздался грубый голос стражника. – Марш на арену!

Вслед за этими словами мы были грубо вытолкнуты на крутой спуск, ведущий в расположенные далеко внизу клетки, из которых был выход прямо на арену. Амфитеатр, как и везде на Барсуме, был построен в обширной котловине. Только самые верхние места, образовавшие низкую стену вокруг воронки, возвышались над уровнем почвы. Сама же арена находилась значительно ниже поверхности. Под нижним ярусом мест для зрителей имелся ряд загороженных клеток, выходивших, прямо на арену. В них то нас и загнали. К несчастью мой юный друг не оказался в одной клетке со мной.

Как раз напротив моей клетки возвышался трон Иссы. На нем на корточках, сгорбившись, сидела ужасная старушонка, окруженная сотней красавиц-рабынь, облаченных в роскошные уборы. Блестящие переливчатые ткани странного покроя образовывали как бы балдахин трона.

По четырем сторонам трона, в нескольких футах ниже его, выстроилась локоть в локоть стража из вооруженных до зубов солдат. Напротив этой группы находились высшие сановники этих мнимых небес – ярко-черные люди, усыпанные драгоценными камнями; лбы их были украшены золотыми обручами, знаками их достоинства.

По обеим сторонам трона расположилось множество людей, заполнявших снизу доверху весь амфитеатр. Женщин было столько же, сколько и мужчин. Все были одеты в доспехи удивительно художественной работы, с обозначением общественного положения и рода. При каждом черном было от одного до трех рабов – людей внешнего мира. Черные все «благородны», среди перворожденных простонародья нет. Самый последний солдат является богом и имеет прислуживающих ему рабов.

Перворожденные не заняты никакой работой. Мужчины, правда, сражаются – это их священная привилегия и долг – сражаться и умереть за Иссу. Зато женщины ничего не делают – ровно ничего. Рабыни их моют, одевают и кормят. Есть даже такие, за которых рабыни говорят. Во время обряда я видел одну женщину, которая сидела с закрытыми глазами, а рабыня рассказывала ей о событиях, происходивших на арене.

Первой частью церемонии нынешнего дня было принесение жертвы Иссе. Эта жертва знаменовала собой кончину несчастных, которые за год до этого лицезрели божественную славу богини. Их было десять – блистательные красавицы из гордых дворов могущественных джеддаков и из храма святых жрецов. В течение года они служили в свите Иссы; сегодня они платили жизнью за эту божественную привилегию. Завтра они украсят собой столы придворных чиновников.

Девушек вывели на арену. За ними вышел громадный черный человек. Он тщательно их осмотрел, пощупал их тела и потыкал между ребрами. Затем, выбрав одну, он повел ее к трону Иссы и обратился к богине с несколькими словами, которых я не мог расслышать. Исса кивнула. Черный поднял руки над головой в знак приветствия, схватил девушку и потащил ее с арены через небольшую дверь, находившуюся под троном.

– Исса вкусно пообедает сегодня, – промолвил находившийся возле меня пленник.

– Что ты хочешь сказать? – спросил я.

– Это ее обед; старый Тэбис потащил девушку на кухню. Разве ты не заметил, как он выбирал самый жирный и нежный кусок?

Я пробормотал проклятия по адресу чудовища, сидевшего напротив нас на пышном троне.

– Не кипятись, – увещевал меня мой сотоварищ. – Ты увидишь кое-что похуже этого, если проживешь хотя бы месяц среди перворожденных.

Я обернулся как раз в тот момент, когда решетка соседней клетки открылась и выпустила трех чудовищных белых обезьян, одним прыжком очутившихся на арене. Девушки в испуге сбились в кучу и замерли. Одна из них на коленях с мольбой простирала руки к Иссе, но чудовищное божество только слегка подалось вперед, предвкушая потешное зрелище, которое сейчас состоится. Обезьяны скоро заметили сбившуюся в ужасе кучку девушек и бросились на них, испуская дикие крики взбесившегося животного.

Мною овладел припадок неудержимой ярости. Жестокая подлость твари, злобный ум которой придумывал такие ужасные формы пыток, глубоко взволновали меня. Кровавый туман застлал мое зрение – тот туман, который всегда предвещал гибель моих врагов.

Сторож стоял, небрежно облокотившись у открытой двери клетки, в которую я был заключен. В самом деле, к чему решетка, только мешающая бедным жертвам броситься на арену, которая велением богов предназначалась быть их лобным местом!

Одним ударом черный страж был опрокинут на землю. Схватив его меч, я выпрыгнул на арену. Обезьяны уже почти подмяли под себя девушек, но для моих земных мускулов понадобилось всего несколько могучих прыжков, чтобы очутиться около них.

На миг в огромном амфитеатре воцарилось молчание, а затем раздался дикий вопль из клеток осужденных. Мой длинный меч с шумом описал в воздухе круг, и одна из больших белых обезьян, обезглавленная, растянулась у ног впавших в беспамятство девушек.

Две оставшиеся обезьяны кинулись на меня. На арене творилось нечто неописуемое: злобный ропот зрителей вторил диким крикам радости, несшимся из клеток. Углом глаза я заметил, как десятка два стражей спешно двинулись ко мне по блестящему песку. Тогда вслед за ними из одной из клеток выскочила стройная фигура. Это был тот юноша, который так очаровал меня.

Он на миг остановился перед клетками с поднятым мечом.

– Идите, люди внешнего мира! – воскликнул он. – Продадим дорого нашу жизнь! Идем за неизвестным воином, превратим нынешний день жертв Иссе в оргию мщения, весть о которой прокатилась бы сквозь века и заставила бы всякий раз бледнеть чернокожих, если бы они вздумали повторить обряд Иссы! Выходите! Перед вашими клетками есть стойки, полные мечей!

Не ожидая результата своего зова, он повернулся и прыжками направился ко мне. Громовой клич ответил на его призыв из каждой клетки, заключавшей краснокожих. Стража была смята ревущей толпой, и из разверзшихся клеток выскочили заключенные, горя радостной жаждой убийств.

Стойки с мечами были немедленно опустошены пленниками, которые, вооружившись, были готовы принять участие в завязавшейся борьбе.

Большие обезьяны, вытянувшись во весь свой пятнадцатифутовый рост, уже лежали поверженные моим мечом, между тем, как шедшие в атаку воины еще находились от меня на некотором расстоянии. За ними бежал преследовавший их юноша. Сзади меня толпились девушки, и так как я сражался за них, то не двигался с места, готовясь встретить неизбежную смерть. Однако я был проникнут решимостью так дорого продать свою жизнь, чтобы об этом долго помнили в стране перворожденных. Помню, что я тогда же заметил удивительную быстроту, с какой молодой краснокожий гнался за стражами. Никогда я не видел такой быстроты движений среди марсиан. Прыжки этого юноши мало уступали моим.

Стражи еще не достигли меня, как он напал на них с тыла, и когда они обернулись, полагая по стремительному натиску, что они подверглись нападению целой дюжины врагов, я со своей стороны набросился на них. В последовавшей за этим быстрой схватке мне было трудно заметить что-нибудь, кроме движений моих непосредственных противников; однако время от времени передо мной мелькали свистящий меч и легкая фигура юноши со стальными мускулами, и каждый раз сердце мое замирало от странного томления и могучей, хоть и безотчетной гордости.

На прекрасном лице юноши играла жестокая улыбка, и он то и дело бросал насмешливый вызов стоявшим перед ним врагам. В этом и других отношениях его манера сражаться походила на мою собственную.

Возможно, что именно это неопределенное сходство и заставило меня полюбить юношу, между тем, как ужасное опустошение, которое его меч вносил в ряды стражей, внушало мне трепетное к нему уважение.

Что касается меня, то я сражался так, как делал это тысячи раз ранее: то уклонялся от опасного удара, то быстро выдвигался вперед, чтобы погрузить острие своего меча глубоко в сердце или горло врага. Мы оба потешались таким образом, пока большой отряд лейб-гвардии Иссы не получил приказания двинуться на арену. Они выступили с дикими криками, а в это время на них бросились со всех сторон вооруженные пленники.

В течение получаса казалось, будто разверзается ад. На обнесенной стенами арене мы сражались как какие-то воющие, изрыгающие проклятия, окровавленные демоны. Меч молодого краснокожего все время сверкал возле меня.

Постепенно, путем повторных приказов, я стянул пленников вокруг себя в мощную боевую единицу, так что под конец мы сражались, образуя приблизительно круг, в центре которого находились девушки. Много народу пало с обеих сторон; однако гораздо большие потери от резни понесли ряды гвардии богини. Я видел, как вестовые быстро пробегали по рядам зрителей, и по их зову воины обнажали мечи и прыгали на арену. Они спешили подавить нас количеством.

Я уловил взгляд Иссы, наклонившейся вперед над троном. Ее отвратительное лицо было искажено гримасой, в которой ненависть смешивалась с яростью. Мне показалось даже, что я уловил в нем выражение испуга. Вид Иссы изменил мой план действий.

Я немедленно приказал пятидесяти пленным окружить девушек.

– Стойте на месте и защищайте их, пока я не вернусь, – скомандовал я.

Затем, обернувшись к бойцам, занимавшим внешнюю линию фронта, я крикнул:

– Долой Иссу! Идемте к трону! Мы утолим чувство мести там, где месть заслужена!

Юноша, стоявший подле меня, первым подхватил клич: «Долой Иссу!» Тогда за моей спиной и со всех сторон поднялся неистовый рев: «Долой Иссу!» Как один человек двинулись мы безудержной лавиной, катясь по телам убитых и умирающих к пышному трону марсианского божества.

Толпы храбрейших воинов среди перворожденных кинулись из рядов зрителей, чтобы нас задержать. Мы косили их так, как если бы это были бумажные люди.

– Вскакивайте на скамьи! – вскричал я, когда мы подошли к барьеру арены. – Десяток из нас могут взять трон!

В самом деле я заметил, что большая часть гвардии Иссы вступила в схватку, завязавшуюся на арене. Пленники устремились к скамьям, прыгая через барьер с окровавленными мечами, алчно ожидающими новых жертв.

Весь амфитеатр наполнился стонами умирающих и раненых, звоном оружия и торжествующими криками победителей. Бок о бок я и молодой краснокожий с дюжиной других бойцов пробили себе путь к трону. Там перед нами сомкнулись ряды уцелевшей еще гвардии и высших сановников перворожденных. Исса, наклонившись вперед, сидела на своем резном троне, то отдавая писклявым голосом приказания своей свите, то насылая проклятия на тех, кто стремился развенчать ее.

Окружавшие ее перепуганные рабыни, дрожа, ожидали исхода, не зная, молиться ли им за нашу победу или за наше поражение. Некоторые из них, вероятно, гордые дочери благороднейших воинов Барсума, выхватили мечи из рук павших и бросились на стражей Иссы. Но они скоро были перерезаны, славные мученицы за безнадежное дело!

Гвардия оказала нам бешеное сопротивление, но никогда с тех пор, как Тарс Таркас и я сражались бок о бок против орд Варгуна на пересохшем морском дне, никогда с той поры не видел я, чтобы два человека бились с такой безумной жестокостью, как молодой краснокожий и я в тот день перед троном Иссы, богини смерти и вечной жизни.

Стражи, отделявшие нас от резного трона, валились один за другим под ударами наших мечей. Их место занимали другие; однако, дюйм за дюймом, фут за футом мы приближались к нашей цели.

Теперь с части скамей раздался крик: «Подымайтесь, рабы!» Он раздавался то громче, то слабее, пока не превратился в мощный звук, который огромными волнами перекатывался по всему амфитеатру. В один миг, как бы по общему соглашению, мы перестали драться. Во всех частях здания рабыни, вооруженные чем попало, напали на своих господ. В одном месте я заметил прекрасную рабыню, которая стояла с высоко поднятым кинжалом, выхваченным из доспехов своей госпожи и обагренным уже ее кровью. Другие вытаскивали мечи из тел убитых; тяжелые украшения превращались в оружие. Женщины были пьяны от крови и близости мести. Пробил час, когда они могли хоть отчасти вознаградить себя за унижения и жестокости, которым их подвергали черные господа. Те, кто не мог найти другого оружия, пускали в ход крепкие пальцы и блестящие зубы.

Как кстати пришла эта подмога! Как яростно бились рабыни! Зрелище это на минуту остановило нас, но скоро мы уже вновь занялись нашей битвой, и лишь непрекращающийся боевой клич женщин «Вставайте, рабы!» напоминал нам, что они все еще сражаются.

От Иссы нас отделял только один ряд поредевших воинов. Ее лицо покрывалось синевою и перекосилось от страха. На губах показалась пена. Казалось, она была парализована от ужаса. Теперь дрались только юноша и я. Все остальные пали в бою, и я сам едва не погиб от грозного удара, если бы какая-то рука не схватила сзади моего противника и не сдавила бы его локтя с такой силой, что меч упал возле меня. Краснокожий юноша подскочил и проткнул моего противника, прежде чем тот успел прийти в себя. В тот момент, когда этот человек свалился, я обернулся и взглянул в глаза той, чья быстрая рука спасла меня от удара: это была Файдора, дочь Матаи Шанга.

– Беги, мой принц! – вскричала она, – дальше биться с ними бесполезно. Все уже убиты на арене, все, кто вел наступление на трон, убиты, кроме тебя и этого юноши. Лишь среди скамей осталось несколько ваших бойцов, да и те вместе с рабынями скоро будут перерезаны. Прислушайся – почти не слышно боевого клича женщин: все перебиты! На каждого из вас приходится десять тысяч черных в стране перворожденных. Постарайся пробиться в открытое поле к озеру Корус. Твоя могучая рука бойца может еще проложить себе путь к Золотым Скалам, и садам храма святых жрецов. Там расскажи о своих приключениях и, может быть, вы найдете способ вместе освободить меня. Беги, пока остается хоть какой-то шанс на спасение бегством!

Это, однако, не входило в мою задачу; к тому же я не усматривал существенной разницы между святыми жрецами и перворожденными.

– Долой Иссу! – воскликнул я и снова кинулся в бой вместе с юношей. Два черных пали под нашими ударами, и мы очутились лицом к лицу с богиней. Когда мой меч поднялся, чтобы пронзить ее, ее оцепенение вдруг прошло, и она пустилась в бегство, пронзительно вопя. Прямо за ней в подмостках трона внезапно разверзлась глубокая пропасть. Она бросилась в это отверстие вместе с юношей, я последовал за ними. На ее крик сбежались гвардейцы и кинулись на нас. Я получил удар в голову. Я пошатнулся и упал бы, если бы юноша не подхватил меня. Затем он повернулся, чтобы дать отпор разъяренной толпе, обезумевшей от оскорбления, нанесенного их богине, и как раз в этот момент Исса скрылась в черной глубине, разверзшейся передо мной.

12. Приговоренные к смерти

Я на миг задержался здесь, но первый же натиск стражников заставил меня попятиться на шаг или два. Моя нога искала твердой опоры, но встретила лишь пустое пространство. Я попал в яму, поглотившую Иссу. На один момент я зацепился за ее край, а затем вместе с юношей покатился навзничь в черную пропасть.

Мы попали на гладкий скат; отверстие над нами захлопнулось столь же чудесно, как оно открылось, и мы благополучно скатились в скудно освещенное помещение, расположенное значительно ниже арены.

Первое, что я увидел, как только поднялся на ноги, было злобное лицо Иссы, глядевшей на меня сквозь тяжелую решетчатую дверь в конце комнаты.

– Безумные смертные! – вскричала она пронзительным голосом. – Вы дорого поплатитесь за ваше святотатство! Вы останетесь здесь в темноте и смраде среди трупов ваших же соучастников до тех пор, пока, обезумев от одиночества и голода, не станете пожирать кишащие червями останки человека!

Голос Иссы смолк. В следующий момент она исчезла, а тусклый свет, озарявший камеру, превратился в кромешную тьму!

– Миленькая старушонка! – раздался возле меня насмешливый голос.

– Кто это говорит? – спросил я.

– Это я, твой товарищ, который имел сегодня честь сражаться бок о бок с величайшим из воинов, когда-либо носивших оружие на Барсуме!

– Слава богу, что ты жив! – воскликнул я. – Я так боялся за последствия после того удара, который был нанесен тебе в голову!

– Он только оглушил меня, – ответил юноша. – Простая царапина!

– Возможно, что было бы лучше, если бы он оказался решающим, – сказал я. – По-видимому, мы очутились здесь в завидном положении с блестящей перспективой умереть от голода и жажды.

– Где же мы находимся?

– Под ареной, – ответил я. – Мы свалились кувырком в яму, поглотившую Иссу в тот момент, когда она была почти в наших руках.

Мой товарищ тихо засмеялся, затем ощупью сквозь черный, как чернила, мрак он отыскал мое плечо и, притянув мое ухо к губам, прошептал:

– Это страшно удачно, лучше и не надо! Видишь ли, в тайниках Иссы существуют такие секреты, о которых и она сама не подозревает!

– Что ты хочешь этим сказать?

– Год тому назад мне пришлось с другими рабами работать над восстановлением этих подземных галерей; тогда мы открыли целую систему древних коридоров и камер, стоявшую запечатанной бог знает сколько веков. Черные, руководившие ходом работ, обследовали эти коридоры, взяв нескольких из нас с собой для выполнения работ. Я был среди них и прекрасно знаком со всей системой.

– Эти коридоры тянутся на многие мили; над ними раскинуты сады и возвышается храм. Тут совсем близко есть один проход, ведущий вниз. Он соединяется с участками, расположенными еще ниже, и выходит к каналу, по которому можно выйти к Омину.

– Если нам удастся незаметно пробраться к подводной лодке, то мы можем снова выйти в море, на котором много островов, совершенно не посещаемых черными. Мы проживем там в течение некоторого времени, и кто знает, может быть, откуда-нибудь явится возможность для бегства?!

Он произнес это тихим шепотом, очевидно, из опасения, чтобы его не подслушали уши шпионов; я отвечал ему точно так же.

– Друг мой, нужно вернуться на Шадор, – сказал я шепотом. – Там черный Ксодар. Мы должны попытаться бежать вместе. Я не покину его.

– Да! – сказал мальчик. – Друга покинуть нельзя. Лучше снова попасть в плен, чем решиться на такое дело!

Сказав это, он взял меня за руку и быстро повел вперед, ощупывая путь кругом себя и часто останавливаясь, чтобы убедиться, что он не заблудился в боковых проходах. Теперь мы стали спускаться по очень крутой наклонной плоскости.

– Скоро, – сказал мой спутник, – будет светло. На нижних уровнях мы встретимся с пластами той же фосфоресцирующей породы, которая освещает Омин.

Никогда не забыть мне этой прогулки по подземным галереям Иссы; она была полна для меня своеобразной прелести, возбуждения и риска. Трудно передать таинственное очарование этих древних, темных, давно заброшенных коридоров! Предметы, которые тьма скрывала от моего взора, не могли наполовину таить в себе столько чудес, как те картины, которые рисовало мое воображение. Перед моими умственными очами проходили древние народы этого умершего мира. Они оживали, предавались труду, играм, интригам, таинствам, жестокостям, исступленно боролись против неудержимого натиска бесчисленных орд, пришедших с высохшего морского дна и шаг за шагом теснивших первых властелинов планеты в эти таинственные последние убежища, где им удалось укрыться за непроницаемой стеной суеверия.

Кроме зеленых людей на Барсуме имелись три главные человеческие расы: черная, белая и желтая. Когда воды на Барсуме высохли, и обнажилось бесплодное дно моря, жизнь на планете превратилась в сплошную борьбу за существование. Орды дикарей, когда-то вытесненные в пустынные солончаковые степи, теперь, в свою очередь, стали нападать на черных, белых и желтых людей. Усыхающие моря заставляли их постоянно покидать укрепленные города и вынуждали к более или менее кочевому образу жизни, при котором они разделились на менее крупные общественные единицы. Былые победители вскоре стали жертвами жестоких племен зеленых людей. Результатом этого явилось частичное смешение черных, белых и желтых людей, а это, в свою очередь, дало нынешний прекрасный тип красного человека.

Я всегда предполагал, что все следы первоначальных рас исчезли с поверхности Марса; однако за последние четыре дня я убедился в существовании белых и черных. Может быть, в каком-нибудь удаленном уголке планеты еще существовали остатки древней расы желтых людей?

Мои размышления были прерваны тихим восклицанием юноши.

– Наконец-то светлая дорога, – воскликнул он.

Подняв взор, я заметил на далеком расстоянии впереди нас тусклое мерцание. Свет все усиливался, пока мы не вышли на хорошо освещенный путь. Мы пошли быстрыми шагами и скоро пришли к концу коридора, выходящего прямо к утесам, окружавшим бассейн, в котором стояла подлодка.

Судно стояло на якорях с поднятым люком. Приложив палец к губам и многозначительно похлопав по рукоятке меча, юноша бесшумно пополз к судну. Я следовал за ним по пятам.

Мы молча спустились на покинутую людьми палубу и на четвереньках поползли к решетчатому люку. Брошенный вниз взгляд не обнаружил присутствия стражи. Тогда с быстротой и беззвучностью кошек мы спустились в главную каюту подводной лодки. Она была пуста! Мы быстро прикрыли и заперли люк.

Затем юноша стал на место рулевого, надавив на кнопку, и лодка опустилась в волны на дно водоема.

Даже и теперь ниоткуда не раздалось спешащих нам навстречу шагов, как мы того ожидали, и пока юноша правил лодкой, я быстро походил по каютам в поисках кого-нибудь из экипажа. Судно было совершенно покинуто. Такое счастье казалось мне почти невероятным.

Когда я вернулся к своему товарищу, чтобы сообщить ему добрые вести, он протянул мне бумагу.

– Вот что может объяснить нам отсутствие экипажа, – сказал он.

Это была радиограмма командиру подводной лодки, гласившая следующее:

«Рабы восстали. Спешите со всеми вашими людьми.

Забирайте всех, кого встретите по пути.

Слишком поздно, чтобы ожидать помощи с Омина.

Рабы избивают всех в амфитеатре.

Жизнь Иссы в опасности. Спешите!

Зитхад».

– Зитхад – начальник стражи Иссы, – объяснял мне юноша, – нагнали мы, видно, страха, долго они будут помнить нас!

– Будем надеяться, что это лишь начало конца Иссы, – сказал я.

– Об этом известно только нашему предку, – ответил он мне барсумской пословицей.

Мы прибыли в бассейн подводных лодок в Омине без приключений. Здесь мы долго обсуждали вопрос, целесообразно ли затопить судно, прежде чем с ним расстаться, но в конце концов решили, что это нисколько не увеличит наших шансов на бегство. На Омине жило вполне достаточное количество черных людей, чтобы задержать нас в случае, если бы мы были замечены, и сколько бы их ни прибавилось из храмов и садов Иссы, это ничего не меняло в опасности нашего положения.

Теперь мы находились в недоумении, каким образом миновать цепь стражей, карауливших воды, омывающие остров. Наконец я нашел средство.

– Как зовут офицера, командующего этой стражей? – спросил я юношу.

– Когда мы вошли сегодня утром, то дежурным был Торит.

– Прекрасно, а как зовут командира подводной лодки?

– Эрстед.

Я нашел в каюте телеграфный бланк и написал нижеследующий приказ:

«Начальнику Ториту.

Немедленно вернуть в Шадор препровождаемыхпри сем двух рабов.

Эрстед.»

– Это самый простой способ вернуться в Шадор, – сказал я, улыбаясь, и вручая юноше вымышленный приказ. – Посмотри, каково будет его действие.

– Но как же наши мечи? – воскликнул юноша. – Каким образом объяснить их присутствие при нас?

– Нам придется их бросить, – ответил я.

– Не будет ли с нашей стороны крайне опрометчивым снова отдаться безоружным во власть перворожденных? – возразил юноша.

– Сейчас это единственно возможный для нас образ действий, – отвечал я. – Ты можешь положиться на меня в том, что из Шадорской тюрьмы я дорогу найду, и полагаю, что раз выбравшись оттуда, мы без особого труда вооружимся снова. Это легко в стране, где так много вооруженных людей.

Юноша пожал плечами, улыбнулся и сказал:

– Пусть будет по-твоему! Невозможно найти вождя, который внушал бы мне больше доверия, чем ты. Испробуем придуманную тобой хитрость.

Мы отважно вынырнули из люка подводной лодки и направились безоружные к главным воротам, где помещались караульный пост и комната начальника стражи.

При виде нас стражники с удивлением выбежали и взяли ружья наперевес. Я протянул одному из них написанное мною послание. Страж взял его и вручил его Ториту, который как раз вышел из своего помещения, чтобы узнать о причине переполоха.

Черный начальник, прочитав приказ, некоторое время с подозрением нас оглядывал.

– Где же сам начальник Эрстед? – спросил он меня.

Мое сердце екнуло, и я внутренне обозвал себя дураком за то, что не потопил подводной лодки.

– Эрстед получил приказ немедленно вернуться к пристани у храма, – отвечал я.

Торит сделал уже шаг по направлению к входу в бассейн, как бы для того, чтобы проверить мои слова. В течение одного мгновения все висело на волоске: если только он заметит, что лодка пуста, то вся моя выдумка обрушится нам на голову, но, очевидно, он решил, что послание подлинное. Да и на самом деле, какое было основание сомневаться в том, что два раба добровольно отдались под стражу? Мой план имел успех именно благодаря своей смелости.

– Не находились ли вы в числе восставших рабов? – спросил Торит. – Мы ничего толком не знаем об этом событии.

– Мы все в нем участвовали, – ответил я, – но оно ни к чему не привело. Стража быстро справилась с нами и перебила почти всех.

По-видимому, Торит был удовлетворен ответом.

– Отвези их в Шадор, – приказал он, обращаясь к одному из своих подчиненных.

Мы вошли в небольшую лодку, стоявшую возле острова, и через несколько минут вышли на Шадоре. Здесь нас водворили в камеры; я очутился с Ксодаром, а юношу заперли отдельно. Мы снова стали пленниками перворожденных!

13. Путь к свободе

Ксодар с недоверчивым изумлением слушал мой рассказ о событиях, разыгравшихся на арене во время ритуала. Хотя его вера в божественность Иссы была уже сильно поколеблена, он все же никак не мог понять, как можно было осмелиться угрожать богине мечом и не рассыпаться на тысячи кусков от ее гневного взгляда.

– Это – последняя капля, – сказал он наконец. – Моя вера окончательно подточена. Исса просто злобная старуха, облеченная огромной властью, которую она употребляет исключительно на злые дела. Разными хитростями ей удавалось держать мой народ и весь Барсум под гнетом суеверий и ритуальных тайн.

– Однако здесь она все еще всемогуща, – ответил я. – Нам обязательно нужно будет удалиться из этих прекрасных мест при первом благоприятном случае!

– Будем надеяться, что ты найдешь этот благоприятный случай! – сказал он со смехом. – Я могу только заверить тебя, что за всю мою жизнь я ни разу не видел ни одного благоприятного случая, при котором пленник перворожденных смог бы бежать!

– Можно попробовать сегодня ночью, – ответил я.

– Ночь скоро наступит. Каким образом я могу помочь тебе, Джон Картер?

– Умеешь ли ты плавать?

– Ни один силиан в глубинах Коруса не чувствует себя в воде лучше, чем Ксодар, – гордо ответил чернокожий.

– Хорошо! Юноша вряд ли умеет, – сказал я. – Если собрать всю воду в их владениях, то по ней нельзя было бы пустить даже челнока. Поэтому одному из нас придется его поддерживать, пока мы доплывем до судна. Я надеюсь, что мы сможем проплыть все расстояние под водой, но вряд ли красный юноша это выдержит!

– Красный юноша будет нас сопровождать? – спросил Ксодар.

– Да.

– Это хорошо. Три меча лучше двух, в особенности, если третий такой сильный, как меч юноши. Я много раз видел, как он сражался на арене во время ритуала Иссы. Кроме тебя, я не встречал никого, кто лучше владел бы оружием. Про вас двоих можно сказать, что вы будто учитель и ученик, или отец и сын. Даже если припомнить его лицо, то между вами есть сходство. Это особенно заметно, когда вы сражаетесь – та же жестокая улыбка, то же бесконечное презрение к своему противнику, которое выражается в каждом движении вашего тела, в каждом выражении вашего лица.

– Как бы то ни было, Ксодар, но он великий боец. Я думаю, нас троих нелегко будет сразить, а если бы среди нас был мой друг Тарс Таркас, джеддак тарков, то мы могли бы пробить себе путь с одного края Барсума на другой, даже если бы весь свет восстал против нас!

– Так оно и будет, – сказал Ксодар, – если они узнают, откуда вы явились. Этим суеверием легкомысленные люди обязаны Иссе и ее священникам. Она делает свое дело через черных жрецов, которые, однако, так же мало знают о ней, как барсумцы внешнего мира. Жрецы получают ее указы, написанные кровью на особом пергаменте, и воображают, что откровения богини доходят до них каким-то сверхъестественным образом. Они находят ее указы на своих алтарях, к которым нет доступа, и трясутся от суеверного страха. Я сам в продолжение многих лет носил им эти указы Иссы к главному храму Матаи Шанга и знаю все. Существует длинный туннель, который ведет от храма Иссы к главному храму Матаи Шанга. Он был прорыт много веков тому назад рабами перворожденных. Эти работы держались в такой тайне, что ни один жрец и не догадывается о его существовании.

– С другой стороны, тайные храмы жрецов рассеяны по всему миру. В них священнослужители, которых народ никогда не видит, распространяют учение о таинственной реке Исс, о долине Дор и мертвом озере Корус. Они убеждают обманутых людей совершить добровольное паломничество, которое увеличивает богатство святых жрецов и число их рабов.

– Жрецы, таким образом, являются главным орудием для собирания богатств, которые перворожденные вырывают у них, когда им это нужно. Иногда перворожденные сами делают набеги на внешний мир. Тогда они забирают в плен женщин из дворцов красных людей, забирают новейшие корабли и берут в плен мастеров, которые их строят.

– Мы – непроизводящая раса и гордимся этим. Перворожденные считают позором трудиться или изобретать. Это дело низших пород, которые существуют только для того, чтобы перворожденные могли наслаждаться роскошью и ничегонеделаньем. Единственное наше дело – сражения и борьба. Если бы не это, то перворожденных было бы столько, что все люди Барсума не смогли бы их прокормить. Насколько я знаю, никто из нас не умирает естественной смертью. Наши женщины жили бы вечно, но они нам надоедают, и мы избавляемся от них, чтобы заменить их другими. Только одна Исса защищена от смерти. Она живет уже бесчисленные века.

– Может быть, и другие барсумцы жили бы вечно, если бы не было учения о добровольном паломничестве, в которое они отправляются, когда им исполняется тысяча лет? – спросил я его.

– Я начинаю думать, – ответил Ксодар, – что они той же породы, что и перворожденные. Надеюсь, что мне придется сражаться за них, чтобы искупить грехи, которые я совершил по неведению!

Дальнейший наш разговор был прерван зловещим криком, прокатившимся над Омином. Накануне я слышал его в то же время и знал, что он обозначает конец дня. После ночного сигнала люди на Омине раскладывали свои шелковые одеяла на палубах кораблей и погружались в глубокий сои.

Стражник вошел, чтобы произвести последний обход. Он быстро выполнил свою обязанность, и тяжелая дверь темницы закрылась за ним. Мы остались одни на всю ночь.

Я дал сторожу время дойти до своего помещения и вскочил на решетчатое окно, чтобы произвести наблюдения. На небольшом расстоянии от острова, приблизительно в четверти мили, лежал на воде чудовищный военный корабль, а между ним и берегом находилось несколько небольших крейсеров и одноместных гидропланов. Только на военном корабле стоял часовой. В то время как я наблюдал за ним, я увидел, что он разостлал одеяло на своей маленькой платформе и вскоре растянулся во всю длину. Как видно, дисциплина на Омине здорово хромала. Оно и неудивительно, если принять во внимание, что ни один враг не только не знал о существовании такого флота, но даже не догадывался о существовании моря Омин и самих перворожденных. Для чего же им было держать часовых?

Я спрыгнул на пол и принялся описывать Ксодару различные суда, которые я видел.

– Одно из этих судов, – сказал он, – моя личная собственность. Оно может поднять пятерых и самое быстроходное из всех. Если бы нам удалось сесть на него, то, пожалуй, удалось бы и удрать.

Он начал объяснять мне снаряжение судна и устройство машины. Из его объяснений мне стало ясно, что перворожденные украли его из флота Гелиума, потому что только у гелиумцев употреблялись система зубчатых колес, приводящих машину в движение. Если это было так, то Ксодар не напрасно превозносил быстроту своего корабля. Никакие другие суда не могут сравняться со скоростью судов Гелиума.

Мы решили обождать час, чтобы тем временем успели улечься все еще бодрствующие. Я хотел тем временем пойти за красным юношей и привести его в нашу камеру, чтобы быть всем троим наготове.

Я прыгнул на верхний край нашей перегородки, которая оказалась шириной в целый фут, и пошел по ней, пока не добрался до камеры юноши. Он сидел на скамейке, прислонившись к стене, и смотрел вверх на светящийся свод над Омином. Увидя меня, над собой на перегородке, он раскрыл глаза в изумлении… Затем улыбка разлилась по его лицу. Я остановился, собираясь спрыгнуть вниз, но он жестом остановил меня и, подойдя близко ко мне, умоляюще прошептал:

– Поймай меня за руку! Я почти могу сам допрыгнуть до верхушки стены. Я много раз пробовал, и каждый день прыгаю немного выше. Уверен, что в конце концов смог бы допрыгнуть!

Я лег на живот поперек стены и протянул к нему вниз руку. Он взял небольшой разбег с середины комнаты и подпрыгнул вверх, а я схватил его за руку и втащил на перегородку.

– Никогда я еще не видел на Барсуме такого прыгуна, как ты, – сказал я ему.

Он улыбнулся.

– Это не удивительно. Я тебе расскажу причину, когда у нас будет больше времени.

Мы вместе вернулись в камеру, где ждал нас Ксодар, спустились на пол и провели остаток времени за разговором. Мы составили план на ближайшее будущее и связали себя торжественной клятвой биться один за другого до смерти, какие бы враги нам ни угрожали. Ведь, если бы нам даже и удалось бежать от перворожденных, против нас должен был подняться целый мир – так велика сила фанатизма и религиозных предрассудков.

Было решено, что если нам удастся достигнуть судна, управлять им буду я, и что мы прямым путем полетим в Гелиум.

– В Гелиум? Почему? – спросил юноша.

– Я принц Гелиума, – ответил я ему.

Он бросил на меня странный взгляд, но ничего не сказал. Меня удивило тогда выражение его лица, но спешные приготовления к побегу отвлекли меня, и только много позже вспомнил я об этом инциденте.

Было время идти. Через минуту мы с юношей очутились на верхушке перегородки. Расстегнув свои ремни, я связал их длинной полосой и спустил ожидавшему внизу Ксодару. Он схватился за конец и вскоре сидел рядом с нами.

– Как просто, – засмеялся он.

– Остальное будет еще проще! – успокоил я его.

Затем я поднялся к верхушке внешней стены темницы, чтобы заглянуть через нее и понаблюдать за проходящим часовым. Я прождал около пяти минут, а затем он показался из-за угла своей медленной развалистой походкой.

Как только он обогнул сторону темницы, откуда мы должны были бежать, я схватил Ксодара за руку и втащил его на стену. Сунув ему в руку конец ремня, я быстро спустил его вниз. Затем ремень схватил юноша и тоже соскользнул вниз.

Как мы и уговорились, они не дожидались меня, а медленно направились к берегу. Расстояние до воды было около двухсот футов, и нужно было пройти как раз мимо сторожки, переполненной спящими солдатами.

Едва они сделали десять шагов, как я тоже соскочил вниз и, не торопясь, последовал за ними.

Проходя мимо сторожки, я подумал о тех мечах, которые там лежат. Я остановился. Если кому-нибудь и нужны были эти мечи, то, конечно, больше всего нам, собиравшимся в такое опасное путешествие!

Я взглянул в сторону Ксодара и юноши и увидел, что они соскользнули через борт дока в воду. По уговору, они должны были зацепиться за металлические кольца, вделанные в каменные глыбы дока на уровне воды, и ждать, пока я не присоединюсь к ним.

Мечи в сторожке неотразимо притягивали меня, и я мучительно колебался, не зная, на что решиться. Каждая минута промедления грозила нам гибелью. Я взял себя в руки и в следующую минуту уже неслышно крался по направлению к двери сторожки. Приоткрыв дверь лишь настолько, чтобы заглянуть внутрь комнаты, я увидел дюжину чернокожих, растянувшихся на одеялах и погруженных в глубокий сон. В дальнем конце комнаты стояли оружейные козлы и в них были ружья и мечи. Больше ничего не было видно; осторожно толкнул я дверь еще раз. Дверная петля протяжно скрипнула. Сердце мое упало. Один из людей зашевелился. Я проклинал себя, что своим рискованным шагом, может быть, помешал всему плану нашего бегства. Но отступать было поздно.

Как тигр, прыгнул я быстро и бесшумно к тому воину, который пошевелился. Мои руки протянулись над его горлом, ожидая момента, когда он раскроет глаза. Моим напряженным нервам показалось, что я застыл в этом положении на целую вечность. Солдат что-то промычал, повернулся на бок, и снова послышалось мерное дыхание спящего.

Тогда, осторожно пробираясь между солдатами и через них, я подошел к козлам. Здесь я обернулся, чтобы оглядеть спящих. Все было тихо. Их спокойный храп казался мне очаровательной музыкой.

Тихонько вытащил я меч из козел. Шорох ножен о козлы раздавался в моих ушах как оглушительный шум, и я ожидал, что в комнате поднимется тревога. Но никто не пошевельнулся.

Второй меч мне удалось вытащить бесшумно, но третий громко зазвенел в ножнах. Теперь, несомненно, должен был проснуться, по крайней мере, один из стражников… Я готов был уже броситься к дверям, чтобы предупредить их нападение, но к моему изумлению никто даже не пошевелился. Или они крепко спали, или производимый мною шум на самом деле был менее сильным, чем мне казалось.

Я уже собирался уйти, когда заметил на козлах револьверы. К сожалению, более одного унести я не мог: так как был перегружен мечами и не мог двигаться быстро. В то время как я вынимал револьвер, взгляд мой упал на окно, находившееся около самых козел. Это был великолепный путь к бегству. Оно выходило прямо на док и было менее чем в двадцати футах от воды.

Я уже поздравлял себя с успехом, когда внезапно раздался шум раскрывающейся двери и на пороге выросла фигура начальника стражи! Одного его взгляда, очевидно, было достаточно, чтобы оценить всю остроту положения и, надо отдать ему должное, он сделал это с такой же быстротой, как я. Одновременно подняли мы наши револьверы, и звуки выстрелов слились в один.

Пуля просвистела у моего уха, и я успел заметить, что он зашатался. Не знаю, ранил я его или убил, потому что в то же мгновение я бросился в окно. Через секунду воды Омина сомкнулись над моей головой, и мы все трое лихорадочно поплыли к небольшому аппарату, который был футах в двадцати от нас.

Ксодар плыл, помогая юноше; а я держал мечи: револьвер я выронил. Несмотря на то, что мы были сильными пловцами, мне казалось, что мы ползем, как улитки. Я плыл все время под водой, но Ксодар был вынужден часто подниматься, чтобы дать юноше возможность дышать. Поэтому приходилось удивляться, что стражники не сразу обнаружили нас.

Мы уже достигли борта лодки и уселись в нее, когда часовой военного корабля, разбуженный выстрелами, заметил нас. Громкий пушечный залп прокатился глухими раскатами под скалистым сводом Омина. Немедленно проснулись тысячи спящих солдат. Тревога в Омине была таким редким случаем!

Я успел пустить в ход машину раньше, чем замер звук первого пушечного выстрела, и через секунду мы быстро поднялись с поверхности воды. Я растянулся во всю длину на палубе, имея перед собой рычаги и кнопки управления. За мной лицом вниз лежал Ксодар и юноша.

– Подымайся выше, – прошептал Ксодар. – Они не посмеют стрелять из тяжелых орудий по направлению к своду, осколки снарядов упадут обратно на их суда. Если мы заберемся достаточно высоко, то килевая обшивка защитит нас от ружейного огня.

Я сделал, как он говорил. Мы видели, как под нами люди сотнями прыгали в воду, направляясь к небольшим крейсерам и одноместным аэропланам, привязанным к большим кораблям, как шлюпки. Несколько крупных судов быстро следовали за нами, но не поднимались с поверхности воды.

– Держи правей! – вскричал вдруг Ксодар.

Адский шум внизу все усиливался. Трещали выстрелы, начальники отдавали приказания, солдаты перекликались с палуб судов, и все звуки покрывались шипением и треском пропеллеров, прорезавших воду и воздух.

Я не решался развить максимальную скорость, боясь залететь за отверстие, ведущее из подземного царства во внешний мир, но все же мы мчались очень быстро. Маленькие аэропланы уже поднимались с воды, когда Ксодар закричал: «Отверстие, отверстие!» и я увидел прямо впереди темную зияющую дыру.

Десятиместный крейсер поднимался прямо впереди нас, чтобы отрезать нам путь к спасению. Это было единственное судно на нашем пути, но, судя по скорости, с которой оно летело, оно могло успеть встать между нами и выходом и уничтожить все наши планы.

Крейсер поднимался под углом в сорок пять градусов, явно намереваясь пролететь над нашей палубой и зацепить нас большими крюками. Оставалась слабая надежда на один маневр, и я решил применить его. Стараться пролететь над крейсером было бесполезно, он загнал бы нас под самый свод. Опуститься – означало отдаться целиком в его власть, то есть поступить как раз так, как он хотел. Со всех сторон сотни судов спешили к нам. Мое решение казалось полным риска, но ведь весь наш план бегства был безумной игрой с судьбой, и надежды на успех было немного.

Когда мы приблизились к крейсеру, я сделал такое движение, что он решил, что я намерен подняться над ним. Тотчас же, как я и рассчитывал, он поднялся под еще более крутым углом, чтобы принудить меня забраться еще выше. Когда мы оказались почти над ним, я крикнул моим спутникам как можно крепче держаться, и, развив максимальную скорость, накренил нос и со страшной силой пустил машину на врага.

Командир понял мои намерения, но ничего не мог уже сделать. Почти в самую минуту столкновения я выровнял аппарат, произошел сильный толчок. То, на что я надеялся, случилось: крейсер уже сильно накрененный, перевернулся совершенно. Экипаж с криками и воплями упал в воду, в то время как крейсер с все еще вращающимися пропеллерами глубоко нырнул на дно Омина.

От столкновения расплющило нос нашего судна и чуть не сбросило всех нас с палубы. Ксодару и мне удалось ухватиться за перила; но юноша упал бы за борт, если бы мне не удалось схватить его за ногу.

Аэроплан, не управляемый никем, продолжал с бешеной скоростью подниматься все выше и выше к скалистому своду. Однако через секунду я уже снова был у руля. До верхних скал оставалось не более пятидесяти футов, когда мне удалось повернуть аппарат и снова направить его к отверстию.

Столкновение задержало нас, и сотни кораблей гнались за нашим судном. Ксодар крикнул мне, что если мы будем подниматься только при помощи подъемной силы отталкивающих лучей, мы ни за что не сможем спастись от преследующих нас аэропланов.

Быстроходные аппараты редко снабжались большими резервуарами подъемной силы, и все преимущество должно было оказаться на стороне более крупных судов. Казалось неизбежным, что нас настигнут в проходе, и мы будем или убиты или захвачены в плен.

Но я всегда верил, что как ни бывает трудно, всегда можно найти способ одолеть препятствие. Если нельзя его обойти, то нужно пройти прямо через него. Я знал теперь, что многие суда поднимаются быстрее нашего в силу их большей подъемной силы, но, тем не менее, я твердо решил достигнуть внешнего мира скорее их, или, в случае неудачи, умереть.

– Обратный ход! – завопил сзади меня Ксодар. – Из любви к твоему первому предку, дай обратный ход! Мы уже у прохода!

– Держись! – закричал я в ответ. – Захвати юношу и держись! Мы летим в проход!

Едва я успел проговорить эти слова, как мы очутились у черной дыры. Я повернул аппарат носом кверху, сдвинул рычаг скорости на последнюю зарубку и судорожно ухватился руками за штурвал. У Ксодара вырвалось восклицание изумления, Юноша засмеялся и проговорил что-то, но ветер с такой силой свистел вокруг меня, что я не мог разобрать его слова.

Я взглянул наверх, надеясь уловить слабый блеск звезд, чтобы руководствоваться ими и удерживать аппарат в самой середине прохода. Если бы мы, при нашей скорости, ударились о боковые стены, то, без сомнения, последовала бы немедленная смерть для всех нас.

Но наверху не было видно ни единой звезды. Всюду царил полнейший непроницаемый мрак.

Тогда я посмотрел вниз и увидел быстро уменьшающийся световой круг – отверстие прохода, освещенное фосфорическим светом Омина. Руководствуясь им, я держал путь дальше, стараясь оставаться в середине фосфорического круга. Но я должен признаться, что в эту ночь мною больше правили инстинкт и слепая судьба, чем умение и разум.

Мы стрелою пролетели сквозь проход; это-то и спасло нас. Вероятно, нам сразу посчастливилось взять верное направление, и мы не успели даже изменить курс. Омин лежал в двух милях под поверхностью Марса, а мы мчались со скоростью двухсот миль в час – значит оставались в проходе не более сорока секунд.

Мы уже вылетели из горы и пролетели еще некоторое время, пока я понял, что мы совершили невозможное. Нас окружала глубокая тьма. Не было видно ни звезд, ни лун. Первый раз приходилось мне наблюдать подобное явление на Марсе, и в первую минуту это поставило меня в тупик. Затем я понял, в чем дело. Мы находились на южном полюсе, и было летнее время. Льды и снега таяли, и облака, на большей части Барсума, заволокли небо.

Это было для нас счастьем, и я сразу воспользовался этим обстоятельством. Все еще держа аппарат под углом, я прорезал непроницаемую завесу облаков и скрылся за ними от преследования.

Мы пробились сквозь холодный сырой туман, не уменьшая скорости, и через минуту очутились уже за облаками, в ярком свете обеих лун и миллионов звезд. Я дал кораблю горизонтальное положение и взял курс на север. Наши враги остались далеко позади и не имели ни малейшего представления о взятом нами направлении. Мы совершили чудо: спаслись из страны перворожденных и прошли невредимыми через тысячи опасностей. За все века существования Барсума ни одному пленнику не удавалось сделать это, а теперь, когда все это позади, мне казалось, что, не так уж это и трудно.

Я высказал Ксодару эту мысль.

– Тем не менее это поразительно, – ответил он. – И никто другой не смог бы сделать это, кроме Джона Картера!

При звуке этого имени юноша вскочил.

– Джон Картер! – воскликнул он. – Джон Картер! Но слушай, Джон Картер ведь умер много лет тому назад. Я его сын!

14. Глаза в темноте

Мой сын! Я не верил своим ушам. Я медленно встал и посмотрел на красивое лицо юноши. Теперь, всмотревшись в него ближе, я начал понимать, почему он сразу произвел на меня такое сильное впечатление. Благородные черты мальчика напоминали несравненную красоту его матери: но это была вполне мужественная красота, и его серые глаза были такие же, как мои.

Юноша стоял, глядя на меня с видом, полным надежды и сомнения.

– Расскажи мне о твоей матери, – сказал я ему. – Расскажи все, что сможешь, о тех годах, в течение которых я был оторван от нее безжалостной судьбой.

С криком радости бросился он ко мне и обнял руками мою шею. Я прижал к себе моего мальчика, слезы подступили к моему горлу, и я чуть не разрыдался. Но я не жалею об этом и не стыжусь. Долгая жизнь научила меня, что мужчина, достаточно сильный в серьезных жизненных случаях, может показаться слабым, когда дело идет о женщине и детях.

– Твоя фигура, твои манеры, твое удивительное искусство фехтования, – сказал юноша, – как раз такие, как мне описала их мать, и все же, несмотря на всю очевидность, я не смел поверить правде, хотя жаждал поверить ей всей душой. Как думаешь ты, что убедило меня больше всего?

– Что, мой мальчик? – спросил я.

– Твои первые слова ко мне были о моей матери. Никто другой, кроме отца, который, по ее словам, так глубоко любил ее, не подумал бы прежде всего о ней.

– За долгие годы, сын мой, я не помню момента, когда дивный образ твоей матери не стоял бы передо мной, как живой. Расскажи мне о ней.

– Те, кто давно ее знают, находят, что она не изменилась и даже стала еще более красивой – если только это возможно. Но когда она думает, что я не вижу ее, лицо ее делается таким грустным, таким печальным! Она постоянно думает о тебе, мой отец, и весь народ Гелиума плачет с нею и жалеет ее. Народ деда так любит ее! Они и тебя любят и боготворят твою память: ведь ты – спаситель Барсума! Каждую годовщину того дня, когда ты летел через мир умирающих, чтобы открыть тайну ужасного портала, за которым лежала жизнь бесчисленных миллионов, в твою честь устраивается грандиозный праздник. Но к слезам благодарности примешиваются слезы печали – печали о том, что творец их счастья не с ними и что он умер, подарив нам радость бытия. На всем Барсуме нет имени более великого, чем Джон Картер.

– Каким же именем твоя мать назвала тебя, мой сын, мой мальчик? – спросил я.

– Народ Гелиума хотел, чтобы мне было дано имя отца, но мать сказала, что ты с ней уже выбрал для меня имя, и чтобы исполнить твое желание, назвала меня Карторисом, именем, в котором соединены имена вас обоих.

Ксодар, бывший у колеса в то время, когда я разговаривал с сыном, подозвал меня.

– Плохо, что машина все время опускается носом, Джон Картер! – сказал он. – Пока мы шли под углом, это было мало заметно, но теперь, когда я стараюсь держать горизонтальный курс, видно, что что-то испорчено. Вероятно, повреждение на носу повлекло за собой течь в одном из передних резервуаров лучей.

Это была правда, и после того, как я исследовал повреждение, оказалось, что дело обстоит много хуже, чем я ожидал. Прежде всего, тот угол, под которым мы были вынуждены поддерживать нос, чтобы держаться горизонтального курса, чрезвычайно препятствовал полету; но ужасней всего была скорость, с которой мы теряли отталкивающие лучи из передних резервуаров, и надо было ждать, что через час или немногим больше, мы окажемся совершенно беспомощными и упадем.

Из чувства самосохранения мы слегка уменьшили скорость; но теперь я снова взялся за руль и пустил машину полным ходом. Мы опять понеслись к северу, с головокружительной скоростью. Ксодар и Карторис с инструментами в руках тщетно старались заделать громадную трещину на носу и как-нибудь остановить убыль лучей.

Было еще темно, когда мы миновали северную границу ледяного мыса и зону облаков. Под нами расстилался типичный марсианский ландшафт: волнистые, цвета охры, низменности давно усохших морей, окаймленные низкими грядами холмов; раскинутые тут и там безмолвные, мрачные города мертвого прошлого, развалины величественной архитектуры, населенные лишь воспоминаниями и страшными белыми обезьянами Барсума.

Становилось все труднее поддерживать наше маленькое суденышко в горизонтальном положении. Нос оседал все ниже и ниже, так, что, наконец, оказалось неизбежным оставить машину и снизиться, иначе наш полет завершился бы стремительным падением.

Когда взошло солнце и дневной свет рассеял темноту ночи, наше судно в последний раз судорожно вынырнуло, накренилось в сторону, и с наклоненной под углом палубой стало медленно вращаться, причем нос с каждой секундой опускался ниже кормы. Мы ухватились за поручни и, зная, что конец близок, прицепили к перилам наши пояса. В следующий момент палуба образовала угол в 90 градусов, и мы повисли на ремнях, болтаясь высоко над почвой.

Я висел как раз рядом с контрольным прибором и коснулся рычага, направляющего отражающие лучи. Лодка ответила на прикосновение, и мы начали мягко опускаться вниз.

Прошло не менее получаса, прежде чем мы снизились. Прямо к северу от нас поднимался ряд довольно высоких холмов; к ним мы и решили направиться, так как они представляли наилучшую возможность укрыться от преследователей, которые несомненно должны были обыскать всю эту местность.

Час спустя, мы уже были в оврагах среди прекрасных цветущих растений, которыми изобилуют сухие пустынные места Барсума. Нам посчастливилось найти много крупных кустов, дающих молоко – это странное барсумское растение служит одновременно и пищей и питьем для диких орд зеленых людей. Для нас эта находка оказалась просто спасением, так как мы почти умирали с голоду.

Затем в первый раз после многих часов мы легли спать, укрывшись за группой этих кустов, представлявших прекрасное убежище от воздушных разведчиков. Так начался мой пятый день на Барсуме, с тех пор, как я внезапно оказался перенесенным из моего коттеджа на Гудзоне в долину красоты и ужаса. За все это время я спал только два раза.

Стоял уже полдень, когда я проснулся, почувствовав, что кто-то схватил мою руку и покрывает ее поцелуями… Удивленный, я открыл глаза, и увидел прекрасное лицо Тувии.

– Мой принц! Мой принц! – лепетала она в экстазе. – Это ты, которого я оплакивала, как умершего! Мои предки были добры ко мне; я жила не напрасно!

Голос девушки разбудил Ксодара и Карториса. Он с удивлением взглянул на девушку, но она, казалось, не замечала никого, кроме меня. Обняв руками мою шею, она готова была покрыть меня поцелуями, но я мягко и решительно освободился из ее объятий.

– Успокойся, Тувия, успокойся! – сказал я ей ласково. – Ты слишком взволнована перенесенными тобой лишениями и ужасами. Ты забываешься и забываешь, что я супруг принцессы Гелиума.

– Я ничего не забываю, мой принц! – возразила она. – Ты ведь никогда не сказал мне ни единого слова любви, и я не жду от тебя ничего. Но ничто не сможет помешать мне любить тебя. Я совсем не мечтаю занять место Деи Торис. Мое самое большое желание – служить тебе, служить вечно, быть твоей рабой. Я прошу об этом, как о милости. Это самая большая честь, на которую я могу надеяться, самое большое счастье, которого я жажду!

Должен сознаться, что редко чувствовал я себя так скверно, как в этот момент! Мне был хорошо известен марсианский обычай, позволяющий иметь мужчинам женщин-рабынь, причем высокая рыцарская честь марсианина является достаточной защитой для каждой женщины в его доме. Зная этот обычай, я все же выбирал личных слуг среди мужчин.

– Если я когда-нибудь вернусь в Гелиум, Тувия, то ты поедешь со мной не как раба, а как ровня. Ты встретишь там много красивых благородных молодых людей, которые будут считать за счастье завоевать твою улыбку, и ты, наверное, скоро выйдешь замуж за одного из них! Сейчас ты ослеплена чувством, выросшим из благодарности, которую твоя невинность приняла за любовь. Забудь его, Тувия, я предпочитаю твою дружбу.

– Ты – мой повелитель, да будет так, как ты сказал, – ответила она просто, но в голосе ее прозвучала грустная нотка.

– Как ты попала сюда, Тувия, – спросил я ее. – И где Тарс Таркас?

– Я боюсь, что великий тарк умер, – ответила она печально. – Он был могущественный воин, но полчище зеленых людей из другой орды победило его. Я видела его в последний раз истекающим кровью, когда они несли его в город, из которого они сделали вылазку, чтобы атаковать нас.

– Значит, ты не уверена, что он умер? – спросил я. – Где город, о котором ты говоришь?

– Он находится как раз за этим хребтом. После того как ты великодушно предоставил нам место на корабле, мы два дня бесцельно носились по течению. Затем мы решили покинуть судно и пробираться пешком к ближайшему водному пути. Вчера мы прошли эти холмы и подошли сзади к мертвому городу. Мы пошли по улицам к центральной части, как вдруг на перекрестке они сразу заметили Тарс Таркаса. Впереди нас был целый отряд приближающихся к нам зеленых воинов. Тарк подскочил ко мне и заставил укрыться в ближайший проход, где велел прятаться до тех пор, пока не представится случай ускользнуть и, если будет возможно, пробраться в Гелиум.

– «Для меня теперь нет спасения», – сказал он. – Это мои злейшие враги – варуны с юга; они будут биться со мной не на жизнь, а на смерть.

Затем он вышел им навстречу. Ах, мой принц, какой это был бой! Целый час кишели они вокруг него, пока на том месте, где он стоял, не образовался целый холм из мертвых. Наконец, они победили его, так как находившиеся позади толкали к нему передних воинов, пока ему не осталось места, чтобы поднять свой большой меч. Тут он пошатнулся, и они налетели на него подобно громадной волне. Потом они понесли его к центру города. Я думаю, что он умер, так как был совершенно неподвижен.

– Перед тем, как отправиться дальше, мы должны в этом удостовериться, – сказал я. – Я не могу оставить Тарс Таркаса живым у варунов! Сегодня вечером пойду в город и узнаю, жив ли тарк.

– Я пойду с тобой, – сказал Карторис.

– И я, – сказал Ксодар.

– Ни один из вас не должен идти, – возразил я. – Это дело требует хитрости и ловкости – отнюдь не силы. Один я имею больше шансов на успех, ваше присутствие может лишь повлечь беду. Если мне понадобится ваша помощь, я вернусь за вами.

Они не одобрили этого, но оба были хорошие солдаты и считали меня своим начальником. Мне не пришлось долго ждать: солнце уже заходило, и скоро внезапная темнота Барсума окутала нас.

Я дал некоторые инструкции Карторису и Ксодару на тот случай, если я не вернусь, попрощался со всеми и быстрым шагом направился к городу.

Когда я вышел из-за холмов, месяц совершал по небу свой очередной полет, и его яркие лучи обращали в полированное серебро варварские великолепные стены древней столицы. Город был выстроен у подножия пологих холмов, которые когда-то спускались к морю, благодаря чему мне оказалось нетрудным войти незамеченным в город.

Зеленые орды, располагающиеся в этих пустынных городах, занимают обычно только небольшую площадь: в центре, и так как они всегда приходят и уходят по дну моря, к которому обращена передняя часть города, то вход в город со стороны холмов сравнительно безопасен.

Очутившись на улице, я стал держаться в густой тени стен. На перекрестках я задерживался на минуту, чтобы убедиться, что никого нет, затем быстро прыгал в темноту противоположной стороны улицы. Так я беспрепятственно прошел через улицы, близкие к центру. Когда я приблизился к окраинам населенных районов, визг тотов и хрюканье цитидаров, запертых внутри пустых дворов, образованных зданиями, окружающими каждый квартал, дали мне понять, что я нахожусь вблизи лагеря.

Я задрожал от радости, услышав эти давно знакомые звуки, такие характерные в жизни зеленых кочевников. Мне казалось, что после долгого отсутствия я пришел домой. Ведь под эти самые звуки началась моя любовь к несравненной Дее Торис в древних мраморных залах мертвого города Корада.

Стоя в тени, в дальнем углу первого квартала, населенного кочевниками, я увидел, что из некоторых строений выходят воины. Они все шли к большому зданию в центре площади. Мое знание обычаев марсиан подсказало мне, что здесь либо находится квартира вождя, либо комнаты для аудиенций, в которых джеддак принимает своих подчиненных. Было весьма вероятно, что марсиане готовились к чему-то, связанному с недавним захватом Тарс Таркаса.

Чтобы достигнуть этого здания, что я считал необходимым, мне надо было пересечь широкую аллею и часть площади. Звуки, издаваемые животными в каждом дворе, ясно говорили мне, что в окружающих домах было много народа – вероятно, несколько общин великой орды южных варунов.

Незамеченным пройти было трудно, но для того, чтобы найти и спасти великого тарка, я готов был преодолеть и большие препятствия.

Я проник в город с юга и теперь стоял на перекрестке двух дорог. Строения с этой стороны площади не были освещены, так что казалось, что они необитаемы. Можно было попытаться проникнуть во внутренний двор через одно из них.

Ничто не помешало моему проходу через пустое здание, и я вошел во внутренний двор близ задних стен восточных строений. Внутри двора паслось большое стадо тотов и зитидаров; они ходили кругом, собирая похожие на мох желтого цвета растения, которые покрывают почти все невозделанные площади Марса. Так как ветер дул с северо-запада, было мало вероятно, что животные меня почуют. Если бы это случилось, их хрюканье, ворчание и неистовые крики неминуемо привлекли бы внимание воинов, живущих внутри здания.

Под покровом темноты я прополз через весь двор, прижимаясь к восточной стене под нависшими балконами вторых этажей, и очутился у зданий, окаймлявших двор с севера. Только первые три этажа были освещены; выше третьего этажа было совершенно темно.

Конечно, о переходе через освещенные комнаты нечего было и думать, так как они были полны зелеными воинами и женщинами. Единственный путь, возможный для меня, лежал через верхние этажи, достигнуть которых я мог, только взобравшись по стене. Попасть на балкон второго этажа оказалось для меня нетрудным: легкий прыжок дал мне возможность ухватиться руками за каменные перила, и в следующий миг я перебросился на балкон.

Отсюда через открытые окна я увидел зеленых людей. Они сидели, поджав ноги, на мехах и шелках, предназначенных для спанья. Время от времени они перекидывались односложными словами, что в связи с удивительными телепатическими способностями марсиан было вполне достаточно для содержательного разговора.

Когда я придвинулся ближе, чтобы прислушаться к тому, что они говорили, в комнату вошел воин.

– Идем, Тан Гама! – закричал он. – Нам ведено отвести тарка к Каб Кадусу. Возьми кого-нибудь с собой.

Воин, к которому обратился пришедший, встал, сделал знак товарищу, сидевшему рядом на корточках, и все трое вышли из комнаты.

Если бы мне удалось проследовать за ними! Могла бы представиться возможность сразу освободить тарка или, по крайней мере, я узнал бы место его заключения.

Справа от меня была дверь, ведущая с балкона внутрь дома. Это было в конце неосвещенного коридора, я не раздумывая, вступил туда.

Коридор был длинный и проходил через весь этаж к лицевой стороне дома. По обеим сторонам были двери, которые вели в смежные квартиры.

Я сразу увидел в другом конце коридора трех воинов – тех самых, которые только что вышли из комнаты. Затем поворот вправо скрыл их от меня. Я быстро погнался за ними вдоль коридора. Мой поступок был отчаянным, но я считал, что случай, предоставленный мне судьбой, был знаком ее особой милости ко мне, и ни за что не хотел упустить его.

В конце коридора я увидел спиральный скат, соединявший верхние и нижние этажи. Три марсианина, которых я искал, очевидно, сошли вниз по этой лестнице. В том, что они пошли вниз, а не наверх, я был вполне убежден: ведь весь верх был необитаем. Мое знакомство с этими старинными зданиями и с приемами варунов позволяло мне быстро ориентироваться в городе и легко догадываться о намерениях зеленых воинов.

Я сам однажды был пленником жестокой орды северных варунов, и воспоминание о подвале, в который я был брошен, все еще было живо в моей памяти. Итак, я почувствовал уверенность, что Тарс Таркас заключен в темной яме под одним из прилегающих зданий, и что в этом направлении нужно искать следы трех зеленых воинов, пошедших за ним.

И я не ошибся. Спустившись вниз, с площадки нижнего этажа я увидел, что нечто вроде шахты вело вниз, в яму; я глянул туда и мерцающий факел выдал мне присутствие воинов, которых я выслеживал.

Они уже спустились вниз, к яме. Я следовал за неверным светом их факелов на безопасном расстоянии. Они вступили в настоящий лабиринт извилистых коридоров, освещаемых только неровным светом, который они несли с собой. Мы прошли, может быть, сотню ярдов, когда они вдруг круто свернули направо. Свет скрылся. Я поспешил за ними, шаря руками в темноте, и через несколько минут достиг того места, где они пропали. Здесь через открытую дверь я увидел, как они снимали цепь, приковавшую к стене тарка.

Грубо толкая его, они так быстро вышли из камеры, что чуть не застигли меня на месте. А все же мне удалось пробежать по коридору несколько десятков шагов в том направлении, в котором я только что шел за ними. К счастью, я отбежал настолько, что не попал в полосу слабого света, когда они вышли из камеры.

Я, естественно, предполагал, что они поведут Тарс Таркаса тем же путем, которым пришли и, значит, будут удаляться от меня. Но, к моему огорчению, выйдя из камеры, они сразу свернули в мою сторону. Мне ничего не оставалось, как бежать перед ними, стараясь держаться вне света их факелов. Я не смел даже останавливаться в темноте на перекрестках многочисленных коридоров, так как не знал, в каком направлении они пойдут.

Ощущение быстрого движения по этим коридорам было весьма неприятным. Я мог каждую минуту провалиться к тем отвратительным существам, которые населяют подпочвенные области под мертвыми городами.

От людей позади меня струился слабый свет, благодаря которому я мог кое-как различать направление извилистых проходов и не ударяться на поворотах о стены. Но вот я подошел к перекрестку из пяти коридоров. Я быстро пробежал некоторое расстояние вдоль одного из них, как вдруг свет факелов позади меня сразу угас. Я остановился, чтобы прислушаться к звукам шедших за мной людей, но кругом была гробовая тишина.

Я сообразил, что воины с пленником вошли в другой коридор, и поспешил назад, почувствовав значительное облегчение: теперь я мог с большей безопасностью выслеживать их сзади!

Однако дойти обратно до перекрестка оказалось очень трудно: темнота была такой же полной, как тишина. Приходилось нащупывать стену рукой, и следить за каждым шагом, чтобы не пропустить места, где скрещивались пять дорог. Мне показалось, что прошла целая вечность, пока я, наконец, достиг площадки. Чтобы удостовериться в этом, я ощупью пробирался от входа к выходу: их действительно оказалось пять. Но ни в одном из них не было ни малейшего проблеска света.

Я внимательно прислушался, но зеленые воины не носят обуви, и шаги их голых ног совершенно беззвучны; вдруг, далеко в среднем проходе, мне послышался звон оружия.

Я поспешил на звук, временами останавливаясь в надежде, что он повторится. Но вскоре я убедился в своей ошибке. Было совершенно тихо.

Я опять кинулся назад, к месту расхождения дорог, как вдруг, к моему удивлению, наткнулся на развилку трех коридоров! Как я не заметил этого перекрестка! Теперь я не знал, через который мне следовало вернуться. Хорошее положение, нечего сказать! Если бы я не уходил с большого перекрестка, то я мог бы с некоторой уверенностью ожидать возвращения воинов с Тарс Таркасом. Мое знание их обычаев подсказывало мне, что они сохранят такого знаменитого воина, как Тарс Таркас, для участия в великих играх, во время которых он мог бы показать свое удивительное искусство.

Но если я не найду дорогу к этому месту, мне предстоит день за днем блуждать в этом ужасном мраке, пока, измученный голодом и жаждой, я не свалюсь, чтобы умереть, или… Я внезапно вздрогнул. Что это такое?

Позади меня слышался тихий шелест, и когда я бросил взгляд через плечо, кровь застыла у меня и жилах. Это был не столько страх настоящей опасности, сколько ужас всплывшего в этот миг воспоминания о том, как я когда-то чуть не сошел с ума в подземной темнице варунов, когда горящие глаза выплыли из темноты и вырвали из моих рук тело убитого мной человека.

И теперь, в этом черном мраке подвала другой орды варунов, я увидел те же огненные глаза, следящие за мной из тьмы. Казалось, они плыли по воздуху. Я думаю, что самым страшным свойством этих существ является их безмолвие, и тот факт, что вы никогда не видите их. Перед вами стоят только мрачные, немигающие глаза, пронизывающие вас сквозь темную пустоту.

Крепко сжав в руках мой длинный меч, я начал медленно отступать вдоль коридора, но по мере того, как я отступал, глаза приближались. При этом не было слышно ни одного звука, даже дыхания, только время от времени повторялся тот шелест, который привлек мое внимание.

Я шел все дальше, но не мог уйти от моего мрачного преследователя. Вдруг шелест раздался справа от меня, и, оглянувшись, я увидел другую пару глаз, очевидно, приближавшуюся со стороны одного из пересекающихся коридоров. Я продолжал свое медленное отступление, но скоро услышал повторение шелестящих звуков позади себя, и не успел опомниться, как услышал их снова.

Они собрались вокруг меня, окружив меня в точке пересечения двух коридоров. Отступление было отрезано со всех сторон. Разве только напасть на одного из этих зверей? Но я не сомневался, что тогда остальные немедленно ринутся на меня сзади. Я не мог даже догадываться, каких размеров были эти таинственные существа, и ничего не знал об их природе. Что они все же были довольно велики, это я мог предположить из того, что глаза их были на одном уровне с моими.

Отчего мрак так усиливает сознание опасности? Днем я готов был сражаться с целой ордой, если бы это оказалось нужным, а теперь, под влиянием темноты, я колебался перед парой глаз.

Мне казалось, что прошли часы, пока глаза смыкали свой круг. Они надвигались все ближе и ближе. Наконец я почувствовал, что сойду с ума от ужаса. Я озирался, как загнанный зверь, то в одну, то в другую сторону, чтобы помешать им наброситься на меня сзади. Наконец я не смог больше выносить этого ужасного напряжения, схватил свой длинный меч и внезапно ринулся на одного из моих мучителей.

Я был почти у цели, когда животное внезапно отступило передо мной, но тут звук позади меня заставил меня поспешно обернуться, и я увидел три пары глаз, устремившихся ко мне из глубины. С криком ярости я пошел на них, но по мере того, как я приближался, они отступали подобно их товарищу. Тогда, бросив взгляд через плечо, я увидел, что первые глаза опять крадутся ко мне. Повторно бросился я к ним, и они опять сразу отступили передо мной.

Сколько времени это продолжалось – не знаю, но с каждым разом глаза подходили все ближе и ближе. Было совершенно очевидно, что животные только выжидают момента, чтобы броситься на меня сзади, и не менее очевидно, что им удастся это сделать. Я был совершенно измучен безрезультатностью моих нападений.

В этот момент я еще раз обернулся и заметил, что глаза, находившиеся за моей спиной, блеснули и бросились ко мне. Я повернулся к ним, чтобы встретить нападение; остальные три пары быстро устремились ко мне с другой стороны; но я твердо решил преследовать первую пару глаз, чтобы, по крайней мере, покончить с одним из врагов и избавиться от необходимости защищаться с двух сторон.

В коридоре не было слышно ни звука, кроме моего собственного дыхания, но я знал, что три неведомых существа почти настигли меня. Глаза передо мной уже не отступали так быстро; они были от меня почти на расстоянии меча. Я размахнулся, чтобы нанести последний удар, и почувствовал тяжелое тело, навалившееся на меня сзади. Что-то холодное, влажное и скользкое сдавило мне горло. Я пошатнулся и упал.

15. Бегство и погоня

Я пролежал без памяти не больше нескольких минут, но все же я не знал, сколько был без сознания, так как, очнувшись, увидел, что в коридоре стало светло и что глаза исчезли. На мне не было признаков повреждений, исключая легкого ушиба, так как, падая, я ударился о каменные плиты.

Я вскочил на ноги, чтобы узнать, откуда исходит свет. Оказалось, что навстречу мне продвигается отряд зеленых людей, состоящий из трех человек, один из которых держал в руках факел. Они еще не успели заметить меня, так что я, не теряя времени, проскользнул в первый ближайший проход.

На этот раз, однако, я не отошел так далеко от главного коридора, как в тот раз, когда потерял Тарс Таркаса и его провожатых.

Отряд быстро приближался к устью прохода, у стены которого я притаился. Когда они прошли мимо, я вздохнул с облегчением. Они меня не заметили. Но, что лучше всего, этот отряд оказался тем самым, за которым я проследовал в погреб. Он состоял из Тарс Таркаса и его трех конвойных.

Я пошел за ними до камеры, где они держали великого тарка прикованным к стене. Двое стражей остались снаружи, в то время как человек с ключами вошел вместе с тарком, чтобы одеть на него оковы. Двое оставшихся в коридоре медленно направились к спиральной лестнице, ведущей в верхние этажи, и через минуту скрылись из виду за поворотом.

Они воткнули факел в отверстие у двери, так что его лучи освещали одновременно и камеру, и коридор. Убедившись, что оба стража ушли, я подошел к камере, с вполне разработанным планом действий.

Хотя мне было неприятно выполнять то, на что я решился, но, поскольку целью моей было вернуться в наш маленький лагерь на холме вместе с Тарс Таркасом, для меня иного выхода не было.

Крадясь вдоль стены, я вплотную подошел к двери и встал за ней, обеими руками занеся мой длинный меч, чтобы одним взмахом рассечь черен тюремного сторожа. Не стану останавливаться на том, что последовало после того, как я услышал шаги тюремщика. Будет достаточно, если я скажу, что минуту или две спустя Тарс Таркас, надев вооружение вождя варунов, быстро направился с факелом в руках к спиральной лестнице. В нескольких шагах за ним следовал в тени Джон Картер, принц Гелиума.

Оба товарища человека, который лежал теперь мертвым у дверей бывшей камеры Таркаса, только начали подниматься по специальной лестнице, когда тарк показался в коридоре.

– Отчего так долго, Тан Гама? – вскричал один из них.

– Да вот, с замком провозился, – ворчливо буркнул Тарс Таркас. – А теперь оказывается, что я забыл свой короткий меч в камере тарка. Идите вперед, я догоню вас.

– Как знаешь! – ответил тот самый воин, который говорил вначале. Мы подождем тебя наверху.

– Хорошо, – ответил Тарс Таркас, и повернул обратно, как будто для того, чтобы вернуться в камеру, но на некотором расстоянии остановился и стал ждать, пока те двое не скрылись в верхних этажах. Затем я присоединился к нему, мы потушили факел и поползли вдвоем к спиральной лестнице.

В первом этаже мы обнаружили, что коридор проходил только через половину этажа. Чтобы попасть во внутренний двор, нам пришлось бы пройти заднюю комнату, полную зеленых людей. Значит, оставался только один выход: достигнуть второго этажа и того коридора, по которому я прошел все здание.

Мы осторожно поднялись. Из комнаты наверху до нас доносился гул разговора. Мы, не встретив никого, дошли до верхнего конца лестницы. Затем мы пробрались вдоль коридора и благополучно достигли балкона, выходящего во двор.

Справа от нас светилось окно, ведущее в комнату, в которой я видел Тан Гаму, и его товарищей перед уходом в камеру тарка. Оба воина уже вернулись, и я услышал часть разговора.

– Что могло задержать Тан Гаму? – спросил один из них.

– Не может быть, чтобы он так долго искал свой меч в камере тарка! – сказал другой.

– Свой меч? – переспросила женщина, – что вы хотите этим сказать?

– Тан Гама забыл свой короткий меч в камере тарка, – объяснил первый воин, – и повернул за ним, оставив нас у лестницы.

– Тан Гама не имел с собой короткого меча сегодня вечером, – возразила женщина. – Меч его был разбит в сегодняшнем бою с тарком, и Тан Гама дал мне его починить. Смотри, вот он!

С этими словами она вытащила короткий меч из-под шелков и мехов, служивших ей постелью.

Воины вскочили на ноги.

– Что-то неладное, – промолвил один из них.

– Я как будто предчувствовал это, когда Тан Гама оставил нас у лестницы, – сказал другой. Мне показалось, что голос его звучал как-то странно.

– Идем! Идем скорее в подземелье!

Мы не стали слушать дальше. Я быстро связал свои ремни в одну длинную полосу, помог Тарс Таркасу спуститься во двор и минутой позже был рядом с ним.

Мы едва ли сказали друг другу дюжину слов с тех пор, как я поразил Тан Гаму у дверей камеры и при дрожащем свете факела увидел на лице великого тарка выражение самого крайнего удивления.

– За время нашей дружбы я научился не удивляться ничему, Джон Картер!

Это было все, что сказал он мне тогда. Ему и не нужно было говорить, что он ценит дружбу, побудившую меня рисковать жизнью для его спасения; излишним было говорить, что он рад мне.

Этот свирепый зеленый воин был первым, встретившим меня двадцать лет назад, когда я впервые появился на Марсе.

Он встретил меня с направленным на меня копьем и жестокой ненавистью в сердце. А теперь среди жителей обоих миров я не имел лучшего друга, чем Тарс Таркас, джеддак тарков.

Достигнув двора, мы на минуту остановились в тени под балконом, чтобы обсудить положение.

– Нас теперь пятеро, Тарс Таркас! – сказал я ему. – Со мной Тувия, Ксодар и Карторис. Нам нужны будут пять тотов, чтобы спастись.

– Карторис! – воскликнул он. – Твой сын.

– Да! Я нашел его в шадорской тюрьме на море Омина, в стране перворожденных.

– Я не знаю мест, о которых ты говоришь, Джон Картер. Они на Барсуме?

– На Барсуме и ниже, друг мой! Но подожди! Если нам удастся спастись, ты услышишь самую странную повесть, какую только приходилось слышать барсумцу. Мы должны скорее выкрасть тотов и скорее отъехать подальше к северу, прежде чем эти молодцы обнаружат, что мы их обманули.

Мы благополучно добрались до другого конца двора и больших ворот, через которые необходимо было вывести тотов на дорогу. Нам предстояло трудное дело – захватить пять крупных свирепых животных, таких же диких, как их хозяева, которые слушались только грубой силы.

При нашем приближении они почуяли запах чужих и с яростным визгом окружили нас. Их головы с открытой пастью на длинных массивных шеях высоко поднимались над нашими головами. Их вид может внушить страх, даже когда они спокойны, но когда они возбуждены, они крайне опасны. Тот вышиной не менее десяти футов; у него блестящая, лишенная шерсти кожа, темно-серого цвета на спине и боках, что еще более подчеркивает яркую желтизну его восьми ног с громадными ступнями, лишенными копыт. Брюхо тота – белое, плоский хвост дополняет картину свирепого марсианского коня, вполне подходящего для этого воинственного народа.

Так как тотами управляют исключительно телепатическими средствами, не было надобности иметь узду и поводья. Наша задача состояла в том, чтобы найти двух тотов, которые подчинились бы нашему молчаливому приказу. Когда табун напал на нас, мы настолько подчинили их нашей воле, что помешали их соединенной атаке против нас. Но их визг продолжался, и это должно было привлечь внимание наших врагов.

Наконец нам удалось овладеть одним из этих огромных животных, и прежде чем оно успело понять мое намерение, я плотно уселся верхом на его блестящей спине. Минутой позже Тарс Таркас тоже овладел тотом и вскочил на него, а затем мы погнали между нами трех или четырех из этих животных к большим воротам.

Тарс Таркас ехал впереди; он перегнулся, отодвинул задвижку и настежь открыл ворота, в то время как я удерживал трех тотов от возвращения в стадо. Затем, не закрывая ворот, мы проехали через дорогу вместе с краденными животными и поспешно направились к южной границе города.

До сих пор наше спасение было почти чудесным. Но фортуна не покидала нас и дальше. Мы миновали окрестности мертвого города и прибыли в лагерь, не заметив никаких признаков погони.

Легкий свисток известил моих товарищей о моем возвращении. Все трое остававшихся встретили нас, выражая самую восторженную радость.

Мы посвятили всего несколько минут рассказу о наших приключениях. Тарс Таркас и Карторис обменялись официальным, полным достоинства приветствием, принятым на Барсуме, но я интуитивно почувствовал, что тарк полюбил моего мальчика и что Карторис отвечал ему тем же. Ксодар и зеленый джеддак тоже были официально представлены друг другу. Затем мы посадили Тувию на самого смирного из тотов, Ксодар и Карторис сели на остальных, и мы помчались по направлению к юго-востоку. У отдаленного конца города мы свернули к северу и бесшумно поехали по дну мертвого моря, залитого лучами двух месяцев, навстречу новым опасностям и приключениям.

Около полудня следующего дня мы остановились, чтобы дать передохнуть нашим коням и чтобы отдохнуть самим. Животным мы спутали ноги и пустили их пастись на желтый мох, который служит им одновременно и пищей и питьем во время походов. Тувия изъявила желание остаться на страже, остальные улеглись спать.

Мне показалось, что я только закрыл глаза, как я почувствовал ее руку на своем плече и услышал ее нежный голос, предостерегавший меня от новой опасности.

– Вставай, принц! – шепнула она. – Мне кажется, за нами погоня. Похоже на то, что идет большой отряд.

Девушка стояла, указывая по направлению, откуда мы прибыли. Я встал, посмотрел, и мне тоже показалось, что на фоне далекого горизонта колеблется тонкая темная линия. Я разбудил остальных. Тарс Таркас, который благодаря своему гигантскому росту, возвышался над всеми нами, видел дальше других. Он посмотрел на горизонт и сказал:

– Это большой отряд всадников, и они мчатся во весь опор!

Нельзя было терять ни минуты. Мы бросились к нашим тотам, развязали им ноги и вскочили на них. Затем еще раз обратившись лицом к северу, галопом помчались вперед.

Остаток дня и всю следующую ночь мы без остановок неслись через желтую, дикую местность, а за нами мчалась погоня. Она настигала нас медленно, но верно. Как раз перед наступлением темноты враги подъехали настолько близко, что мы легко могли узнать в них зеленых марсиан, и в течение всей ночи до нас явственно доносился звон их оружия.

В нескольких милях перед нами лежал ряд холмов – другой берег мертвого моря. Если бы нам удалось достичь этих холмов, наши шансы на спасения сильно увеличились бы. Но тот Тувии, хотя и несший самый легкий груз, стал проявлять явные признаки истощения.

Я ехал рядом с ней, пока ее тот внезапно не зашатался и ударился о моего коня. Видя, что она падает, я схватил девушку и пересадил ее на своего тота, позади себя. Едва я успел это сделать, как ее тот упал. Мы оставили его на произвол судьбы и поскакали дальше. Тувия, сидя сзади, держалась за меня обеими руками.

Эта двойная ноша скоро оказалась непосильной для моего, уже достаточно измученного коня. Наша скорость сильно уменьшалась, потому что остальные должны были равняться по мне. В нашем маленьком отряде не было никого, кто согласился бы покинуть другого. Все мы были различных стран, различных религий, различных цветов, и один из нас был даже из другого мира…

Холмы были уже совсем близко, но варуны настигали нас с такой быстротой, что мы оставили всякую надежду доехать вовремя. Тувия и я плелись позади всех, и наш тот все больше и больше замедлял ход. Вдруг я почувствовал, что горячие губы девушки запечатлели поцелуй на моем плече.

– Ради тебя, мой принц! – прошептала она.

Затем руки ее соскользнули с моего пояса, и она исчезла. Я обернулся и понял все. Тувия намеренно соскользнула вниз на самом пути преследовавших нас демонов, думая, что, облегчив тяжесть нашему тоту, она даст мне возможность вовремя доехать до холмов и спастись. Бедное дитя! Ей следовало лучше знать Джона Картера!

Повернув тота, я поспешил назад, надеясь доехать до нее и снова захватить ее с собой. Карторис обернулся назад как раз в это время; он оказался около меня, когда я настиг Тувию. Соскочив со своего тота, он бросил Тувию ему на спину и, повернув голову животного в сторону холмов, нанес ему сильный удар по крупу плоской стороной своего меча.

Смелый поступок моего мальчика и его рыцарское самопожертвование наполнили мою душу гордостью. Зато у нас пропали последние шансы на спасение. Варуны были совсем близко. Тарс Таркас и Ксодар, ускакавшие было далеко, обнаружили наше отсутствие и во весь опор мчались нам на помощь. По-видимому, надвигалась развязка моего повторного путешествия на Барсум. Тяжело было мне уйти из жизни, не увидев моей дивной принцессы, не взяв еще раз ее в свои объятия, но, по-видимому, в книге судеб не была предначертана наша новая встреча, и мне следовало стойко принять то, что выпадало на мою долю. В эти последние минуты перед переходом в вечность я решил не изменять себе и умереть, покрыв себя славой.

Так как Карторис был пешим, я соскочил с моего тота и встал рядом с ним, чтобы вместе встретить атаку настигшего нас отряда. Минутой позже Тарс Таркас и Ксодар встали по обе стороны от нас, отпустив своих тотов; они хотели сражаться в равных с нами условиях.

Варуны были всего в сотне ярдов от нас, как вдруг раздался страшный взрыв, за ним другой. В последних рядах кочевников взорвались бомбы. Моментально все пришло в смятение. Сотни воинов свалились в мох. Тоты, потеряв своих хозяев, носились, обезумев от страха, среди раненых и убитых. Пешие воины были растоптаны и смяты в панике. Всякое подобие порядка в рядах зеленых воинов было нарушено. А когда они взглянули наверх, чтобы понять происхождение этой атаки, то замешательство перешло в отступление, а отступление – в паническое бегство.

В следующий момент весь отряд так же бешено мчался прочь от нас, как только что гнался за нами.

Мы обернулись по направлению, откуда раздался первый выстрел. Над вершинами ближайших холмов парил большой военный корабль, величественно плывущий по воздуху. В то время как мы на него смотрели, пушка на носу корабля заговорила опять, и третья бомба разорвалась среди бегущих варунов.

Когда корабль приблизился, я не мог удержать дикого крика восторга: на носу его развевались цвета Гелиума!

16. Под арестом

В то время как Карторис, Тарс Таркас и я, замирая от радости, стояли, любуясь великолепным судном, над вершиной холма появились второй и третий корабли, грациозно скользившие вслед за первым.

Человек двадцать воздушных разведчиков бросились с палубы ближнего корабля и начали быстро спускаться на мох. В следующий момент мы были окружены вооруженными солдатами, причем один офицер выступил вперед, чтобы обратиться к нам, когда взгляд его упал на Карториса. С восклицанием радостного удивления бросился он вперед и, положив руку на плечо юноши, назвал его по имени:

– Карторис, принц мой! – воскликнул он. – Каор! Каор! Хор Вастус приветствует сына Деи Торис, принцессы Гелиума и ее супруга Джона Картера! Где ты был, о мой принц? Весь Гелиум был погружен в печаль. Ужасные бедствия постигли могущественную нацию твоего прадеда после рокового дня, когда ты покинул нас!

– Не печалься, мой добрый Хор Вастус! – воскликнул Карторис. – Я вернулся не один, чтобы порадовать сердце моей матери и сердце моего возлюбленного народа. Со мной спаситель Барсума – Джон Картер, принц Гелиума!

Хор Вастус повернулся в направлении, указанном Карторисом, и увидев меня, чуть не упал от удивления.

– Джон Картер! – повторил он, и вдруг в глазах его мелькнуло смущенное выражение. – Мой принц! Где был ты?..

Тут он запнулся, но я знал, какой вопрос застыл у него на устах. Благородный человек не хотел вырвать у меня признания ужасной правды, что я вернулся с берегов моря Корус, из таинственной долины Дор.

– Ах, принц мой! – продолжал он, как будто ни одна мысль не прервала его приветствия. – Достаточно того, что ты здесь! Окажи высокую честь Хор Вастусу, позволив ему первому упасть к твоим ногам!

С этими словами благородный воин вытащил свой меч из ножен и бросил его на землю передо мной.

Если бы вы знали характер и обычаи красных марсиан, вы могли бы оценить все значение, которое имел этот простой поступок для меня и для всех окружающих. Это было равносильно словам: «Мой меч, мое тело, моя душа – твои, и ты можешь делать с ними, что тебе угодно. До самой моей смерти и после нее ты один будешь моим господином. Прав ты или неправ – твое слово будет моей правдой. Мой меч ответит тому, кто поднимет на тебя руку».

Это – клятва верности, которую мужчины дают иногда джеддаку, если высокая душа и рыцарские поступки его внушили подданным восторженную любовь. Я никогда не слышал, чтобы подобная честь была оказана обыкновенному смертному. На это был возможен лишь один ответ. Я нагнулся, поднял меч с земли, поднес острие к своим губам и, подойдя к Хор Вастусу, собственноручно одел ему оружие.

– Хор Вастус! – молвил я, положив руку ему на плечо. – Я не имею ни малейшего сомнения в том, что буду нуждаться в твоем мече. Но прими честное слово Джона Картера, что я никогда не потребую, чтобы ты поднял его иначе, как в защиту правды и справедливости!

– Я всегда знал это, мой принц! – ответил он, – и помнил это раньше, чем бросил к твоим ногам мой любимый клинок.

В то время как мы это говорили, появилось множество воздушных лодок. Скоро к нам была спущена одна из них, настолько большая, что могла свободно забрать двенадцать человек. Когда она снизилась, на почву спрыгнул офицер и, подойдя к Хор Вастусу, отдал ему честь.

– Кантос Кан желает, чтобы спасенный отряд был немедленно поднят на палубу «Ксавариана».

Когда мы подходили к маленькому судну, я посмотрел на членов моего маленького отряда и в первый раз заметил, что Тувии нет среди нас. Оказалось, что никто не видел ее с тех пор, как Карторис, желая спасти ее, погнал тота бешеным галопом по направлению к холмам.

Хор Вастус тут же отправил дюжину воздушных разведчиков, чтобы искать ее по всем направлениям. Она не могла уехать далеко с тех пор, как мы ее видели. Остальные вступили на палубу посланного за нами судна, и минуту спустя все были на «Ксавариане».

Первый человек, приветствовавший меня там, был Кантос Кан. Мой старый друг занимал теперь высшую должность во флоте Гелиума, но для меня он оставался все тем же храбрым товарищем, который делил со мной лишения в погребе варунов, ужасные зверства Великих Игр и опасности во время поисков Деи Торис внутри враждебного города Зоданга.

Тогда я был еще неизвестным странником на чуждой планете, а он простым молодым офицером в Гелиумском флоте. Теперь он повелевал всем воздушным флотом страны, а я был принцем из дома Тардос Морса, джеддака Гелиума.

Он не спросил меня о том, где я был. Подобно Хор Вастусу, он боялся правды и не хотел вызывать меня на объяснения. Он знал, что рано или поздно последует объяснение всему, а до тех пор удовлетворялся тем, что я снова с ним. Карториса и Тарс Таркаса он приветствовал с восторгом, но также не спросил их, где они были. Он прямо не мог оторвать глаз от моего сына.

– Ты не знаешь, Джон Картер, – воскликнул он, – как все мы в Гелиуме любим твоего сына! На нем как будто сконцентрировалась вся любовь, которую мы питали к его благородному отцу и его бедной матери. Когда стало известно, что он погиб, десять миллионов людей рыдали.

– Что ты хочешь этим сказать, Кантос Кан? – прошептал я. – Отчего ты говоришь «бедная мать»?.. – Эти слова показались мне полными какого-то страшного значения.

Он отвел меня в сторону и сказал:

– В течение целого года с того дня, как Карторис исчез, Дея Торис оплакивает своего мальчика. Удар, поразивший ее много лет назад, был несколько смягчен новыми обязанностями материнства, так как твой сын родился в ту самую ночь.

– Она страдала ужасно. Весь Гелиум знал это, и весь Гелиум оплакивал вместе с ней смерть ее супруга. Но после того как пропал ее сын, для нее ничего не осталось. Экспедиция за экспедицией возвращались, не найдя никаких следов Карториса, и наша любимая принцесса горевала все сильнее и сильнее. Всякому, кто видел ее, становилось ясно, что скоро и она последует за своим любимым в долину Дор, и что это не более чем вопрос дней.

– Наконец ее отец Морс Каяк и Тардос Морс, ее дед, решили испытать последнее средство. Они снарядили две большие экспедиции, приняв лично команду над ними. Это было с месяц тому назад. Они отправились в путь, исследуя дюйм за дюймом северное полушарие Барсума. В течение двух недель от них не было никаких известий, затем пронесся слух, что их постигло какое-то ужасное несчастье, и что они все погибли.

– К этому времени Зат Аррас возобновил свои просьбы о том, чтобы Дея Торис согласилась бы выйти за него замуж. С тех пор, как ты исчез, он следовал за ней повсюду. Она ненавидела и боялась его, но с уходом отца и деда Зат Аррас стал очень могущественным, так как он все еще был джедом Зоданги, в должности которого, если ты помнишь, его утвердил Тардос Морс после твоего отказа от этой чести.

– Шесть дней назад он имел у нее секретную аудиенцию. Что произошло между ними – никому неизвестно, но на следующий день Дея Торис исчезла, и с ней ушли ее двенадцать стражей и телохранителей, включая Солу. Они ни словом не известили никого о своих намерениях, но так всегда бывает с теми, кто уходит в добровольное странствие, из которого не возвращаются. Это – единственное, что можно предположить. Дея Торис ушла искать ледяные глубины Иссы, а ее преданные стражи решили сопровождать ее.

– Зат Аррас был в Гелиуме, когда принцесса исчезла. Он стоит сейчас во главе нашей флотилии, которая с тех пор ее ищет. Однако я боюсь, что все поиски будут напрасны.

Пока мы разговаривали, летчики Хор Вастуса вернулись. Ни одному не удалось обнаружить следов Тувии. Я был совершенно подавлен известием об исчезновении Деи Торис, а теперь на душу мне легла еще одна тяжесть – опасение за судьбу Тувии. На мне лежала ответственность за благополучие этой девушки, которую я считал дочерью какого-то гордого барсумского дома, и намеревался приложить все усилия, чтобы найти ее.

Я только хотел попросить Кантос Кана продолжать поиски Тувии, когда на «Ксавариан» с флагманского корабля прибыли лодка с офицером, имевшим поручение к Кантос Кану от Зат Арраса. Мой друг прочел письмо и обернулся ко мне:

– Зат Аррас приказывает мне привести к нему наших «пленных». Ничего не поделаешь: он сейчас высшее лицо в Гелиуме. Однако было бы благороднее и тактичней, если бы он прибыл сюда и приветствовал спасителя Барсума со всеми подобающими почестями!

– Ты отлично знаешь, друг мой, – сказал я с насмешкой, – что Зат Аррас имеет достаточно причин ненавидеть меня. Ничто не может быть ему так приятно, как унизить меня и, если можно, убить. Теперь у него имеется прекрасный предлог. Пойдем и посмотрим, хватит ли у него смелости его использовать!

Позвав Карториса, Тарс Таркаса и Ксодара, мы вошли вслед за Кантос Каном и офицером Зат Арраса в небольшую лодку и через минуту вступили на палубу флагманского корабля.

Когда мы подошли к джеду Зоданги, лицо его стало бесстрастным. Он как будто, никогда не знал меня. Он не удостоил поклоном даже Карториса. Его осанка была холодной и высокомерной.

– Каор, Зат Аррас! – произнес я дружелюбно, но он не счел нужным мне ответить.

– Почему эти пленники не обезоружены? – обратился он строго к Кантос Кану.

– Они не пленники, Зат Аррас! – отвечал офицер. – Двое из них принадлежат к благороднейшей фамилии Гелиума, Тарс Таркас, джеддак тарков – надежный друг и союзник Тардос Морса, черный человек – друг и товарищ принца Гелиума; для меня этого достаточно.

– Однако этого недостаточно для меня! – возразил Зат Аррас. – Мне недостаточно знать имена тех, кто ушел в последнее странствие. Откуда пришел ты, Джон Картер?

– Я только что вернулся из долины Дор и страны перворожденных, Зат Аррас! – спокойно ответил я.

– А! – воскликнул он с явным удовольствием. – Так значит ты этого не отрицаешь? Ты вернулся из лона Иссы?

– Я вернулся из страны ложных надежд и долины мучений и смерти; я вырвался вместе с моими товарищами из тисков палачей. Я вернулся в Барсум, спасенный мною от безболезненной смерти, чтобы на этот раз спасти его от смерти в ее ужаснейшей форме.

– Замолчи, богохульник! – вскричал Зат Аррас. – Не надейся спасти свое трусливое тело, измышляя невероятную ложь…

Но он не успел окончить. Джона Картера нельзя безнаказанно называть лжецом и трусом, и Зат Аррас должен был это узнать. Никто не успел еще поднять руку, чтобы остановить меня, как я был подле него и схватил его за горло.

– С неба ли я или из ада возвращаюсь, Зат Аррас, я тот же Джон Картер, каким всегда был. Еще ни один человек, оскорбивший меня так, не оставался жив, не извинившись передо мной!

С этими словами я начал сгибать его назад между своими коленями, все крепче сжимая горло.

– Хватайте его! – прохрипел Зат Аррас.

Десяток офицеров подскочили, чтобы помочь ему. Кантос Кан подошел близко ко мне и шепнул:

– Остановись, прошу тебя! Это только втянет нас всех в драку. Если эти люди наложат на тебя руки – я этого не смогу вынести и брошусь на них. Мои офицеры и солдаты присоединятся ко мне, и у нас будет бунт, который сможет привести к революции. Ради Тардос Морса и Гелиума, прошу тебя, остановись!

Тогда я выпустил Зат Арраса и, повернувшись к нему спиной, направился к поручням.

– Идем, Кантос Кан! – сказал я. – Принц Гелиума желает вернуться на «Ксавариан».

Никто не вмешался. Зат Аррас, дрожащий и бледный, стоял среди своих офицеров. Некоторые из них с презрением смотрели на него и подвинулись ко мне, а один, бывший долгое время на службе у Тардос Морса, тихо сказал мне, когда я прошел мимо него:

– Ты можешь считать меня среди твоих приверженцев, Джон Картер!

Я поблагодарил его и прошел дальше. В полном молчании мы сели в лодку и отправились на наш корабль. Пятнадцать минут спустя с флагманского корабля был отдан приказ идти в Гелиум.

Наше путешествие протекало без всяких событий. Карторис и я были погружены в самые мрачные мысли. Кантос Кан был подавлен, предвидя дальнейшие бедствия, которые должны были обрушиться на Гелиум в случае, если бы Зат Аррас захотел последовать древнему обычаю, приговаривавшему к смерти беглецов из долины Дор. Только Ксодар был беззаботен и весел. Как беглецу и стоящему вне законов, ему в Гелиуме было не лучше, но и не хуже, чем где бы то ни было.

– Будем надеяться, – говорил он, – что мы вымоем наши мечи в хорошей горячей крови.

– Что ж… Это было скромное пожелание, которое, вероятно, можно было удовлетворить!

Прежде чем мы достигли города, мне показалось, что офицеры «Ксавариана» разделились на партии. Некоторые из них при каждом удобном случае собирались вокруг меня и Карториса, и приблизительно такое же число офицеров держались в стороне от нас. Они общались с нами чрезвычайно вежливо, но, очевидно, их сдерживала вера в учение о долине Дор и о таинствах Иссы. Я не осуждал их, понимая, какую огромную власть может иметь вера, как бы ни нелепа она была, даже над умными людьми.

Возвращением из долины Дор мы совершили святотатство. Рассказывая о своих приключениях там и представляя факты такими, какими они были в действительности, мы оскорбляли религию их отцов. Мы были богохульниками, лживыми, опасными еретиками. Мне кажется, что даже те, кто из личной любви и преданности все еще оставались с нами, в глубине души сомневались в нашей правдивости. Очень трудно отказаться от старой веры даже тогда, когда взамен ее предлагают новую; но нельзя требовать от людей, чтобы они отбросили старые убеждения, ничего не давая им взамен.

Кантос Кан и слышать не хотел о наших мучениях в стране перворожденных.

– Достаточно того, – сказал он, – что я буду рисковать жизнью и душой, чтобы оказать тебе поддержку. Не требуй от меня, чтобы я увеличил свой грех, выслушивая то, что, как меня всегда учили, является величайшей ересью.

Я знал, что скоро наступит время, когда наши друзья и наши враги должны будут объявиться открыто: по прибытии в Гелиум положение должно будет определиться. Я предполагал, что если Тардос Морс не вернулся, то враждебность Зат Арраса могла тяжело отразиться на нашей судьбе. В отсутствие джеддака он представлял правительство Гелиума. Выступить против него было равнозначно государственной измене. Большая часть войск несомненно последовала бы за своими офицерами, а я знал, что многие знатнейшие и могущественнейшие воины Гелиума и Зоданги и весь воздушный флот присоединятся к Джону Картеру перед лицом бога, людей или дьявола.

С другой стороны, большая часть черни несомненно станет требовать, чтобы мы были наказаны за святотатство. Перспективы были мрачные, но я переживал такую агонию при мысли о Дее Торис, что, как сознаю теперь, обращал очень мало внимания на положение Гелиума и нас самих.

Передо мной днем и ночью стоял неотступный кошмар: я видел одну за другой картины мучений и ужасов, через которые должна была пройти моя бедная принцесса; вспоминал ужасных белых обезьян. По временам я закрывал лицо руками, стараясь отогнать навязчивые видения.

Был полдень, когда мы проехали над багряной башней, вышиной в милю, отличающей большой Гелиум от его города-близнеца. В то время как мы большими кругами опускались, направляясь к докам, внизу на улицах волновались громадные толпы народа. Гелиум был извещен о нашем приближении радиограммой.

Карторис, Тарс Таркас, Ксодар и я были переведены с палубы «Ксавариана» на меньшее судно, чтобы переправить нас внутрь храма «Возмездие».

Здесь обычно происходило правосудие марсиан, здесь осуждались преступники и награждались герои. Мы снизились на площадке крыши этого храма, откуда нас провели прямо в предназначенное для нас помещение. Таким образом нам совсем не пришлось проходить среди народа, как это обычно было принято.

Раньше я всегда видел, как знатные пленники или вернувшиеся знаменитые странники дефилировали по широкой дороге от Ворот Джеддаков к храму «Возмездие» сквозь густую толпу зубоскаливших, насмехавшихся граждан.

Зат Аррас не смел допустить нас близко к народу: он боялся, что их любовь ко мне и Карторису выльется в демонстрацию, могущую стереть суеверный ужас перед преступлением, в котором нас обвиняли. Я мог лишь отчасти догадаться о его планах, но, очевидно, они были угрожающими: нас сопровождали только самые близкие из его приверженцев.

Нас поместили в комнате с южной стороны храма, выходящей на дорогу предков, которая развертывалась перед нами вплоть до Ворот Джеддаков, на протяжении пяти миль.

На площади храма и улицах не менее чем на милю кругом теснилась многочисленная толпа. Они держались чинно, не было ни насмешек, ни аплодисментов, и когда нас увидели из окна, многие закрыли лица руками и начали плакать.

После полудня к нам пришел посланный от Зат Арраса с сообщением, что нас будет судить беспристрастное собрание старшин в большом зале храма в первой половине будущего дня.

17. Смертный приговор

На следующий день, за несколько минут до назначенного времени, к нам в комнату вошел сильный конвой, который должен был отвести нас в большой зал храма.

Мы вошли попарно и прошли по широкому нефу храма, называемому «нефом надежды», к высокой платформе в центре зала. Мы шли, окруженные конвойными, а в то же время сплошная стена зодангских солдат по обе стороны нефа стояла от самого входа до трибуны.

Когда мы достигли огороженного кругом возвышения, я увидел наших судей. По барсумскому обычаю их было тридцать один. Предполагалось, что они назначались по жребию из среды старейшин, так как подсудимые принадлежали к высшему сословию. Но, к моему удивлению, я не встретил среди них ни одного дружеского лица. Все они сплошь зодангцы, а я был тот, кому Зоданга обязана своим разгромом, тот, кто поднял против нее зеленые орды кочевников, тот, кто заставил ее подчиниться власти джеддака Гелиума. Едва ли здесь можно было ждать справедливого приговора для Джона Картера, его сына и великого тарка, предводителя диких племен, которые жгли, убивали и грабили на широких аллеях Зоданги!

Вокруг нас обширный круглый амфитеатр был набит до самого верха. Были представлены все сословия, все возрасты. Когда мы вошли в зал, глухой гул голосов тотчас же прекратился, и пока мы на остановились у платформы, или Трона Справедливости, среди десяти тысяч зрителей царило гробовое молчание.

Судьи сидели большим кругом по периферии большой платформы. Нас посадили на небольшой площадке в центре, лицом к судьям и зрителям. Каждого обвиняемого по очереди вызывали к пьедесталу статуи Правды, где он должен был дать свои показания, затем он снова занимал свое место на маленькой площадке, окруженной судьями.

Сам Зат Аррас сидел на золотом стуле верховного судьи. Когда мы заняли свои места, и наши стражи встали у основания лестницы, ведущей к платформе, Зат Аррас поднялся и вызвал меня.

– Джон Картер! – вскричал он. – Займи свое место у пьедестала Правды: ты будешь судим беспристрастно, согласно твоим поступкам, и услышишь здесь свой приговор! Затем, обращаясь к зрителям то в одну, то в другую сторону, он произнес свою обвинительную речь:

– Известно ли вам, о судьи и граждане Гелиума, – сказал он, – что Джон Картер, бывший принц Гелиума, по собственному признанию вернулся из долины Дор и даже из самого храма Иссы?

В присутствии многих свидетелей он богохульствовал, понося святых жрецов и даже великую Иссу, лучезарную богиню вечной жизни и смерти! Теперь, видя его собственными глазами здесь, у пьедестала Правды, вы можете убедиться, что он действительно вернулся к нам из этих священных пределов, нарушив наши древние обычаи и оскорбив, святость нашей религии. Тот, кто умер, не должен снова жить! Тот, кто пытается это сделать, должен стать мертвым навек. Судьи, ваш долг ясен! Что заслужил Джон Картер на основании поступков, им совершенных?

– Смерть! – вскричал один из судей.

Тут один из многочисленных слушателей вскочил, и высоко подняв руку, закричал:

– Правосудия! Правосудия!

Это был Кантос Кан, и когда глаза всех обратились к нему, он бросился мимо зодангских солдат и вскочил на площадку.

– Что здесь за суд? – закричал он, обращаясь к Зат Аррасу. – Подсудимого даже не выслушали и не дали ему возможность призвать в свою защиту других. Именем народа Гелиума я требую справедливого и беспристрастного суда над гелиумским принцем. Громкий крик прокатился по залу:

– Правосудия! Правосудия! Правосудия!

Зат Аррас не осмелился противоречить воле народа.

– Говори же, – злобно сказал он, обращаясь ко мне, – но не богохульствуй и не оскорбляй опять то, что священно на Барсуме!

– Люди Гелиума! – вскричал я, обращаясь и зрителям через головы судей. – Как может Джон Картер ожидать правосудия от людей Зоданги? Он готов дать отчет, но только народу Гелиума! Он не просит ни у кого снисхождения. Он говорит сейчас не ради себя, а ради своего народа. Он говорит для того, чтобы спасти от поругания прекрасных женщин Барсума. Я собственными глазами видел, каким оскорблениям и пыткам подвергали их в месте, называемом храмом Иссы. Я говорю, чтобы спасти их от мучительных объятий растительных людей, от когтей огромных белых обезьян долины Дор, от жестокого сладострастия святых жрецов, от всего того, для чего холодная злобная Исса отлучает людей от семей, от любви, от жизни и счастья!

– Здесь нет ни одного человека, который не знал бы Джона Картера: как пришел он к вам из другого мира, из плена зеленых людей, пройдя через пытки и испытания, поднялся до высокого места среди высших на Барсуме! Ни один из вас никогда не слыхал, чтобы Джон Картер лгал в свое оправдание, чтобы он сказал что-нибудь во вред народу Барсума, или легко отказывался от чуждой ему религии, которую он уважал, не понимая ее.

В этом зале и на всем Барсуме нет ни одного человека, который не был бы обязан мне своей жизнью в тот страшный день, когда я пожертвовал собой и счастьем принцессы, чтобы спасти вас всех. Граждане Гелиума, я думаю, что имею право требовать, чтобы вы поверили мне и позволили служить вам и спасти вас от ужасов Иссы и долины Дор, как когда-то я спас вас от смерти.

Я обращаюсь к вам, к народу Гелиума. Когда я выскажусь, пусть люди Зоданги исполнят надо мной свою волю; Зат Аррас отобрал у меня мой меч – так что я им не страшен. Согласны ли вы меня слушать?

– Говори, Джон Картер! – вскричал один из зрителей, принадлежавший к высшей знати.

Толпа откликнулась на его разрешение, и здание сотряслось от гула голосов.

Зат Аррас почувствовал, что ему лучше не вмешиваться и не раздражать толпу. Я говорил с народом в течение двух часов. Но, когда я окончил, Зат Аррас встал и, повернувшись к судьям, сказал тихим голосом:

– Благородные судьи! – Вы выслушали речь Джона Картера; ему была дана полная возможность доказать свою невиновность, если бы он не был виновен. Вместо этого он продолжал богохульствовать! Каков ваш приговор, старейшины!

– Смерть богохульнику! – вскричал один, вскочив на ноги, и в следующий момент все судьи – их было тридцать один – встали с поднятыми мечами в знак единогласного принятия приговора.

Если народ не расслышал обвинения Зат Арраса, то, конечно, все услышали приговор трибунала. По всему амфитеатру пронесся громкий ропот, и Кантос Кан, не покидавший площадки с того момента, как он стал рядом со мной, поднял руку, чтобы восстановить тишину.

Когда все затихло, он начал ровным и спокойным голосом:

– Вы слышали приговор, который люди Зоданги вынесли благороднейшему из героев Гелиума? Долг гражданина Гелиума решить: принять его или отвергнуть. Пусть каждый из вас поступит согласно голосу своего сердца. Но вот ответ Кантос Кана, вождя гелиумского флота, Зат Аррасу и его судьям!

С этими словами он вынул свой меч из ножен и бросил его к моим ногам.

Через минуту солдаты и граждане, офицеры и знать столпились позади зодангской стражи, пытаясь пробиться к Трону Справедливости. Сотни людей высыпали на площадку, сотни мечей зазвенели, падая к моим ногам. Зат Аррас и его офицеры пришли в бешенство, но были бессильны. Один за другим подносил я мечи к своим губам и снова отдавал их владельцам.

– Идемте! – сказал Кантос Кан, – мы проведем Джона Картера в его собственный дворец!

Мои приверженцы собрались вокруг нас, и мы направились по ступенькам, ведущим к нефу Надежды.

– Стойте! – вскричал Зат Аррас. – Солдаты Гелиума, пусть ни один пленный не покидает Трона Справедливости!

Солдаты Зоданги были единственным организованным корпусом гелиумского войска, допущенным в храм, так что Зат Аррас мог быть уверен, что его приказ будет выполнен; но я не думаю, что он предвидел бурю, которая поднялась в ту минуту, когда солдаты двинулись к трону.

По всему амфитеатру засверкали мечи. Граждане бросились к зодангцам. Кто-то крикнул: «Тардос Морс умер – да здравствует Джон Картер, джеддак Гелиума!». Когда я это услышал, я понял, что только чудо могло предотвратить бунт и неминуемую затем гражданскую войну.

Я вскочил на пьедестал Правды и воскликнул:

– Стойте! Пусть никто не двигается с места, пока я не кончу! Достаточно одного удара меча сегодня, чтобы толкнуть Гелиум в кровавую войну, результатов которой никто не может предвидеть. Брат пойдет на брата и отец на сына. Нет человека, жизнь которого стоила бы стольких жертв! Лучше мне подчиниться несправедливому приговору Зат Арраса, чем быть причиной кровавой распри в Гелиуме. Пусть каждая из сторон уступит другой в некоторых пунктах; пусть дело останется незавершенным до возвращения Тардос Морса или Морса Каяка, его сына. Если ни один из них не вернется в течение года, может быть назначен повторный суд; такие случаи бывали не раз.

И затем, повернувшись к Зат Аррасу, я тихо сказал:

– Если ты только не совсем безумен, ты воспользуешься, пока еще не поздно, возможностью, которую я тебе предоставляю. Стоит мне сказать слово – и твои солдаты будут зарублены народом. Никто на Барсуме, даже сам Тардос Морс не сможет предотвратить последствий этой резни. Что ты скажешь на это? Говори скорее! Джед Зоданги, возвысив голос, обратился к гневному морю голосов:

– Остановитесь, люди Гелиума! – закричал он дрожащим от бешенства голосом. – Приговор суда уже произнесен, но день возмездия еще не был назначен. Я, Зат Аррас, джед Зоданги, приняв во внимание связи пленника и его былые заслуги, даю отсрочку на год, или до возвращения Тардос Морса или Морса Каяка в Гелиум. Можете спокойно разойтись по домам. Идите!

Никто не двинулся. Народ стоял в напряженном молчании, с глазами, устремленными на меня, как будто ожидая сигнала для атаки.

– Очистить храм! – тихо приказал Зат Аррас одному из офицеров.

Боясь результатов этой меры, я шагнул к краю площадки и, указав толпе по направлению главного входа, приказал ей разойтись. Она послушно повернулась и прошла, молчаливая и угрожающая, мимо солдат Зат Арраса, которые смотрели на это, дрожа от бессильной ярости. Кантос Кан и другие, поклявшиеся мне в верности, все еще стояли со мной у Трона Справедливости.

– Идем! – сказал мне Кантос Кан. – Мы проведем тебя в твой дворец, мой принц! Идем, Карторис и Ксодар! Идем, Тарс Таркас!

Презрительно взглянув на Зат Аррас с высокомерной усмешкой на губах, он повернулся и сошел со ступеней трона у нефа Надежды. Я со своими спутниками и сотней преданных нам гелиумцев последовали за ним. Ни одна рука не поднялась, чтобы остановить нас, хотя взгляды, полные ненависти, следили за нашим триумфальным шествием по храму.

На улице стояла толпа народа, но она расступилась, перед нами, и, пока я проходил через город к своему дворцу, стоявшему на окраине, множество мечей было брошено к моим ногам. Когда я вошел во дворец, мои старые невольники упали на колени, приветствуя мое возвращение. Им было все равно, откуда я вернулся! Им было достаточно знать, что я с ними.

– О господин! – воскликнул один из них. – Если бы только наша божественная принцесса была здесь, что это был бы за день!

Слезы выступили у меня на глазах, и я вынужден был отвернуться, чтобы скрыть свое волнение. Карторис открыто плакал, в то время как слуги теснились вокруг него, выражая ему свою преданность и горюя о нашей общей утрате.

Тарс Таркас лишь теперь узнал, что дочь его Сола ушла с Деей Торис в последнее странствие. Я не решился сказать ему это раньше того, что мне рассказал Кантос Кан. Со стоицизмом, свойственным зеленым марсианам, он ни единым знаком не выдал своей душевной боли, но я знал, что горе его – такое же острое, как и мое. В полную противоположность его соплеменников, в нем были сильно развиты лучшие из человеческих чувств – любовь, доброта и дружба.

Мы грустно сидели в тот день за праздничным столом в большом обеденном зале принца Гелиума. Нас было более ста человек, не считая членов моего маленького двора, так как Дея Торис и я держали штат, соответствовавший нашему достоинству.

Мой стол треугольный по обычаю марсиан, так как наша семья состояла из трех членов. Карторис и я сидели каждый в центре одной из сторон стола, в центре третьей стороны – резное, с высокой спинкой кресло Деи Торис стояло пустым, если не считать пышного свадебного убора и драгоценностей, которыми оно было задрапировано. Позади него стоял раб, как в те дни, когда его госпожа занимала за столом свое место, и он ожидал ее приказаний.

Так было принято на Барсуме, и я выносил эту пытку, хотя сердце мое разрывалось на части при виде пустого стула, на котором должна была сидеть моя оживленная, смеющаяся принцесса, наполняя весь зал звоном своего веселого смеха.

Справа от меня сидел Кантос Кан, тогда как направо от пустого места Деи Торис, перед возвышенной частью стола, построенного мною много лет назад, сидел в огромном кресле Тарс Таркас. Почетное место за марсианским столом – по правую руку от хозяйки; Дея Торис всегда сохраняла его для великого тарка, который часто бывал в Гелиуме.

Хор Вастус занимал почетное место около Карториса. Разговоров было немного; это был тихий, печальный обед. Потеря Деи Торис была так свежа в душах всех! К этому еще присоединился страх за жизнь Тардос Морса и Морса Каяка и беспокойство за дальнейшую судьбу Гелиума, лишенного своего великого Джеддака.

Внезапно наше внимание было привлечено отдаленным ревом толпы, но мы не могли разобрать, были ли то крики радости или гнева. Шум приближался и рос. Вдруг в залу ворвался невольник, крича, что у больших дворцовых ворот теснится множество народа. Вслед за первым ворвался и другой невольник, смеясь и плача, как сумасшедший.

– Дея Торис найдена! – кричал он. – Прибыл посланный от Деи Торис!

Я не стал слушать дальше. Большие окна зала выходили на дорогу, ведущую к главным воротам. Окна были на другом конце зала, причем стол отделял их от меня. Не теряя времени на обход его, я одним прыжком миновал стол и обедавших и выскочил на балкон.

Тридцатью футами ниже лежала лужайка с ярко-красным дерном, за которой множество людей толпились вокруг большого тота. Всадник, сидевший на нем, смотрел в сторону дворца.

Я соскочил на мох и быстро побежал навстречу. Подойдя ближе, я увидел, что на тоте была Сола.

– Где принцесса Гелиума? – вскричал я.

Зеленая девушка соскользнула с могучего тота и подбежала ко мне.

– О мой принц! О мой принц! – воскликнула она. Принцесса ушла навсегда! Может быть, сейчас она в плену на меньшей луне. Ее похитили черные пираты Барсума!

18. Рассказ Солы

Я привел Солу в обеденный зал, где, торжественно поздоровавшись со всеми и со своим отцом по установленному ритуалу Барсума, она начала свою повесть о странствиях и пленении Деи Торис.

– Семь дней тому назад, после свидания с Зат Аррасом, Дея Торис сделала попытку ночью ускользнуть из дворца. Хотя я и не знала, в чем заключался ее разговор с джедом Зоданги, но видела, что случилось что-то, причинившее ей страшную душевную боль. Поэтому, обнаружив ее исчезновение из дворца, я сразу поняла ее цель.

Я поспешно созвала дюжину самых верных ее телохранителей; объяснила им мои опасения, и мы сговорились идти за нашей возлюбленной принцессой даже к священной Иссе или в долину Дор. Мы нагнали ее совсем близко от дворца. С ней не было никого, кроме верного Вулы. Она сперва сделала вид, что сердится, и приказала нам сейчас же вернуться во дворец, но мы отказались, и когда она поняла, что мы все равно не отпустим ее одну в последнее странствие, принцесса расплакалась, обняла нас всех, и мы вместе вышли в темноту ночи.

На следующий день мы встретили стадо небольших тотов и с тех пор все время ехали верхом. Мы двигались очень быстро и зашли далеко на юг, когда вдруг на утро пятого дня увидели большую флотилию военных судов, летящих на север. Аэропланы заметили нас, и через несколько минут мы были окружены ордой чернокожих. Телохранители принцессы благородно исполнили свой долг, но скоро все до единого были перебиты. В живых остались только Дея Торис и я.

Поняв, что она попала в руки черных пиратов, принцесса хотела лишить себя жизни, но один из чернокожих успел вырвать у нее кинжал. После этого случая они связали нас так, что мы не могли двигать руками.

Забрав нас в плен, флотилия продолжала путь к северу. Она состояла из двадцати крупных военных судов и значительного числа небольших быстроходных крейсеров. В этот вечер один из малых крейсеров, шедший далеко впереди всей флотилии, вернулся с пленницей – молодой красивой женщиной, которую, по их словам, они подобрали под самым носом трех военных судов красных марсиан.

Из обрывков разговоров, долетавших до нас, было очевидно, что черные пираты преследуют отряд беглецов, ускользнувших от них несколькими днями раньше. Они, по-видимому, придавали большое значение захвату этой женщины; это было ясно из долгого и серьезного допроса, который сделал ей начальник флота. Затем ее связали и поместили в ту же каюту, где находилась Дея Торис и я.

Новая пленница была очень красивой девушкой. Она рассказала Дее Торис, что много лет тому назад покинула двор своего отца, джеддака Птары, и ушла в добровольное странствие. Ее звали Тувия, принцесса Птары. Потом она спросила Дею Торис о ее имени, и когда услышала его, то упала на колени и начала целовать ее связанные руки. Тут она рассказала, что еще в это утро видела Джона Картера, принца Гелиума, и его сына Карториса.

Вначале Дея Торис не могла ей поверить, но, наконец, когда девушка рассказала ей обо всех чудесных событиях, случившихся с ней со времени встречи с Джоном Картером, и передала все то, что Джон Картер, Карторис и Ксодар сообщили ей о своих приключениях в стране перворожденных – Дея Торис поняла, что это не мог быть никто иной, как принц Гелиума. – Кто же еще, – сказала она, – на всем Барсуме мог бы совершить такие подвиги, кроме Джона Картера? – А когда Тувия рассказала Дее Торис про свою любовь к Джону Картеру и про его верность избранной им принцессе, Дея Торис не выдержала и разрыдалась, проклиная Зат Арраса и жестокую судьбу, вырвавшую ее из Гелиума всего за несколько дней до возвращения ее возлюбленного супруга и сына. – Я не осуждаю тебя за то, что ты любишь его, Тувия! – сказала она, – я верю, что твое чувство к нему искренно и чисто: за это говорит откровенность твоего признания.

Флотилия продолжала идти на север, почти до самого Гелиума. Но прошлой ночью, поняв, что Джон Картер от них ускользнул, они опять взяли курс к югу. Вскоре после этого в нашу каюту вошел сторож и потащил меня на палубу.

– В стране перворожденных нет места для зеленокожей! – сказал он и одним сильным ударом сшиб меня с палубы. Очевидно, такой способ казался ему наиболее удобным, чтобы освободить судно от моего присутствия и одновременно убить меня.

Но милостивая судьба пришла ко мне на помощь, и я отделалась всего легкими ушибами. Когда я падала, сердце мое сжалось от ужаса, при мысли, что я разобьюсь, так как в течение всего дня флотилия летела в тысяче футов над почвой. Но к моему крайнему удивлению я упала на мягкую массу растительности не более чем в двадцати футах от палубы судна! Киль корабля должен был почти задевать в это время почву.

Всю ночь пролежала я неподвижно. Следующее утро принесло объяснение этой счастливой случайности, спасшей меня от ужасной смерти. Когда взошло солнце, я увидела обширную панораму морского дна с цепью холмов, лежащей передо мной. Я упала на высочайшую вершину горного хребта.

В нескольких милях от меня поблескивал большой канал. Достигнув его, я к своей радости узнала, что он принадлежит Гелиуму. Здесь мне достали тота. Остальное вам известно.

В течение нескольких минут никто не сказал ни слова. Дея Торис – во власти перворожденных! Я содрогнулся при одной мысли об этом; но вдруг во мне вспыхнул старый огонь непобедимой веры в себя.

Я выпрямился и, подняв меч, дал обет найти мою принцессу, спасти и отомстить за нее. Тотчас же в воздухе блеснули сотни мечей, и сотни воинов, вскочив на стол, поклялись отдать мне свои жизни и состояния. Мой план был уже составлен.

Я поблагодарил каждого из преданных друзей и, оставив Карториса с гостями, удалился в аудиенц-зал с Кантос Каном, Тарс Таркасом, Ксодаром и Хор Вастусом для совещания с ними.

Здесь мы долго обсуждали подробности экспедиции. Ксодар готов был поклясться, что Исса изберет обеих – Дею Торис и Тувию – чтобы они служили ей в течение года.

– На этот период времени они, по крайней мере, в сравнительной безопасности, – сказал я, – и мы будем знать, где их искать.

Вопросы снаряжения флота для выхода в Омин были переданы на рассмотрение Кантос Кана и Ксодара. Они пришли к заключению, что необходимо немедленно взять в доки те суда, которые мы выберем для экспедиции. Ксодар взялся приспособить их для воды и снабдить водяными пропеллерами. Наш черный друг уже много лет занимался ремонтом захваченных в плен военных судов с целью приспособить их для плавания в водах Омина, и поэтому был хорошо знаком с конструкцией пропеллеров, непроницаемых переборок и всяких других приспособлений.

Мы рассчитали, что потребуется не менее шести месяцев, чтобы закончить наши приготовления, ввиду того, что надо было держать проект в величайшей тайне от Зат Арраса. Кантос Кан был уверен, что честолюбие последнего сильно возбуждено и что он метит в джеддаки Гелиума.

– Я сомневаюсь даже, – добавил Кантос Кан, – будет ли он рад возвращению Деи Торис. Это приблизит к трону другого. Когда ты и Карторис сойдете с его пути, ничто не помешает ему добиться звания джеддака, и ты можешь быть уверен, что когда Зат Аррас станет у власти, ни один из нас не будет в безопасности!

– Я знаю слово, – промолвил Хор Вастус, – которое преградило бы ему путь раз и навсегда!

– Какое же? – спросил я.

Он улыбнулся.

– Я только шепну его здесь, но наступит день, когда я буду стоять под куполом храма «Возмездие» и кричать его громко на радость толпы, стоящей внизу.

– Какое же это слово? – спросил Кантос Кан.

– Джон Картер – джеддак Гелиума, – произнес Хор Вастус медленно и тихо.

Улыбки радости осветили лица моих верных друзей, у всех загорелись глаза и вопросительно обратились ко мне, но я покачал головой.

– Нет, друзья мои! – сказал я. – Я благодарю вас, но этого не следует делать. По крайней мере, сейчас, пока мы доподлинно не узнаем, что Тардос Морс и Морс Каяк ушли навеки. Если я буду здесь, то пойду с вами и буду следить, чтобы народ Гелиума свободно избрал следующего джеддака. Тот, кого он изберет, сможет рассчитывать на мою преданность и поддержку; но я не буду искать этой чести для себя. Но пока Тардос Морс по-прежнему джеддак Гелиума, а Зат Аррас – его заместитель.

– Как тебе угодно, Джон Картер! – сказал Хор Вастус. – Но… что это такое? – прошептал он, указывая на окно, выходившее в сад.

Едва сказав это, Хор Вастус уже выскочил на балкон.

– Вот он! – возбужденно закричал он. – Стража! Там внизу! Стража!

Мы стояли за ним, и все успели заметить фигуру человека, быстро пробежавшего через маленький кусок газона, и скрывшегося в кустах позади.

– Он был на балконе, когда я увидел его! – закричал Хор Вастус. – Скорее! Догоним его!

Мы побежали в сад и вместе со стражей тщательно обыскали каждый куст, но не нашли никаких следов ночного посетителя.

– Что ты скажешь об этом, Кантос Кан? – спросил Тарс Таркас.

– Это шпион, подосланный Зат Аррасом. Он всегда прибегает к таким способам!

– Он передаст много интересного своему господину, – прибавил, смеясь, Хор Вастус.

– Надеюсь, что он слышал только наш разговор относительно нового джеддака, – промолвил я тревожно. – Если он подслушал наши планы спасения Деи Торис, это приведет к гражданской войне. Зат Аррас станет мешать нам, а в данном случае я не потерплю помехи! Тут я пошел бы против самого Тардос Морса, если бы это оказалось нужным. Даже, если это погрузит весь Гелиум в кровавую распрю, я не оставлю своего намерения спасти принцессу. Ничто не остановит меня, кроме смерти, и если я умру, клянетесь ли вы, друзья, продолжить мои поиски и привести Дею Торис назад ко двору ее деда?

– Клянемся! – воскликнул каждый из них и поднял свой меч в знак клятвы.

Затем было решено что корабли, требующие ремонта, будут отправлены в Хастор, гелиумский город, расположенный к юго-западу. Кантос Кан полагал, что доки в Хасторе, кроме своей регулярной работы, смогут через некоторое время привести в порядок по меньшей мере шесть военных судов. Как главнокомандующему флота, ему будет нетрудно затребовать эти суда для ремонта и затем содержать обновленный флот в отдаленных частях государства, пока мы готовимся к экспедиции на Омин.

Наше совещание закончилась поздно ночью, зато каждому были назначены определенные обязанности и общий план был разработан до мельчайших подробностей.

Кантос Кан и Ксодар следили за ремонтом судов. Тарс Таркас должен был войти в контакт с тарками и выяснить, как там народ отнесется к его возвращению из долины Дор.

Если бы отношение народа оказалось благоприятным, он должен был немедленно отправиться в Тарк и поднять большую орду зеленых воинов, которых мы намеревались послать прямо в долину Дор и храм Иссы, в то время как корабли войдут в Омин с целью разгромить флот перворожденных.

На Хор Вастуса была возложена трудная миссия – организовать секретный отряд летчиков, поклявшихся следовать за Джоном Картером, куда бы он ни попал. Мы полагали, что потребуется около миллиона людей для тысячи больших военных судов, которые мы намеревались отправить на Омин для того, чтобы организовать транспортировку зеленокожих. Отсюда, ясно, что Хор Вастусу предстояло нелегкое дело.

После их ухода я пожелал спокойной ночи Карторису, так как он чрезвычайно устал и, пройдя в свои апартаменты, принял ванну и лег на спальные меха; я надеялся, что мне удастся наконец хорошо выспаться в первый раз после моего возвращения на Барсум. Но и на этот раз я обманулся.

Не знаю, как долго я спал. Внезапно проснувшись, я увидел около себя с полдюжины сильных людей. Мне заткнули рот и крепко связали руки и ноги. Они проделали все это так быстро и ловко, что я оказался не в силах сопротивляться им, даже когда вполне проснулся.

Они не произнесли ни слова, и кляп, которым был заткнут мой рот, мешал мне говорить. Медленно подняв меня, они направились к двери моей комнаты. Когда меня проносили мимо окон, сквозь которые дальний месяц бросал свои яркие лучи, я увидел, что каждый имел на лице нечто вроде шелковой маски, и я не мог никого узнать.

В коридоре они подошли к секретному ходу, выходившему в подвалы дворца. Я был уверен, что никто, кроме моих домашних не знает об этом проходе. Однако предводитель шайки ни минуты не колебался. Он прямо подошел к той части стены, где была скрыта пружина, и нажал ее; когда дверь открылась, он стал рядом и следил, пока его сообщники выходили со мной. Затем он закрыл дверь и последовал за нами.

Мы спустились в подвалы и пошли по длинному извилистому коридору, которого я сам никогда не исследовал. Мы шли все дальше и дальше, пока я не убедился, что мы далеко оставили за собой границы дворцовых земель и что дорога опять выходила к поверхности.

Вдруг отряд остановился перед голой стеной. Предводитель три раза ударил по ней острием своего меча. Затем, после небольшой паузы, он сделал еще два удара. В следующий миг стена раскрылась, и меня втолкнули в ярко освещенную комнату, в которой сидели трое богато одетых мужчин. Один из них обернулся ко мне с сардонической улыбкой на устах. Это был Зат Аррас!

19. Черное отчаяние

– А-а! – протянул Зат Аррас. – Какой счастливой звезде я обязан видеть здесь принца Гелиума? Когда он заговорил, один из стражей вынул кляп из моего рта, но я не ответил. Я молча, спокойно стоял, глядя глаза в глаза джеду Зоданги. И я не сомневаюсь, что на моем лице он ясно прочел презрение, которое я к нему испытывал.

Взоры присутствующих устремились сначала на меня, потом на Зат Арраса, пока наконец краска гнева не разлилась у него на лице.

– Джон Картер! – сказал он. – Согласно требованию обычая и закона Барсума, согласно приговору беспристрастного суда – ты должен умереть. Народ тебя не спасет. Один я могу это сделать. Ты в моей власти: я могу убить тебя, могу дать свободу; и если бы я решил убить тебя, ничто не могло бы быть разумней.

Если ты будешь спокойно жить в Гелиуме в течение года, народ, наверное, не даст привести приговор в исполнение. А это совершенно недопустимо. Вот что я предлагаю тебе: ты можешь свободно уйти через две минуты – при одном условии. В течение года Гелиум должен избрать нового джеддака. Ни Тардос Морс, ни Морс Каяк, ни Дея Торис никогда не вернутся в Гелиум. Зат Аррас будет джеддаком Гелиума. Скажи, что ты будешь защищать мое дело. Это цена твоей свободы. Я кончил!

Я стал размышлять. Свободный, я мог бы продолжать поиски Деи Торис…

Я знал, что Зат Аррас задался целью уничтожить меня. Если бы я умер, он легко стал бы джеддаком Гелиума. Если бы я умер, мои храбрые товарищи едва ли смогли бы выполнить наши планы. Отказывая в его требовании, я нисколько не препятствовал ему стать джеддаком Гелиума и приговаривал Дею Торис к ужасной смерти в храме Иссы! Что предпринять? Я был в нерешительности – но всего одну минуту. Гордая дочь тысячи джеддаков предпочла смерть унизительному союзу с Зат Аррасом; Джон Картер должен был сделать для Гелиума не меньше, чем его принцесса!

Я повернулся к Зат Аррасу и решительно сказал:

– Соглашения между изменником Гелиума и принцем дома Тардос Морса быть не может. Я не верю тебе, Зат Аррас! Мое мнение – великий джеддак не умер.

Зат Аррас пожал плечами:

– Джон Картер! – сказал он. – Тебя скоро перестанут интересовать твои собственные мнения, поэтому сейчас думай, что тебе угодно! Зат Аррас разрешит тебе в должное время вспомнить еще о великодушном предложении, которое я тебе сделал. Сегодня ночью ты вступишь в темноту и безмолвие тюрьмы. Если ты не захочешь согласиться на мое требование, то никогда не выйдешь из темноты. Ты даже не будешь знать, в какую минуту рука с кинжалом протянется к тебе сквозь мрак и лишит тебя последнего шанса вновь почувствовать тепло и радость внешнего мира.

Кончив говорить, Зат Аррас хлопнул в ладоши. Появилась стража. Зат Аррас указал на меня рукой.

– В подземелье! – сказал он. Это было все!

Четыре воина вывели меня из комнаты и пошли все ниже и ниже через туннели, казавшиеся бесконечными. Наконец они остановились в довольно большом погребе. В каменные стены были вделаны кольца. К ним были прикреплены цепи, и в конце многих цепей лежали человеческие скелеты. Они отбросили в сторону один из них и, открыв громадный замок, скреплявший цепь вокруг того, что было когда-то человеческой ногой, обвили железным кольцом мою ногу. Затем они ушли, унеся с собой свой радиофонарь.

Вокруг – полная тьма. Несколько минут доносился еще звон их вооружения, но все слабей и слабей, пока наконец не наступила полная тишина. Я был один с моими печальными товарищами – с костями умерших здесь людей, судьба которых была, вероятно, предсказанием моей.

Не знаю, долго ли я стоял, прислушиваясь во мраке: безмолвие не прерывалось ничем. Я опустился на твердый пол моей тюрьмы и уснул, прислонившись головой к каменной стене. Прошло, наверное, несколько часов, когда я проснулся от яркого света. Передо мной стоял какой-то молодой человек. В одной руке он держал фонарь, во второй – посуду, наполненную массой вроде каши, обычным кушаньем заключенных в тюрьмах Барсума.

– Зат Аррас шлет тебе привет, – сказал молодой человек, – и велит передать тебе, что хотя ему хорошо известен заговор, имеющий целью сделать тебя джеддаком Гелиума, он все же не склонен отказаться от того предложения, которое он тебе сделал. Чтобы стать свободным, тебе только стоит приказать известить его, что ты принимаешь его условия.

Я молча покачал головой. Юноша ничего больше не сказал; он поставил пищу на пол рядом со мной и вышел, захватив с собой свет.

В течение многих недель юноша два раза в день приходил в мою камеру с пищей и с тем же приветствием от Зат Арраса. Я долго старался втянуть его в разговор о других вещах, но он не хотел говорить, и я наконец отступился.

Целые месяцы я напряженно думал, как бы известить Карториса о том, где я нахожусь. Целые месяцы я скоблил одно из звеньев массивной цепи, державшей меня, в надежде протереть его и выйти вслед за юношей по извилистому коридору и как-нибудь выбраться на свободу.

Я был вне себя от беспокойства за исход экспедиции, которая должна была спасти Дею Торис. Я знал, что Карторис не оставит этого дела в том случае, если он на свободе, но я прекрасно понимал, что и он мог оказаться пленником в подземельях Зат Арраса.

Я знаю, что шпион Зат Арраса подслушал наш разговор относительно избрания нового джеддака: а ведь всего несколькими минутами раньше мы обсуждали подробности плана спасения Деи Торис. Все шансы за то, что и это дело тоже было ему известно! Может быть, мои друзья уже пали жертвами убийц Зат Арраса? Может быть, все они уже давно заключены в тюрьму?

Я решил еще раз попытаться выведать что-нибудь и прибегнул на этот раз к хитрости. Я заметил, что юноша, приходивший ко мне, был довольно красивой наружности, приблизительно роста и возраста Карториса. Я заметил также, что его жалкие лохмотья совсем не подходили к его полной достоинства благородной осанке. На основании этих наблюдений в следующий его визит я открыл переговоры:

– Ты был очень добр ко мне во время моего здесь заключения, – сказал я ему, – и так как я чувствую, что жить мне осталось немного, я хотел бы, пока еще не поздно, дать тебе вещественное доказательство моей благодарности за все, что ты делал, чтобы облегчить мою участь. Ты аккуратно, каждый день приносил мне пищу, следя, чтобы она была чистой и чтобы ее было достаточно. Ты никогда ни словом, ни делом не пытался злоупотребить моим беззащитным положением, оскорблять или мучить меня. Ты всегда был вежлив и внимателен к одинокому пленнику, и я глубоко благодарен тебе за это! Мне хочется подарить тебе что-нибудь на память.

В кладовых моего дворца много красивых украшений. Пойди туда и выбери себе полное вооружение: оно будет твоим! Я прошу только, чтобы ты всегда носил его. Скажи, что ты это исполнишь!

Пока я говорил, глаза юноши заблестели от радости, и я видел, как он перевел взгляд со своей бедной рваной одежды на мой великолепный наряд.

В продолжение минуты он стоял в нерешительности, а я так волновался, что мое сердце, кажется, перестало биться… Как многое зависело от его ответа!

– Если я пойду во дворец принца Гелиума с такой просьбой, там просто осмеют меня и, в придачу, вышвырнут головой вниз на мостовую. Нет, это невозможно, хотя я благодарю тебя за предложение. Если бы Зат Аррас подозревал, что я говорю об этом, он приказал бы вырвать мое сердце…

– Это не причинит тебе никакого вреда, мой мальчик! – убеждал я его. – Ты можешь войти в мой дворец ночью с запиской от меня к Карторису. Прочти записку перед тем, как передать ее, и ты будешь спокоен, что она не содержит ничего плохого для Зат Арраса. Мой сын никому ничего не скажет: об этом будем знать только мы трое. Это такой безобидный поступок, что его никто не осудит!

Он опять помолчал, по-видимому, охваченный внутренней борьбой.

Я продолжал:

– Там есть короткий меч, усыпанный драгоценными камнями. Я снял его с трупа одного северного джеддака. Когда ты будешь брать вооружение, пусть Карторис даст тебе этот меч. Тогда во всей Зоданге не будет юноши, вооруженного лучше тебя! Когда ты в следующий раз придешь сюда, захвати с собой принадлежности для письма, и через несколько часов мы увидим тебя одетым, как подобает при твоей наружности и происхождении.

Все еще раздумывая и не отвечая ни слова, юноша повернулся и оставил меня. Я не мог догадаться, какое решение он принял, и страшно беспокоился об итоге своего плана.

Если он примет письмо к Карторису, это будет означать, что Карторис еще жив и свободен. Если юноша вернется в доспехах и с мечом, я буду знать, что Карторис получил мое письмо и узнал, что я жив. Тот факт, что носителем письма явился зодангский юноша, укажет Карторису, что я захвачен Зат Аррасом.

Когда на следующий день юноша вошел в мою камеру, я едва мог скрыть свое волнение, но ничего не сказал ему, кроме обычного приветствия. Ставя пищу на пол, он положил возле меня принадлежности для письма.

Мое сердце было готово выпрыгнуть от радости! Я выиграл дело! С минуту я смотрел на письменные принадлежности с притворным изумлением, затем, как будто вспомнив, в чем дело, взял перо и бумагу и написал краткое приказание Карторису выдать Партаку доспехи по его выбору и короткий меч, который я описал. Это было все. Но для меня и Карториса это означало очень многое.

Я оставил письмо открытым на полу. Партак поднял его и ушел, не проронив ни слова.

В то время я томился уже около трехсот дней. Если можно было еще что-то сделать для спасения Деи Торис, нужно было сделать это скорее. Ведь избранные богиней Иссой живут только один год!

На следующий день, заслышав шаги Партака, я сгорал от нетерпения. Он был в моем дворце, видел моего сына, его блестящие доспехи молчаливо укажут мне, что Карторис извещен о моей судьбе. Представьте мое разочарование, когда я увидел, что принесший мне пищу был не Партак!

– Что случилось с Партаком? – спросил я его, но сторож не ответил, и положил мою пищу на пол, тотчас же повернулся и вышел.

Дни снова пошли за днями. Новый тюремщик никогда не говорил мне ни слова, и даже не отвечал на самые простые вопросы. Я мог только предполагать о причинах исчезновения Партака. Было более чем вероятно, что они связаны с письмом, врученном мною ему.

После всех надежд оказалось, что мое положение не только не лучше, но даже хуже, чем раньше. Я не знал даже, жив ли Карторис, так как если Партаку захотелось выслужиться перед Зат Аррасом, он мог дать мне написать письмо к сыну, а затем отнести его к своему господину в доказательство своей бдительности и преданности.

Прошло тридцать дней с тех пор, как я передал письмо юноше, триста тридцать с тех пор, как меня заперли в погребе. По моему подсчету, оставалось приблизительно тридцать дней до исполнения над Деей Торис кровавого ритуала Иссы…

При этой страшной картине, ярко встававшей в моем воображении, я закрывал лицо руками и лишь с большим усилием подавлял подступавшие слезы. Подумать только, что жестокие когти белых обезьян будут рвать прекрасное тело моей принцессы! Неумолимый рассудок говорил мне, что через тридцать дней моя несравненная Дея Торис будет на арене перворожденных во власти диких зверей, что они будут таскать по грязи и пыли ее окровавленное, измученное тело, пока, наконец, часть его, спасенная для пира черной знати, не будет подана на стол!

Я думаю, что сошел бы с ума, если бы время от времени не раздавались шаги моего тюремщика. Это отвлекало меня от ужасных образов всецело завладевших моей душой.

Однажды жестокий замысел блеснул в моей голове. Я решил сделать сверхчеловеческое усилие и бежать отсюда.

За мыслью моментально последовало действие. Я бросился на пол моей камеры близ стены, в напряженной судорожной позе, как будто умер в припадке конвульсий. Когда сторож наклонится надо мной, мне нужно будет только схватить его рукой за горло и нанести сильный удар концом цели, которую я крепко зажал в правой руке.

Ближе и ближе подходил приговоренный человек. Теперь я услышал, как он остановился передо мной. Раздалось неясное восклицание, и затем он шагнул ближе. Я почувствовал, как он стал на колени рядом со мной, и крепче сжал цепь. Он нагнулся ко мне совсем близко. Теперь мне нужно было открыть глаза, найти его горло, схватить его и нанести ему в ту же минуту один могучий, смертельный удар.

Все произошло так, как я рассчитал. Момент между открытием моих глаз и падением цепи был короток, что я не сумел остановиться, хотя в этот краткий миг успел разглядеть, что лицо, так близко склонившееся к моему лицу, было лицом Карториса…

Боги! Что за лукавая и жестокая судьба придумала этот страшный конец? Что за удивительная цепь событий привела моего мальчика как раз в тот момент, когда я мог убить его? В эту страшную минуту великодушное провидение затмило мой разум, и я упал без сознания на безжизненное тело моего единственного сына.

Придя в себя, я почувствовал, что на лоб мне легла твердая прохладная рука. В течение минуты я не открывал глаз. Я старался собрать обрывки мыслей, скользивших в моем усталом, переутомленном мозгу.

Наконец в сознании всплыла жестокая действительность, и тогда я не посмел открыть своих глаз – из страха увидеть того, кто лежал рядом со мной. Меня удивляло то, что кто-то старается привести меня в чувство. Кто это мог быть?

Вероятно, Карторис привел с собой товарища, которого я не заметил. Что же! В конце концов я должен увидеть неизбежное! И я со вздохом открыл глаза…

Надо мной склонился Карторис с большим кровоподтеком на лбу в том месте, где ударила цепь, но живой, слава богу, живой! С ним никого не было. Раскрыв объятия, я заключил в них моего мальчика, изнемогая от счастья, безумного счастья, которое сразу охватило меня.

Тот краткий миг, в который я увидел и узнал Карториса, был, вероятно, достаточным, чтобы ослабить силу удара. Он сказал, что пролежал без сознания некоторое время, как долго – он не знал.

– Но как ты вообще попал сюда? – спросил я, удивленный, что он нашел меня без проводника.

Благодаря находчивости, с которой ты известил меня через Партака о своем существовании и заключении. До того, как он пришел за своими доспехами и мечом, мы считали тебя мертвым. Прочтя твое письмо, я сделал, как ты приказал, то есть дал Партаку выбрать доспехи и потом принес ему драгоценный короткий меч, но в ту минуту, как я выполнил обещание, которое ты, очевидно, дал ему, мои обязательства в отношении его прекратились. Я начал расспрашивать его о твоем местопребывании, но он ни за что не хотел отвечать; он был глубоко верен Зат Аррасу.

– Я потребовал от него точных указаний о твоем месте заключения; но он продолжал упорствовать, отказываясь сообщить что бы то ни было. В отчаянии я велел отвести его в подвал, где он теперь и находится. Никакие угрозы, никакие подкупы, даже баснословные, его не трогали. Единственный его ответ на все наши домогательства был таков: «Когда бы ни умер Партак, сейчас или тысячу лет спустя, никто не сможет сказать, что в долину Дор ушел изменник!»

Наконец Ксодар, который бывает находчив как бес, придумал способ вырвать от него нужное нам указание. Он предложил Хор Вастусу надеть вооружение зодангца и дать заковать себя в цепи в камере Партака. Благородный Хор Вастус в течение пятнадцати дней томился в подвале, но не напрасно. Мало-помалу он завоевал доверие и дружбу Партака, и, наконец, сегодня Партак, думая, что говорит со своим близким другом, точно объяснил ему, в какой камере ты заключен.

– Мы отыскали в архиве планы гелиумских погребов; но найти тебя оказалось все же делом нелегким.

Отверстия, ведущие из колодцев, непосредственно связанных с погребами, расположены под правительственными зданиями и всегда охраняются. Поэтому, когда я спустился к выходу у дворца, который занимает Зат Аррас, я нашел там зодангского солдата, несущего караул. Я там же и оставил его, проходя мимо, но оставил мертвым. А сюда я подоспел как раз вовремя, чтобы быть укокошенным тобою, – заключил он со смехом свой рассказ.

Говоря все это, Карторис возился над замком моих кандалов; через минуту он с радостным восклицанием сбросил их на пол. Я с облегчением поднялся. Наконец я освободился от ужасного железного кольца, которое сдирало мою кожу столько времени.

Мой сын принес для меня длинный меч и кинжал. Вооруженные таким образом, мы пустились в обратный путь к моему дворцу.

У выхода из колодцев Зат Арраса мы нашли мертвое тело часового. Оно еще не было обнаружено, и чтобы еще более отдалить поиски и сбить с толку преследователей, мы унесли тело с собой и скрыли его в маленькой камере главного коридора, выходящего на соседний участок.

Через полчаса мы подошли к шахте, расположенной под нашим собственным дворцом, и вскоре вошли в комнату для совещаний, где застали Кантоса Кана, Хор Вастуса и Ксодара, ожидавших нас с большим нетерпением.

Мы не тратили времени на бесплодные повествования о моем тюремном заключении. Единственное, что меня интересовало, было узнать скорее, насколько удались планы, которые мы выработали.

– Их выполнение заняло гораздо больше времени, чем мы ожидали, – ответил Кантос Кан. – Мы были вынуждены соблюдать строжайшую тайну, и это нас страшно стесняло. Шпионы Зат Арраса рассеяны повсюду. Тем не менее, насколько мне известно, до слуха этого негодяя не дошло ни звука из наших истинных замыслов. Сегодня на больших доках в Хасторе уже стоит в готовности флот из тысячи могущественнейших военных единиц, какие когда-либо ходили вдоль берегов Барсума. Каждое из этих судов снабжено экипажем, нужным для плавания как в воздухе Омина, так и в его водах.

На каждом военном корабле имеется пять крейсеров, на десять человек каждый, десять разведочных судов на пять человек каждое, и сто легких судов для одиночных разведчиков. Всего, таким образом, имеется сто шестнадцать тысяч судов, снабженных как воздушными, так и водяными пропеллерами.

– В Тарке стоят транспорты для зеленых воинов Тарс Таркаса, в составе девятисот больших десантных кораблей и судов, конвоирующих их. Уже семь дней тому назад все было готово, но мы еще выжидали в надежде, что тебя удастся освободить вовремя и что ты возьмешь на себя командование экспедицией. Мы правильно поступили, мой принц!

– Тарс Таркас, – спросил я, – как примирились люди Тарка с твоим возвращением?

– Они отправили ко мне сюда делегацию из пятидесяти вождей для переговоров, – отвечал Тарс Таркас. – Мы народ справедливый. Поэтому, когда я рассказал им историю всех событий, они единогласно решили, что они поступят со мной так же, как Гелиум поступит с Джоном Картером. По их просьбе я должен был вернуться на мой трон и войти в переговоры с соседними ордами, как джеддак Тарка, относительно доставки последними сухопутных войск для нашей экспедиции. Я выполнил мою задачу. Призваны двести тысяч бойцов; они представляют собой тысячу различных общественных единиц из различных племен, кочующих от северного полюса до южного.

Сегодня вечером они должны собраться в столице Тарк. Они готовы по моему зову идти в страну перворожденных и биться там, пока я не прикажу им остановиться. Они просят только позволить им захватить с собой добычу и унести ее в собственную страну, когда кончатся бои и грабеж! Я кончил!

– А ты, Хор Вастус! – спросил я. – Чего ты достиг?

Он ответил мне:

– Миллион ветеранов-бойцов с узких каналов Гелиума посажены на военные корабли, транспорты и конвойные суда: каждый из них произнес присягу верности и хранения тайны. Все они надежные люди; ни из одного округа, внушающего подозрения, не призвано бойцов.

– Прекрасно! – вскричал я. – Каждый из вас исполнил свой долг. Не могли бы мы немедленно, еще до восхода солнца, отправиться в Хастор?

– Мы не будем терять времени, принц, – отвечал Кантос Кан. – Население Хастора и то уже расспрашивает о цели снаряжения столь значительного флота, наполненного бойцами. Меня поражает, что слух об этом не дошел до Зат Арраса! Крейсер ждет тебя на твоем собственном доме. В дорогу!

Залп выстрелов, донесшихся из дворцовых садов, оборвал его речь.

Все мы бросились на балкон, как раз в тот момент, когда человек двенадцать из моей дворцовой стражи бросились к нескольким удаленным кустам, преследуя кого-то, спасавшегося бегством. Прямо под нами на багровой лужайке кучка стражников окружала неподвижное распростертое тело.

По моему приказанию тело перенесли в комнату, где мы держали совет. Когда они опустили его к нашим ногам, мы увидели, что это был краснокожий молодой человек. Его вооружение было просто, как вооружение рядового солдата или же человека, желавшего скрыть свою личность.

– Еще один из шпионов Зат Арраса, – воскликнул Хор Вастус.

– По-видимому, да! – заметил я и, обращаясь к стражникам, прибавил. – Унесите прочь это тело!

– Постойте, – сказал Ксодар. – Благоволи, принц, приказать, чтобы принесли кусок сукна и небольшой сосуд с маслом.

Я кивнул в знак согласия одному из солдат, который вышел из комнаты и тотчас же вернулся с вещами, затребованными Ксодаром. Чернокожий встал на колени возле тела и, обмакнул кусок сукна в масло, потер им слегка лицо убитого. Затем он с улыбкой обернулся ко мне и показал результат своей работы. На лице оказалось пятно кожи – белой, как моя собственная. Тогда Ксодар схватил в руку черные волосы и резким движением сорвал их прочь: под ними был лысый череп!

Стражники и офицеры тесно окружили труп, распростертый на мраморном полу. Не было конца возгласам изумления.

– Это младший жрец! – прошептал Тарс Таркас.

– Боюсь, что гораздо хуже, – возразил Ксодар.

– Посмотрите!

С этими словами он вытащил кинжал и вскрыл запертый кошелек, висевший на доспехах мертвого; он извлек оттуда золотой ободок, украшенный большим драгоценным камнем. Это было украшение под пару тому, что я взял у Сатор Трога.

– Это был святой жрец, – сказал Ксодар. – К счастью для нас ему не удалось уйти.

В эту минуту в комнату вошел взволнованный офицер.

– Принц, имею доложить, что товарищ этого молодца скрылся от нас. Полагаю, что это произошло не без попустительства одного или нескольких людей, приставленных к воротам. Я приказал арестовать их всех.

Ксодар передал ему масло и сукно.

– С помощью этого средства ты можешь обнаружить шпионов, – сказал он.

Я немедленно распорядился, чтобы произвели секретные розыски в городе, так как каждый марсианский сановник имеет собственную полицию. Полчаса спустя офицер стражи снова явился с докладом. На этот раз наши худшие опасения оказались подтвержденными: половина стражников у ворот оказались жрецами, выкрашенными под гелиумцев.

– Идемте! – воскликнул я. – Дорога каждая минута! Идем сейчас же в Хастор. Если жрецы попытаются задержать нас, это приведет к крушению всех планов и к полному провалу экспедиции.

Десять минут спустя мы неслись в ночной тьме к Хастору, готовясь нанести первый удар для спасения Деи Торис.

20. Воздушный бой

Через два часа после того, как я покинул дворец в Гелиуме, то есть около полуночи, Кантос Кан, Ксодар и я прибыли в Хастор. Карторис, Тарс Таркас и Хор Вастус отправились прямо в Тарк на другом крейсере.

Транспортные суда должны были тотчас же двинуться в путь. Им было приказано немедленно идти к югу. Военный флот должен был нагнать их утром второго дня.

В Хасторе все уже было готово. Кантос Кан так обдумал все детали кампании, что через десять минут после нашего прибытия первый корабль уже выплыл из дока, а затем через каждую секунду один корабль за другим плавно поднимался в темное небо. Образовалась длинная линия, тянувшаяся далеко к югу.

Только когда мы вошли в каюту, мне вздумалось спросить Кантос Кана, какое у нас число. Я так и не знал, наверное, сколько времени я провел в темнице Зат Арраса. Кантос Кан мне ответил, и сердце мое сжалось в смертельной тоске. Я просчитался во времени! Триста шестьдесят пять дней уже прошли – было слишком поздно спасти Дею Торис.

Я не сказал об этом Кантос Кану, не сказал ему, что даже если мы войдем в храм Иссы, то вряд ли найдем там принцессу Гелиума. Она могла быть уже убитой, ведь я не знал точно числа, когда она в первый раз увидела Иссу.

Но к чему было смущать друзей предчувствием личного горя? Они уже и так достаточно разделили со мной в прошлом все опасности и волнения. Отныне я хотел один нести свою печаль, а поэтому я никому не сказал о том, что мы опоздали.

Если экспедиция не могла спасти, она могла покарать! Кроме того польза такого набега для народов Барсума могла быть огромной: они должны были воочию убедиться в жестоком обмане, в котором их держали долгие века. Тысячи людей могли ежегодно спасаться от страшной судьбы, которая подстерегала их в конце благочестивого паломничества.

Еще больше пользы принесла бы экспедиция, если бы открыла красным людям путь в прекрасную долину Дор. В стране потерянных душ между утесами гор Оц и ледяными горами лежало много земель, которые и без орошения давали бы богатый урожай.

Это была самая плодородная местность на всей поверхности умирающей планеты. Только здесь бывали дожди, падала роса, только здесь имелось море и вода в изобилии. И все это находилось во власти жестоких и злобных существ, а остальным барсумцам доступ в эту прекрасную плодородную страну преграждался остатками некогда могучих рас. Если бы только мне удалось сломить преграду религиозных суеверий, которая удерживала красных людей вдали от этого Эльдорадо! Я достойно увековечил бы этим память моей бесценной Деи Торис. Я снова послужил бы на пользу Барсука, и мученичество Деи Торис не было бы напрасным.

На утро второго дня, при первых проблесках рассвета, мы увидели вдали транспорты и вскоре смогли обменяться сигналами. Должен заметить, что радиограммы очень редко употребляются в военное время для передачи каких-либо секретных сообщений. Как только одна нация придумает секретный шифр или изобретет новый инструмент для беспроволочной передачи, соседние народы немедленно прилагают все усилия, пока им не удастся перехватить и расшифровать сообщения. Таким образом, практически невозможно ими пользоваться, и ни одна армия не решается передать таким способом важные сообщения.

Тарс Таркас сообщил, что на транспортах все благополучно. Военные суда прошли вперед, и соединенный флот немедленно поплыл над южным полюсом, держась близко от поверхности почвы – из боязни быть обнаруженными раньше времени. Мы уже приближались к владениям жрецов.

Далеко в авангарде цепь воздушных разведчиков оберегала нас от неожиданного нападения. Таким же образом мы были защищены с флангов и с арьергарда; весь наш флот растянулся на протяжении двадцати миль. В таком построении мы двигались несколько часов по направлению ко входу в Омин, когда один из авангардных разведчиков вернулся с донесением, что видно отверстие горы. Почти в ту же минуту с левого фланга отделился другой разведчик, летя к нам с бешеной скоростью.

Быстрота его хода говорила о важности донесения. Кантос Кан и я ожидали его на маленькой передней палубе, которая соответствует мостику на морских кораблях. Едва небольшой аэроплан опустился на палубу нашего судна, как разведчик вбежал к нам по лестнице.

– Большой флот военных кораблей на западе! – закричал он. – Их должно быть около тысячи, и они все направляются прямо на нас.

– Шпионы жрецов не напрасно проникли во дворец Джона Картера, – заметил Кантос Кан. – Ждем твоих приказаний!

– Послать десять военных кораблей для охраны входа в Омин с приказанием не выпускать и не впускать ни одно враждебное судно. Мы этим закупорим большой флот перворожденных.

– Остальные военные суда строятся в виде большого «Y» с острием, направленным прямо на юго-восток. Транспортные суда в непосредственной близости следуют за кораблями, пока острие «Y» не войдет в неприятельскую линию; тогда «Y» разогнется у основания в обе стороны, из которых каждая должна напасть на врага и оттеснить его так, чтобы получилась брешь. Транспортные суда должны ринуться в эту брешь и как можно быстрее занять позицию над храмами и садами жрецов.

– Здесь они высадятся и дадут святым жрецам такой урок, который те не забудут до конца веков. В мои намерения не входит отвлекаться от главной цели нашей экспедиции, но нам необходимо произвести это нападение на жрецов, а то они не оставят нас в покое, пока наш флот находится вблизи долины Дор, и будут всячески мешать нашему возвращению во внешний мир.

Кантос Кан немедленно повернулся, чтобы отдать мои приказания своим помощникам. В несколько минут флот перестраивался; десять кораблей, предназначенных к охране входа в Омин, поспешили к месту своего назначения, а транспорты заняли положение за боевыми кораблями.

Был отдан приказ идти с высшей скоростью. Флот помчался по воздуху, как стая борзых собак, и через минуту оказался в виду неприятеля. Он представлял собой длинную извилистую линию. Наша атака была для него неожиданной, как гром с ясного неба, и застигла врасплох.

Каждая часть моего плана была выполнена блестяще. Наши огромные суда пробились через линию неприятельского флота. Затем «Y» разомкнулось, и транспорты проскочили по направлению к храмам жрецов, которые отчетливо виднелись, залитые лучами солнца. К тому времени, когда флот жрецов отправился от неожиданности и принял бои, сто тысяч зеленых воинов уже наводнили сады в тылу у них, а сто пятьдесят тысяч других воинов на низко летящих транспортных судах направляли свои меткие выстрелы в защитников храмов и укреплений.

Оба огромных флота сцепились теперь в титаническом бою высоко над роскошными садами жрецов. Медленно соединялись концы гелиумского флота и образовали круг, а затем началось вращение его внутри расположения неприятельских судов – характерный прием военного искусства на Барсуме.

Под предводительством Кантос Кана корабли кружились, развивая все большую и большую скорость, что очень затрудняло действие вражеской артиллерии. Неприятель старался прорвать линию воздушных кораблей, но это было так же трудно, как остановить голыми руками электрическую пилу.

С моего места на палубе я видел, как одно неприятельское судно за другим падали в бездну. Медленно продвигали мы наш круг смерти вперед, пока не повисли над садами жрецов, где сражались наши зеленые воины. Вниз был послан приказ вновь садиться на транспорты, которые затем заняли позицию в центре круга.

Между тем со стороны неприятеля огонь прекратился. Жрецам так попало от нас, что они были рады отпустить нас с миром. Но не так-то легко удалось нам уйти. Едва мы снова двинулись по направлению ко входу в Омин, как опять увидели далеко к северу черную линию. Это мог быть только военный флот.

Чей флот и каково его назначение? Мы терялись в догадках. Вскоре радиотелеграф нашего судна принял депешу. Кантос Кан получил ее и передал мне.

«Кантос Кан!

Именем джеддака Гелиума, приказываю тебе сдаваться, спастись вы не можете.

Зат Аррас».

Жрецы, очевидно, перехватили эту радиограмму, потому что они немедленно возобновили свои враждебные действия, надеясь на скорую помощь.

Еще Зат Аррас не приблизился к нам на расстояние выстрела, а мы уже были вовлечены в новую схватку с флотом жрецов. Вскоре и Зат Аррас начал осыпать нас градом снарядов из тяжелых орудий. Один за одним выбывали из строя наши корабли под ураганным огнем врагов.

При таких обстоятельствах борьба не могла долго продолжаться. Я приказал транспортам снова высадиться в садах жрецов.

– Отомстите, как можете, – приказал я своим зеленым союзникам, – потому что к ночи не останется никого, кто отомстил бы за вас.

Вдруг вблизи нас показались десять военных кораблей, которым был отдан приказ блокировать вход в Омин. Они шли к нам полным ходом, почти непрерывно отстреливаясь. Очевидно, их преследовал новый неприятельский флот! Положение хуже трудно себе представить. Экспедиция была обречена на гибель. Ни один человек, принявший в ней участие, не вернется к себе на родину через страшное ледяное поле! Как страстно я желал хотя бы на миг очутиться лицом к лицу с Зат Аррасом, прежде чем смерть настигнет меня! Он был виновником нашего поражения.

Быстро приближались десять кораблей. За ними гнался целый флот. В первый момент я не мог поверить своим глазам, но наконец должен был убедиться, что нашу экспедицию постигло самое страшное из возможных бедствий. Весь флот перворожденных, который я считал блокированным в подземном Омине, приближался к нам! Какой ряд неудач и несчастий! Какая страшная судьба висела надо мной и какие удары наносила она мне из-за каждого угла! Может быть, я действительно отмечен печатью проклятия Иссы?! Не обитало ли, может быть, какое-нибудь злобное божество в ее отвратительном теле? Я не хотел этому верить, бросился на нижнюю палубу, чтобы принять участие в битве. Один из кораблей жрецов сцепился бок о бок с моим кораблем, враги хлынули на нашу палубу, и закипел бой. В диком рукопашном бою ко мне снова вернулась моя обычная неустрашимость. Один жрец за другим падали под ударами моего меча, и мне начинало казаться, что, несмотря на наше видимое поражение, мы все-таки в конце концов победим.

Мое присутствие среди команды так наэлектризовало ее, что нам удалось быстро оттеснить врага, а через минуту самим занять палубу смежного корабля, и вскоре мы с удовлетворением увидели, что неприятельский командир спрыгнул вниз в знак поражения и сдачи.

Затем я снова присоединился к Кантос Кану, который сверху следил за общим течением боя. За минуту перед тем ему пришла новая мысль. Он передал приказание одному из своих помощников, и вскоре флагманское судно выкинуло со всех сторон вымпелы правящего дома Гелиума. Экипаж нашего корабля приветствовал этот акт громкими радостными криками, которые были подхвачены и другими судами нашей экспедиции. И вскоре все наши суда расцвели вымпелами гелиумского правящего дома.

Тогда Кантос Кан приказал поднять на нашем флагманском судне сигнал, понятный для каждого моряка всех флотов, вовлеченных в эту жестокую бойню:

– «Люди Гелиума! За принца Гелиума, против всех врагов его!» – гласил сигнал.

Спустя короткое время на одном из кораблей Зат Арраса появился такой же вымпел, затем еще и еще. Видно было, как на некоторых судах происходили ожесточенные бои между зодангцами и гелиумцами, составляющими их экипаж. Вскоре над каждым кораблем флота Зат Арраса развевался вымпел Гелиума – мой вымпел. Только флагманское судно Зат Арраса не выкинуло вымпела.

Зат Аррас привел с собой пять тысяч судов. На большом расстоянии не было видно неба, оно все почернело от огромных кораблей. О маневрировании нечего было и думать, и сражение сводилось к одиночным боям.

Флагманское судно Зат Арраса очутилось вблизи моего. С того места, где я стоял, я мог его различить. Мы яростно перестреливались. Все ближе и ближе подходили друг к другу суда. У бортов лежали приготовленные абордажные крючья. Мы готовились к смертному бою с нашим заклятым врагом.

Между огромными кораблями оставалось около трех футов, когда был переброшен первый абордажный крюк. Как только суда столкнулись, я пробился сквозь ряды солдат и первым вскочил на палубу Зат Арраса. За мной с громкими проклятиями кинулись лучшие бойцы Гелиума. Никто не мог противостоять их бешеному натиску.

Зодангцы были сметены этой бурной волной, и нижняя палуба вскоре очистилась от врагов. Я кинулся наверх, где стоял Зат Аррас.

– Ты мой пленник, Зат Аррас! – крикнул я. – Сдавайся, и тебя ждет пощада!

Минуту он стоял в нерешительности, как бы не зная, принять ли мое предложение или встретить меня с обнаженным мечом. Затем, отбросив оружие, он повернулся и побежал к противоположной стороне палубы.

Прежде чем я мог настигнуть его, он перепрыгнул через перила и ринулся вниз головой в страшную глубину.

Так закончил свою жизнь Зат Аррас, джед Зоданги!

Грандиозное сражение все продолжалось, причем, к счастью, жрецы и чернокожие не соединили своих сил против нас. Каждый раз, как корабль перворожденных встречался с кораблем жрецов, завязывался ожесточенный бой, и в этом я видел наше спасение. Где только являлась возможность сигнализировать нашим судам, я повторял приказ, чтобы все наши суда, как можно скорее, старались выйти из сферы боя и заняли позицию к югу и юго-западу от сражающихся. Я послал также разведчика к зеленым воинам, сражающимся в садах жрецов, с приказом грузиться на транспорты к присоединяться к нам.

Кроме того, командирам судов, занятым битвой с неприятелем, была дана инструкция оттягивать суда к кораблям чернокожих, искусным маневрированием заставлять их вступать в бой друг с другом, а самим спешно отступать к назначенному пункту. Стратегический план этот был выполнен великолепно, и перед самым закатом солнца я с удовлетворением увидел, что все что осталось от моего могучего флота, собралось в двадцати милях к юго-западу от линии все продолжающейся битвы между жрецами и чернокожими.

Я перевел Ксодара на другой корабль и послал его во главе транспортных судов и пяти тысяч кораблей прямо к храму Иссы. Карторис, Кантос Кан и я с остатками нашего флота направились ко входу в Омин.

Наш план состоял в том, чтобы попытаться на рассвете следующего дня напасть одновременно с двух сторон на храм Иссы. Тарс Таркас со своими зелеными воинами и Хор Вастус с красными войсками, под предводительством Ксодара, должны были высадиться в садах Иссы или на прилегающей равнине. Между тем Карторис, Кантос Кар и я должны были провести наши меньшие силы через подпочвенный проход, находящийся под храмом, который Карторис так хорошо знал.

Я теперь знал причину отступления моих десяти кораблей из отверстия Омина. Оказалось, что когда они подлетали к возвышенности, из отверстия как раз поднимался весь флот перворожденных. Вылетело уже двадцать кораблей, и, хотя наши вступили с ними в бой, стараясь помешать подняться остальному флоту, но силы были так неравны, что они скоро вынуждены были отступить.

С большой осторожностью, под покровом темноты, мы приблизились к отверстию. На расстоянии нескольких миль от него я приказал флоту остановиться и выслал вперед на разведку Карториса на одноместном аэроплане. Через полчаса он вернулся с донесением, что не встретил нигде ни одной сторожевой лодки, а потому мы бесшумно и быстро двинулись к Омину.

У отверстия мы снова на минуту задержались, чтобы дать возможность судам занять назначенные им места, а затем я первый на флагманском судне быстро опустился в черную пропасть. Один за одним последовали за мной остальные суда.

Весь наш план был рассчитан на то, что мы достигнем храма через подпочвенные ходы. Я решил не оставлять сторожевых кораблей у отверстия: это все равно не помогло бы нам, потому что у нас не было достаточной силы, чтобы противостоять огромному флоту перворожденных в случае, если бы он вернулся.

Успех нашего плана зависел главным образом от смелости его выполнения. Мы рассчитывали, что пройдет некоторое время, пока стража на Омине сообразит, что в подпочвенную пещеру спустился не их флот, а неприятельский.

Так оно и было. Четыреста наших кораблей из пятисот успели снизиться на поверхность Омина, прежде чем прозвучал первый выстрел. Произошел горячий короткий бой. Исход был ясен с самого начала: перворожденные, уверенные в неприступности своего подземного убежища, оставили для охраны своей огромной гавани всего несколько устаревших негодных судов.

По совету Карториса мы заключили пленных на нескольких островах и оставили их там под стражей. Затем мы на буксире подтянули к выходу корабли перворожденных и забили ими вход в Омин.

Теперь мы чувствовали себя относительно спокойно. Должно было пройти немало времени, пока вернувшиеся перворожденные смогут опуститься на поверхность Омина, а за этот промежуток мы рассчитывали добраться до храма Иссы. Первым моим шагом было спешное занятие острова, на котором находилась подводная лодка. Немногочисленная стража не оказала сопротивления, и остров перешел в наши руки.

Лодка оказалась в бассейне, и я приставил к ней сильную охрану. Сам я тоже остался на острове в ожидании прихода Карториса и других.

Среди пленников был Эрстед, командир подводной лодки. Он узнал меня, так как три раза возил в лодке в храм Иссы и обратно.

– Счастье повернулось, – сказал я ему. – Как чувствуешь ты себя в положении пленного своего бывшего пленника?

Он улыбнулся, но улыбка его не предвещала ничего доброго.

– Не надолго, Джон Картер! – ответил он. – Мы ждали тебя и приготовились.

– Что-то не видно! – процедил я сквозь зубы насмешливо. – Вы все точно приготовились стать моими пленниками, даже и без боя.

– Флот, вероятно, разошелся с тобой, – возразил он, – но он вернется в Омин, и тогда будет другая история.

– Не знаю, разошелся ли флот со мной, – ответил я.

Но он, конечно, не понял значения моих слов и только удивленно взглянул на меня.

– Я спросил его:

– Много пленников пришлось тебе перевозить к Иссе на твоем мрачном судне, Эрстед?

– Очень много!

– Может быть, ты помнишь одну пленницу, которую люди называли Деей Торис?

– Да, конечно, я помню ее. Во-первых, из-за красоты, а затем еще потому, что она жена первого смертного, который убежал от Иссы за все века ее божественного владычества. Говорят, что Исса тоже помнит, что Дея Торис – жена и мать тех, кто подняли руку на богиню вечной жизни.

Я задрожал при мысли о страшной мести, которую Исса, вероятно, излила на невинную Дею Торис за кощунство ее сына и мужа.

– Где она сейчас? – спросил я, весь холодея.

Я знал, что он произнесет непоправимое слово, но я так измучился неизвестностью, что не смог удержаться от желания услышать о моей любимой от человека, который только недавно видел ее. Мне казалось, что так я ближе к ней.

– Вчера праздновали ежемесячный ритуал Иссы, – ответил Эрстед, – и я видел Дею Торис, сидящей на своем обычном месте у ног богини.

– Как? – воскликнул я. – Она жива?

– Да, конечно, – ответил чернокожий. – Ведь не прошло еще года с того дня, когда она в первый раз удостоилась взглянуть на лучезарный свет божества.

– Не прошло года? – прервал я его.

– Конечно, нет, – повторил Эрстед. – Она не может умереть раньше трехсот семидесяти или трехсот восьмидесяти дней.

Мне все стало ясно. Как я был глуп! Я едва мог удержаться от внешних проявлений своей огромной радости. Я совершенно забыл, что между земным и марсианским годом такая большая разница! Десять земных лет, которые я провел на Барсуме, составляют всего пять лет и девяносто шесть дней по марсианскому времени! День на Барсуме на сорок одну минуту длиннее нашего, и в году шестьсот восемьдесят семь дней!

Я прибыл вовремя! Вовремя!! Слова эти, как звон колокола раздавались у меня в мозгу и, вероятно, я наконец громко произнес их, потому что Эрстед сомнительно покачал головой.

– Вовремя, чтобы спасти свою жену? – И не дожидаясь ответа, продолжал. – Ну, нет, Джон Картер, Исса не выпускает своей добычи! Она знает, что ты придешь, и если даже нога твоя вступит в пределы храма, да сохранит нас от подобного бедствия великая Исса, Дея Торис будет отправлена в такое место, откуда нет спасения.

– Ты хочешь сказать, что ее убьют мне назло? – спросил я.

– Нет, не то, – ответил он. – Слыхал ли ты о храме Солнца? Вот туда-то и поместят Дею Торис. Этот храм лежит далеко во внутреннем дворе храма Иссы, и его тонкий шпиль высоко возвышается над всеми шпилями и минаретами окружающих его больших храмов. Под этим шпилем, в подвале, скрыт главный корпус храма Солнца. Он состоит из шестисот восьмидесяти семи изолированных круглых комнат. Ко всем этим комнатам ведет через массивную скалу только один подпочвенный ход.

Исса помещает туда тех, на кого она гневается, но которых она пока не хочет казнить. Весь храм Солнца совершает одно полное обращение в год, соответствующее обращению Барсума вокруг Солнца, но только раз в год вход в каждую комнату приходится против отверстия коридора, который является единственным сообщением с внешним миром.

Иногда Исса наказывает перворожденного, сажая его на год в комнату храма Солнца. Впрочем, часто она заключает вместе с осужденными и палача, назначая смерть на какой-то определенный день. В комнату ставится пища, достаточная для поддержания жизни на столько дней, сколько Исса назначила для нравственных пыток.

Такою смертью умрет Дея Торис, и первая вражеская нога, которая переступит порог храма, убьет ее.

Значит, в конце концов все-таки меня ждало поражение! Несмотря на чудеса храбрости, несмотря на то, что я находился всего-то в нескольких минутах ходьбы от моей обожаемой принцессы, я на самом деле был от нее так же далек, как если бы стоял на берегу Гудзона в сорока восьми миллионах миль от Барсума?

21. Через огонь и воду

Сообщение Эрстеда убедило меня, что нельзя терять времени. Я должен был тайком проникнуть в храм Иссы прежде, чем силы, предводительствуемые Тарс Таркасом, произведут на рассвете свое нападение. Только бы мне пробраться внутрь ненавистного храма! Я был уверен, что сумею одолеть стражу и унести Дею Торис, тем более что за моей спиной оказалась бы значительная поддержка.

Как только Карторис и остальные присоединились ко мне, мы начали переправлять наш отряд через подпочвенный канал к туннелю Иссы.

Много раз пришлось маленькой подводной лодке проделать этот путь туда и обратно, но, наконец, мы все собрались. Нас было пять тысяч человек, все испытанные бойцы самого воинственного народа красных людей Барсума.

Так как один Карторис знал подземные ходы туннеля, то мы не могли разделиться на несколько отрядов и атаковать храм одновременно с нескольких сторон. Поэтому было решено, что он поведет нас всех как можно скорее к центру храма.

Мы уже собирались покинуть бассейн и войти в коридоры, когда один из моих начальников обратил внимание на волны бассейна. Вода, как будто, кипела. Сперва нам показалось, что движение происходит от движения какого-то предмета; я предположил, что приближается другая подводная лодка в погоне за нами. Но вскоре я понял, что поднимается уровень воды – не слишком быстро, но неуклонно, так что скоро вода должна была перелиться через край бассейна и затопить пол.

В первую минуту я не понял страшной стороны этого явления, но Карторис сразу оценил значение и причину его.

– Живей! – вскричал он. – Если мы будем медлить, мы погибнем! Они остановили насосы Омина! Нас затопят, как крыс в ловушке. Нужно добежать до верхних коридоров, пока вода не застигла нас, или мы до них никогда не дойдем! Скорее!

– Веди нас, Карторис! – крикнул я. – Мы пойдем за тобой!

Юноша прыгнул в один из коридоров, и все последовали за ним. Солдаты шли в ряд по два, в полном порядке. Каждая рота вступала в коридор только по приказанию своего командира.

Когда последняя рота вышла из пещеры, где находился бассейн, вода доходила уже до щиколотки, и солдаты, видимо, нервничали. Совершенно не привыкшие видеть воду в большом количестве, красные марсиане не могли превозмочь свой ужас перед ней, но природная храбрость и железная дисциплина заставляла их неустрашимо идти вперед.

Я покинул помещение последним. Вода уже доходила до колен. В коридоре она стояла на такой же высоте, потому что он был на одном уровне с первым помещением, и на протяжении нескольких футов не заметно было никакого подъема.

Отряд продвигался вперед со всей быстротой, с которой такому большому количеству людей можно было двигаться по узкому проходу, но эта быстрота была недостаточна, чтобы опередить преследующий нас поток.

Идя в арьергарде, я скоро заметил, что вода начала подниматься быстрее. Причина этого была для меня ясна: по мере того, как воды Омина поднимались к своду пещеры, скорость их подъема увеличивалась обратно пропорционально суживающемуся своду. Гораздо раньше, чем последняя рота могла достичь верхних слоев, где мы были бы в безопасности, воды хлынут в таком количестве, что половина отряда утонет. Это было ясно.

Я ломал себе голову, как бы спасти обреченных, когда внезапно заметил направо от себя боковой коридор, который круто поднимался наверх. Вода бурлила уже около моего пояса.

Паника начинала овладевать людьми, шедшими впереди меня.

Нужно было немедленно что-то предпринять. Еще момент – и в безумном страхе они бросятся вперед, произойдет свалка, и многие погибнут.

Я громко приказал последним рядам:

– Отзовите назад последние двадцать пять рот, здесь есть путь к спасению. Вернитесь и следуйте за мной.

Тридцать рот последовали моему приказанию и вернулись; около трех тысяч человек поспешило к коридору, который я им указал.

При проходе первой роты я предупредил командира прислушиваться к моей команде и ни под каким видом не отваживаться выходить наружу, прежде чем я не подойду к нему и не выйду первым.

Я прибавил:

– Если я не подойду, вы будете знать, что я умер, прежде чем смог дойти до вас.

Командир поклонился и пошел. Солдаты быстро мелькали мимо меня. Вода поднялась им до груди. Люди спотыкались, барахтались, падали. Многих мне удалось схватить и вновь поставить на ноги, но я был один перед этой непосильной задачей, и многие солдаты были снесены бурлящим потоком. Наконец командир десятой роты занял пост около меня. Это был храбрый солдат по имени Гур Тус; он помог мне поддерживать подобие порядка среди совершенно перепуганных солдат и спасать утопающих.

Затем к нам присоединились еще два офицера, и после этого ни один человек не погиб из последних сотен, которые проходили из главного коридора в боковой.

Проходила последняя рота. Вода доходила нам до шеи, но мы схватились за руки и оставались на нашем посту, пока последний солдат не исчез в боковом проходе. Здесь пол сразу круто поднимался, так что через несколько футов мы уже вышли из воды.

Несколько минут мы быстро продвигались, и я надеялся, что этот ход скоро выведет нас в храм Иссы. Внезапно далеко впереди я услышал крики: «Пожар!» За ним сразу раздались вопли ужаса и громкая команда офицеров, старавшихся, очевидно, вывести людей из какого-то опасного положения. Вскоре можно было различить крики: «Они подожгли проходы! Мы окружены огнем и водой! Спаси нас, Джон Картер! Мы задыхаемся!» Вслед за этим клубы густого удушливого дыма заволокли туннель, и мы, задыхаясь, принуждены были отступить.

Оставалось только искать нового выхода. Огонь и дым были в тысячу раз страшнее воды, а поэтому я кинулся в первую попавшуюся галерею, где можно было вздохнуть.

Я снова стал у входа в нее, в то время как солдаты спешили мимо меня в новый проход. Пробежало около двух тысяч человек, но я не знал, наверное, все ли спаслись, и, желая в этом убедиться, я помчался вверх по направлению к пламени, тусклый блеск которого виднелся далеко впереди.

Было нестерпимо душно, но огонь достаточно освещал коридор, чтобы я мог убедиться, что ни один солдат не лежит между мной и завесой пламени. Что было за ней, я не знал, но ни один человек не мог бы пройти живым через этот огненный ад.

Свершив свой долг, я повернул назад и быстро побежал к коридору, через который спаслись мои солдаты. Однако, к моему ужасу, я нашел, что мое отступление с этой стороны невозможно: массивная стальная решетка, очевидно, спущенная сверху, перегораживала проход.

Что наши основные передвижения известны перворожденным, сомневаться было нельзя. Нападение их флота накануне доказывало, что за нами следили. Нельзя было также считать случайностью остановку насосов в Омине и пожар как раз в том коридоре, по которому мы продвигались.

Во всех этих действиях чувствовался хорошо обдуманный план.

Но спуск стальной решетки с целью загнать меня между огнем и водой указывал на то, что какие-то таинственные глаза неотступно следуют за нами. Как мог я надеяться спасти Дею Торис! Мне приходилось бороться против невидимых врагов, от которых не ускользало ни одно мое движение. Как я бранил себя за то, что рискнул спуститься в эти подпочвенные туннели! Я должен был догадаться, что они были ловушкой! Теперь я видел, насколько лучше было бы не разъединять наших сил, а произвести общее нападение на храм со стороны долины! Весьма возможно, что мы победили бы перворожденных и освободили Дею Торис.

Дым огня гнал меня все дальше и дальше обратно к воде, журчание которой я уже различал в темноте. Мрак был полнейший. Солдаты унесли с собой факелы, а коридор этот не освещался фосфорическим блеском, как те, которые лежали на более низком уровне и были высечены в фосфоресцирующей породе. Это обстоятельство убеждало меня, что я недалеко от верхних галерей, лежащих непосредственно под храмом.

Наконец, я почувствовал под ногами холодное прикосновение воды. Густой дым настигал меня сзади. Страдания мои были невообразимы. Оставалось выбрать более легкую смерть, а потому я двинулся по коридору, пока воды Омина не сомкнулись вокруг меня, и поплыл в полнейшем мраке. Куда?

Инстинкт самосохранения силен в человеке даже тогда, когда он чувствует, что неотвратимая смерть висит над его головой. Я продолжал медленно плыть, каждую минуту ожидая, что моя голова коснется потолка коридора. Это означало бы, что я достиг своего предела – того места, где мне суждено навеки погрузиться в безвестную могилу.

К моему удивлению, я достиг главного коридора, и все еще между поверхностью воды и потолком оставался воздух. Я повернул вверх по главному коридору по тому направлению, куда полчаса назад прошел Карторис с головной колонной. Я знал, что приближаюсь к тому месту, где снова почувствую почву под ногами. Снова надеялся я достичь храма Иссы и прекрасной пленницы, печально томившейся там.

Но как раз в ту минуту, когда я был полон надежд, я почувствовал сотрясение от удара головой о верхние своды. Случилось самое худшее, что могло приключиться. Я попал на одно из тех редких мест, где подпочвенный туннель внезапно опускался на более низкий уровень. Я знал, что где-то впереди он снова должен подняться, но что мне было до этого? Я ведь не знал, на каком протяжении он был затоплен водой до верха.

Был один слабый шанс, и я ухватился за него с отчаянием. Наполнив легкие воздухом, я нырнул в глубину затопленного коридора. Время от времени я поднимался с протянутой рукой и исследовал свод над собой, но каждый раз убеждался, что вода доходит до самого свода.

Мои легкие отказывались служить. Я чувствовал, что долго не выдержу, а о возвращении обратно нечего было и думать. Я знал наверное, что вернуться назад, к тому месту, где я нырнул, сил у меня не хватит.

Смерть глядела мне прямо в глаза. Никогда не чувствовал я так близко ее ледяные объятия.

Собрав остатки быстро убывающих сил, я делал последние отчаянные усилия. В изнеможении поднялся я последний раз. Я уже совсем задыхался. Легкие не выдерживали. Я глубоко вздохнул, ожидая, что вода хлынет в них и наступит конец, но вместо этого почувствовал живительное дыхание свежего воздуха. Я выплыл!

Несколькими бросками достиг я места, где мои ноги смогли коснуться пола, и вскоре совсем выбрался из воды и, как безумный, бросился вдоль коридора. Если я не мог спасти Дею Торис, я решил по крайней мере отомстить за нее. Конечно, удовлетворить мое чувство мести могла только смерть Иссы, злобная сила которой была причиной всех страданий на Барсуме.

Наконец я очутился перед какой-то дверью, которая могла быть выходом в храм. Она выходила на правую сторону коридора, который шел дальше, вероятно, ведя к другим выходам.

Выбирать не имело смысла. Разве я знал, куда они ведут? Поэтому, не дожидаясь того, чтобы мое присутствие снова было открыто, я быстро взбежал вверх по короткому крутому подъему и толкнул дверь, находящуюся в конце его.

Дверь медленно подалась внутрь, и я одним прыжком очутился в комнате. Рассвет еще не наступил, но помещение было ярко освещено. На низком ложе, в дальнем углу комнаты, лежала какая-то спящая фигура. Судя по роскоши драпировки и по богатой обстановке, можно было предположить, что это помещение каких-то жрецов, быть может, самой Иссы.

При этой мысли кровь закипела у меня в жилах. Что, если судьба так милостива ко мне, что сама отдает в руки эту отвратительную старушонку? Имея ее заложницей, я могу заставить перворожденных принять все мои требования. Осторожно направился я к лежащей фигуре. Я подходил все ближе и ближе, но не прошел и половины комнаты, как фигура вздрогнула, приподнялась и взглянула мне прямо в лицо. Я подскочил к ней.

Сперва на чертах женщины, очутившейся передо мной, отразился ужас, затем изумленное недоверие, наконец, надежда и радость.

Сердце стучало у меня в груди, к глазам подступили слезы. Слова, стремившиеся сорваться горячим потоком, замерли у меня на устах. Я раскрыл объятия и прижал к груди ту, которую я так обожал – мою несравненную Дею Торис!

22. Победа и поражение

– Джон Картер! Джон Картер! – повторяла она, положив голову на мое плечо и прерывая слова рыданиями. – Даже теперь я еле верю своим глазам. Когда Тувия рассказала мне, что ты вернулся на Барсум, я слушала ее и не понимала. Я не могла поверить, что такое счастье выпало на мою долю. Наконец, когда я поняла, что это правда, и узнала, в каком страшном месте я нахожусь в плену, я начала сомневаться чтобы даже ты смог меня выручить. Дни шли, проходил месяц за месяцем, не принося никаких известий о тебе, и я уже покорилась своей судьбе. А теперь ты здесь! Я едва могу верить этому. Час тому назад я услышала шум борьбы внутри дворца. Я не знала, что он обозначает, но в глубине души надеялась, что это гелиумцы под предводительством моего Джона Картера; но скажи мне, что с нашим сыном?

– Он был со мной час назад, – ответил я. – Вероятно, это его отряд сражается в пределах храма. А где Исса? – спросил я внезапно.

– Она послала меня под охраной в эту комнату как раз перед началом боя и сказала, что пошлет за мной потом. Она казалось очень разгневанной и как будто объятой ужасом. Я никогда не видела ее такой нерешительной и растерянной. Теперь я понимаю, вероятно, она узнала, что приближается Джон Картер, принц Гелиума, чтобы потребовать у нее ответа за пленение своей принцессы.

Шум борьбы, бряцание оружия, крики и топот голых ног доносились к нам со всех сторон. Я знал, что мое присутствие там необходимо, но никак не мог решиться оставить Дею Торис одну и не решался взять ее с собой в суматоху и опасность сражения.

Наконец я вспомнил о подпочвенных галереях, откуда я только что вышел. Почему бы не спрятать ее там, пока я не вернусь и не увезу ее навсегда из этого страшного места? Я объяснил ей свой план. Она прижалась ко мне еще крепче.

– Я даже на минуту не могу теперь перенести разлуки с тобой, Джон Картер, – сказала она. – Мне так страшно при мысли, остаться одной здесь, где меня может найти это ужасное существо. Ты ее знаешь! Никто не может представить себе ее свирепой жестокости, кто не был свидетелем ее ежедневных поступков в продолжении более полугода. Я не могла верить даже тому, что видела собственными глазами!

– В таком случае я не покину тебя, моя дорогая, – ответил я ей. Минуту она молчала, затем притянула меня к себе и поцеловала.

– Иди, Джон Картер! Там наш сын и солдаты Гелиума сражаются за меня. Где они, там должен быть и ты. Мне не следует думать о себе. Спрячь меня в пещеру и иди. Я повел ее к двери, через которую вошел из нижнего коридора. Здесь я прижал ее к себе и, хотя сердце мое разрывалось и было полно мрачных предчувствий, еще раз крепко поцеловал и закрыл за ней дверь.

Без дальнейших колебаний я бросился из комнаты туда, откуда доносился грохот боя. Едва пробежал я шесть комнат, как попал на место сражения. Чернокожие столпились у входа в большой зал и старались преградить путь отряду красных людей во внутренние пределы храма.

Выйдя изнутри, я оказался у них в тылу и, не думая об их численности и о безрассудной отваге моей попытки, я быстро перебежал комнату и набросился с мечом на их задние ряды.

– За Гелиум! – крикнул я громко, нанося первый удар, а затем на пораженных воинов как дождь посыпались удар за ударом. Звук моего голоса поднял дух красных, и с криками: «Джон Картер! Джон Картер!» – они так успешно усилили свой натиск, что прежде чем чернокожие смогли оправиться от своего замешательства, их ряды были прорваны и красные люди ворвались в зал.

Сражение, происшедшее там, достойно быть занесенным на скрижали барсумской истории. Пятьсот человек бились здесь, красные против черных. Никто не просил пощады и никто не давал ее.

Я думаю, мы все понимали, что от исхода этого боя будет навсегда зависеть положение обеих рас на Барсуме. Это была борьба между старым и новым миром, но я ни разу не усомнился в ее исходе. Я сражался за торжество красных людей Барсума и за полное освобождение их от рабства безобразного суеверия.

Пол был залит кровью и завален убитыми до такой степени, что нам приходилось становиться на них, чтобы продолжать бой. В разгаре борьбы мне пришлось повернуться к большим окнам, выходящим в сады Иссы, – и я затрепетал от радости.

– Взгляните, перворожденные! – вскричал я торжествующе. – Взгляните!

На минуту бой прекратился. Все глаза обратились по направлению, которое я указывал, и перворожденные увидели картину, которая вероятно, показалась им плодом дикой фантазии.

Поперек всего сада, от края до края, стояли колеблющиеся ряды чернокожих, которых теснила огромная орда зеленых воинов, верхом на могучих тотах. В то время как мы смотрели, один зеленый воин выехал вперед из задних рядов и громко отдал какой-то приказ своему страшному легиону.

Это был Тарс Таркас, джеддак Тарка. Он взял наперевес свое огромное сорокафутовое копье, и воины его сделали то же. Тогда мы поняли значение его команды. Всего несколько саженей отделяло теперь зеленых воинов от черных рядов. Еще слово великого тарка – и с диким боевым кличем кочевников бросились зеленые воины в атаку. С минуту перворожденные выдерживали натиск, но только с минуту – затем страшные звери со своими не менее страшными всадниками промчались сквозь ряды.

За ними следовали пешие отряды красных людей. Зеленые воины оцепили храм, а красные вошли внутрь его. Мы обернулись, чтобы продолжать бой, но врага больше не было. Чернокожие скрылись!

Моя первая мысль была о Дее Торис. Закричав Карторису, что я нашел его мать, я бросился бегом к комнате, где я ее оставил. Карторис следовал за мной. За нами шли те из нашего маленького отряда, которые уцелели после кровавого боя.

Как только я вошел в комнату, я сразу увидел, что кто-то был здесь после меня. Шелковая накидка лежала на полу. Ее раньше здесь не было. На полу валялись кинжал и украшения, как будто их сорвали во время борьбы. Но хуже всего было то, что дверь, которая вела в подвал, куда я спрятал Дею Торис, была открыта.

Одним прыжком очутился я возле нее и бросился в коридор. Дея Торис исчезла! Несколько раз звал я ее по имени, но ответа не было. Думаю, что в эту минуту я был близок к сумасшествию. Я не помню, что говорил, что делал, но знаю, что мной овладела безудержная ярость.

– Исса! – завопил я. – Исса! Где Исса? Обыщите храм и найдите ее, но пусть никто не тронет ее, кроме Джона Картера. Карторис, где помещение Иссы?

– Вот сюда! – крикнул юноша и бросился, сломя голову, к центру храма. Он буквально летел, но я не отставал и еще торопил его.

Наконец мы подошли к большой резной двери и через секунду очутились в обширном зале. Здесь я увидел сцену, свидетелем которой мне пришлось уже быть однажды. Я увидел трон Иссы, окруженный рабами и рядами солдат.

Мы так быстро набросились на них, что не дали людям возможности опомниться. Одним ударом я сразу сразил двух солдат в переднем ряду, тяжестью своего тела пробился сквозь два оставшихся ряда и вскочил на возвышение с резным троном.

Отвратительная старуха, дрожа от страха, пыталась ускользнуть в потайной ход, но на этот раз я не дал себя одурачить и успел схватить ее за руку. Стража приготовилась ринуться на меня со всех сторон, но, выхватив кинжал, я приставил его к мерзкой старушонке и приказал им остановиться.

– Стойте! – закричал я. – Стойте! Или мой кинжал пронзит сердце Иссы!

Они остановились в нерешительности. В это время из внешнего коридора за моим маленьким отрядом ворвались в тронный зал тысячи воинов с Кантос Каном, Хор Вастусом и Ксодаром.

– Где Дея Торис? – закричал я Иссе.

Ее глаза дико блуждали по залу. Я думаю, она не сразу сообразила истинное положение – она не могла осознать, что ее храм пал под натиском людей из внешнего мира. Когда, наконец, она поняла это, то должна была понять, что для нее это означало потерю власти, унижение, разоблачение обмана, в котором она так долго держала свой народ.

Она не могла поверить реальности картины, которая была у нее перед глазами, когда к ней подошел великий священнослужитель ее религии, ее первый министр и высшее лицо в государстве.

– Исса, богиня смерти и вечной жизни! – воскликнул он. – Восстань в могуществе своего справедливого гнева и одним мановением твоей всемогущей руки порази насмерть этих богохульников! Не дай спастись ни одному! Лучезарная Исса, твой народ уповает на тебя. Дочь меньшей луны, ты одна всемогуща! Ты одна можешь спасти нас. Мы ждем твоей воли. Порази их!

И тут она сошла с ума. В моих руках извивалась жалкая безумная женщина. Она визжала и лепетала бессвязные слова. Она кусалась и царапалась в бессильной ярости и хохотала зловещим страшным смехом, от звука которого стыла кровь. Рабыни в ужасе закричали и отшатнулись. Она хотела прыгнуть за ними, скрежетала зубами и плевала на них. Боже, что это была за отвратительная картина!

Я потряс ее, надеясь хоть на минуту привести ее в себя.

– Где Дея Торис? – заорал я ей в ухо.

Страшная ведьма начала бормотать непонятные слова, но затем внезапно в ее отвратительных глазах проснулось сознание и засветился хитрый огонек.

– Дея Торис? Дея Торис? – и затем снова раздался визгливый, нечеловеческий хохот.

– Да! Дея Торис! Знаю, знаю, – бормотала она. – И Тувию, и Файдору; дочь Матаи Шанга! Все они страх как любят Джона Картера. Ха-ха-ха! Вот потеха! Они смогут все вместе год размышлять о своей любви в храме Солнца, вот только, пожалуй, пищи у них будет маловато! Ха-ха! Какое божественное угощение! – и она облизала пену со своих жестоких губ. – Не будет больше пищи – они могут съесть друг друга. Ха-ха-ха!

Ужас почти парализовал меня. Вот, значит, к какой судьбе приговорило Дею Торис страшное существо, находящееся в моих руках. Я дрожал от ярости и тряс ее изо всех сил.

– Отмени свой приказ! – орал я. – Отзови осужденных! Живее, или ты умрешь!

– Поздно! Вот потеха! – Ха-ха-ха! – и она снова начала бормотать и визжать.

Почти невольно занес я свой кинжал над ненавистной старухой, но что-то вовремя остановило меня; и я рад этому. Было бы недостойно убить эту женщину своей рукой. Я приготовил другую судьбу для «божественной» Иссы.

– Перворожденные – закричал я, обернувшись к стоящим в зале чернокожим. – Вы видели бессилие Иссы, а боги ведь всемогущи! Исса не богиня! Она – жалкая, злобная старушонка, обманывавшая вас и игравшая вами. Берите ее! Джон Картер не желает пачкать своих рук ее кровью!

С этими словами я столкнул с пьедестала бешеное животное, которому поклонялся весь Барсум, как божеству, всего полчаса тому назад. Внизу ее ожидал обманутый народ, горящий жаждой мщения.

Выискав глазами Ксодара среди начальников красных людей, я подозвал его и приказал немедленно вести меня к храму Солнца. Не оглянувшись даже, чтобы посмотреть, как встретят перворожденные свою богиню, я выбежал из зала с Ксодаром, Карторисом, Хор Вастусом, Кантос Каном и несколькими другими красными военачальниками.

Чернокожий быстро провел нас через внутренние залы храма во внутренний двор, огромную круглую площадь, вымощенную прозрачным мрамором поразительной белизны. Перед нами возвышался золотой храм, отделанный алмазами, рубинами, сапфирами; бирюзой, изумрудом и тысячами безымянных драгоценных камней Марса, которые красотой и блеском превосходят самые драгоценные камни Земли.

– Сюда! – вскричал Ксодар, повернув ко входу в тоннель.

В это время из храма Иссы раздался оглушительный шум, а затем из ближних дверей выбежал командир пятой роты, крича нам, чтобы мы вернулись.

– Черные подожгли храм, – кричал он, – горит со всех сторон. Спешите к наружным садам, или вы погибли!

Мы оглянулись. Из больших окон, выходивших на храм Солнца, вырывались густые клубы дыма: высокий минарет храма Солнца весь был окутан дымом.

– Ступайте назад! – вскричал я тем, кто сопровождал меня. – Ксодар, проведи их и уходи. Я один пойду за своей Деей Торис.

– Следуй за мной, Джон Картер! – ответил Ксодар и, не дожидаясь ответа, стрелой бросился в туннель.

Мы пробежали через несколько ярусов галерей, пока наконец он не повел меня по ровному коридору, в конце которого я различил освещенную комнату.

Массивная решетка преградила нам дальнейший путь, но за ней я увидел свою несравненную Дею Торис, и с ней Тувию и Файдору. При виде меня она бросилась к решетке, которая нас разделяла. Комната уже повернулась настолько, что только часть ее приходилась против загороженного конца коридора. Медленно, но неуклонно уменьшалось отверстие; скоро должна была остаться только узкая щель, а потом и она закроется, и целый барсумский год комната будет медленно вращаться, пока снова на один короткий день отверстие ее пройдет мимо коридора!

Но какие ужасы могут произойти внутри этой комнаты за это время!

– Ксодар! – вскричал я. – Разве нельзя как-нибудь остановить это страшное вращение? Разве нет человека, который знает секрет этой ужасной решетки?

– Боюсь, что нет никого, кого мы успели бы захватить вовремя. Во всяком случае, я пойду и попытаюсь. Обожди здесь.

После его ухода я стоял у решетки и говорил с Деей Торис. Она протянула через перекладины решетки свои прелестные руки, чтобы я держал их в своей руке до последней минуты.

Тувия и Файдора тоже подошли, но Тувия, заметив, что мы желаем остаться одни, деликатно отошла в дальний угол комнаты. Дочь Матаи Шанга поступила иначе.

– Джон Картер! – сказала она. – Сегодня ты видишь нас в последний раз. Скажи, что ты любишь меня, и я умру счастливой.

– Я люблю только свою жену, Дею Торис, – ответил я спокойно. – Мне жаль тебя, но другого я сказать не могу.

Она закусила губу и отвернулась, предварительно бросив злобный взгляд на Дею Торис.

После этого она встала немного в стороне, но не так далеко, как я этого желал бы, потому что мне нужно было многим поделиться со своей возлюбленной после долгой разлуки.

Несколько минут стояли мы, разговаривая тихим голосом. Все уже и уже становилось отверстие. Скоро оно станет таким узким, что даже стройная фигурка Деи Торис не сможет пройти сквозь него. О, почему Ксодар так медлит! Сверху донеслись слабые отзвуки далекого гула. Это черные, красные и зеленые люди пробивали себе дорогу сквозь пылающий храм Иссы.

Ветерок донес струи дыма. По мере того, как мы стояли, ожидая возвращения Ксодара, дым становился все гуще и гуще. Вскоре мы услышали в дальнем конце коридора крики и приближающиеся шаги.

– Вернись назад, Джон Картер! Вернись назад! – кричал кто-то. – Горят подземные ходы!

Через минуту несколько человек пробились сквозь густой едкий дым. Здесь были все мои друзья: Карторис, Кантос Кан, Хор Вастус, Ксодар и те немногие, которые последовали за мной во двор храма.

– Надежды нет, Джон Картер! – воскликнул Ксодар. – Сторож решетки убит и ключей на нем не оказалось. Нам остается только потушить этот пожар и довериться судьбе, что через год ты найдешь Дею Торис живой и невредимой. Я принес достаточно пищи. Когда щель закроется, дым перестанет проникать к ним, и если нам удастся затушить пламя, то, я думаю, несчастные узницы все же останутся живы!

– Ступай в таком случае и забери с собой остальных! – решительно ответил я. – Я останусь здесь, около своей возлюбленной пока милосердная смерть не освободит меня от моих страданий. Мне жить больше не к чему.

В это время Ксодар торопливо бросал в комнату через перекладины решетки огромное количество жестянок. Скоро щель стала не более дюйма. Дея Торис еле виднелась. Она шептала мне слова ободрения и умоляла спастись самому.

Внезапно я увидел позади нее красивое лицо Файдоры, искривленное выражением злобной ненависти. Глаза наши встретились, и она заговорила:

– Не думай, Джон Картер, что так легко оттолкнуть любовь Файдоры, дочери Матаи Шанга. И не надейся, что тебе удастся когда-либо вновь обнять твою Дею Торис! Жди год, долгий год, но когда он пройдет, тебя встретят объятия Файдоры! Деи Торис не будет в живых! Смотри, она умирает!

При этих словах я увидел, что она подняла кинжал и занесла его над головой моей принцессы. В ту же секунду я увидел и другую фигуру. Это была Тувия. Она метнулась по направлению к моей возлюбленной. Что было дальше – не знаю. Густые клубы дыма застлали перед моими глазами трагедию, происходящую в страшной комнате. Раздался крик, пронзительный крик умирающей.

Дым наконец разошелся, но перед нами была глухая стена. Щель закрылась.

Целый год тайна комнаты будет скрыта от человеческих глаз.

Мои спутники торопили меня:

– Через минуту будет поздно, – кричал Ксодар. – Я приказал пустить в ход насосы, и через пять минут подпочвенные ходы будут затоплены. Если мы не хотим утонуть, как крысы в ловушке, мы должны спешить наверх и проскочить через горящий храм!

Я отвечал:

– Идите, идите скорее! Дайте мне умереть около Деи Торис! Для меня нет надежды, нет счастья. Когда через год унесут ее тело из этого ужасного места, пусть найдут у решетки и тело ее мужа.

У меня осталось смутное воспоминание о том, что случилось потом. Кажется, я с кем-то боролся, от кого-то отбивался, но наконец меня подняли с пола и унесли. Я никого не спрашивал и никто не напоминал мне о происшедшем, чтобы не растравлять моих ран. Ах! Если бы только я мог знать? Какая тяжесть была бы снята с моих плеч! Но только время раскроет, чью грудь пронзил кинжал Файдоры!

Владыка Марса

1. На реке Исс

В тени леса, окаймляющего багряную поляну долины Дор, на берегу мертвого озера Корус, при переменном свете быстро бегущих лун Марса, я крался следом за темной фигурой, пробирающейся вперед. Настойчивость, с которой выслеживаемый мною человек избегал света и выбирал темные места, указывала на его недобрые намерения. Уже в продолжение шести долгих марсианских месяцев бродил я по соседству с ненавистным мне храмом Солнца, в медленно вращающемся корпусе которого, глубоко под поверхностью Марса, оставалась заточенной моя Дея Торис. Живая или мертвая? – этого я не знал. Поразил ли кинжал злобной Файдоры сердце моей возлюбленной? Только время могло раскрыть истину.

Шестьсот восемьдесят семь марсианских дней пройдет, прежде чем дверь темницы окажется против конца тоннеля, где я последний раз видел сквозь все сужавшуюся щель свою прекрасную Дею Торис.

Половина этого срока уже истекла, или, вернее, истечет утром. Однако перед глазами стоит последняя сцена так ярко, как будто это случилось вчера.

Живо вижу я перед собой красивое лицо Файдоры, дочери Матаи Шанга, перекошенное ненавистью, в ту минуту, когда она с поднятым кинжалом бросилась на мою жену. Вижу красную девушку Тувию из Птарса, бросившуюся вперед, чтобы предотвратить злодеяние.

Дым пылающего храма скрыл на минуту картину трагедии, но в моих ушах еще звучал чей-то пронзительный крик. Затем наступило молчание, а когда дым рассеялся, вращающийся храм уже скрыл от нас комнату с тремя прекрасными женщинами.

Много важных событий поглотили мое внимание после этого страшного случая, но он ни на миг не изглаживался из моей памяти. Я проводил каждую минуту, которую смог урвать от своих многочисленных обязанностей, вблизи мрачного склепа, где томилась мать моего Карториса.

Работы у меня было много. Мне приходилось принимать участие в переустройстве государства перворожденных после того, как мы победили их на суше, на воде и в воздухе.

Раса перворожденных в продолжение многих веков поклонялась Иссе, считая ее богиней жизни и смерти. После моего изобличения ее в обмане и лжи, народ чернокожих оказался в состоянии полнейшего упадка. Привыкшим к самопоклонению и владычеству над всеми расами Марса, перворожденным пришлось испить горькую чашу унижения.

Божество их пало, а вместе с ним пал весь сложный организм их религии. Их хваленый флот был разбит наголову превосходящими силами красных людей Гелиума, дикие свирепые зеленые кочевники с пересохшего морского дна Марса затоптали священные сады храма Иссы, а Тарс Таркас, джеддак тарков, самый свирепый из них всех, воссел на трон Иссы и правил перворожденными, пока союзники решали судьбу побежденного народа.

Почти единодушно было выражено пожелание, чтобы на древний трон черных людей вступил я, но я не согласился. Мое сердце не лежало к народу, который так недостойно обошелся с моими женой и сыном.

По моему совету джеддаком перворожденных стал мой друг Ксодар. Он сам был перворожденный и занимал высокое положение датора до того времени, пока Исса его разжаловала. Более подходящего человека найти было трудно.

После основания нового государства зеленые воины рассеялись по своим пустынным равнинам, а мы, гелиумцы, вернулись в нашу страну. Здесь мне снова был предложен трон, потому что об исчезнувших джеддаке Гелиума Тардос Морсе и его сыне Морсе Каяке, отце Деи Торис, по-прежнему не было никаких вестей.

Прошло уже больше года, как они отправились в экспедицию к северному полюсу в поисках Карториса.

Шли смутные слухи об их гибели, и опечаленный народ наконец им поверил.

Но я опять отказался от трона, потому что не хотел верить, что могучий Тардос Морс и его сын умерли.

– Пусть правит вами их потомок, пока они не вернутся! – сказал я собравшимся сановникам.

Я стоял в это время у пьедестала «Правды» в храме Возмездия на том самом месте, где стоял год тому назад, когда Зат Аррас произнес мне смертный приговор.

Выступив вперед, я положил свою руку на плечо Карториса.

Единодушные крики восторга встретили мое предложение. Десять тысяч мечей взвились над головами собравшихся. Славные бойцы древнего Гелиума приветствовали Карториса, джеддака Гелиума.

Он был избран пожизненно, или до возвращения своего деда. Устроив таким образом, к общему удовлетворению, дела Гелиума, я на следующий же день пустился в обратный путь к долине Дор, чтобы оставаться вблизи храма Солнца до того дня, когда откроется дверь в темницу моей возлюбленной.

Хор Вастуса, Кантос Кана и других моих верных друзей я оставил с Карторисом. Своей честностью, смелостью и мудростью они могли помочь моему мальчику выполнить трудную задачу, которая была на него возложена. Один Вула, мой марсианский пес, сопровождал меня.

Этой ночью верное животное бесшумно следовало за мной. Величиной с шотландского пони, с безобразной головой и страшными клыками, с десятью короткими сильными лапами, Вула казался ужасным чудовищем, но для меня он был воплощением преданности и любви.

Темная фигура, двигавшаяся впереди нас, был Турид, датор перворожденных. Я заслужил его вечную вражду в тот день, когда голыми руками победил его – его, знаменитого воина и силача! – и, верх позора, связал ему руки его же собственным ремнем перед лицом соплеменников.

Подобно большинству его товарищей, он внешне примирился с изменившимся положением вещей и присягнул новому правителю, Ксодару. Но я знал, как он ненавидел меня, и был уверен, что в глубине души он завидовал Ксодару и ненавидел также и его.

Поэтому я не переставал тайно следить за всеми его действиями и, наконец, убедился, что он замышляет какую-то интригу.

Несколько раз я уже замечал, что после наступления темноты он пробирается из обнесенного стеной города перворожденных в страшную долину Дор, куда честное дело не могло привлечь человека.

Этой ночью он быстро шел вдоль опушки леса, а потом свернул на ярко-красную поляну к берегу мертвого озера. Лучи ближнего месяца, низко плывущего над долиной, переливались многоцветными искрами на драгоценных камнях его доспехов, а его черная кожа отливала, как атлас. Дважды озирался он на лес, как злоумышленник, который хочет удостовериться, что его никто не видит.

Я не отважился следовать за ним по открытой, ярко освещенной луной, поляне. Не следовало нарушать его планов: чтобы узнать, какое темное дело влечет сюда ночного хищника, мне нужно было, чтобы он спокойно достиг своей цели.

Я оставался в тени деревьев, пока Турид не скрылся за крутым берегом озера в четверти мили от меня. Только тогда я пустился бегом через поляну вслед за черным датором.

Могильная тишина лежала над таинственной долиной. Вдали могучей стеной вздымались Золотые Скалы. Драгоценный металл, из которого они состояли, сверкал в ярком свете обеих лун.

Позади меня темной полосой тянулся лес, имевший вид парка благодаря своим как бы подстриженным деревьям. На самом деле их общипывали растительные люди.

Передо мной блестело озеро Корус, а дальше вилась серебряная лента таинственной реки Исс, вытекающей из-под Золотых скал и несущей свои воды в Корус, к мрачным берегам которого в течение стольких веков тянулись вереницы несчастных обманутых паломников.

Растительные люди с их отвратительными руками, высасывающими кровь, и чудовищные белые обезьяны, делающие столь опасной днем долину Дор, ночью попрятались в свои логовища.

Сторожевой святых жрецов не стоял больше на выступе Золотой Скалы, чтобы зловещим криком созывать чудовищ к нападению на жертвы, приплывающие к ним по реке Исс.

Флоты Гелиума и перворожденные очистили от жрецов крепости и храмы после того, как те отказались сдаться и добровольно признать новый порядок, которым уничтожалась их религия, построенная на лжи и обмане.

Жрецы сохранили свое влияние только в некоторых дальних странах. Сам Матаи Шанг, отец святых жрецов, их хеккадор, был выгнан из своего храма, но все усилия захватить его оказались напрасными. Ему удалось бежать с несколькими приверженцами и где-то укрыться от нас.

Подойдя осторожно к краю низкой скалы, выступающей над мертвым озером Корус, я увидел Турида, плывущего на маленьком челноке по блестевшим водам озера. Это был один из тех челноков причудливой формы, которые с незапамятных времен изготовлялись жрецами. Они распределяли их вдоль всего течения Иссы, чтобы облегчить последнее путешествие своих несчастных жертв.

На берегу лежало еще с дюжину таких лодочек; в каждой из них имелся длинный шест, один конец которого заканчивался веслом, а другой – острием. Турид держался берега, и как только он скрылся за ближним мысом, я спустил один из челноков на воду и, подозвав Вулу, оттолкнулся от берега.

Мы шли вдоль берега к устью Иссы. Дальняя луна светила у самого горизонта, и скалы, окаймляющие озеро, бросали на воду широкую полосу тени. Ближняя луна, Турия, только что закатилась и должна была взойти снова не раньше, чем часа через четыре; я вполне мог рассчитывать скрыться в темноте.

Черный воин продолжал плыть вперед. Он находился теперь против устья Иссы. Не останавливаясь, он повернул вверх по мрачной реке, усиленно гребя против течения и все время стараясь держаться берега, где течение было не так сильно.

За ним следовал я с Вулой. Черный был так занят борьбой с течением, что я смог подвинуться ближе, не боясь быть замеченным.

Вскоре он подплыл к темному отверстию в Золотых скалах, откуда вытекала вода. Сюда-то он и направил свою лодку.

Казалось безнадежным делом следовать за ним в эту беспросветную тьму, где я не мог увидеть даже собственной руки. Я уже собрался отказаться от преследования и повернуть обратно, как вдруг при неожиданном повороте увидел впереди слабое сияние.

В сводчатый потолок пещеры были вделаны большие куски фосфорической каменной массы, из которой лился тусклый, но ровный свет. Было достаточно светло, чтобы я без затруднения мог следовать за преследуемым мною челном.

Это было мое первое путешествие по реке Исс, и то, что я увидел, навеки запечатлелось в моей памяти.

Но, как ни страшны были проходившие передо мною картины, они являлись, вероятно, только слабым отражением тех трагедий, которые разыгрались здесь до того, как Тарс Таркас, Ксодар и я разоблачили «прелести» долины «мира, счастья и любви» и спасли от добровольного паломничества миллионы людей внешнего мира.

Даже теперь низкие острова, усеивавшие широкую реку, были завалены скелетами и изглоданными трупами тех, которые из страха или предчувствия истины останавливались здесь, почти у конца своего путешествия. Бродили какие-то жалкие тени, которых ждала голодная смерть.

Почти на всех этих зловонных островах визжали, бормотали и дрались одичалые безумцы и яростно боролись за жалкие остатки страшного угощения. Там, где оставались только обглоданные кости, люди бились друг с другом, и более слабый служил пищей более сильному.

Турид, видимо, привык к этим сценам. Он не обращал ни малейшего внимания на жалкие воющие существа, которые обращались к нему то с угрозами, то с мольбой, и продолжал спокойно подниматься по реке. Проехав с милю, он переплыл к левому берегу и втащил свой челн на нижний выступ, лежащий почти на одном уровне с водой.

Я остановился у противоположной стены под свисающей скалой, бросающей густую тень на воду. Отсюда я мог следить за Туридом, не боясь быть замеченным.

Чернокожий стоял на выступе у лодки недалеко от меня и смотрел вверх по реке, как бы ожидая кого-то.

Сильное течение все время относило мой челн к середине реки, так что я с трудом удерживался в тени скал. Я отплыл немного дальше, думая найти удобное место, где мог бы причалить. Но места такого не было, и, боясь потерять из вида Турида, я принужден был остаться там, стараясь веслом удержать лодку, которую сильно сносило.

Я раздумывал о причине этого странного явления, когда мое внимание внезапно было привлечено Туридом. Он приподнял обе руки над головой – это был жест обычного марсианского приветствия – и тихо, но внятно проговорил: «Каор».

Я обернулся в сторону, куда он смотрел, и увидел длинную ладью, в которой сидело шесть человек. Пятеро из них гребли, а шестой – очевидно, главный – восседал на корме, богато украшенной дорогими шелками.

Белая кожа, развевающиеся желтые парики, прикрывающие голые черепа, роскошные диадемы в виде золотых обручей – все это указывало на то, что это были святые жрецы.

Когда они подъехали к выступу, где их ожидал Турид, тот, который сидел на корме, встал, чтобы выйти на берег, и я увидел, что это был никто иной, как Матаи Шанг, отец жрецов.

Сердечность, с которой он обменялся приветствиями с датором перворожденных, вызвала во мне изумление.

Черные и белые люди Барсума – извечные враги, и никогда не видел я до этой минуты, чтобы двое из них встречались иначе, как в бою.

Очевидно, результатом превратностей судьбы, испытанных обоими народами, был тайный союз между этими двумя людьми, – союз против ненавистного общего врага. Теперь я понял, почему Турид так часто отправлялся по ночам в долину Дор, понял, что дело его очень близко касается меня и моих друзей.

Как мне хотелось быть поближе к заговорщикам, чтобы услышать их разговор! Но о переправе через реку нечего было и думать, и потому я продолжал спокойно оставаться на своем месте, лишь издали следя за ними. Они и не предполагали, как близко от них находится их враг и как легко они могли бы его убить!

Несколько раз Турид рукой указывал в мою сторону, но не думаю, что его жесты имели какое-то отношение ко мне. Вскоре он и Матаи Шанг вошли в большую лодку, которая, повернувшись кругом, поплыла в моем направлении.

По мере их приближения я двигал мой челн все дальше и дальше к крутому берегу, но вскоре стало очевидно, что их лодка держится того же курса. Она шла с такой быстротой, что мне пришлось налечь на весла.

Каждую минуту я ожидал, что нос моей лодки ударится о береговую скалу, но ее все еще не было видно. Вместо того чтобы вступить в полосу непроглядной тьмы, передо мною забрезжил свет.

Тогда я наконец понял, что плыву по подпочвенной реке, которая вливалась в реку Исс как раз в том месте, где я прятался.

Ладья была совсем близко от меня. Правда, шум их весел заглушал плеск моего весла, но каждую минуту меня могли заметить с лодки.

Я повернул свой челн направо и остановился у скалистого берега. Матаи Шанг и Турид приближались, держась середины реки.

Когда они подплыли ближе, до меня донеслись их голоса:

– Я уверяю тебя, жрец, – вкрадчиво проговорил черный датор, – что желаю только отомстить Джону Картеру, принцу Гелиума. Никакой ловушки для тебя тут нет. Что мне от того, что я выдам тебя тем, кто разорил мой народ и меня?

– Хорошо! Остановимся здесь! Говори мне свой план, – сказал хеккадор. – Мы вместе обсудим наши действия и взаимные обязательства.

Гребцам был отдан приказ причалить к берегу, и их лодка встала в десяти шагах от того места, где я находился.

Если бы они остановились ниже, они, конечно, увидели бы меня из-за света. Но теперь я был в такой же безопасности, как если бы нас отделяли несколько миль.

Те фразы, которые я услышал, разожгли мое любопытство. Я жаждал узнать, какую месть замышляет Турид против меня, и слушал с напряженным вниманием.

– Ни о каких обязательствах не может быть и речи, святой отец, – продолжал перворожденный. – Туриду, датору Иссы, не нужно награды. Когда дело будет сделано, я буду рад, если при твоем содействии буду принят, как подобает моему древнему роду и высокому положению, при дворе какого-нибудь народа, еще оставшегося верным твоей религии. Я не смогу вернуться в долину Дор или в другое место, которое находится под властью Гелиума. Впрочем, я не требую даже этого – все будет зависеть от твоего желания!

– То, что ты просишь, будет исполнено, датор, – ответил ему Матаи Шанг. – Но это еще не все. Я не пожалею для тебя никаких богатств, если ты вернешь мне мою дочь Файдору и передашь в мои руки Дею Торис, принцессу Гелиума.

– О! – продолжал он со злобной усмешкой, – пусть человек Земли искупит все оскорбления, которые навлек на святая святых! Самые гнусные пытки не будут достаточные для его жены. Если бы только я мог заставить его быть свидетелем унижения и позора его краснокожей!

– Скажи только слово, – и она будет в твоей власти, раньше, чем пройдет день, – промолвил Турид.

– Я слышал о храме Солнца, датор, – ответил Матаи Шанг, – но никогда не слышал, чтобы пленников освобождали бы раньше, чем пройдет назначенное для них время. Как же сможешь ты выполнить невозможное?

– В каждую комнату храма Солнца есть доступ в любое время, – ответил Турид. – Только Исса знала это, но не в ее интересах было раскрывать свои тайны. Случайно после ее смерти мне попался в руки старинный план храма, и на нем было подробно написано, как пройти в камеры. В прошлом многие люди проходили туда по поручению Иссы, чтобы принести пленникам смерть или мучения. Но те, которые узнавали секретные ходы, таинственно умирали, еле успев вернуться и доложить об исполнении ее приказа.

– В таком случае, будем действовать! – воскликнул после некоторого молчания Матаи Шанг. – Я доверяюсь тебе, но помни, что нас шестеро против тебя одного!

– Я не боюсь, – ответил Турид. – Наша ненависть к общему врагу – достаточная гарантия для честного отношения друг к другу, а после того, как мы расправимся с Деей Торис, станет еще более необходимым поддерживать наш союз, если только я не ошибаюсь в характере ее мужа!

После этого краткого разговора Матаи Шанг сделал знак гребцам, и лодка медленно двинулась вверх по притоку.

Я с трудом удержался, чтобы не наброситься на них и не убить гнусных заговорщиков. Но понял все безумие подобного поступка: я убил бы единственного человека, который мог указать путь к темнице Деи Торис раньше, чем длинный марсианский год завершит свой бесконечный круг.

Если Турид может провести Матаи Шанга в неприступные камеры храма Солнца, то он проведет туда и Джона Картера, джеда Гелиума!

Тихо, едва касаясь воды веслом, следовал я за большой лодкой.

2. Под горами

Река, по которой мы плыли, вытекала из глубин горы Оц, проходила под Золотыми Скалами и несла свои темные воды в мрачную Исс. Слабый свет, еле брезживший впереди нас, делался все сильнее и сильнее и, наконец, превратился в сияние.

Река расширилась и приняла вид озера, сводчатый потолок, которого, освещенный фосфорическими скалами, сверкал алмазами, сапфирами, рубинами и всеми бесчисленными безымянными камнями Барсума. За освещенным озером стоял густой мрак. Что скрывалось за ним, я не мог догадаться.

Непосредственно следовать за лодкой жрецов и пересечь освещенные воды – было бы страшной неосторожностью. Поэтому, как ни боялся я хотя бы на минуту выпустить Турида из вида, я вынужден был переждать в тени, пока большая лодка не достигнет противоположного берега. Только тогда я поплыл по блестящей поверхности озера в том же направлении.

Этот переезд казался мне вечностью. Наконец я достиг верхнего конца озера и увидел, что река протекает через круглое отверстие в основании скалы. Оно было так низко, что я должен был приказать Вуле улечься на дно челнока, а сам согнуться в три погибели, чтобы не удариться головой о скалу.

За входом потолок стал снова подниматься, но путь уже не был так ярко освещен, как на озере. Небольшие куски фосфорического камня, рассеянные кое-где, излучали слабое сияние. Я попал в небольшую пещеру, в которую река втекала через три сводчатых отверстия.

Турида и жрецов нигде не было видно. В каком из этих темных отверстий они исчезли? Я не мог этого установить никак, и потому наобум выбрал центральное отверстие.

Путь шел теперь в полнейшем мраке. Поток был извилистый и узкий, такой узкий, что я постоянно натыкался то на одну, то на другую скалистую стену.

Далеко впереди себя я услышал глухой рев, который усиливался по мере моего продвижения вперед и перешел в оглушительный грохот, когда я выплыл из-за крутого поворота.

Прямо передо мной, с высоты нескольких сот футов, река низвергалась могучим водопадом, заполняя собой все низкое ущелье. О! Этот оглушительный рев падающей воды, отдающий грохотом в скалистой подземной пещере! Даже если бы водопад не преграждал мне дороги и не указывал, что я на ложном пути, мне кажется, что я убежал бы от этого адского шума!

Турид и жрецы не могли проплыть этой дорогой. Я потерял их след, и они теперь настолько опередили меня, что я не смогу настигнуть их вовремя, если вообще буду в состоянии их разыскать!

Мое путешествие вверх по потоку заняло уже несколько часов; потребуется еще несколько часов для возвращения обратно, хотя по течению путь, конечно, будет намного быстрее.

Со вздохом повернул я челн вниз по потоку и помчался по узкому извилистому каналу, пока не достиг пещеры, в которую река вливалась тремя рукавами.

Оставалось еще два неисследованных пути. И снова я не знал, какой из них выбрать, какой приведет меня на след заговорщиков. Насколько я себя помню, никогда в своей жизни не страдал я так от нерешительности, как в эту минуту!

Часы, которые я потерял, могли решить судьбу моей Деи Торис, если вообще она еще жива. Потратить еще часы, а может быть, дни на бесполезные исследования другого неверного пути! Новая ошибка, без сомнения, будет иметь роковые последствия.

Я несколько раз проникал в правое отверстие и вновь возвращался обратно. Как будто какое-то чутье предостерегало меня на этом пути. Наконец я решил остановить свой выбор на левом канале. Однако перед тем как повернуть лодку, я бросил последний нерешительный взгляд на темные воды, вытекающие из-под правого свода.

И тут я увидел, как из темноты канала потоком вынесло скорлупу большого сочного плода сорапуса.

Я едва сдержал громкий крик радости при виде этого молчаливого и безразличного вестника, проплывавшего мимо меня. Теперь я знал, что впереди меня на том же потоке должны быть марсиане! Кто-то ел чудесный плод и выбросил скорлупу за борт. Это могла быть только та компания, которую я искал!

Отбросив всякую мысль о левом проходе, я уверенно повернул направо. Поток вскоре расширился. Попадались фосфорические скалы, которые освещали мне путь.

Я очень спешил, потому что почти на день отстал от тех, кого преследовал. Вула и я не ели с предыдущего дня. Что касается Вула, то это не имело особого значения: все животные Марса, родина которых – высохшее дно моря, могут невероятно долго обходиться без пищи.

Я тоже не особенно страдал. Вода реки была холодная, вкусная и не зараженная разлагающимися трупами, подобно водам реки Исс. А что касается пищи, то одна мысль о том, что я нахожусь вблизи моей любимой Деи Торис, не давала мне думать ни о чем другом.

Река становилась все уже, а течение – все быстрее и бурливее, так что я с трудом мог проталкивать лодку вперед. Думаю, что сделал не более двухсот футов в час, когда при повороте увидел перед собой пороги, через которые, бурлясь и пенясь, перекатывалась река!

Сердце мое похолодело. Ореховая скорлупа сорапуса обманула меня. Мое внутреннее чутье было правильнее. Мне следовало выбрать левый канал!

Будь я женщиной, я бы заплакал. По правую руку от меня медленно вращался большой водоворот. Я пустил в него свой челнок, чтобы дать хоть немного отдохнуть моим усталым мускулам. Я был совсем убит. Снова нужно было потерять полдня, чтобы вернуться назад и поплыть по единственному оставшемуся неисследованному каналу! Какая дьявольская судьба заставила меня выбрать из трех возможных путей два неправильных?!

В то время как медленное течение тихо несло меня по периферии водоворота, мой челн дважды ударился о скалистый берег. Когда он ударился опять, то звук от толчка получился другой – это был звук удара дерева о дерево.

Я встрепенулся… В этой подпочвенной реке не могло быть дерева, кроме того, которое было принесено сюда людьми. Я протянул руку за борт, и пальцы мои нащупали борт другого судна.

Я окаменел, напряженно всматриваясь в темноту, стараясь разглядеть, занята ли лодка.

Возможно, что в лодке находились люди, которые не догадывались о моем присутствии… Лодка ударялась одной стороной о береговые скалы, и мягкий удар моего челнока мог пройти незамеченным.

Было так темно, что, несмотря на все мои старания, я не мог ничего разглядеть. Мне почудился было звук дыхания; я начал прислушиваться, но нет, кроме шума воды и мягкого трения лодок, но не расслышал ни единого звука. По обыкновению, у меня очень быстро созрел план действий.

На дне моего челна лежала свернутая веревка. Я ее поднял, привязал одним концом к бронзовому кольцу на носу моего челнока и осторожно перелез в соседнюю лодку. В одной руке я держал веревку, в другой меч.

Лодка слегка качнулась под моей тяжестью, удар моего челна об ее борт мог вызвать тревогу пассажиров, если таковые были. Но все было тихо, и, минуту спустя, обыскав лодку от носа до кормы, я нашел, что она была пуста.

Я ощупал руками скалу, у которой она была привязана, и нашел узкий выступ. Это была дорога! По ней, вероятно, должны были пройти те, которые приезжали до меня. По размеру и строению лодки я был убежден, что это была лодка Турида и жрецов.

Позвав Вулу, я вступил на выступ. Большое дикое животное с ловкостью кошки прыгнуло за мной.

Проходя через лодку, принадлежащую Туриду и жрецам, Вула издал глухое рычание, а когда он подошел ко мне, и я положил на его шею руку, то почувствовал, как его короткая грива ощетинилась от злобы. Мне кажется, он телепатически почувствовал присутствие врага, потому что я до сих пор не делал никаких попыток объяснить ему цель наших поисков.

Это было упущение, которое следовало исправить. По способу зеленых марсиан я объяснил своему псу то внушением, то словами, что мы выслеживаем людей, занимавших недавно большую лодку.

Легкое мурлыканье указало мне, что Вула понял меня. Я повернул направо, но едва успел сделать это, как почувствовал, что он потянул меня в противоположном направлении, я последовал за ним.

Я знал, что Вула был прекрасной ищейкой и вряд ли ошибался.

Сквозь полный мрак вел он меня вдоль узкого уступа над бурным потоком.

Мы вышли из-под нависших скал, и при тусклом свете я увидел, что тропинка была выбита в массиве скалы, и, что она вела вдоль реки за пороги.

Более часа двигались мы по берегу темной речки. Судя по направлению, я догадался, что мы шли под долиной Дор, а может быть, под морем Омии. Теперь, вероятно, я был недалеко от храма Солнца.

Едва эта мысль пришла мне в голову, как Вула внезапно остановился у сводчатого прохода в скале, отполз от входа и притаился в расщелине.

Слова не смогли бы сказать мне яснее, что где-то поблизости нас подстерегает опасность. Я осторожно подполз к Вуле и поверх его головы заглянул в отверстие.

Передо мной оказалось просторное помещение, которое, судя по обстановке, служило сторожевой комнатой. В одном углу стояли ружейные козлы, а вдоль стен разместились нары для воинов. В помещении находились только два жреца из тех, которые были с Туридом и Матаи Шангом.

Жрецы были заняты серьезным разговором, и по тону его было видно, что они совершенно не подозревают, что их могут подслушать.

– Я тебе говорю, – проговорил один из них, – что не доверяю этому черномазому. Не было никакой необходимости оставлять нас здесь, якобы для того, чтобы охранять путь. Против кого, скажи на милость, охранять нам эту давно забытую подпочвенную тропинку? Поверь, это – просто хитрость с его стороны, чтобы разделить нас. Потом он уговорит Матаи Шанга оставить других где-нибудь, тоже под тем или иным предлогом, а потом нападет на нас со своими товарищами и перебьет всех нас.

– Я согласен с тобой, Лакор, – ответил другой. – Между жрецами и перворожденными не может быть ничего, кроме ненависти и измен. А что думаешь ты обо всей этой сказке со светом?

«Пусть, – говорит, – свет горит с силой трех радиоединиц в продолжение пятидесяти секунд, а затем в продолжение одной минуты с силой одной радиоединицы, и, наконец, в продолжение двадцати пяти секунд с силой девяти радиоединиц».

Вот в точности, что он сказал. И подумать только, что старый мудрый Матаи Шанг слушал такую чепуху!

– Действительно это глупо, – ответил Лакор. – Разве таким способом что-нибудь откроешь? Должен же был он что-нибудь ответить, когда Матаи Шанг напрямик спросил его, что он сделает, когда дойдет до храма Солнца. Вот он и выдумал наскоро какой-нибудь ответ. Бьюсь об заклад диадемой хеккадора, что сам он не в состоянии, был бы повторить снова слова.

– Чего нам здесь оставаться, Лакор? – проговорил другой жрец. – Может быть, если бы мы поспешили за ними, то успели бы спасти Матаи Шанга и отомстить черному датору. Как ты думаешь?

– Никогда за всю свою долгую жизнь, – ответил Лакор, – я не ослушался ни одного приказа отца святых жрецов. Если он не вернется и не прикажет мне покинуть пост, я умру здесь на месте.

Товарищ его покачал головой.

– Я твой подчиненный, – промолвил он наконец, – и ничего не могу сделать без твоего согласия. Но все же я думаю, что мы совершаем большую глупость, оставаясь здесь.

Я тоже считал, что они делают глупость, потому, что мне нужно было пройти через комнату, в которой они находились. Я не имел причин питать особую нежность к этой расе самообожествляющих себя демонов. Однако охотно прошел бы мимо них, не причинив им вреда, будь это возможно.

Во всяком случае, следовало попробовать пройти мирным путем. Борьба могла задержать меня или даже положить конец моим поискам: лучшие люди, нежели я, бывали иногда побеждены бойцами меньшей боевой способности, чем жрецы.

Дав знак Вуле следовать за мной, я решительно шагнул в комнату и очутился пред обоими жрецами. При виде меня они обнажили мечи, но я знаком руки остановил их.

– Я ищу Турида, черного датора, – сказал я. – У меня с ним счеты, а не с вами. Дайте мне мирно пройти, потому что, если я не ошибаюсь, он такой же враг вам, как и мне, и у вас нет причин его защищать.

Они опустили мечи, и Лакор заговорил:

– Я не знаю, кто ты такой. У тебя белая кожа жреца и черные волосы перворожденных. Если бы дело шло только о безопасности Турида, ты мог бы пройти, и мы бы тебе не помешали. Скажи нам, кто ты и по чьему поручению ты здесь? Может быть, тогда мы пропустим тебя исполнить свой долг, который и сами хотели бы совершить.

Я был поражен, что никто из них не узнал меня. Я думал, что был известен каждому жрецу на Барсуме лично или понаслышке и что я буду немедленно опознан в любой части планеты. Действительно, я был единственным белым человеком на Марсе с черными волосами и с серыми глазами – за исключением моего сына Карториса.

Объявить свое имя означало бы вызвать немедленное нападение: каждый жрец на Барсуме был моим тайным врагом, потому что каждый из них знал, что именно мне обязаны они падением своей вековой власти над душами. С другой стороны, моя репутация исключительного бойца могла заставить их пропустить меня.

По правде сказать, я не обманывал себя этой последней возможностью. На воинственном Марсе нет трусов: всякий – будь он джеддак, жрец или простой смертный – гордится каждым поединком, каждым сражением. А потому я крепче обхватил рукоятку меча, когда обратился к Лакору.

– Я думаю, вы сами поймете, что разумнее пропустить меня с миром, – сказал я. – Если вы вступите со мной в борьбу, это ничего не принесет вам. Вы умрете бесславной смертью в глубине Барсума, а для чего спрашивается? Чтобы защитить наследственного врага вашей нации Турида, датора перворожденных! А то, что вы умрете, если вздумаете противиться мне, этому порукой бесчисленные трупы великих барсумских воинов, павших от этого меча. Я – Джон Картер, принц Гелиума!

В первую минуту это имя, казалось, парализовало жрецов, а затем младший с громкими проклятиями кинулся на меня с обнаженным мечом.

Во время наших переговоров он стоял немного впереди своего товарища, и теперь Лакор схватил его за пояс и оттащил назад.

– Стой! – прогремел Лакор. – У нас будет достаточно времени для боя, если мы вообще найдем нужным сражаться. Конечно, достаточно причин, чтобы каждый жрец на Барсуме жаждал пролить кровь богохульника и святотатца, но не дадим омрачить наш рассудок ненавистью. Джон Картер хочет сейчас исполнить то, что мы сами за минуту до этого желали сделать. Так пусть же он идет убить черного. Мы будем ждать его здесь, чтобы преградить ему путь обратно. Мы освободимся таким образом сразу от двух врагов и вместе с тем не нарушим приказа отца святых жрецов.

Пока как он говорил, я не мог не заметить коварного выражения его глаз и, несмотря на видимую логичность его рассуждении, бессознательно чувствовал, что его слова маскируют какие-то мрачные намерения. Второй жрец повернулся к нему, видимо, пораженный, но Лакор шепнул ему что-то на ухо, и он, кивнув, спокойно отошел в сторону.

– Иди, Джон Картер, – сказал Лакор. – Но знай, что если Турид тебя не уложит, то здесь тебя будут ждать двое, которые сделают все, чтобы ты никогда больше не увидел света солнца. Иди!

Во время нашего разговора Вула ощетинился, рычал и терся об меня. Иногда он заглядывал мне в глаза и умоляюще выл, как бы прося позволения броситься на врагов. Он тоже чувствовал коварство за гладкой речью жреца.

В задней части комнаты было несколько дверей, и на одну из них, крайнюю справа, указал Лакор.

– Эта дорога ведет к Туриду, – сказал он.

Но, когда я подозвал Вулу, чтобы отправиться указанным путем, умное животное принялось выть и не двигалось с места. Затем оно быстро перебежало к первой двери налево, остановилось и начало лаять, как бы приглашая меня за ним последовать.

Я пытливо посмотрел на Лакора и сказал ему:

– Мой пес редко ошибается. Я, конечно, не сомневаюсь в твоей осведомленности, но все же думаю, что будет лучше, если я послушаюсь не тебя, а инстинкта моего пса, которым руководит преданность. – При этих словах я усмехнулся, чтобы он знал, что я не доверяю ему.

– Как хочешь, – ответил он, пожав плечами. – В конце концов это то же самое!

Я повернулся и последовал за Вулой в левый проход, чутко прислушиваясь, не преследуют ли меня жрецы, но все было тихо.

Коридор тускло освещался редкими радиолампами – самыми обычными осветительными приборами на всем Барсуме.

Лампочки, которые я видел, горели, быть может, в этих подпочвенных проходах уже в продолжение многих веков; они не требовали никакого ухода и устроены были так, что расходуется минимальное количество энергии.

Скоро нам стали попадаться поперечные коридоры, но Вула ни разу не колебался в выборе пути. Из одного из этих боковых проходов до меня вскоре донесся звук, значение которого мне сразу стало ясно. Это был металлический звон – лязганье боевых доспехов. Звук раздавался где-то недалеко от меня справа.

Вула тоже услышал его. Он остановился, ощетинился и обнажил все ряды своих блестящих клыков. Я жестом приказал ему молчать, и мы тихо отступили в другой боковой коридор.

Здесь мы остановились в ожидании. Вскоре мы увидели на полу главного коридора тени двух мужчин. Они двигались, по-видимому, очень осторожно: случайный звон, вызвавший мое внимание, больше не повторялся.

Они подошли, тихо ступая, к месту против нашей стоянки. Я ничуть не удивился, признав в них Лакора и его товарища. В правой руке каждого из них блестел хорошо отточенный меч.

– Неужели они уже опередили нас? – сказал Лакор.

– Может быть, животное повело его по неверному следу? – ответил другой. – Тот путь, по которому мы шли, гораздо короче – конечно, для того, кто его знает. Но для Джона Картера он был бы только короткой дорогой к смерти. Жалко, что он не пошел по нему, как ты ему советовал!

– Да, – сказал Лакор, – никакое умение драться не спасло бы его от вращающейся плиты! Он наверняка лежал бы теперь на дне колодца! Проклятый калот предостерег его от той дороги.

– Ничего! Он свое еще получит, – сказал товарищ Лакора. – Ему не так-то легко будет избежать остальных ловушек, даже если удастся спастись от наших мечей.

– Много бы я дал, чтобы увидеть, например, каким образом он выкрутится, если неожиданно залезет в комнату…

Я тоже много бы дал, чтобы услышать конец разговора и чтобы знать подробнее об опасностях, ожидающих меня впереди. Но тут вмешалась судьба: в эту минуту, в самую неподходящую из всех минут, я чихнул.

3. Храм солнца

Теперь оставался только один выход – бой! На моей стороне не было никаких преимуществ. Надо же было так по-идиотски чихнуть! Когда я выскочил в коридор с мечом в руке, жрецы уже приготовились встречать меня.

Никто из нас не произнес ни слова. Да и к чему были слова?

Одно их присутствие уже ясно говорило о предательстве. Было очевидно, что они последовали за мной, чтобы тайно напасть на меня, и, конечно, увидели, что я понял их тактику.

В ту же минуту закипел бой, и хотя я ненавижу само имя жреца, я должен признать, что они отважные и сильные противники. Эти двое не оказались исключением.

Мною овладело, как всегда, радостное опьянение боя. Дважды спасся я от смертельного удара только благодаря особому проворству и ловкости моих земных мускулов. Но все же в тот день, несмотря на всю мою ловкость, я был на волосок от смерти в этом мрачном коридоре, глубоко под поверхностью Барсума.

Лакор сыграл со мной такую шутку, которой мне ни разу не приходилось видеть за всю свою боевую жизнь на обеих планетах.

Я бился в это время с другим жрецом и теснил его назад, нанося ему легкие раны, так что кровь сочилась у него из десятка мест. Но он защищался прекрасно, я никак не мог нанести ему решающий удар.

Вот тогда-то Лакор отстегнул свой пояс и, пользуясь моментом, когда я был полностью поглощен борьбой с его товарищем, закинул один конец ремня вокруг моей левой лодыжки так, что она оказалась крепко обвитой, затем быстро дернул за другой конец ремня и повалил меня на спину.

Как пантеры ринулись они тогда на мое распростертое тело. Но они рассчитали мой маневр, не учитывая Вулы. Верный пес, рыча, как тысяча дьяволов, бросился им наперерез. Представьте себе, если можете, чудовищного десятинога, вооруженного могучими когтями, с огромной пастью, в которой блестели три ряда длинных белых клыков. Потом снабдите это чудовище легкостью и свирепостью голодного бенгальского тигра, силой двух быков – и вы будете иметь слабое представление о том, что представлял собой Вула.

Раньше, чем я успел его отозвать, он раздавил Лакора в лепешку одним ударом своей могучей лапы и буквально разорвал на куски другого жреца. Однако когда я приказал ему отойти, он боязливо съежился, как провинившийся пес.

Я никогда не наказывал Вулу за все долгие годы, которые прошли с того первого дня на Марсе, когда зеленый джед тарков приставил его ко мне в качестве сторожа, но я думаю, что он безропотно снес бы всякую жестокость с моей стороны – так велика была его привязанность.

Золотой обруч с драгоценным камнем на лбу Лакора доказывал, что он был святым жрецом. По украшениям его товарища я видел, что и он достиг уже девятого цикла, непосредственно предшествующего циклу святых. Стоя над растерзанными телами жрецов, я вспомнил один случай, когда нарядился в парик, диадему и доспехи святого жреца Сатор Трога, убитого Тувией.

Мне пришло в голову, что не мешало бы и теперь воспользоваться украшениями Лакора для той же цели.

Не долго думая, я сорвал желтый парик с его лысой головы и возложил его на свою собственную. Вула не одобрил метаморфозы. Он долго обнюхивал меня и зловеще рычал.

Только когда я погладил его огромную голову и ласково поговорил с ним, он успокоился и покорно отправился со мной в путь.

Я продвигался теперь еще осторожнее; я шел все время рядом с Вулой, рассчитывая на то, что зоркость наших четырех глаз скорее усмотрит опасность. И какое счастье, что я был предупрежден!

Мы дошли до нескольких узких ступеней. Тут коридор внезапно круто заворачивал назад, а потом снова делал крутой поворот в прежнем направлении и выходил в большую, плохо освещенную пещеру. Весь пол ее оказался сплошь покрытым ядовитыми змеями и отвратительными пресмыкающимися!

Попытка пересечь пещеру повела бы к немедленной смерти. Я упал было духом, но вовремя вспомнил, что Турид и Матаи Шанг должны же были пройти через эту пещеру, и сообразил, что существует какой-то обход.

Если бы мне не повезло подслушать часть разговора жрецов, мы бы, наверное, спокойно вошли в грот и ступили в эту кишащую массу. Было бы достаточно одного шага, чтобы погибнуть.

Это были первые пресмыкающиеся, которых я встретил на Барсуме. Только в музеях Гелиума я видел окаменелые остатки вымерших, как предполагали, пород, живые экземпляры которых были у меня перед глазами.

Более отвратительного сборища чудовищ мне не приходилось видеть. Было бы бесполезно описывать их земным людям, потому что ничего общего не было у них ни с каким земным существом прошлого и настоящего времени.

Яд у них – неслыханной силы, так что, по сравнению с ними, наша кобра казалась бы безвредной, как дождевой червь.

Увидев меня, они бросились ко входу, где мы стояли, но ряд радиоламп, помещенных вдоль пещеры, заставил их остановиться. Они, очевидно, не смели перейти через эту световую линию.

То обстоятельство, что я не встретил ни одного пресмыкающегося в коридорах, давало мне уверенность, что их удерживало.

Я оттащил Вулу немного назад и начал тщательно осматривать пещеру. Когда мои глаза освоились с тусклым светом, я различил в дальнем конце помещения низкую галерею, от которой шло несколько проходов.

Подойдя поближе к порогу, я увидел продолжение галереи и понял, что она огибает весь грот. Взглянув наверх, я, к своей радости, заметил, что над тем местом, где мы стояли, не больше фута над головой открывается вход в галерею. Я немедленно вскочил туда и позвал за собою Вулу.

В галерее пресмыкающихся не было, путь был свободен до противоположного края ужасной пещеры. Мы быстро прошли ее и благополучно спрыгнули в нижний коридор.

Минут через десять мы вошли в огромное круглое помещение, выложенное белым мрамором, стены которого были сплошь покрыты странными золотыми иероглифами перворожденных.

В середине возвышалась огромная круглая колонна, упиравшаяся в высокий купол. Посмотрев на нее, я заметил, что колонна медленно вращается. Я достиг оси храма Солнца!

Где-то надо мной находилась Дея Торис, Файдора, дочь Матаи Шанга, и Тувия, красная девушка из Птарса. Но как дойти до них – оставалось все еще неразрешимой загадкой.

Я начал медленно обходить огромную колонну, выискивая какой-нибудь вход в нее. Обойдя половину колонны, я наткнулся на небольшую радиозажигалку, лежавшую на полу. Присутствие ее в этом скрытом, почти недоступном месте, меня страшно удивило. Я поднял ее. На ней был вырезан герб дома Турида.

– «Значит, я на верном пути!» – подумал я радостно и сунул безделушку в небольшую сумку, висевшую у меня на поясе. С новым рвением принялся я искать вход, который должен был быть где-то в колонне. Вскоре я действительно наткнулся на небольшую дверцу, так искусно вделанную в колонну, что менее внимательный наблюдатель прошел бы мимо нее.

Передо мной была дверь, которая вела внутрь темницы, но как ее открыть? Не видно было ни замка, ни кнопки. Я много раз тщательно исследовал каждый дюйм ее поверхности, но не нашел ничего, кроме крошечного отверстия почти в середине дверцы. Оно было немногим больше булавочной головки и казалось случайным повреждением мрамора.

Я старался заглянуть в эту дырочку, но никак не мог понять, проходила ли она насквозь (по крайней мере, никакого света за ней не было видно). Затем я приложил к ней ухо и прислушался: стояла полная тишина. Вула не спускал глаз с двери. Его чутью можно было довериться. Я решил окончательно удостовериться, что на нужном пути и, притворяясь, что отхожу от двери, позвал Вулу, приказав ему следовать за мной. Минуту он колебался, а затем прыгнул, визжа и дергая меня за пояс. Я отошел еще на некоторое расстояние, чтобы посмотреть, что он сделает.

Он потащил меня обратно прямо к загадочной двери и снова занял свою позицию перед гладким камнем, не отводя глаз от его блестящей поверхности. Я промучился целый час над разгадкой тайны, которая открыла бы дверь.

Я стал тщательно припоминать все обстоятельства преследования Турида. Турид пришел этой дорогой и прошел в эту дверь, которая преграждала мне путь. Но как он сделал это?

Я вспомнил о приключениях в таинственной пещере в Золотых Скалах в тот день, когда освободил Тувию. Я припомнил, как она взяла тонкий ключ, наподобие иглы и вставила его в замочную скважину, очень похожую на ту, которая была передо мной. Она открыла этой иглой дверь в таинственную комнату, где Тарс Таркас бился насмерть с дикими бенсами.

Не попробовать ли мне ввести какое-нибудь острие в маленькую дырочку в мраморной двери? Я поспешно высыпал на пол все содержимое своей сумки. Если бы только мне найти тонкую стальную проволоку!

В то время как я рассматривал разнородную коллекцию всевозможных предметов, которые всегда можно найти в сумке марсианского воина, мне попала под руку радиозажигалка черного датора. Я хотел отложить ее в сторону, как не имеющую никакого значения в данную минуту, как вдруг случайно заметил странные знаки, выцарапанные на золотом футляре.

Простое любопытство заставило меня рассмотреть поближе эти свеженацарапанные знаки, но то, что я прочел, в первую минуту ничего мне не сказало. Это были три ряда цифр, один под другим:

3 – 50 с.

1 – 1 м.

9 – 25 с.

Смысла в этих цифрах я не усмотрел и намеревался уже сунуть зажигалку обратно в сумку, когда в моей памяти отчетливо встал разговор между Лакором и его товарищем. Я вспомнил, как младший жрец, издеваясь, приводил слова Турида: «А что ты думаешь об этой странной истории со светом? Пусть свет горит с силой трех радиоединиц в продолжение пятидесяти секунд…» – ведь это первый ряд знаков на футляре!

Вся формула подходила как нельзя лучше, но что это могло означать?

Вдруг мне показалось, что я понял, и, схватив из сумки сильное увеличительное стекло, принялся тщательно исследовать мрамор вокруг отверстия. Я едва удержался от торжествующего восклицания! Мрамор вокруг отверстия был испещрен едва заметными частицами обуглившихся электродов, которые осыпаются с зажигалок!

Очевидно, в продолжение бесчисленных веков радиозажигалка прикладывалась к этому отверстию.

Для чего? Ответ был для меня ясен: механизм замка приводился в действие световыми лучами, и я, Джон Картер, держал в руках нужную комбинацию лучей, нацарапанную рукою моего врага на его собственной вещи!

В золотом браслете на моей руке был заключен мой барсумский хронометр, отмечавший секунды, минуты и часы марсианского времени. С необычайной тщательностью приступил я к операции: приложил зажигалку к отверстию и регулировал силу света посредством небольшой пружины, находящейся сбоку футляра.

Сперва в продолжение пятидесяти секунд я осветил отверстие тремя радиоединицами, затем в течение одной минуты дал ток в одну радиоединицу, наконец, в продолжение двадцати пяти секунд переменил его на девять радиоединиц. Эти последние двадцать пять секунд были самыми долгими секундами в моей жизни… Откроется ли замок по истечении этого бесконечного времени?

Двадцать три! Двадцать четыре! Двадцать пять!

Я потушил свет. Семь секунд я ждал. В механизме замка не было заметно никакого действия. Неужели вся моя теория оказалась неправильной?

Но что это? Вызвало ли нервное напряжение галлюцинацию, или дверь действительно шевельнулась? Медленно и беззвучно отодвигался в сторону массивный камень: нет, это не галлюцинация!

Дальше и дальше отодвигалась дверь, пока не открылся узкий коридор, который шел параллельно наружной стене. Едва проход раскрылся, как я и Вула проскочили внутрь, а затем дверь бесшумно закрылась за нами.

За поворотом я увидел слабое отражение света. Мы кинулись туда и очутились в небольшой круглой ярко освещенной зале. Из нее поднималась витая лестница, которая вела кверху.

Мы находились в самом центре храма Солнца. Спиральная лестница вела вверх мимо внутренних стен камер. Где-то надо мной была Дея Торис, если только Турид и Матаи Шанг не успели ее похитить.

Я двинулся вверх по лестнице, но Вула начал внезапно проявлять признаки самого дикого возбуждения. Он прыгал взад и вперед, хватая меня за руки и за пояс, и вел себя так, что я подумал, что он взбесился. Я оттолкнул его и снова ступил на лестницу, но он ухватился челюстями за мою руку и потащил обратно.

Ни крики, ни удары не помогали, он не выпускал меня, и я был во власти взбесившегося животного. Конечно, я мог бы левой рукой нанести ему удар кинжалом, но рука не поднималась убить верного друга.

Он потащил меня обратно в зал, к стороне, противоположной той, откуда мы вошли. Оказывается, там была другая дверь, которая вела в коридор, круто спускавшийся вниз. Без колебания Вула увлек меня и остановился. Встав между мной и дверью, он глянул мне в лицо, как бы спрашивая, хочу ли я добровольно следовать за ним, или он должен будет снова прибегнуть к силе.

Взглянув на правую руку, на которой четко выступали следы его страшных клыков, я решил идти за ним. В конце концов его необыкновенное чутье могло быть правильнее, чем мой человеческий разум.

Какое счастье, что я за ним последовал! Пройдя небольшое расстояние от круглого зала, мы внезапно попали в освещенный лабиринт проходов, отделенных друг от друга хрустальными перегородками. Сперва мне показалось, что это одно обширное помещение, так прозрачны были стены коридоров. Но после того как я несколько раз ударился о прочные стеклянные стены, я сделался осторожнее.

Мы прошли несколько футов, как Вула вдруг издал страшное рычание и кинулся на перегородку, находящуюся налево от нас.

Отзвуки этого ужасного воя еще отдавались в подпочвенных коридорах, когда я увидел то, что вызвало возбуждение верного пса. Далеко налево, как бы в тумане, сквозь многие толстые стены смутно виднелись фигуры восьми людей – трех женщин и пяти мужчин.

В ту же минуту, очевидно, испуганные воем Вулы, они остановились и оглянулись. Внезапно одна из женщин протянула ко мне руки, и даже на таком большом расстоянии я увидел, что губы ее зашевелились – это была Дея Торис, моя вечно прекрасная, вечно юная Дея Торис!

С ней были Тувия, Файдора, ее отец, Турид и трое жрецов. Турид издали погрозил мне кулаком, а двое жрецов грубо схватили за руки Дею Торис и Тувию и повлекли их за собой. Минуту спустя они скрылись в каменном коридоре позади стеклянного лабиринта.

Говорят, что любовь слепа. Но такая великая любовь, как любовь Деи Торис, узнала меня даже под личиной жреца, которую я на себя надел, и сквозь туманную даль хрустального лабиринта!

4. Потайная башня

У меня нет желания рассказывать вам монотонные приключения тех утомительных дней, в течение которых Вула и я совершали свой путь сквозь стеклянный лабиринт, сквозь темные, извилистые подпочвенные ходы под долиной Дор и Золотых Скал, пока, наконец, не вышли на склоны горы Оц, как раз над долиной потерянных душ. Это жалкое чистилище Барсума населено несчастными, которые не решились продолжать паломничество в долину Дор и не могли вернуться в страну внешнего мира, откуда они пришли.

Здесь след похитителей Деи Торис вел вдоль подножия гор, через крутые обрывы, по краю страшных пропастей, иногда заводил меня опять в долину, где мне не раз приходилось сражаться.

Наконец мы подошли к узкому ущелью, которое с каждым шагом делалось все круче и непроходимее, пока не очутились перед могучей крепостью, смыкавшейся с высокими скалами.

Это было тайное убежище Матаи Шанга, отца жрецов. Здесь, окруженный горсткой правоверных, жил хеккадор древней веры, некогда властвовавшей над всем Барсумом. Отсюда посылал он свои духовные наставления тем немногим народам, которые упорно продолжали держаться старой религии.

Солнце заходило, когда мы подошли к неприступным стенам старой крепости. Опасаясь быть замеченным, я спрятался с Вулой за гранитную глыбу в зарослях колючего красного кустарника, который покрывает бесплодные склоны Оца.

Мы лежали в кустах, пока не наступила полная темнота. Тогда я выполз и приблизился к крепостным стенам.

По небрежности ли, или из сознания полной неприступности убежища, массивные ворота оказались приоткрытыми. За ними виднелась группа стражников, весело смеющихся и занятых одной из непонятных мне барсумских игр. Ни один из них не принадлежал к партии, сопровождавшей Матаи Шанга и Турида. Поэтому, вполне полагаясь на свой маскарад, я смело прошел через ворота и подошел к ним.

Люди прекратили игру и взглянули на меня без признаков подозрения. Точно так же взглянули они на Вулу, недовольно ворчавшего.

– Каор! – произнес я марсианское приветствие.

Воины встали и поздоровались со мной.

– Я только что прибыл с Золотых Скал, – продолжал я, – и мне нужна аудиенция у хеккадора Матаи Шанга.

Где я могу найти его?

– Следуй за мной, – сказал один из стражников и повел меня через внешний двор ко второй крепостной стене.

Не знаю почему, удивительная легкость, с которой мне удалось обмануть их, не возбудила во мне никаких подозрений. Вероятно, мои мысли еще были полны мимолетным видением моей возлюбленной, и ни для чего иного не было места в моей голове. Как бы то ни было, но факт то, что я беспечно и добровольно последовал за своим провожатым прямо в объятия смерти.

Позже я узнал, что шпионы предупредили жрецов о моем приходе за несколько часов до того, как я достиг крепости. Ворота были оставлены открытыми нарочно, чтобы заманить меня. Стражники великолепно сыграли свою роль. И я, опытный воин, прошедший через столько опасностей, попал, как мальчишка, в расставленную мне ловушку!

В дальнем углу двора виднелась узкая дверь; сторож вынул ключ и отворил ее, затем, отступив назад, он жестом пригласил меня и сказал:

– Матаи Шанг во внутреннем дворе.

Я спокойно вошел с Вулой в открытую дверь, и она быстро захлопнулась за нами. Насмешливый хохот, донесшийся из-за толстой стены после того, как щелкнул замок, был первым предупреждением, что все не так гладко, как мне представлялось.

Я очутился в маленькой круглой комнате внутри стены. Передо мной была дверь, которая, по всей вероятности, вела во внутренний двор. Минуту я колебался. Во мне возникли подозрения. Однако, пожав плечами, я открыл дверь и шагнул во внутренний двор, освещенный факелами.

Прямо против меня возвышалась массивная башня высотой в триста футов. Она была красивой архитектуры в новом барсумском стиле; вся поверхность ее была покрыта орнаментом сложного, вычурного рисунка. На высоте тридцати футов находился широкий балкон, на котором действительно стоял Матаи Шанг. С ним вместе стояли Турид, Файдора, Тувия и Дея Торис – обе последние были закованы. Несколько воинов-жрецов охраняли их.

Когда я вышел во двор, все глаза стоящих на балконе устремились на меня. Злая усмешка искривила тонкие губы Матаи Шанга. Турид бросил мне какое-то оскорбление и с фамильярным видом, положил руку на плечо моей возлюбленной. Я увидел, как с яростью тигрицы обернулась она к нему и нанесла сильный удар своими цепями.

Он, наверное, убил бы ее, если бы не вмешался Матаи Шанг. Я сразу же заметил, что оба союзника казались не слишком дружески расположенными друг к другу. Матаи Шанг надменно и властно обратился к перворожденному, объяснив ему, что принцесса Гелиума является его личной собственностью и никто другой трогать ее не смеет. В обращении Турида с бывшим хеккадором тоже не было заметно особого почтения.

После того как недоразумение на балконе было ликвидировано, Матаи Шанг обратился ко мне:

– Человек Земли, – сказал он, – ты заслужил более страшную казнь, чем та, к которой наша слабая власть может приговорить тебя. Но чтобы смерть твоя сегодня была вдвое горше, знай, что как только ты умрешь, твоя вдова сделается на целый марсианский год женой Матаи Шанга, хеккадора жрецов. К концу же этого срока, как полагается по нашему обычаю, она будет смещена. Но она не будет вести спокойной и почетной жизни высшей жрицы в какой-нибудь святой обители, как это обычно делается. Она сделается предметом забавы моих помощников и, может быть, твоего врага датора Турида.

Он остановился и ожидал, очевидно, взрыва ярости с моей стороны, что еще больше увеличило бы сладость его мести. Но я не доставил ему такого удовольствия. И поэтому вызвал его ярость и увеличил его ненависть. Я был уверен, что в случае моей смерти Дея Торис найдет способ умереть раньше, чем им удастся опозорить ее.

Из всех святынь, которые жрецы почитают, самым святым является для них желтый парик, прикрывающий их лысую голову, и золотой обруч с драгоценным камнем, обозначающим принадлежность к десятому циклу. Зная это, я снял парик и обруч с головы и с пренебрежением бросил их на плиты двора. Затем я спокойно вытер ноги о желтые кудри, а когда с балкона раздались крики бешенства, плюнул прямо на священную диадему.

Матаи Шанг затрясся от гнева, но на губах Турида промелькнула довольная улыбка. Для него эти предметы не были священными. Боясь, что мой поступок доставил ему слишком много удовольствия, я воскликнул:

– Я поступил так же со святынями Иссы, вашей шарлатанской богини вечной жизни, перед тем, как бросил ее саму на растерзание толпы.

Эти слова прекратили веселье Турида. Он был одним из любимцев Иссы.

– Покончим с этим богохульником! – вскричал он, обернувшись к отцу жрецов.

Матаи Шанг встал и, перегнувшись через перила балкона, издал зловещий клич. Подобный клич раздавался в былые времена на маленьком выступе Золотых Скал, выходящем на долину Дор: жрецы созывали им полчища белых обезьян и растительных людей к нападению на несчастные жертвы, приплывающие по таинственной реке Исс к мертвому озеру Корус.

– Выпустите смерть! – закричал отец жрецов.

Немедленно внизу башни открылись двенадцать дверей и двенадцать злобных бенсов выскочили во двор.

Не в первый раз встречался я лицом к лицу со свирепым марсианским львом, но мне никогда не приходилось видеть перед собой целую дюжину их… Несмотря на помощь Вулы, в такой неравной борьбе мог быть только один исход.

Ослепленные светом факелов, звери на минуту остановились. Но вскоре глаза их привыкли к свету, они увидели меня и Вулу и, ощетинив гривы, с глухим ревом приблизились к нам, размахивая своими сильными хвостами.

В последнюю минуту своей жизни я бросил прощальный взгляд на Дею Торис. Ее прекрасное лицо выражало ужас. Глаза наши встретились, она протянула ко мне руки и бросилась бы вниз, если бы стражники силой не удержали ее. Когда бенсы были уже близко от меня, она отвернулась и закрыла лицо руками.

Внезапно мое внимание было привлечено Тувией из Птарса. Прекрасная девушка перегнулась через перила балкона, глаза ее возбужденно сверкали. Через минуту бенсы набросятся на меня, а лицо Тувии совсем не выражало печали. Я не мог понять загадочного взгляда красной девушки. Я знал, что выражение ее лица не могло означать радости при виде страшной трагедии, которая должна была вскоре разыграться. Оно имело какое-то скрытое значение.

На мгновение у меня мелькнула мысль положиться на свои земные мускулы и спастись от бенсов, прыгнув на балкон. Но как решиться оставить на съедение страшным зверям своего верного Вулу? Оставлять в беде товарища на Барсуме не принято, да это и не в характере Джона Картера.

Я только тогда понял причину возбуждения Тувии, когда с ее губ сорвался тихий мурлыкающий напев. Однажды я уже слышал его, когда Тувия созвала им свирепых бенсов и повлекла их за собой, как пастушка ведет стадо послушных ягнят.

При первых звуках странной мелодии бенсы остановились и повернули головы, желая найти источник знакомого зова. Вскоре они увидели красную девушку на балконе и, повернувшись к ней, радостно зарычали.

Стражники подскочили к Тувии, чтобы оттащить ее, но прежде, чем им удалось сделать это, она успела что-то крикнуть зверям. Все как один, они повернули и спокойно направились в свои помещения.

– Тебе нечего их больше бояться, Джон Картер, – воскликнула она. – Они не причинят никакого вреда ни тебе, ни Вуле.

Это все, что мне нужно было знать! Теперь ничто не мешало мне прыгнуть на балкон. Я взял разбег, высоко подскочил и ухватился за нижний выступ балкона. На балконе поднялось дикое смятение. Матаи Шанг отшатнулся, а Турид подскочил с обнаженным мечом, чтобы столкнуть меня вниз.

Снова Дея Торис размахнулась своими тяжелыми оковами и отогнала его. Тогда Матаи Шанг грубо схватил ее за талию и потащил в башню.

Минуту Турид колебался, но затем, как бы боясь, что отец жрецов убежит от него с Деей Торис, тоже бросился за ними следом.

Одна Файдора сохранила присутствие духа. Она приказала двум стражникам скорее увести Тувию, остальным она велела остаться и помешать мне следовать за Деей Торис. Потом она обернулась ко мне и воскликнула:

– Джон Картер! В последний раз Файдора, дочь святого хеккадора, предлагает тебе свою любовь. Прими ее – и твоя принцесса будет возвращена ко двору ее деда, а тебя ожидает счастье. Ты не можешь спасти ее теперь. Откажись – и твою Дею Торис достигнет судьба, которой угрожал ей мой отец.

Они уже достигли места, куда даже ты не сможешь добраться. Если ты отвергнешь меня – тебя ничто не спасет! Дорогу в крепость святых жрецов тебе облегчили, но отсюда тебе выхода нет. Отвечай же!

– Ты уже знала мой ответ, Файдора, – ответил я, – еще раньше, чем произнесла свои слова. Дорогу! – закричал я стражнику. – Джон Картер, принц Гелиума, хочет пройти!

С этими словами я перепрыгнул через низкую балюстраду балкона и с обнаженным мечом встал, ожидая врагов.

Их было трое. Файдора, вероятно, догадалась, каков будет исход битвы. Она повернулась и убежала в ту минуту, когда я отказался от ее предложения.

Стражники не ожидали нападения. Они бросились на меня все трое одновременно, и в этом было мое спасение. Узкий балкон не позволял им развернуться, они толкались и мешали друг другу. А передний из них сам напоролся на мой меч.

Вид крови пробудил во мне старый боевой пыл. Мой меч летал по воздуху с быстротой и точностью, которая приводила в отчаяние двух оставшихся жрецов. Когда, наконец, я поразил одного из них, другой бросился бежать. Надеясь, что он побежит вслед за теми, кого я искал, я не стал его удерживать и опрометью бросился за ним. Лестница привела нас в небольшую комнату, стены которой были глухие, за исключением одного окна, выходящего на скалы Оца и долину потерянных душ.

Здесь, обезумевший от ужаса, жрец подскочил к стене, противоположной окну, и стал отчаянно царапать ее. Я сразу понял, что здесь был, вероятно, потайной выход из комнаты и приостановился, чтобы дать ему открыть дверь. Мне не нужна была смерть этого несчастного слуги – я хотел только найти путь к Дее Торис.

Но несмотря на все его усилия, стена не поддавалась, и он, наконец, отступился и повернулся ко мне.

– Иди своей дорогой, жрец, – сказал я ему, указывая на лестницу. – У меня нет злобы против тебя, и твоя жизнь мне не нужна. Ступай!

Вместо ответа он бросился на меня с мечом. Это было так неожиданно, что я чуть не упал от первого удара. Ничего не оставалось, как дать ему то, что он искал, и как можно скорее. Ведь в это время Матаи Шанг и Турид убегали с Деей Торис и Тувией!

Жрец был искусным бойцом, а главное необыкновенно хитрым и неразборчивым в средствах. Казалось, что он никогда не слышал, что существуют определенные правила поединка, переступить которые не осмелился бы ни один честный барсумский боец. Он дошел даже до того, что стащил со своей головы священный парик и бросил его мне в лицо, когда ему понадобилось ослепить меня, прежде чем нанести решительный удар.

Но это ему не удалось – я вывернулся. Мне не раз приходилось сражаться со жрецами, и хотя никто из них не рисковал прибегнуть к подобному трюку, я знал, что это самые бесчестные, самые предательские бойцы на Марсе, а потому всегда был настороже в ожидании какого-нибудь нового дьявольского приема.

Но, наконец, он перешел всякие границы. Он вытащил свой кинжал, кинул его в меня наподобие метательного копья, а сам бросился на меня с мечом. Простым круговым движением я поймал летящий кинжал и отбросил его далеко назад, так, что он со звоном упал и ударился о стену. Сам же я отскочил в сторону и, когда мой противник стремительно пронесся мимо меня, нанес ему смертельный удар.

Меч вонзился в тело жреца по самую рукоятку, и он с отчаянным воплем рухнул на пол.

Я бросился к стене, через которую жрец пытался пройти. Мне нужно было во что бы то ни стало найти секрет замка, но, сколько я не пытался, стена не трогалась. В отчаянии я попытался разбить камень, но он мог выдержать какие угодно натиски. В спокойном и непоколебимом упорстве безжизненной материи чудился какой-то осмысленный вызов. Действительно, я готов был поклясться, что услышал из-за стены слабый насмешливый хохот.

Видя бесплодность своих усилий, я подошел к единственному окну комнаты.

Склоны горы Оц и далекая долина не заключали в себе ничего, что могло бы вызвать мой интерес. Но громоздящиеся надо мною стены башни, сплошь покрытые орнаментами, привлекли мое внимание.

Где-то внутри этой каменной громады скрывали от меня Дею Торис! Может быть, эта стена – единственный путь, по которому я могу к ней добраться. Риск был большой, но ведь дело шло о судьбе самой замечательной женщины всего мира.

Я взглянул вниз. Огромные зубчатые глыбы гранита лежали, как парапет, на краю страшной пропасти, над которой высилась башня. Стоило сделать одно неловкое движение, стоило пальцам на секунду ослабнуть – верная смерть ждала меня или на гранитных глыбах, или на дне пропасти!

Однако другого пути не было! Должен сознаться, что я слегка вздрогнул, когда перешагнул на внешний выступ окна и начал свой отчаянный подъем.

К своему ужасу, я заметил, что в отличие от орнаментов гелиумских зданий, края всех орнаментов этой башни были закруглены, так что держаться за них было очень неудобно.

В пятидесяти футах надо мной начинались ряды выступающих каменных рустов. Они шли вокруг башни, на расстоянии двух футов друг от друга. Так как каждый руст выступал на четыре или пять дюймов над поверхностью башни, то они представляли сравнительно легкий путь для подъема. Если бы только я мог достигнуть первых рядов!

Медленно, с трудом карабкался я все выше, стараясь добраться до ряда нижних окон. Оттуда я надеялся найти уже более легкий путь. Моментами я так слабо держался за толстые круглые края орнамента, что случайный кашель, чиханье или легкое дуновение ветерка могли сбросить меня в глубину.

– Наконец я достиг высоты, где мои руки смогли уцепиться за выступы ближайшего окна. Я уже собирался вздохнуть с облегчением, когда сверху из раскрытого окна до меня донеслись голоса.

– Он никогда не сможет разгадать секрета дверного замка… – Это был голос Матаи Шанга. – Идем скорей к верхнему ангару. Нам нужно быть далеко на севере раньше, чем он найдет другой путь, – хотя последнее кажется мне невозможным.

– Все возможно для этого проклятого калота, – ответил другой голос, в котором я узнал голос Турида.

– Тогда поспешим, – сказал Матаи Шанг. – Но на всякий случай я оставлю здесь двух стражников, которые должны будут охранять эту лестницу. Потом они последуют за нами на другом аэроплане и догонят нас в Каоле.

Мои протянутые вверх руки не зацепились за следующий выступ у окна. При первых звуках голосов я весь сжался, судорожно цепляясь за выступ руста. Если бы меня сейчас увидел Турид! Ему стоило только наклониться из окна и острием меча столкнуть меня в бездну…

Вскоре звук голосов сделался слабее, и я снова возобновил свой рискованный подъем. Он стал еще труднее, потому что теперь я должен был карабкаться, старательно избегая окон.

Матаи Шанг упомянул об ангаре и аэроплане – это указывало, что моей целью должна была стать крыша здания, и я бодро принялся лезть к ней. Самая опасная и трудная часть подъема все же была уже сделана, и я с облегчением почувствовал под руками последние ряды рустов.

В десяти футах от крыши стена слегка наклонялась внутрь. Ползти наверх стало здесь легче, и вскоре мои усталые пальцы ухватились за верхний карниз. Когда глаза мои очутились над поверхностью крыши, то я увидел, что аэроплан уже готов к отлету. На палубе уже находились Матаи Шанг, Файдора, Дея Торис, Тувия и несколько жрецов-воинов. Турид стоял рядом с аэропланом и собирался перейти на палубу.

Он был не более чем в десяти шагах от меня и смотрел в противоположном направлении. Когда голова моя приподнялась над карнизом крыши, он случайно обернулся ко мне. Наши глаза встретились, на его лице появилась злорадная улыбка, и он подскочил ко мне, пока я старался перелезть через карниз.

Дея Торис, очевидно, тоже увидела меня, потому что она испустила пронзительный крик предостережения. В ту же минуту Турид размахнулся ногой и нанес мне сильный удар прямо в лицо. Я пошатнулся, как сраженный бык, и упал навзничь через карниз крыши.

5. По дороге в Каол

Если судьба и бывает ко мне жестока, то, вероятно, все же есть и милосердное провидение, которое оберегает меня. Я падал с башни в страшную бездну, считая себя уже погибшим. Турид, очевидно, думал то же самое, потому что он даже не потрудился взглянуть вниз, а повернулся и сразу же сел в поджидающий его аэроплан.

Я свалился всего на глубину десяти футов: петля моего ремня зацепилась за один из выступов руста, и я повис в воздухе. Я долго не мог поверить в чудо, которое спасло меня от неминуемой смерти, и продолжал висеть почти без памяти, обливаясь холодным потом.

Наконец, осторожно, с неимоверными усилиями, принял более устойчивое положение. Однако подниматься снова я не решался – ведь наверху меня мог поджидать Турид.

Но вскоре моих ушей достигло жужжание пропеллера. С каждой секундой оно делалось все слабее и слабее. Я понял, что аэроплан отлетел на север. Все шансы были за то, что и Турид улетел вместе со всеми.

Я осторожно полез обратно на крышу, но должен сознаться, что ощущение было не из приятных в тот момент, когда мне снова пришлось поднять голову над карнизом. К моему облегчению, на этот раз крыша была пуста, и через минуту я уже стоял на ее широкой поверхности.

Добежать до ангара и вытащить из него единственный стоящий там аэроплан было делом нескольких минут. И когда оба жреца-воина, которых Матаи Шанг оставил для предупреждения всяких случайностей, показались на крыше, я пролетел над ними и насмешливо захохотал им в лицо. Затем я быстро нырнул во внутренний двор, где оставил Вулу. К моей огромной радости верное животное было еще здесь.

Все двенадцать бенсов лежали в дверях своих логовищ, глядя на него и зловеще рыча, но они не ослушались приказания Тувии. Я благодарил судьбу, которая сделала ее укротительницей бенсов в Золотых Скалах и одарила ее особой способностью привязывать к себе этих свирепых зверей.

При виде меня Вула начал прыгать от радости и вскочил на палубу аэроплана в тот короткий миг, едва я коснулся плит двора. Он так бурно проявлял свой восторг, что аэроплан чуть не ударился о каменную стену двора.

Провожаемые злобными криками стражников, мы вихрем поднялись над последним оплотом святых жрецов и помчались к северо-востоку на Каол, куда, как я слышал, должны были направиться Матаи Шанг и другие.

Поздно вечером я заметил далеко впереди маленькое пятнышко, в котором я опознал аэроплан. На нем была моя возлюбленная и мои враги!

За ночь я значительно нагнал неприятельское судно. Зная, что они, вероятно, заметили мой аэроплан, а поэтому огней не зажгут, я установил на них свой «компас назначения». Этот поразительный марсианский инструмент, раз поставленный на предмет назначения, всегда указывает на него, независимо от изменения его положения.

Всю ночь мчались мы над Барсумом, пролетая над низкими холмами и высохшим морским дном, над мертвыми покинутыми городами и населенными пунктами красных марсиан, над полосами культивированной почвы, которые идут вдоль водных путей и которые на Земле называют каналами Марса.

На рассвете я увидел, что расстояние между нами значительно сократилось. Их аэроплан был больше моего и не такой быстроходный, но все же он покрыл огромное расстояние с тех пор, как началась погоня.

Перемена растительности внизу доказывала, что мы быстро несемся к экватору. Я был теперь так близко от неприятеля, что мог бы пустить в ход пушку; но я боялся стрелять в судно, на котором находилась Дея Торис, хотя и видел, что ее на палубе не было.

Турид не был уверен в том, что преследую их я, но то, что это погоня он не мог сомневаться. Своими руками наставил он на меня орудие, и минуту спустя радиоснаряд прожужжал над моей палубой. Следующий выстрел черного оказался более метким: он попал в нос моего аэроплана, разворотил резервуары и привел машину в негодность. Я едва успел привязать Вулу к палубе и прикрепить свой пояс к кольцу лафета, как аэроплан клюнул носом и начал падать.

Резервуары, находившиеся на корме, не были повреждены, поэтому машина падала медленно. Но Турид продолжал непрерывно стрелять, стараясь взорвать их. Заряд за зарядом пролетали мимо или попадали в мой корабль, но каким-то чудом ни Вула, ни я не были задеты, и задние резервуары оставались целыми. Однако такая удача не могла продолжаться бесконечно. Я был уверен, что Турид успокоится только тогда, когда увидит меня мертвым. Поэтому, обождав разрыва следующего снаряда, я вдруг выпустил поручни, за которые держался, и неподвижно повис на поясе, раскачиваясь, как мертвое тело.

Хитрость удалась. Турид прекратил стрельбу. Вскоре я услышал постепенно удаляющееся жужжание пропеллеров и понял, что снова спасен.

Поврежденный аэроплан медленно сел на почву. Я освободил себя и Вулу, и мы покинули обломки нашего судна. Оказалось, что мы опустились на опушку настоящего леса. На умирающем Марсе это настолько редкое явление, что я до сих пор видел лес только в долине Дор, у мертвого озера Корус.

Из книг и от путешественников я немного знал о малоизвестной стране Каол, которая лежит вдоль экватора, далеко на восток от Гелиума. Она расположена в глубокой котловине и отличается тропическим климатом. Страна населена краснокожими, которые по виду, обычаям и образу жизни мало отличаются от остальных красных народов Барсума. Я знал, что этот народ принадлежал к числу немногих, которые продолжали упорно держаться религии святых жрецов. Матаи Шанг должен был найти у них ласковый прием и убежище, а Джон Картер мог рассчитывать только на позорную смерть.

Изолированность каолян от прочих народов объясняется тем, что ни один водный путь не соединяет Каол с другими странами. Они и не нуждаются в водных путях, потому что их низменная, сырая область достаточно орошена, чтобы производить роскошную тропическую растительность.

Эта страна со всех сторон окружена суровыми возвышенностями и пустынями высохших морей. Международной торговли на воинственном Барсуме не существует, и каждый народ живет сам по себе. По этим причинам о дворе джеддака Каола было очень мало известно, и почти ничего неизвестно о многочисленных странных, но интересных народах, которыми он управлял.

Случайные охотничьи экспедиции забредали иногда в этот забытый уголок Барсума, но туземцы всегда так враждебно встречали их, что даже интересная охота на диких неведомых зверей каольских джунглей не привлекала в последние годы отважных искателей приключений.

Я знал, что очутился где-то на границе этой неведомой страны. Но в каком направлении искать Дею Торис? Как далеко нужно мне проникнуть в гущу леса? Обо всем этом я не имел ни малейшего представления.

Не так обстояло дело с Вулой. Едва я его развязал, как он, высоко подняв голову, начал кружить по опушке леса. Вскоре он остановился и, обернувшись ко мне, чтобы удостовериться, что я за ним следую, бросился прямо в чащу деревьев в том направлении, которого мы держались во время полета.

Лес кончался крутым оврагом, и я следовал за Вулой, спотыкаясь на каждом шагу. Огромные деревья колыхались высоко над нами своими вершинами, густая листва совершенно закрывала небо. Легко было понять, почему каоляне могли обходиться без воздушного флота! Их города, спрятанные в самой чаще этого могучего леса, были совершенно невидимы сверху. К ним могли спускаться только самые маленькие аэропланы, да и те не без риска.

Я не представлял себе, как Турид и Матаи Шанг приземлятся в этом лесу. Только потом я узнал, что в каждом большом городе Каола возвышается сторожевая башня, верхняя платформа которой построена на одном уровне с вершинами деревьев. На этих башнях днем и ночью стоят дозорные, чтобы предотвратить неожиданное приближение враждебного флота. К одной из них и пристал хеккадор святых жрецов.

Когда мы с Вулой дошли до конца крутого ската, почва сделалась такой влажной и мягкой, что мы с большим трудом вытаскивали ноги. Вокруг нас буйно росла высокая трава, напоминавшая папоротник с красными и желтыми листьями, высота которых превышала мой рост на несколько футов. Мириады ползучих растений грациозными фестонами перекидывались с дерева на дерево: среди них я заметил несколько разновидностей странного марсианского растения «человек-цветок», цветы которого снабжены глазами и руками. При помощи них они видят и хватают насекомых, служащих им пищей.

Здесь же я встретил отвратительное дерево-калот. Это хищное растение, величиной с большой куст, имеющее на конце каждой ветки сильные челюсти. Оно схватывает ими и пожирает довольно крупных животных. Вула и я несколько раз подвергались опасности быть схваченными этими прожорливыми растительными чудовищами.

Иногда попадались лужайки с более твердой почвой, где мы могли передохнуть от утомительного перехода по опасной трясине. На одной из таких лужаек я решил расположиться на ночь, которая должна была скоро наступить.

В лесу в изобилии росли различные плоды. Я набрал их в достаточном количестве, и так как марсианские калоты всеядны, то Вула и я отлично поужинали ими. Затем я улегся рядом с моим верным псом и крепко заснул.

Лес был уже окутан непроницаемым мраком, когда глухое рычание Вулы разбудило меня. Кругом нас слышны были крадущиеся шаги огромных мягких лап и время от времени блестели злобные зеленые глаза. Я вскочил, обнажив свой меч, и стал ждать.

Внезапно почти рядом со мной раздался дикий рев. Какая глупость, что я не выбрал на ночь более безопасного убежища для нас с Вулой! Мне следовало бы устроиться на ветках одного из бесчисленных деревьев, которые нас окружали.

Днем было сравнительно легко каким-нибудь образом поднять Вулу наверх, но теперь было слишком поздно. Не оставалось ничего другого, как стоять на месте и ждать дальнейших событий. Первый рев, казалось, был сигналом; после него поднялся оглушительный концерт. По-видимому, мы были окружены сотнями, а может быть, и тысячами свирепых хищников каолянских джунглей.

Весь остаток ночи прошел среди этого адского рева. Я не мог понять, почему звери не нападают, и так и не разгадал этого. Самое правдоподобное объяснение – что они почему-то никогда не отваживаются выходить на открытые поляны, заросшие красной травой.

Рассвет все еще застал их. Они кружились вокруг нас, однако не переступали края поляны. Трудно было представить себе более страшное сборище свирепых чудовищ, чем то, которое оказалось перед нашими глазами.

Вскоре, после восхода солнца, они начали уходить в чащу джунглей поодиночке и парами. Когда последний зверь исчез наконец в лесу, Вула и я снова отправились в путь.

В течение дня нам несколько раз приходилось видеть этих хищников, но, к счастью, всегда неподалеку оказывалась лужайка, на которой мы спасались, как на острове. Преследование зверей всегда кончалось на самой опушке поляны.

К полудню мы добрели до хорошей дороги, которая шла в нужном нам направлении. Все указывало на то, что она построена искусными строителями. Дорога была старинная, но, вместе с тем, не заброшенная. На ней, очевидно, бывало большое движение, и я заключил из всего этого, что она вела, вероятно, в один из главных городов Каола.

Только мы ступили на дорогу с одной стороны, как с другой, из джунглей, показалось огромное чудовище, которое бешено помчалось в нашем направлении. Представьте себе, если можете, шершня величиной с быка, и вы будете иметь некоторое представление о свирепом виде того страшилища, которое налетело на меня.

Мой меч казался жалкой игрушкой по сравнению с его страшными передними челюстями и ядовитым жалом на хвосте. Я не надеялся, что мне удастся спастись от его молниеносных движений или укрыться от сотни глаз, покрывающих три четверти отвратительной головы. Этими глазами чудовище могло видеть одновременно во всех направлениях.

Даже мой сильный и свирепый Вула перед этим чудовищем был беспомощен, как котенок. Бежать было бесполезно, так что я остался на месте, решив умереть в бою.

Чудовище уже налетело на нас. Если бы только я мог поразить ядовитые железы, питающие жало, борьба была бы не столь неравной.

При этой мысли я приказал Вуле броситься на голову чудовищу и, по возможности, не выпускать ее. Могучие челюсти десятинога сомкнулись на безобразной голове нашего врага, и его блестящие клыки вонзились в огромные глазные отверстия. Одновременно я нырнул под грузное туловище, которое приподнялось, стараясь жалом поразить Вулу.

Положение было крайне опасно и грозило немедленной смертью, потому что увернуться от жала было трудно; но я размахнулся мечом и отрубил смертоносное оружие врага по самое туловище. В ту же минуту одна из сильных задних ног чудовища как тараном ударила меня в грудь и откинула через широкую дорогу в заросли джунглей. Я упал, тяжело дыша. Все тело ныло, и все же мне повезло в том отношении, что я пролетел мимо деревьев. Ударься я об одно из них – и, наверняка, был бы тяжело ранен, а может быть, и убит: с такой силой отбросила меня эта огромная лапа.

Я едва держался на ногах, но, шатаясь, побрел на помощь Вуле. Чудовище кружилось в десяти футах от земли и бешено размахивало всеми шестью голыми ногами, стараясь стряхнуть вцепившегося Вулу.

Даже во время моего неожиданного падения с аэроплана я не выпускал меча из рук. Теперь я подбежал к дерущимся и стал снизу колоть крылатое чудовище острием меча.

Чудовище могло свободно улететь, но, очевидно, оно так же мало заботилось об отступлении перед опасностью, как Вула и я… Оно стремительно опустилось, и, прежде чем я успел отскочить, ухватило меня за плечо и подняло в воздух.

Оно било меня лапами, и, вероятно, скоро бы превратило в лепешку, если бы не обстоятельство, положившее конец его враждебной деятельности.

Поднятый на несколько футов в воздух, я мог окинуть взором дорогу до ее поворота на восток. В ту минуту, когда я отказался от всякой надежды на спасение, я увидел, как из-за кустов выехал красный воин. Он ехал, не торопясь, на великолепном тоте небольшой породы, которых используют красные люди, и в руках у него блестело длинное копье.

Увидя нас, он поскакал галопом. Длинное копье направилось в нашу сторону, и, когда всадник промчался под чудовищем, копье вонзилось в туловище нашего противника.

Чудовище судорожно вздрогнуло, челюсти его разжались, и я упал. Животное накренилось на бок и рухнуло на землю вместе с Вулой, который так и не выпускал его окровавленной головы.

В то время как я вставал и отряхивался, красный воин повернул к нам. Вула, видя, что враг лежит неподвижно, выпустил его; по моему приказанию он выполз из-под тела, придавившего его, и встал возле меня.

Я подошел к незнакомцу, чтобы от всего сердца поблагодарить его за своевременную помощь, но он решительно перебил меня.

– Кто ты? – спросил он. – Как осмелился ты вступить в страну Каол и охотиться в лесах джеддака?

Но, заметив сквозь пыль и кровь, покрывавшие меня, мою белую кожу, он раскрыл глаза в изумлении и прошептал изменившимся тоном:

– Неужели ты святой жрец?

Я мог бы временно обмануть его, как обманывал многих других; но ведь я оставил свой желтый парик и диадему на дворе Матаи Шанга. Кроме того, обман не мог долго продолжаться, и мой новый знакомый скоро узнал бы, что я не жрец.

– Я не жрец, – признался я честно и, отбросив всякую осторожность, прибавил: – Я – Джон Картер, принц Гелиума, чье имя, быть может, немного знакомо тебе.

Если глаза его расширились при мысли, что я святой жрец, то теперь они чуть не выскочили из орбит.

Я крепче сжал рукоятку своего меча, ожидая, что мои слова вызовут немедленное нападение. Однако его не последовало.

– Джон Картер, принц Гелиума, – тихо повторил он, как будто не мог поверить истине моих слов. – Джон Картер, самый могучий воин на Барсуме.

Он слез со своего тота и положил руку мне на плечо, что на Марсе означало дружеское приветствие.

– Моей обязанностью было бы убить тебя, Джон Картер, – сказал он, – но я всегда в глубине души восхищался твоей смелостью и верил в твою искренность. Я сам сомневаюсь в религии святых жрецов. Если бы при дворе Кулан Тита подозревали об этом, то мне грозила бы смерть. Когда тебе понадобится помощь Торкар Бара, двара каолянской дороги, то тебе стоит только приказать ему!

Честность и искренность были написаны на лице воина, и я не мог не доверять ему. Титул двара каолянской дороги объяснял его присутствие в чаще этого дикого леса. Все проезжие дороги на Барсуме всегда охраняются самыми уважаемыми воинами, и служба эта считается очень почетной.

– Я уже в большом долгу у тебя, Торкар Бар! – ответил я, указывая на труп чудовища, в котором торчало его длинное копье.

Красный человек улыбнулся:

– Счастье, что я подоспел, – сказал он. – Сита можно убить, только воткнув отравленное копье в его сердце. В этой части Каола мы все вооружены длинными копьями, конец которых пропитан ядом самого сита. Ни один яд не действует на них так быстро, как их собственный. Смотри, – продолжал он, вытаскивая свой кинжал.

Он сделал разрез в трупе животного, немного повыше жала, и вырезал две железы, из которых каждая содержала в себе около пяти бутылок ядовитой жидкости.

– Таким образом мы пополняем наши запасы. Яд сита идет и на производственные цели. К счастью, сейчас эта страшная порода вымирает. Мы наталкиваемся на них сравнительно редко. В старые же времена ситы представляли настоящее бедствие для Каола. Эти чудовища целыми стаями в двадцать, тридцать штук налетали на города и уносили женщин, детей и даже воинов!

Пока он говорил, я размышлял о том, как объяснить этому человеку цель, которая привела меня в его страну. Но следующие его слова показали, что всякие объяснения с моей стороны излишни.

– А теперь несколько слов о тебе, Джон Картер, – сказал он. – Я не спрашиваю тебя, какое дело привело тебя к нам. Можешь мне ничего не рассказывать. У меня есть глаза и уши. Вчера утром я видел компанию, которая прибыла в Каол с юга на небольшом аэроплане. Я прошу у тебя одного: дай мне слово, Джон Картер, что ты не замышляешь ничего ни против народа Каола, ни против его джеддака.

– В этом я даю тебе слово, Торкар Бар, – ответил я.

– Мой путь лежит вдоль каолянской дороги, далеко от города Каола, – продолжал он. – Я ничего не видел, слышишь? Джона Картера – меньше всего! Ты тоже не видел Торкар Бара и не слышал о нем. Понял?

– Вполне, – ответил я.

Он еще раз положил руку на мое плечо и сказал:

– Эта дорога ведет прямо в город Каол. Желаю тебе удачи!

И, вскочив на тота, он умчался, даже не оглянувшись назад.

Наступила ночь, когда Вула и я сквозь гущу леса увидели высокую стену, окружавшую город. После встречи с Торкар Баром мы совершили путь без приключений. Немногие прохожие, которые встречались нам, с удивлением смотрели на огромного калота, но я не вызывал у них подозрений – все свое тело я покрыл красной краской.

Но как войти в хорошо охраняемый город Кулан Тита, джеддака Каола? Ни один человек не входит в марсианский город без того, чтобы не дать о себе правдивых и подробных сведений. Я не льстил себя надеждой, что мне удастся провести начальников стражи у городских ворот.

Моей единственной надеждой было пробраться в город тайком, под покровом темноты, а затем спрятаться в каком-нибудь густонаселенном квартале, где будет трудно меня обнаружить.

Я начал обходить высокую стену, высматривая, каким бы образом перелезть через нее. Вокруг стены все деревья из предосторожности были вырублены. Несколько раз пытался я вскарабкаться на стену, но даже мои земные мускулы не могли справиться с этим хитро построенным укреплением. На тридцать футов вверх стена была скошена наружу, затем шла перпендикулярно на протяжении тридцати футов, и, наконец, наверху была скошена внутрь. Поверхность ее была скользкая, как полированное стекло. После долгих усилий я вынужден был признать, что, наконец, нашел барсумскую крепость, которую даже я не могу одолеть.

Я печально удалился в лес и залег у широкой дороги, которая вела в город с востока.

6. Герои в Каоле

Было уже светло, когда я проснулся, разбуженный какими-то неясными звуками. Казалось, будто кто-то украдкой пробирается в чаще леса.

Открыв глаза, я увидел, что Вула, ощетинившись, смотрел по направлению к дороге, которой не было видно за густым кустарником.

Первое время я ничего не мог рассмотреть, но затем увидел, что между красными, желтыми и малиновыми листьями мелькает что-то лоснящееся, зеленое. Я сделал Вуле знак, чтобы он лежал спокойно и пополз вперед на разведку. Спрятавшись за ствол толстого дерева, я увидел длинную колеблющуюся линию зеленых воинов, прятавшихся в густых зарослях вдоль дороги. Линия тянулась насколько мог окинуть взгляд, и, по-видимому, доходила до самого Каола.

Это могло означать только одно: зеленые воины ожидали выступления отряда красных войск из ближайших ворот и лежали в засаде, чтобы на них наброситься.

Я не присягал джеддаку Каола, но он принадлежал к той же расе красных людей, что и Дея Торис, и я не мог равнодушно смотреть, как его воины будут перебиты жестокими демонами барсумских пустынь.

Осторожно я вернулся к тому месту, где оставил Вулу, и знаком приказал ему тихо следовать за мной. Пришлось сделать значительный обход, чтобы не попасть в руки зеленых воинов, но я благополучно подошел к городской стене.

Направо, всего в двухстах футах от меня, возвышались ворота, откуда, очевидно, должно было выступить войско; но достичь ворот можно было только зайдя за фланг зеленым воинам. Стоило им заметить меня, и мой план предупредить каолян об опасности сразу потерпел бы крушение. Поэтому я решил, что лучше бежать к другим воротам налево, которые находились в миле от меня.

Я знал, что известие, которое я несу, послужит мне лучшим пропуском в Каол. Должен сознаться, что причиной моей осторожной тактики было скорее желание пробраться в город, чем желание предотвратить столкновение между зелеными и красными людьми. Как я ни люблю сражения, не могу же я вечно думать об одних удовольствиях! У меня было более важное и спешное дело, чем проливать кровь незнакомых мне воинов.

Только бы мне пробраться за пределы городской стены! Там я надеялся среди смятения, которое последует за моим известием, найти случай проникнуть во дворец Джеддака. Я был уверен, что Матаи Шанг с его пленниками размещены во дворце.

Но едва я сделал сотню шагов по направлению к дальним воротам, как услышал из-за стены мерный шум марширующего войска, бряцание оружия и визг тотов. Я понял, что войско каолян уже двигалось к ближним воротам.

Каждая минута была дорога! Сейчас ворота распахнутся, голова колонны выступит на дорогу, и, ничего не подозревая, попадет прямо в лапы смерти.

Я повернул обратно и быстро помчался вдоль края просеки. Я мчался своими знаменитыми прыжками, которые впервые принесли мне известность на Барсуме. Прыжки в тридцать, пятьдесят, сто футов – ничто для мускулов сильного земного человека в разреженном воздухе Марса.

Зеленые воины поняли, что их засада открыта. Ближние вскочили, желая перерезать мне дорогу. В тот же момент огромные ворота раскрылись и показались первые ряды краснокожих. Десятку зеленых воинов удалось встать между мной и каолянами, но они не имели ни малейшего представления, с кем имеют дело.

Я ни на йоту не уменьшил своей скорости, а ринулся на них, нанося удары направо и налево. Я не мог не вспомнить тогда тех памятных боев, когда Тарс Таркас, джеддак тарков, самый могучий зеленый воин Барсума, стоял плечом к плечу со мной, и мы вместе косили врагов, пока вокруг нас не вырастала груда высотой с человеческий рост.

Когда зеленые воины перед воротами Каола начали сильно теснить меня, я перелетел через них и, на манер растительных людей, нанес, перелетая, одному из них смертельный удар по голове.

Красные воины бежали из города по направлению к нам, а из джунглей навстречу им неслась дикая орда зеленых людей. Через минуту я очутился в центре жестокого кровавого боя.

Каоляне были отважны, да и зеленые воины экватора оказались не менее воинственными, чем их жестокие сородичи умеренного пояса. Не раз наступали моменты, когда одна из сторон могла с честью отступить и, таким образом, прекратить военные действия, но они неизменно возобновляли борьбу с тем же безумным ожесточением. И я понял, что бой кончится только полным уничтожением той или другой стороны.

Я, как всегда, отдался радости битвы. Что мои подвиги не остались незамеченными каолянами, доказывалось возгласами радостного одобрения, которыми они меня приветствовали.

Если иногда кажется, что я слишком горжусь своими подвигами, то не надо забывать, что война – мое призвание. Положим, ваше призвание – подковывать лошадей или писать картины. Если вы делаете это лучше ваших товарищей, то вы просто глупы, не гордясь вашим превосходством над другими. Итак, я откровенно горжусь, что на обеих планетах нет более великого бойца, чем Джон Картер!

В этот день я превзошел самого себя. Я хотел показать себя туземцам Каола, потому что мне нужно было завоевать их сердца… и доступ в город. И мне не пришлось разочароваться.

Мы сражались весь день, пока дорога не оказалась пропитанной кровью и заваленной трупами. Бой велся все время на дороге, то продвигаясь, то отступая, но ворота в Каол ни разу не подверглись серьезной опасности. Бывали минуты передышки, во время которых мне приходилось вступать в разговор с красными людьми, в рядах которых я сражался. Один раз ко мне подошел сам джеддак Кулан Тит, положил свою руку на мое плечо и спросил мое имя.

– Я – Дотар Соят, – ответил я, вспомнив имя, которое дали мне тарки много лет тому назад. По их обычаю, это имя было составлено из имен первых двух воинов, убитых мною.

– Ты могучий воин, Дотар Соят! – сказал джеддак. – Когда день кончится, я поговорю с тобой в большой зале аудиенций.

Вокруг нас снова закипела битва, и нас разъединили, но я достиг своего. С обновленными силами и с радостной душой ринулся я в сражение и бился до тех пор, пока последний зеленый воин не отступил к своим пустыням.

Только когда кончилось сражение, я узнал, куда собиралось выступить в тот день красное войско. Оказалось, что Кулан Тит ожидал посещения могущественного северного джеддака, единственного союзника каолян. Он хотел с подобающей торжественностью встретить гостя на расстоянии дневного перехода от Каола.

Теперь выступление оказалось отложенным до следующего утра. Кулан Тит не вызвал меня сразу после боя, но послал ко мне одного из дваров, который провел меня в удобное помещение в той части дворца, где жили начальники гвардии.

Здесь я провел с Вулой спокойную ночь. Вула тоже сражался со мной весь день, как настоящая марсианская боевая собака. Такие собаки очень часто сопровождают на войне диких зеленых воинов.

Мы оба порядком пострадали в бою, но чудесные целебные мази Барсума оказали за ночь свое действие, и мы проснулись свежими и бодрыми.

Я позавтракал с несколькими каолянскими командирами и нашел, что они такие же любезные и гостеприимные хозяева, как красные люди Гелиума, которые славятся прекрасным воспитанием и вежливостью обращения. Едва мы кончили завтракать, как явился посланник от Кулан Тита с приглашением явиться к нему.

Когда я вошел в великолепный зал аудиенций, джеддак поднялся со своего трона и, спустившись по ступенькам, пошел ко мне навстречу. Это было высшее отличие, которого обычно удостаивались только чужеземные правители.

– Каор, Дотар Соят! – приветствовал он меня. – Я просил тебя прийти, чтобы передать тебе благодарность моего народа. Ты герой вчерашней битвы. Если бы ты не предупредил нас вовремя, мы наверняка попали бы в ловушку. Расскажи мне о себе: из какой ты страны, и какое дело привело тебя ко двору Кулан Тита?

– Я из Хастора, – ответил я.

У меня действительно был небольшой дворец в этом южном городке, принадлежавшем Гелиуму.

– Мое присутствие в стране Каол, – добавил я, – вызвано несчастным случаем: мой аэроплан потерпел крушение на южной окраине вашего леса. А в то время как я искал вход в город Каол, я заметил зеленых воинов, лежащих в засаде и поджидающих ваши войска.

Может быть, Кулан Тит и удивился про себя, зачем моему аэроплану понадобилось подлетать к самой границе его владений, но он был настолько любезен, что не вдавался в дальнейшие расспросы.

Во время своего разговора с джеддаком я услышал, что вошли еще какие-то посетители. Я не видел их лиц до тех пор, пока Кулан Тит не направился к ним, сделав мне знак следовать за ним. Он хотел представить их мне.

Я повернулся и с трудом смог сохранить спокойствие: передо мной стояли мои злейшие враги и слушали, как Кулан Тит расточал мне хвалебные речи.

– Святой хеккадор святых жрецов! – сказал джеддак. – Благослови Дотара Соята, доблестного чужеземца из далекого Хастора, чей чудесный подвиг и поразительная храбрость спасли вчера Каол.

Матаи Шанг шагнул вперед и положил руку на мое плечо. Лицо его не дрогнуло: очевидно, моя красная кожа сделала меня неузнаваемым. Он ласково поговорил со мной и представил меня Туриду. Черный тоже, по-видимому, ничего не заметил. Затем Кулан Тит, к моему удовольствию, занялся подробными рассказами о моих подвигах на поле сражения. Самое большое впечатление на него произвела моя ловкость, и он снова и снова расписывал, как я ловко раскроил противнику череп, в то время как сам перелетал через него.

Мне показалось, что при этом рассказе глаза Турида расширились от удивления, и я заметил, что он несколько раз принимался пристально разглядывать меня. Не пробуждались ли в нем подозрения? А затем Кулан Тит вздумал еще некстати рассказать о диком калоте, который сражался со мной, и я увидел, что в глазах Матаи Шанга тоже мелькнуло какое-то беспокойство. Или мне это только почудилось?

В конце аудиенции Кулан Тит объявил мне, что он желает, чтобы я сопровождал его в поездке навстречу гостю и поручил меня командиру, который должен был доставить мне приличные доспехи и подходящего тота. Я попрощался. Матаи Шанг и Турид оба, казалось, искренне выразили мне свое удовольствие, что имели случай познакомиться с таким замечательным воином. Я вздохнул с облегчением, когда вышел из зала. Конечно, только нечистая совесть заставила меня подумать, что враги разгадали мою истинную личность!

Полчаса спустя я выехал из городских ворот с отрядом войск, сопровождавших Кулан Тита. Несмотря на мое страстное желание узнать что-нибудь о Дее Торис и Тувии из Птарса, ни во время моей аудиенции у джеддака, ни во время моих прогулок по двору, я не видел их и ничего о них не слышал. И все же я был убежден, что они должны быть где-то в этом огромном запутанном здании, и много бы дал, чтобы каким-нибудь образом остаться во дворце во время отсутствия Кулан Тита и провести розыски.

К полудню мы встретились с головой отряда, навстречу которому ехали.

Великолепный караван сопровождал чужеземного джеддака; он растянулся на целые мили по широкой белой каолянской дороге. Авангард состоял из кавалерии. Доспехи, украшенные драгоценными камнями и металлом, ярко блестели на солнце. За ними двигались тысячи богато разукрашенных повозок, запряженных огромными цитидарами.

Эти низкие удобные колесницы двигались по две в ряд, а с обеих сторон гарцевали ряды всадников. На спине у каждого чудовищного цитидара сидел юноша-возница. Повозки были полны детей и женщин, разряженных в пестрые шелка. Вся сцена воскресила в моей памяти мои первые дни на Барсуме, двадцать два года назад, когда я впервые увидел живописный караван зеленых тарков.

Я никогда до этого не видел цитидаров на службе у красных людей. Эти животные, напоминающие допотопных мастодонтов, достигают огромной величины и кажутся исполинами даже рядом с гигантскими зеленокожими и их исполинскими тотами. В сравнении же с относительно небольшими красными людьми и мелкой породой их тотов величина цитидаров поражает.

Животные были обвешаны блестящей сбруей и яркими шелковыми попонами, усеянными узорами из бриллиантов, жемчуга, рубинов и изумрудов. Каждая повозка была разукрашена шелковыми знаменами, флагами и вымпелами, развевающимися на ветру.

Впереди ехал сам джеддак на белоснежном тоте очень редкой породы, а за ним двигались бесконечные ряды копьеносцев, меченосцев и стрелков. Это была действительно величественная картина!

Караван двигался почти беззвучно. Изредка раздавался звон доспехов, случайный визг тота или глухой гортанный клекот цитидара.

Тоты и цитидары не имеют копыт и мягко ступают своими плоскими ступнями, а широкие обода колес вылиты из упругой массы, не издающей никакого шума.

Иногда звенел веселый женский смех или детская болтовня.

Красные марсиане – веселый, радостный, общительный народ в противоположность, угрюмой, замкнутой расе зеленых людей.

Церемония встречи обоих джеддаков заняла целый час, а затем мы повернули и двинулись обратно в Каол. Как раз перед наступлением темноты голова колонны достигла городских стен, но, последние ряды успели вступить в город только к утру.

К счастью, я находился в передних рядах и, после бесконечного банкета, смог удалиться на покой. В эту ночь дворец внутри и снаружи был полон такой суматохой и суетой, что я не посмел начать розыски Деи Торис и вернулся в свою комнату.

Проходя вдоль коридоров между банкетным залом и помещением, которое было мне отведено, я внезапно почувствовал, что за мною следят. Быстро оглянувшись, я успел заметить какую-то фигуру, скрывшуюся в открытой двери в ту минуту, как я обернулся. Я немедленно побежал к тому месту, но фигура исчезла бесследно. Однако я готов был поклясться, что в тот короткий миг, когда она промелькнула перед моими глазами, я видел белое лицо и длинные желтые волосы.

Этот случай навел меня на неприятные размышления. Если меня не обманул беглый взгляд на шпиона, то значит Матаи Шанг и Турид не обмануты моим маскарадом… А если это было так, то даже большие услуги, которые я оказал Кулан Титу, не спасут меня от религиозного фанатизма.

Но никогда опасения за будущее не мешали моему сну, а поэтому и в тот вечер я бросился на шелковые одеяла, и немедленно заснул крепким сном, без сновидений.

Калотам доступ в самый дворец не дозволялся: я должен был поместить Вулу в конюшне, где содержатся тоты джеддака. У него было удобное, даже роскошное помещение, но я много бы дал, чтобы он оставался со мной. И если бы он был со мной – не случилось бы того, что произошло в эту ночь.

Я спал, вероятно, не более четверти часа, когда внезапно проснулся от ощущения чего-то холодного и липкого, прикоснувшегося к моему лбу. Я немедленно вскочил на ноги и протянул руки вперед. Моя рука коснулась человеческого тела. Я бросился к нему, но в темноте запутался в одеялах и упал на пол.

Пока я снова встал и нашел выключатель лампы, мой посетитель успел скрыться. Тщательный осмотр комнаты не дал мне ничего. Кто же был этот ночной гость и по какому делу ему вздумалось посетить меня в такой неурочный час?

Так как на Барсуме воровство совсем неизвестно, то я не мог предположить, что это был вор. Убийство, правда, очень распространено, но казалось маловероятным в данном случае: ведь неизвестный ночной посетитель мог легко убить меня во сне. Я терялся в догадках и собирался уже снова заснуть, когда десяток вооруженных стражников вошли в мое помещение. Дежурным командиром был один из моих любезных хозяев, с которым я завтракал утром. Но теперь на его лице не было и признака дружелюбия:

– Кулан Тит приказал мне привести тебя к нему, – сказал он сурово. – Идем!

7. Новые союзники

Окруженный стражниками, отправился я вдоль коридоров дворца Кулан Тита, джеддака Каола, к большому залу для аудиенций, находившемуся в центре огромного здания.

Все устремили взор на меня, когда я вошел в блестяще освещенное помещение, переполненное знатью Каола и свитой чужеземного джеддака. В дальнем конце на большом возвышении стояли три трона, на которых сидели Кулан Тит и его два гостя: Матаи Шанг и чужеземный джеддак.

В гробовом молчании прошли мы по центральному проходу и остановились у подножия трона.

– Выступи со своими обвинениями, – промолвил Кулан Тит, обернувшись к кому-то, стоявшему среди его свиты.

Вышел Турид, черный датор перворожденных, и очутился лицом к лицу со мной.

– Благородный джеддак, – начал он, обращаясь к Кулан Титу, – у меня сразу возникло подозрение против этого инопланетянина. Твое описание его дьявольской ловкости очень напоминало ловкость злейшего врага истины на Барсуме! Но, чтобы не произошло ошибки, я послал к нему священнослужителя твоей религии. Смотри на результат! – и Турид указал пальцем на мой лоб.

Все глаза устремились по направлению его обвиняющего жеста. Казалось, что я один не понимал, какой роковой знак запечатлен на нем.

Начальник, стоящий со мной рядом, догадался о моем недоумении. Он вынул из своей сумки небольшое зеркальце и подержал его перед моим лицом. Я взглянул – и мне сразу все стало понятно!

На лбу моем красовалось белое пятно! Красная краска была стерта – это было дело рук коварного жреца, пробравшегося ко мне ночью…

Брови Кулан Тита сдвинулись и глаза засветились угрозой, когда он взглянул на меня.

Турид на минуту замолк, желая усилить драматический момент моего разоблачения. Затем он продолжал:

– Перед троном твоим, о, Кулан Тит! – воскликнул он, – стоит тот, кто осквернил храмы богов Марса, тот, кто поднял целый мир против древней религии! Перед тобой, благородный джеддак Каола, находится сам Джон Картер!

Кулан Тит посмотрел на Матаи Шанга, как бы ища поддержки этих обвинений. Святой жрец кивнул.

– Это действительно тот самый святотатец, – сказал он. – Он последовал за мной в твой дворец, Кулан Тит, с единственной целью убить меня. Он…

– Он лжет! – перебил я его. – Кулан Тит, выслушай меня, если хочешь знать правду! Я скажу тебе, зачем Джон Картер последовал за Матаи Шангом в твой дворец. Выслушай меня, как выслушал я их, а затем ты сможешь судить, насколько мои поступки соответствуют барсумской чести.

– Молчать! – заревел джеддак, вскочив с трона и схватившись за рукоятку меча. – Молчать, богохульник! Кулан Тит не позволит осквернить воздух своего дворца кощунственной ересью, которая изрыгает твоя нечестивая глотка! Мне нечего судить тебя. Ты уже сам себя осудил. Остается только определить род твоей смерти. Даже услуги, которые ты оказал войску Каола, не помогут тебе. Они были низкой хитростью, чтобы вкрасться ко мне в доверие и добраться до святого человека, на жизнь которого ты посягаешь! В пещеру его! – закричал он, обращаясь к начальнику стражи.

Хорошее положение, нечего сказать! Что я мог поделать против целого народа? Как мог я надеяться на милость со стороны фанатика Кулан Тита, имевшего таких советников, как Матаи Шанг и Турид? Чернокожий злорадно расхохотался мне прямо в лицо.

– На этот раз тебе уже не выскочить, человек Земли, – насмехался он.

Стражники подступили ко мне. Красный туман застлал мне глаза. Пылкая кровь моих виргинских предков закипела в моих жилах. Мною овладела безумная жажда борьбы.

Одним прыжком очутился я возле Турида. Дьявольская усмешка не успела исчезнуть с его лица, как я размахнулся и ударил его кулаком по зубам. Добрый американский кулак сделал свое: черный датор отлетел на десять футов и упал у подножия трона, захлебываясь в крови, которая хлестала у него изо рта. Затем я обнажил меч и встал, готовый потеряться силами с целым народом.

Стражники налетели на меня со всех сторон, но раньше, чем произошло столкновение, громовой голос покрыл крики воинов, и гигантская фигура, спрыгнув с возвышения, бросилась между мной и моими противниками. Это был чужеземный джеддак.

– Стой! – вскричал он. – Если ты дорожишь моей дружбой, Кулан Тит, дорожишь вековым союзом, который связывал наши народы, – отзови своих меченосцев? Знайте, что где бы ни напали на Джона Картера и кто бы ни нападал на него – рядом с ним, до самой смерти будет биться Туван Дин, джеддак Птарса.

Крики смолкли, угрожающие мечи опустились и тысячи изумленных глаз устремились сперва на Туван Дина, а затем на Кулан Тита. Джеддак Каола побледнел от ярости, но овладел собою и обратился к Туван Дину спокойным тоном, как подобает в разговоре между двумя дружественными джеддаками. Он медленно и обдуманно начал:

– Туван Дин должен иметь необычайно важные мотивы, чтобы так попирать ногами древний обычай Барсума. Он забыл, что он гость, и что я его хозяин! Чтобы и мне не забыться так, как это случилось с моим великим другом, я предпочитаю молчать, пока джеддак Птарса не разъяснит нам причин, вызвавших его неслыханный поступок, и не убедит меня в своей правоте.

Я видел, что джеддак Птарса был готов швырнуть свой меч в лицо Кулан Тита, но он тоже пересилил себя.

– Нет никого, кто бы лучше Туван Дина, – сказал он, – знал законы, управляющие поступками людей во владениях друга. Но Туван Дин знает также и высший закон – закон благодарности. Ни перед одним человеком на Барсуме не находится он в таком долгу, как перед Джоном Картером!

– Много лет тому назад, Кулан Тит, продолжал он, – во время твоего последнего посещения, ты был очарован красотой моей единственной дочери Тувии. Ты видел, что я обожал ее, а впоследствии ты узнал, что по какому-то непонятному капризу она предприняла последнее добровольное паломничество к берегам таинственной реки Исс. Ты знал, в каком я был горе!

Несколько месяцев назад я впервые услышал о походе, который Джон Картер повел против Иссы и святых жрецов. До меня дошли неясные слухи о жестокостях и надруганиях, которые совершались в течение бесчисленных веков над несчастными, приплывающими в долину Дор.

Я узнал, что тысячи пленников были освобождены там, но что немногие решились прийти обратно в свои города из страха жестокой смерти, которая ждала вернувшихся из долины Дор.

Первое время я не особенно верил всем этим слухам об обмане жрецов и молился, чтобы моя дочь Тувия умерла прежде, чем совершила кощунство, вернувшись во внешний мир. Но затем любовь отца пересилила благочестие, и я поклялся скорее заслужить вечное осуждение, чем оттолкнуть свою дочь, когда она вернется ко мне.

Я послал многих гонцов в Гелиум и на юг ко дворцу Ксодара, джеддака перворожденных. И от всех я слышал одну и ту же историю о бесчеловечных зверствах, чинимых святыми жрецами над беззащитными жертвами их религии.

Многие бывшие пленные видели и знали мою дочь. От жрецов, отказавшихся от старой религии, которые когда-то стояли близко к Матаи Шангу, я узнал о тех оскорблениях, которым он лично подвергал ее. Как я обрадовался, узнав, что Матаи Шанг у тебя в гостях! Я все равно отыскал бы его, хотя бы на это потребовалась часть моей жизни!

Многое узнал я еще от гонцов. Я услышал о рыцарском отношении Джона Картера к моей дочери, как он сражался за нее, как освободил ее и как спас от диких южных варунов.

Будешь ли ты удивляться после того, что я готов рисковать своей жизнью, миром своего народа, даже твоей дружбой, которую я ставлю выше всего, за Джона Картера?

Кулан Тит молчал. По выражению его лица было видно, что он был смущен. Затем он заговорил:

– Туван Дин, – молвил он, и голос его звучал дружески, но печально. – Могу ли я судить своего ближнего? В моих глазах отец жрецов – святой, и религия, которую он исповедует, единственная истинная религия. Но если бы передо мной стояла такая же задача, как перед тобой, я не сомневаюсь, что чувствовал и поступал бы совершенно так же, как и ты.

Что касается Джона Картера, то его в сохранности доставят к границе моих владений; он будет освобожден и сможет идти, куда ему будет угодно. Но под страхом смерти ему навсегда будет воспрещено вступать в пределы моей страны.

Между тобой и Матаи Шангом я могу выступить только в качестве примирителя. Но если у вас дойдет до ссоры, то вы и без моей просьбы поймете, что она может быть решена только после того, как вы оба покинете Каол. Удовлетворен ли ты, Туван Дин?

Джеддак Птарса кивнул, но злобный взгляд, который он бросил при этом на отца жрецов, не представлял ничего доброго для этого сверженного кумира.

– Но совсем не удовлетворен Джон Картер! – воскликнул я, грубо разрывая с трудом налаженный мир. – Пока я преследовал Матаи Шанга, смерть десятки раз подстерегала меня. А теперь, когда я достиг цели, ценой бесконечных усилий и нечеловеческой борьбы, меня хотят увести от нее и думают, что я покорно пойду, как одряхлевший тот на бойню?

Туван Дин, джеддак Птарса, тоже не будет удовлетворен, если он выслушает меня до конца. Знаете ли вы, зачем я преследовал Матаи Шанга и черного датора Турида от лесов долины Дор, зачем я прошел полсвета?

Думаете ли вы, что Джон Картер унизится до убийства? Неужели Кулан Тит настолько глуп, что может поверить низкой лжи, которую ему нашептали святой жрец и Турид? Я преследую Матаи Шанга не для того, чтобы убить его, хотя видит бог моей планеты, у меня сейчас чешутся руки вцепиться в его поганое горло. Я преследую его, Туван Дин, потому что с ним – две пленницы – моя жена Дея Торис и твоя дочь Тувия!

Думаешь ли ты теперь, Туван Дин, что я позволю увести себя за стены Каола, прежде чем мать моего сына не будет сопровождать меня, а твоя дочь не будет возвращена тебе?

Туван Дин обернулся к Кулан Титу. В глазах его сверкнула ярость, но он опять огромным усилием воли овладел собой и заговорил ровным голосом:

– Знал ли ты это, друг мой Кулан Тит? Знаешь ли ты, что моя дочь содержится пленницей в твоем доме?

– Он не мог этого знать, – прервал Матаи Шанг, побледнев от страха. – Он не мог этого знать, потому что это ложь!

Я хотел убить его на месте, но тяжелая рука Туван Дина опустилась на мое плечо и остановила меня.

– Подожди, – сказал он мне, а затем обратился к Кулан Титу. – Это не ложь. Джон Картер никогда не лжет. Ответь мне, Кулан Тит.

– Три женщины прибыли с отцом жрецов, – ответил джеддак Каола. – Файдора, его дочь, и еще две, которые, по слухам, были ее рабыни. Но если это неправда, если эти женщины – Дея Торис и Тувия, то они завтра же будут возвращены вам.

При этих словах он взглянул на Матаи Шанга, не так, как верующий на первосвященника, а как правитель смотрит на человека, которому отдает приказания.

Отцу жрецов, должно быть, стало ясно, как ясно и мне, что наше разоблачение очень ослабило веру Кулан Тита. Малейшего повода достаточно, чтобы обратить могучего джеддака в открытого врага жрецов. Но так сильны в людях предрассудки и суеверия, что даже великий Кулан Тит не решался сразу решительно порвать со своей древней религией.

У Матаи Шанга хватало ума сделать вид, что он охотно подчиняется приказанию своего духовного сына. Он обещал завтра привести обеих пленниц в зал аудиенций.

– Теперь уже утро, – сказал он, – и мне не хотелось бы прерывать сон моей дочери. Иначе я сразу предоставил бы их, чтобы Джон Картер мог убедиться, что он ошибается.

Последнее слово он подчеркнул, желая оскорбить меня, но так тонко, что я ни к чему не мог придраться.

Я собирался протестовать против отсрочки и требовать, чтобы Дея Торис была приведена ко мне немедленно, но Туван Дин считал такую поспешность излишней.

– Мне страстно хотелось бы видеть мою дочь сейчас же, – сказал он, – но я не буду на этом настаивать, если Кулан Тит даст мне гарантию в том, что за ночь никто не покинет дворца и что ни Дее Торис, ни Тувии из Птарса не будет причинено никакого вреда, начиная с этой минуты.

– Никто не покинет за ночь дворец, – ответил джеддак Каола, – а Матаи Шанг даст нам слово, что обе женщины будут доставлены в этот зал в безопасности.

Жрец в знак согласия кивнул. Кулан Тит объявил аудиенцию законченной, и Туван Дин пригласил меня в свои апартаменты. Мы просидели с ним до рассвета, и я рассказал ему все свои похождения на Барсуме и все, что случилось с его дочерью в тот промежуток времени, который мы провели вместе.

Отец Тувии пришелся мне очень по сердцу, и наша беседа положила начало дружбе, которая с течением времени все укреплялась. Но все же моим лучшим другом продолжал оставаться мой первый друг на Барсуме – Тарс Таркас, зеленый джеддак тарков.

С первыми лучами солнца пришли гонцы от Кулан Тита с приглашением явиться в зал аудиенций. Здесь Туван Дин после долгих лет должен был встретить свою дочь, а я должен был вновь увидеть свою любимую Дею Торис после почти двенадцати лет разлуки.

Сердце мое так билось, что я в смущении оглядывался кругом, предполагая, что все окружающие должны были слышать этот стук. Все мое существо рвалось к Дее Торис, вечная молодость и красота которой были только внешними проявлениями ее дивной души.

Наконец вернулся гонец, посланный за Матаи Шангом. Я вытянул шею, чтобы скорее увидеть, кто за ним следует, но гонец возвратился один.

Остановившись перед троном, он обратился к джеддаку громким голосом, который раздался во всех концах зала.

– О, Кулан Тит, могущественнейший из джеддаков, – произнес он, – твой гонец возвращается один. Когда он пришел в апартаменты отца жрецов, то нашел их пустыми, пусты были также комнаты его свиты!

Кулан Тит побледнел.

Глухое рычание сорвалось с уст Туван Дина, который не взошел на трон, а стоял рядом со мной. Гробовая тишина воцарилась в зале.

Кулан Тит, джеддак Каола, первым прервал тишину. Он спустился с возвышения и порывисто подошел к Туван Дину. Слезы блестели в его глазах, когда он положил обе руки на плечи своего старого друга.

– О, Туван Дин, – воскликнул он, – и это несчастье должно было случиться с тобой здесь, во дворце твоего лучшего друга! Собственными руками задушил бы я Матаи Шанга, если бы догадался, что таилось в его низкой душе! Если в прошлую ночь моя вера была поколеблена – теперь она разбилась вдребезги, но увы, слишком поздно, слишком поздно! Стоит тебе только приказать, и весь Каол, все силы моего могущественного народа – в твоем распоряжении. Мы сделаем все, чтобы вырвать твою дочь и жену этого доблестного воина из лап хищников. Что нужно сделать? Скажите!

Я выступил вперед и обратился к нему:

– Во-первых, нужно уличить тех из твоих подданных, кто помог бегству Матаи Шанга и его свиты. Без помощи со стороны дворцовой стражи он не мог бы уйти. Ищи виновных и узнай от них, каким образом бежали жрецы и в каком направлении.

Прежде чем Кулан Тит отдал приказ о расследовании, из толпы вышел молодой офицер с красивым открытым лицом и сказал:

– О, Кулан Тит, могущественнейший из джеддаков! Я один несу ответственность за это печальное происшествие. В последнюю ночь стражей командовал я. Во время ночной аудиенции я дежурил в другой части дворца и ничего не знал о том, что здесь произошло. Поэтому, когда отец жрецов вызвал меня и сказал, что ты хочешь, чтобы он скорее покинул город из-за присутствия смертельного врага, который покушается на его жизнь, я беспрекословно повиновался. Ведь отец жрецов повелевал над всеми нами: власть его была даже выше твоей власти, могущественнейший из джеддаков! Пусть же последствия отразятся на мне, потому что я один виноват. Другие стражники, которые способствовали бегству, только выполняли мое приказание.

Кулан Тит взглянул сначала на меня, а затем на Туван Дина, как бы спрашивая нашего мнения об этом человеке. Неумышленные действия молодого командира были так очевидны, что никто из нас не вздумал требовать его наказания.

– Как бежали они? – спросил Туван Дин, – и в каком направлении?

– Они покинули Каол тем же путем, как и прибыли в него, – ответил командир, – на собственном аэроплане. Я следил за огнями корабля после того, как они улетели, и видел, что они направились на север.

– Где на севере Матаи Шанг может рассчитывать на убежище? – спросил Туван Дин у Кулан Тита.

Тот опустил голову и несколько мгновений казался погруженным в глубокое раздумье. Затем лицо его внезапно просветлело.

– Знаю! – воскликнул он. – Вчера еще Матаи Шанг рассказывал мне о народе, совершенно непохожем на нас и живущем далеко к северу. Он говорил, что святые жрецы давно знают этот народ, и, что это верные и набожные последователи древней религии. Он говорил, что среди них он найдет убежище, где никакие еретики его не найдут. Я уверен, что он направился туда!

– И во всем Каоле не найдется ни одного аэроплана, на котором можно было бы за ним последовать! – воскликнул я с отчаянием.

– Аэроплан ты найдешь не ближе, чем в Птарсе, – ответил Туван Дин.

– Постойте, – воскликнул я. – Там, на южной границе, этого большого леса лежит поврежденный аэроплан, на котором я сюда прилетел. Если вы дадите мне людей, я починю его в два дня.

Вначале я не особенно доверял искренности внезапного вероотступничества джеддака Каола, но он с такой готовностью пошел навстречу всем моим требованиям и предоставил в мое распоряжение столько людей, что все мои сомнения поневоле рассеялись.

Два дня спустя аэроплан, готовый к отлету, стоял на крыше сторожевой башни. Оба джеддака предлагали мне силы своих народов. Миллионы бойцов были в моем распоряжении. Но на моем аэроплане, кроме Вулы и меня, было место только для одного человека. Когда я вступил на судно, Туван Дин занял место рядом со мной. Я с изумлением взглянул на него. Он повернулся к начальнику своего войска, который сопровождал его в Каол, и сказал:

– Я доверяю тебе отвести мою свиту обратно в Птарс, и пусть мой сын правит в мое отсутствие. Джон Картер не отправится один в страну врагов. Я сказал! Прощайте!

8. Через пещеры Кариона

Днем и ночью летел наш аэроплан прямо к северу. Наш «компас назначения» все еще был направлен на судно врага с того момента, как я установил его, вылетев из крепости жрецов. Во вторую ночь мы почувствовали, что воздух стал заметно свежеть, и, судя по расстоянию, которое мы покрыли, можно было думать, что мы приближаемся к северной арктической области.

Теперь приходилось соблюдать величайшую осторожность. Я знал, что бесчисленные экспедиции, которые пытались исследовать эту неизвестную страну, из-за огромного ледяного барьера, вздымавшегося вокруг всей арктической области, не возвращались обратно. Что случилось с ними – не знал никто. Люди эти навсегда исчезали в этой угрюмой и таинственной полярной стране.

Расстояние от барьера до полюса было не очень велико: быстроходный аэроплан мог бы покрыть его в несколько часов. Поэтому предполагали, что какая-то страшная катастрофа ожидала тех, кто попадал в «запретную страну», как начали называть эту область марсиане.

Поэтому при приближении к барьеру я уменьшил скорость хода. Я решил осторожно продвигаться над ледяной массой, чтобы не попасть в ловушку, а вовремя обнаружить, действительно ли имеется у северного полюса обитаемая страна. Только здесь, думал я, может быть то место, где Матаи Шанг чувствует себя в безопасности от Джона Картера.

Мы медленно плыли на высоте нескольких футов от почвы, буквально ощупывая наш путь в темноте. Ночь была необыкновенно темная. Обе луны зашли, а небо было окутано облаками, которые на Марсе встречаются только у полюсов.

Внезапно прямо перед нами выросла огромная белая стена. Я круто повернул руль и дал задний ход, но было уже поздно, чтобы предотвратить катастрофу.

С треском ударились мы о высокое препятствие. Аэроплан дрогнул и закачался, машина остановилась, и мы упали вниз с высоты двадцати футов. К счастью, ни один из нас не разбился. Мы вылезли из-под груды обломков, и, когда показалась меньшая луна, мы увидели, что находимся у подножия огромного ледяного барьера; в некоторых местах выступали его гранитные глыбы, которые задерживали сползание льдов.

Какая насмешка судьбы! Потерпев крушение почти в конце путешествия, упасть по эту сторону отвесной неприступной стены! Я взглянул на Туван Дина. Он только печально пожал плечами.

Мы провели остаток ночи в глубоком снегу, который лежал у подножия стены, дрожа от холода. С наступлением утра мое подавленное настроение сменилось обычной бодростью, хотя надо сознаться, что надежды на спасение было очень мало.

– Что нам делать? – спросил Туван Дин. – Как сможем мы пройти через этот непреодолимый барьер?

– Мы должны прежде всего оставить мысль, что стена непроходима, – ответил я. – Я только тогда признаю, что нам через нее не пройти, когда обойду ее кругом и приду на это же место. Чем скорее двинемся мы в путь, тем лучше, потому что другого пути нам нет, и путешествие по этой пустыне займет не меньше месяца времени.

Пять дней шли мы по трудному замерзшему пути, страдая от холода и лишений. Свирепые пушные звери нападали на нас днем и ночью. Ни одной минуты не были мы застрахованы от появления какого-нибудь огромного северного чудовища.

Самым опасным нашим врагом оказался апт. Это огромное животное, покрытое белым мехом, имело шесть конечностей. Четыре из них служили ему ногами, а две другие, прикрепленные к плечам по обе стороны его сильной шеи, оканчивались безволосыми руками. Ими животное хватало свою добычу.

Головой и пастью апт похож на гиппопотама, только на его нижней челюсти имеются два больших рога, которые слегка загибаются вниз. Его два огромных овальных глаза пробудили мой живейший интерес.

Они занимают почти всю голову от макушки до пасти, так что кажется, будто рога вырастают из нижней части глаз. Каждый глаз состоит из нескольких отдельных глазков, снабженных каждый самостоятельным веком, так что животное может открывать и закрывать столько глазков, сколько ему желательно.

Такое построение глаз показалось мне сперва излишним для животного, которое охотится на ослепительно белой снежной поверхности; но я тогда же сообразил, что природа снабдила его таким сложным глазом потому, что апт проводит большую часть своей жизни в темных подпочвенных пещерах.

Вскоре мы наткнулись на самого крупного апта, которого нам пришлось видеть. Он был восьми футов в вышину и покрыт гладким лоснящимся мехом. Он стоял, повернув к нам голову, и глядел на нас, пока мы шли прямо на него. Мы решили, что избегать этих чудовищ – напрасная трата времени, потому что они все равно нападают на каждое живое существо, которое завидят издали.

Даже когда они сыты, они набрасываются и убивают просто для удовлетворения своего инстинкта. Поэтому я был несколько удивлен, когда огромный апт не кинулся на нас, а повернулся при нашем появлении и удалился.

Случайно я разглядел вокруг его шеи золотой ошейник. Туван Дин тоже заметил его, и это обстоятельство пробудило в нас обоих какую-то неопределенную надежду.

Только человек мог одеть апту ошейник. И так как ни одна известная нам раса марсиан никогда не пыталась приручить свирепых аптов, то он должен был принадлежать какому-то северному народу, о существовании которого мы не знали. Быть может, это была мифическая желтая раса Барсума, некогда сильная, и которую теперь считали вымершей, хотя иногда в теории и допускали, что она могла существовать где-то на далеком севере.

Мы немедленно отправились по следу животного. Я объяснил Вуле наши намерения, так что нам не нужно было гнаться за зверем. К тому же это было бы совершенно бесполезно, принимая во внимание быстроту бега аптов.

Около двух часов след вел нас параллельно барьеру, а затем внезапно повернул к нему и пошел по неровной непроходимой местности. Огромные гранитные глыбы, разбросанные в хаотическом беспорядке, преграждали нам дорогу на каждом шагу; глубокие трещины во льду грозили поглотить нас при малейшей неосторожности, а легкий ветерок, дувший с севера, доносил до нас неописуемое зловоние, от которого мы почти задыхались.

Нам понадобилось целых два часа, чтобы проделать несколько футов до подножия барьера. Затем, обогнув скалу, имевшую вид стены, мы вышли на ровную площадку у самого основания ледяной и скалистой стены и увидели перед собой темное отверстие пещеры.

На нас пахнуло удушливое зловоние. Оглянувшись кругом, Туван Дин остановился, и у него вырвалось удивленное восклицание:

– Клянусь предками, – воскликнул он, – я никогда не думал, что мне придется своими глазами убедиться в реальности мифических пещер Кариона! Если это они, то мы нашли путь сквозь ледяной барьер!

Древние летописи первых историков Барсума, такие древние, что мы считали их мифами, передают о великом переселении желтой расы под давлением зеленых полчищ. Это случилось в то время, когда высохли океаны, и господствующие расы были изгнаны из их крепостей и городов.

Летописи рассказывают о странствиях остатков некогда сильных желтых племен, преследуемых на каждом шагу, пока наконец они не нашли путь через северную ледяную стену к плодородной долине у полюса.

У входа в подземный проход, который вел их в убежище, произошла великая битва. Желтые оказались победителями. Они завалили пещеры, по которым можно было проникнуть на их новую родину целыми горами трупов зеленых и желтых людей, чтобы зловоние удержало их врагов от дальнейшего преследования.

И с того самого, давно прошедшего дня, все умершие этой мифической страны относятся в пещеры Кариона, чтобы и в смерти служить родине и ограждать ее от нашествия неприятеля. Легенда говорит, что сюда сносятся все отбросы, все, что подвержено гниению и может увеличить страшное зловоние.

Смерть на каждом шагу подстерегает путника, решившегося проникнуть в эти пещеры; в них логовища свирепых аптов. Это страшная дорога, но это единственная, которая ведет к нашей цели!

– Ты, значит, уверен, что мы нашли дорогу к стране желтых людей? – воскликнул я.

– Насколько можно быть уверенным, руководствуясь только древней легендой, – ответил он мне. – Но смотри, как каждая деталь здесь совпадает с преданием о желтой расе!

– Если это правда, и дай бог, чтобы это было правдой, – сказал я, – то мы, быть может, откроем тайну исчезновения Тардос Морса, джеддака Гелиума, и его сына Морса Каяка. Ни одно место на Барсуме, кроме этого, не осталось неисследованным многочисленными экспедициями в течение двух лет. Последние вести, которые пришли от них, говорили, что они искали моего сына Карториса где-то на севере.

В это время мы дошли до входа в пещеру и, переступив ее порог, я перестал удивляться, что ужасы этого пути остановили в древности зеленых кочевников. Пласт скелетов достигал человеческого роста на полу первой пещеры, а над ним лежала гниющая масса разлагающейся плоти, сквозь которую апты пробили себе дорогу к отверстию во вторую пещеру.

Зловонные запахи были так сильны и осязаемы под низкими сводами, что хотелось взять меч и прорубить себе дорогу к свежему воздуху.

– Разве может человек дышать этим смрадом и не умереть? – спросил Туван Дин, задыхаясь.

– Думаю, что долго дышать им нельзя, – ответил я, – и потому поспешим. Я пойду вперед, ты позади, а Вула в середине. Идем!

И с этими словами я бросился вперед, через вонючую массу гнили.

Мы прошли, не встретив препятствий, семь пещер разной величины, мало отличающихся друг от друга по силе и роду своих запахов. Но в восьмой пещере мы наткнулись на берлогу аптов. Два десятка огромных зверей расположились в ней. Некоторые спали, другие разрывали свежее мясо недавно убитой добычи или дрались между собой.

Здесь становилось понятно предназначение их огромных глаз: внутренние пещеры погружены почти в полный мрак.

Пытаться пройти через стадо лютых животных даже мне казалось полным безумием, и я предложил Туван Дину вернуться вместе с Вулой во внешний мир. Они вдвоем могли найти дорогу в цивилизованную страну, а затем вернуться обратно с достаточными силами, чтобы не только перебить аптов, но и сломить все дальнейшие препятствия, лежавшие на нашем пути.

– За это время, – продолжал я, – я смогу, быть может, найти способ пробиться в страну желтых людей, а если мне не удастся, то погибнет всего одна жизнь. Ведь если мы все пойдем вперед и умрем, то не останется никого, кто мог бы привести сюда экспедицию для спасения твоей дочери и Деи Торис.

– Я не вернусь назад и не оставлю тебя одного, Джон Картер, – решительно ответил джеддак Птарса. – Пойдешь ли ты к победе или к гибели, джеддак Птарса останется с тобой. Я сказал!

По его тону было видно, что спорить бесполезно, а потому я пошел на компромисс и решил отправить обратно Вулу с запиской, вложенной в металлический футляр, привязанный к его шее. Я приказал верному животному бежать в Гелиум и разыскать Карториса, и, хотя между нами лежало полсвета и должны были встретиться бесчисленные препятствия, я был уверен, что если только будет хоть малейшая возможность, Вула исполнит поручение.

Снабженный от природы удивительной быстротой, выдержкой и свирепостью, он мог справиться в единоборстве с любым врагом, а его смышленость и инстинкт могли помочь ему успешно выполнить поручение.

Вула не мог ослушаться моего приказания, но покинул нас с явной неохотой. Я не мог удержаться, чтобы не обнять на прощание верного друга. Он потерся своей щекой о мою в прощальной ласке и через минуту мчался через пещеры Кариона к внешнему миру.

В записке к Карторису я дал ему подробные указания относительно местоположения пещер Кариона. Я подчеркивал необходимость проникнуть в страну именно этим путем и ни под каким видом не пытаться перейти ледяной барьер при помощи флота. Я написал ему, что не могу даже представить себе, что лежит за восьмой пещерой, но что я уверен, что где-то по ту сторону ледяного барьера находится его мать во власти Матаи Шанга, а может быть, и его дед и прадед, если они еще живы.

Далее я советовал ему обратиться к Кулан Титу и к сыну Туван Дина с просьбой предоставить ему воинов и корабли. Экспедиция должна быть настолько мощной, чтобы обеспечить себе успех с первого же удара.

– И, если будет возможно, приведи с собой Тарс Таркаса, – закончил я. – Если я буду жив, когда вы прибудете, для меня будет большой радостью сражаться плечом к плечу с моим старым другом.

После того как Вула покинул нас, Туван Дин и я, спрятавшись, стали выдумывать различные планы, как бы пройти через восьмую пещеру. С того места, где мы находились, мы видели, что драка между аптами стихала, и многие улеглись спать. Вероятно, через короткое время все свирепые чудовища мирно заснут, а тогда представится возможность, хотя и очень рискованная, пройти через их логовище.

Один за другим растягивались сонные звери на липкой массе, покрывающей кучи костей на полу их берлоги. Не лег только один: он беспокойно бродил по пещере, обнюхивая своих товарищей и отвратительную зловонную подстилку.

Иногда он останавливался то у одного, то у другого входа в пещеру. По всему было видно, что он сторожевой.

Мы наконец с тревогой должны были убедиться, что он не ляжет, пока спят другие, а потому начали придумывать, каким бы образом его провести. Я сообщил свой план Туван Дину, и он нашел его удачным.

Согласно ему, Туван Дин тесно прижался к стене налево от входа в восьмую пещеру, а я тем временем умышленно показался апту, когда он взглянул в нашу сторону. Затем я быстро прыгнул к правой стороне входа и тоже прижался к стене.

Не издав ни одного звука, огромный зверь стремительно двинулся к нам, чтобы посмотреть, какое дерзкое существо вторглось так далеко в пределы его обиталища. Он просунул голову в узкое отверстие, соединяющее обе пещеры, но его ожидали с двух сторон острые мечи. Он не успел даже издать ни единого звука, как голова его покатилась к нашим ногам.

Быстро взглянули мы в восьмую пещеру – ни один апт не проснулся. Мы перелезли через огромную тушу, загородившую нам дорогу, и осторожно вошли в пещеру.

Мы бесшумно крались, осторожно обходя огромные фигуры. Иногда только раздавался плеск, когда наша нога попадала в лужу разлагающейся жидкости. Когда мы были посередине пещеры, один из аптов беспокойно зашевелился. Как раз в ту минуту моя нога поднялась над его головой, чтобы перешагнуть через него. Я ждал, затаив дыхание и балансируя на одной ноге, не смея шелохнуться. Я сжимал меч правой рукой и направил его острие в то место, где билось сердце огромного хищника.

Но апт успокоился, вздохнул и снова начал мерно дышать. Я перешагнул через его голову и благополучно пошел дальше.

Туван Дин шел следом за мной, и через минуту мы очутились у противоположного выхода.

Пещеры Кариона состоят из двадцати семи смежных гротов, которые, по-видимому, были когда-то промыты большой рекой, протекавшей к югу.

Остальные девятнадцать пещер нам удалось пройти без всяких приключений.

Впоследствии мы узнали, что только один раз в месяц можно найти всех аптов, собравшихся в одной пещере. Обычно они бродят парами или в одиночку по всей цепи пещер, так что было бы невозможно двум людям пройти через все двадцать семь пещер, не наткнувшись на них. Только раз в месяц они высыпаются целые сутки, и наша счастливая звезда привела нас как раз в такой день!

Выйдя из последней пещеры, мы увидели унылую местность, покрытую снегом и льдом. Почва была сплошь завалена огромными каменными глыбами, так что мы могли видеть перед собой только небольшой участок пути. Часа через два, обойдя огромную скалу, мы подошли к крутому склону, который вел в долину.

Прямо перед собой мы увидели группу людей. Их кожа была лимонного цвета и у всех были черные бороды.

– Желтые люди Барсума! – воскликнул Туван Дин. Даже теперь, когда он видел их воочию, ему с трудом верилось, что эта раса действительно существует.

Мы поспешно спрятались за ближайшую глыбу, чтобы следить за небольшой компанией желтокожих. Они столпились у подножия другой глыбы, спиной к нам. Их было человек шесть; все они были одеты в красивые полосатые шкуры, черные с желтым. Один из них выглядывал из-за камня, как бы выслеживая кого-то, кто должен был подойти с другой стороны.

Вскоре я увидел приближающегося, тоже желтокожего человека: он был в белоснежной шкуре апта.

Желтые люди были вооружены двумя мечами и коротким дротиком. На левой руке каждого из них висел круглый вогнутый щит не больше тарелки; причем вогнутая сторона была обращена к противнику. Щиты показались мне бесполезной игрушкой, которой нельзя было защитить себя от меча, но потом я понял их смысл и видел, с какой поразительной ловкостью владеют ими желтые люди.

Как я уже сказал, каждый воин имел при себе два меча. Один из них сразу обратил на себя мое внимание. Я называю его мечом за неимением другого слова, но в сущности это был не меч, а острое лезвие, конец которого был загнут крючком. Другой меч был почти такой же длины, как оружие с крюком. Он был прямой, с двумя заостренными краями. Кроме перечисленного оружия, у каждого воина на поясе висел кинжал.

При приближении человека в белой шкуре остальные крепче сжали свои мечи – прямой меч в правой руке, орудие с крюком – в левой, а на левом запястье они держали свои маленькие щиты, прикрепленные к руке металлическими браслетами.

Когда одинокий воин подошел к глыбе, все шестеро бросились на него с диким ревом, напоминающим боевой клич американских индейцев. Немедленно воин выхватил оба своих меча, и я увидел интересный бой. Сражающиеся старались крюками захватить противника, который быстро подставлял свой щит, так что крюк попадал в его вогнутую поверхность. Один раз одинокому воину удалось поймать своим крюком одного из врагов; он притянул его близко к себе и поразил своим мечом.

Но бой был слишком неравен. Хотя одинокий воин, несомненно, был самым отважным из них и защищался отлично, но я видел, что его гибель – вопрос только времени.

Мои симпатии всегда на стороне слабейшего, а потому, хотя я не знал ничего о причинах боя, но не смог равнодушно наблюдать, как падет храбрый воин, подавленный численностью врагов.

Полагаю, однако, что главной причиной моего вмешательства в драку была просто моя любовь к бою. Я не мог устоять от искушения. Не успел Туван Дин опомниться, как я уже стоял рядом с человеком в белой шкуре и сражался, как сумасшедший, с его пятью противниками.

9. Желтые люди Барсума

Туван Дин очень быстро присоединился ко мне, и хотя оружие с крюком было для нас необычно и дико, но мы втроем скоро справились с пятью бородатыми воинами.

Когда битва окончилась, наш новый знакомый снял с руки щит и протянул его мне. Я не знал значения этого акта и решил, что это форма выражения благодарности.

Позднее я узнал, что передача щита – символ предложения своей жизни в ответ на какую-нибудь большую услугу. И я инстинктивно поступил правильно, отказавшись от него.

– Тогда прими от Талу, джеда Марентины, этот знак моей благодарности.

Он вынул браслет из-под одного из своих широких рукавов и одел его мне на руку. Ту же церемонию проделал он и с Туван Дином.

Затем он спросил, кто мы и откуда родом. Казалось, он был прекрасно знаком с географией внешнего мира. При упоминании Гелиума, он приподнял брови.

– А! – сказал он, – вы, верно, ищете своего правителя и его товарищей?

– Ты что-нибудь знаешь о них? – поспешно спросил я.

– Знаю только, что они были взяты в плен моим дядей Салензием Оллом, джеддаком джеддаков, правителем всего Окара. Но о дальнейшей их судьбе я ничего не знаю: я с дядей в войне. Он все время пытается подорвать мою власть в Марентине.

Воины, от которых вы только что спасли меня, были подосланы им, чтобы подстеречь меня и убить. Салензий Олл знает, что я часто отправляюсь один охотиться на священных аптов, которых он так почитает. Он меня и ненавидит отчасти из-за того, что я презираю его религию. Но кроме того, дядюшка боится моего растущего влияния. Во всей стране образовалась сильная партия, которая хочет, чтобы я стал джеддаком джеддаков Окара вместо него.

Он – жестокий тиран, возбудивший всеобщую ненависть. Я мог бы за одну ночь поднять против него целую армию. Смести тех немногих, которые остались ему верны – легко. Мой собственный народ предан мне, и область Марентины уже целый год не платит дани Салензию Оллу.

Он ничего не может поделать с нами силой: в долину Марентины ведет один узкий проход, который при необходимости десяток людей смогут защитить против целой армии. Но довольно обо мне. Перейдем к вашим делам. Чем я могу помочь вам? Мой дворец в вашем распоряжении, если вы пожелаете оказать мне честь вашим посещением.

– Когда мы кончим наше дело, мы с удовольствием примем твое предложение, – ответил я. – Но теперь ты можешь помочь нам, указав нам дорогу в город и во дворец или в другое место, где заключены наши друзья.

Талу неодобрительно посмотрел на наши гладкие, безбородые лица, на красную кожу Туван Дина и на мою белую кожу.

– Вы должны сперва отправиться в Марентину, – сказал он. – Необходимо совершенно изменить вашу внешность, прежде чем пробираться в какой-нибудь город Окара. У вас должны быть желтые лица и черные бороды, ваша одежда и снаряжение не должны вызывать ничьих подозрений. У меня во дворце есть человек, который сумеет сделать из вас таких желтых людей, что вы будете не хуже Салензия Олла.

Его совет показался нам очень разумным. Другого способа обеспечить себе доступ в Кадабру, столицу Окара, не было. Мы отправились с Талу, джедом Марентины, в его маленькую, окруженную горами, страну.

Дорога была очень тяжелая, почти непроходимая. Становилось понятным, что в стране, где не было ни тотов, ни аэропланов, ни одно войско не могло идти походом против Марентины.

Наконец: мы достигли места нашего назначения. Вид на город открылся с небольшого возвышения в полумиле от города.

Город лежал в небольшой котловине и был весь покрыт, как крышей, одним огромным стеклянным куполом. Вокруг города лежали снег и лед, но на куполе их не было.

Желтые люди победили суровую полярную природу и жили в роскоши и комфорте среди вечных льдов.

Их города были настоящими оранжереями, и я преисполнился восхищения перед научными познаниями и строительным искусством этой древней расы.

Как только мы вошли в город, Талу снял свою меховую одежду, и я увидел, что его наряд мало чем отличается от наряда красных людей Барсума. За исключением кожаных лат, богато украшенных золотом и драгоценными каменьями, он был совсем голый, да никакой одежды и нельзя было носить под стеклянными сводами этой теплицы.

Мы гостили три дня у джеда Талу, и все это время он осыпал нас знаками внимания. Он показал нам все, что было интересного в его владениях.

В Марентине имеется большая атмосферная фабрика, которая сможет бесконечно долго поддерживать жизнь в городах у северного полюса, когда жизнь в остальных частях умирающего Марса замрет окончательно. Талу показал нам систему отопления, состоящую в том, что солнечные лучи накапливаются в огромных резервуарах, находящихся под городом. Требуется очень немного лучей, чтобы поддерживать ровную летнюю температуру в этом полярном раю.

Широкие улицы покрыты ярко-желтым дерном – это то же растение, которое сплошь затянуло высохшее морское дно Барсума. По желтым улицам бесшумно снуют легкие изящные автомобили, несколько напоминающие аэропланы. Иного способа передвижения по ту сторону гигантского барьера нет. Широкие шины этих оригинальных машин полые внутри, наполнены восьмым лучом Барсума. Восьмой луч, или луч двигательной силы, одно из поразительных открытий марсиан. Собранный и заключенный в резервуары, этот луч дает возможность судам держаться в воздухе.

Автомобили в Марентине содержат минимальное количество лучей, которое достаточно, чтобы двигать машину вперед, но не может поднять ее в воздух. В задней части имеется небольшой пропеллер.

Ездить на этих элегантных машинах, которые бесшумно скользят по мягкому дерну улиц – невыразимо приятное ощущение. Улицы окаймлены ярко-красными лужайками и тенистыми деревьями, усыпанными чудесными цветами, которыми так изобилует марсианская растительность.

К концу третьего дня придворный цирюльник – я не могу придумать более правильного названия для этого артиста – произвел над Туван Дином и надо мной такие операции, что даже наши собственные жены не узнали бы нас. Наша кожа сделалась лимонного цвета, большие черные бороды и усы были прочно приклеены к лицам. Полное снаряжение воинов Окара дополняло иллюзию. Для странствий за пределами тепличных городов у каждого из нас была одежда из полосатой шкуры орлука.

Талу дал нам подробные указания относительно нашего путешествия в Кадабру, столицу всех желтых людей. Наш добрый друг даже проводил нас часть пути, а затем, пообещав и впредь помогать, чем может, попрощался с нами.

При прощании он одел на мой палец кольцо оригинальной работы с черным матовым камнем, который был похож на кусочек угля; это был самый драгоценный камень Барсума.

– От большого камня, который находится в моем владении, – сказал он, – были отколоты только три кусочка, кроме того, который я тебе даю. Их носят самые близкие мои приближенные, которые пользуются полным моим доверием. Все они сейчас посланы с тайными поручениями ко двору Салензия Олла.

Если ты случайно окажешься на расстоянии пятидесяти футов от кого-либо из них, ты почувствуешь в пальце, на котором носишь кольцо, быстрое пульсирование. Тот, кто носит подобное кольцо, испытывает подобное же ощущение. Это пульсирование вызвано разряжением электричества, которое происходит в камнях, вырезанных из одного куска, когда они попадают в сферу взаимного влияния. При помощи этого кольца ты узнаешь, что вблизи тебя есть друг, к которому в случае нужды ты можешь обратиться за любой помощью.

Зато если другой обладатель одного из этих камней обратится за помощью к тебе, не отказывай ему, а если смерть будет угрожать, проглоти кольцо, но не давай ему попасть в руки врагов. Береги камень, как зеницу ока, Джон Картер, потому что может случиться, что он будет иметь для тебя огромное значение.

После этих наставлений наш новый друг повернул обратно в Марентину, а мы направились в Кадабру, ко двору Салензия Олла, джеддака джеддаков всего Окара.

В тот же вечер мы подошли к городу. Он тоже оказался обнесенным стеной и покрытым стеклянным куполом. Кадабра лежала в котловине у полюса и была окружена скалистыми возвышенностями, покрытыми вечным снегом. С того горного прохода, через который мы прошли в долину, открывался чудесный вид на северную столицу. Ее хрустальные купола сияли под ослепительными лучами солнца, возвышаясь над наружной стеной, запорошенной инеем.

Стена опоясывала весь город и имела сто миль в окружности; в ней на равных расстояниях друг от друга возвышались большие ворота. С того места, где мы стояли, было видно, что все ворота закрыты. По совету Талу мы решили не пытаться войти в город вечером, а отложили это до следующего утра.

Как он и говорил, в ближайших холмах оказалось много пещер. В одной из них мы и устроились на ночь. Благодаря нашей одежде из меха орлука, нам было очень тепло. Мы прекрасно выспались и проснулись только после наступления рассвета.

В городе уже было движение. Из ворот выходили партии желтых людей. Точно следуя указаниям нашего друга, мы несколько часов скрывались в пещере, пока партия из нескольких воинов не прошла мимо нашего убежища по той дороге, по которой мы прошли накануне.

Мы дали им время скрыться из виду, затем Туван Дин и я выползли из пещеры и побежали за ними. Мы нагнали их, когда они уже вступили в горы.

Я громко окликнул их, и вся компания остановилась и обернулась в нашу сторону. Наступил решительный момент. Если нам удастся обмануть этих людей, то остальное будет уже делом сравнительно легким!

– Каор! – закричал я, подойдя к ним ближе.

– Каор! – ответил начальник отряда.

– Мы из Иллада, – продолжал я, называя небольшой и очень отдаленный город, который почти не поддерживает никакого сообщения с Кадаброй. – Мы прибыли только вчера, а сегодня утром начальник ворот сказал нам, что вы идете охотиться на орлуков. В наших местах такой охоты нет, и нам очень хотелось бы принять в ней участие. Мы просим вас взять нас с собой.

Начальник любезно разрешил нам сопровождать их. Моя случайная догадка, что они отправляются на охоту, оказалась правильной, и немудрено. Талу уверил меня, что из десяти шансов девять были за то, что мы не ошибемся. Дорога, по которой мы шли, вела в обширные долины, где водятся орлуки, гигантские пушные хищники, похожие на слонов. По этой дороге обычно шли только охотники.

Охота оказалась совсем неудачной: мы так и не видели ни одного орлука. Впрочем, нам это послужило только на пользу, желтые люди не захотели вернуться в город через те же ворота, через которые они вышли утром, оказывается, они хвастались перед начальником ворот своим искусством в этой опасной охоте.

Поэтому мы приблизились к Кадабре с другой стороны и тем избежали щекотливых расспросов и объяснений со стороны начальника ворот, про которого я сказал, что он направил нас к охотникам.

Мы подошли уже совсем близко к городу, когда мое внимание было привлечено высоким черным столбом, возвышавшимся на несколько сот футов над поверхностью почвы; вокруг него валялись груды каких-то обломков, частью засыпанных снегом.

Я не решался расспрашивать из боязни обнаружить мое полное незнание страны. Но прежде чем мы достигли города, мне пришлось ознакомиться с назначением этого сооружения и узнать, что за обломки лежали вокруг него.

Мы были уже почти у ворот, когда один из охотников окликнул своих товарищей и указал на юг. Взглянув по этому направлению, я различил корпус большого корабля, быстро несущегося из-за гребня окружающих гор.

– Снова безумцы, которые хотят разгадать тайну запретного севера! – сказал начальник вполголоса. – Неужели они никогда не прекратят свои роковые разведки?

– Нужно надеяться, что нет, – возразил другой. – Иначе откуда мы брали бы рабов и кто бы нас развлекал?

– Это-то так, но все же как это глупо! Упорно лезть в страну, откуда еще никто не вернулся!

– Обождем и полюбуемся, чем все это кончится! – предложил один из охотников.

Начальник взглянул по направлению к городу и сказал:

– Часовой их уже заметил. Останемся здесь; может быть, мы понадобимся.

Я посмотрел по направлению к городу и заметил, что из ближних ворот выступило несколько сот воинов. Они шли не спеша, как будто не было никакой необходимости торопиться. Так оно и было, как мне вскоре пришлось убедиться.

Затем я снова посмотрел на корабль. Он быстро летел, но я с удивлением заметил, что пропеллеры его не двигались. Он несся прямо на зловещий столб. Я видел, как судорожно задвигались огромные лопасти, чтобы дать машине задний ход, но корабль продолжал неуклонно лететь вперед, как бы притягиваемый какой-то неодолимой силой.

На палубе царило полное смятение. Люди растерянно бегали взад и вперед, собираясь спустить маленькие одноместные аэропланы, целая флотилия которых находилась на каждом военном марсианском корабле. Все скорее и скорее мчалось судно к черному столбу; в следующее мгновение оно должно было удариться о него. Тогда я увидел, что был поднят сигнал: «Спасайся, кто может!», и сотня маленьких аэропланов, как рой бабочек, отделилась от палубы. Но едва они успели взлететь, как передний конец каждого из них круто повернулся по направлению к столбу, и все они с неимоверной быстротой понеслись в том же направлении, в котором летел и большой корабль.

Минуту спустя произошло столкновение. Люди были сброшены с палубы и разлетелись во все стороны, а корабль упал на груду обломков у подножия столба. За ним, как град, посыпались маленькие аэропланы, из которых каждый со всего размаху ударялся о столб.

Я заметил, что поврежденные аэропланы при падении все время касались столба, но падение их было не так быстро, как этого можно было бы ожидать. Внезапно я понял тайну столба, понял причину, почему ни один корабль, перелетевший через ледяной барьер, не возвращался обратно.

Столб представлял собой сильнейший магнит. Он неудержимо притягивал к себе алюминиевую сталь, из которой строятся все барсумские суда. Как только корабль попадал в радиус его притягательной силы, ничто не могло предотвратить конца.

Я узнал впоследствии, что столб установлен как раз над магнитным полюсом Марса, но не знаю, усиливало ли это обстоятельство его притягательную силу. Я не ученый, а воин.

Наконец-то я мог объяснить долгое отсутствие Тардос Морса и Морса Каяка! Эти отважные смельчаки не побоялись опасностей таинственного севера, чтобы отправиться на поиски Карториса, и сами погибли!

Как только упал последний аэроплан, чернобородые желтые воины, как саранча, налетели на обломки. Они забирали в плен оставшихся в живых и иногда приканчивали мечом тех из раненых, которые, казалось, не были настроены мирно сносить насмешки и оскорбления.

Несколько красных людей мужественно дрались с жестоким врагом, но большинство было так подавлено ужасной катастрофой, что покорно дали одеть на себя цепи.

Заковав последнего пленника, наш отряд вернулся в город, у ворот которого мы встретили свору аптов с золотыми ошейниками. Каждый из них выступал между двумя воинами, державшими его на золотой цепи. За воротами воины выпустили лютых зверей, и они бросились к зловещему черному столбу. Мне не нужно было спрашивать, для какой цели! Если бы в городе Кадабра не было тех, кому моя помощь была нужней, чем этим несчастным, умирающим на обломках, я кинулся бы на этих страшных чудовищ, которые были посланы, чтобы раздирать и пожирать людей.

У меня была другая задача, и мне пришлось, с поникшей головой, последовать за желтыми воинами и благодарить судьбу, которая помогла мне получить такой легкий доступ в столицу Салензия Олла.

Очутившись в городе, мы без труда отделились от наших попутчиков и направились в гостиницу.

10. Новый соперник

Гостиницы на Барсуме, как мне пришлось убедиться, почти все на один лад. Отдельные комнаты существуют только для семейных.

Если мужчина приходит один, его проводят в общую комнату. Пол здесь, обыкновенно, из белого мрамора или толстого стекла и содержался в безукоризненной чистоте. В комнате имеются небольшие возвышенности, заменяющие кровати, на которые гости кладут свои шелковые и меховые одеяла. Если у гостя нет своих одеял, то хозяин гостиницы доставляет ему таковые, всегда чистые и свежие.

С момента, когда вошедший кладет свои вещи на одно из возвышений, он считается гостем гостиницы, и возвышение это принадлежит ему до его отбытия. Вещи его в полной безопасности в этой общей комнате без запоров, потому что на Марсе совсем нет воров.

Но убийства случаются так часто, что обычно хозяева гостиницы содержат вооруженную стражу, которая днем и ночью обходит спальные комнаты. По числу стражников и богатству их доспехов можно судить о богатстве гостиницы.

Рядом с каждой спальной комнатой имеется ванная. Каждый гость обязан ежедневно принимать ванну, иначе он должен покинуть гостиницу.

Обыкновенно во втором или третьем этаже есть большая спальня для одиноких женщин; убранство ее немногим отличается от комнат, занимаемых мужчинами. Стражники, охраняющие женщин, остаются в смежных комнатах, а рабыни обслуживают спальни.

Я с удивлением заметил, что стража гостиницы, где мы остановились, состояла сплошь из красных людей. Я узнал, что это были рабы, которых собственники гостиницы покупают у правительства. Человек, несший охранную службу в нашей комнате, был в прежней своей жизни командующим флотом великой марсианской державы.

Судьба занесла его флагманское судно за ледяной барьер, и оно попало в радиус действия притягательной силы магнитного столба. С тех пор уже много томительных лет он состоит в рабстве у желтых людей.

Он рассказал мне, что среди рабов, прислуживающих желтой расе, имеется много джедов и даже джеддаков. Но когда я спросил его, не слышал ли он что-нибудь о судьбе Тардос Морса и Морса Каяка, он покачал головой. Он никогда не слышал, чтобы они были взяты в плен, хотя имена их были ему хорошо известны.

Он ничего не слышал также и о прибытии в Окар отца жрецов и черного датора перворожденных, но поспешил объяснить мне, что ему вообще мало известно то, что происходит при дворе. Я заметил, что он был немного удивлен тому, что желтый человек интересуется какими-то красными пленниками и вместе с тем так несведущ в обычаях своей расы.

Увлеченный расспросами, я совсем забыл о своем маскараде, и только выражение изумления на лице стражника вовремя предупредило меня. В мои планы совсем не входило без всякой нужды раскрывать свою личность первому встречному. Этот несчастный ничем не мог помочь мне, но я надеялся, что впоследствии мне удастся помочь ему и тысячам других пленников, томящимся в рабстве у желтокожих в Кадабре.

Ночью, сидя на наших шелковых и меховых одеялах, среди сотни желтых людей, помещавшихся в той же комнате, Туван Дин и я долго шепотом обсуждали план наших дальнейших действий. Мы говорили тихо, но так как в гостиницах этого требует простая вежливость, то мы не вызывали никаких подозрений.

После многих разговоров мы принуждены были признать, что все наши рассуждения бесполезны, пока нам не удастся фактически исследовать город и привести в исполнение план, который нам посоветовал Талу, а потому, пожелав друг другу спокойной ночи, мы улеглись спать.

На следующее утро, после завтрака, мы отправились осматривать город. Благодаря щедрости джеда Марентины, у нас было достаточное количество ходячей окарской монеты, и мы смогли нанять себе автомобиль-аэроплан. В Марентине мы научились управлять им и теперь посвятили весь день осмотру города. Поздно вечером, по словам Талу, служащие бывали в учреждениях, и мы смогли, не вызывая подозрения, остановиться у великолепного здания на площади, напротив дворца.

Смело пройдя мимо вооруженной стражи, мы вошли внутрь. Нас встретил красный раб, который спросил, чего мы желаем.

– Скажи Сораву, твоему господину, что два воина из Иллады желают получить место в дворцовой охране.

Сорав был начальником дворцовых войск, и Талу был уверен, что нас охотно примут в дворцовую стражу. Салензий Олл не доверяет своим подданным, которые постоянно участвуют в заговорах и интригах, а потому охотно принимал на службу людей из далеких городов Окара, в особенности из Иллады.

Талу дал нам общие указания того, что нам было необходимо знать, чтобы выдержать испытания у Сорава. После этого мы должны были подвергнуться еще одному испытанию, в присутствии самого Салензия Олла, который должен был определить нашу боевую способность и ловкость.

Мы еще так мало ознакомились со странным оружием желтых людей, крючковатым мечом и чашевидным щитом, что было весьма сомнительно, сумеем ли мы выдержать окончательное испытание. Мы рассчитывали только на то, что пройдет несколько дней, пока джеддак джеддаков найдет для нас время, а в течение этих дней мы решили поупражняться.

После нескольких минут ожидания нас ввели в приемную Сорава. Чернобородый, свирепого вида начальник принял нас вежливо. Он спросил наши имена, общественное положение в нашем городе, и, по-видимому, наши ответы удовлетворили его. Затем он предложил нам еще несколько вопросов, которые Талу предвидел и к которым он нас подготовил.

Допрос продолжался не более десяти минут, после чего Сорав вызвал помощника и приказал ему записать нас кандидатами и проводить в специальное помещение во дворце.

Помощник повел нас в контору, где он одновременно сфотографировал, взвесил и измерил нас при помощи остроумного прибора. Пять отпечатков немедленно воспроизводятся в пяти различных учреждениях государства, причем два из них находятся в нескольких милях от Кадабры. Затем он повел нас по двору к главному зданию охраны и передал нас дежурному начальнику.

Здесь нас снова подвергли краткому допросу, после чего солдату было отдано приказание отвести нас в наше помещение. Комната оказалась во втором этаже дворца, в угловой башне здания.

На наш вопрос, почему нас поместили так далеко, солдат ответил, что по традиции старые члены охраны всегда заводят ссоры с кандидатами. В результате этого обычая бывало много смертных случаев, которые гибельно, отражались на количестве стражников. Вследствие этого Салензий Олл отдал приказание помещать кандидатов отдельно и запирать их для безопасности.

Это расстроило все наши хорошо обдуманные планы. Мы фактически делались пленниками во дворце, пока Салензию Оллу не заблагорассудится подвергнуть испытанию нашу боеспособность.

А мы как раз рассчитывали на этот промежуток времени, чтобы использовать его на поиски Деи Торис и Тувии! Наше разочарование было безмерно, когда за солдатом щелкнул замок.

С искаженным от злости лицом, повернулся я к Туван Дину. Мой товарищ только печально покачал головой и направился к одному из окон в дальнем конце комнаты.

– Смотри! – сказал Туван Дин, указывая вниз на сад.

Я посмотрел по указанному направлению и увидел двух женщин, гулявших в закрытом саду.

В то же мгновение я узнал их: это были Дея Торис и Тувия из Птарса! Это были те, за которыми я гнался с одного полюса до другого, по всему протяжению планеты! Всего десять футов и массивная металлическая решетка отделяли меня от них.

Я криком привлек их внимание и, когда Дея Торис взглянула вверх, прямо мне в лицо, я сделал ей любезный жест, который принят на Барсуме.

К моему ужасу, она гордо откинула голову и с выражением полнейшего презрения повернулась ко мне спиной. Мое тело покрыто шрамами от старых ран, полученных в боях, но никогда за всю мою жизнь ни одна рана не доставляла мне таких страданий, как сердечная рана от этого холодного взгляда любимой женщины.

Я со стоном отвернулся и закрыл лицо руками. Туван Дин громко позвал Тувию, но минуту спустя его удивленное восклицание доказало мне, что его дочь тоже не признала его!

– Они и слушать нас не хотят, – горько сказал Туван Дня. – Обе зажали уши и убежали в задний конец сада. Слышал ли ты когда-нибудь о таком невероятном случае, Джон Картер? Их, вероятно, обеих околдовали.

Я набрался мужества и снова подошел к окну. Я так любил ее. Хотя она и отвернулась от меня, я не мог оторвать глаз от ее божественного лица. Она заметила, что я смотрю на нее, и снова отвернулась.

Я терялся в догадке. Пусть Дея Торис меня разлюбила, но почему Тувия отвернулась от отца? Это было так нелепо, так невероятно! Неужели Дея Торис все еще держится отвратительной религии, от которой я освободил почти весь Барсум? Возможно ли, что она смотрит на меня с презрением и негодованием потому, что я выходец из долины Дор или потому, что я осквернил святые храмы и особы святых жрецов? Неужели?..

Но ничем другим я не мог объяснить ее странного поведения, а между тем, невероятное свершилось. Такая любовь, как любовь Деи Торис ко мне, оказалась не выше расовых и религиозных различий!

В то время как я грустно смотрел на спину любимой женщины, я увидел, что в противоположном конце сада открылась калитка, и вошел мужчина. Он обернулся и сунул что-то в руку желтому стражнику, стоящему за ней.

Я понял, что вошедший подкупил сторожа, чтобы пройти в сад, затем он повернулся по направлению к обеим женщинам. Это был никто иной, как Турид, черный датор перворожденных!

Он близко подошел к ним и заговорил. Я видел, как при звуке его голоса они обернулись, и как отшатнулась от него Дея Торис.

С мерзким выражением на лице он подступил к ней еще ближе и снова заговорил. Я не мог слышать его слов, но ее ответ ясно донесся до меня.

– Внучка Тардос Морса скорее умрет, – сказала она, – чем согласится жить на условиях, которые ты предлагаешь!

Черный негодяй упал на колени, ползал в пыли у ее ног и о чем-то ее умолял. Я слышал только часть того, что он говорил. Было видно, что он находится в сильнейшем возбуждении, но боится повысить голос.

– Я спас бы тебя от Матаи Шанга… – долетели до меня его слова. – Ты знаешь, какую судьбу готовит он тебе? Разве ты не выберешь лучше меня, чем его?

– Я не выбрала бы ни одного из вас, даже если бы была свободна, – гордо ответила она. – А ты знаешь отлично, что я не свободна!

– Ты свободна! – закричал он. – Твой муж умер!

– Я не верю этому. Но даже если бы он и умер и мне нужно было бы выбрать другого мужа, то я скорее предпочла бы растительного человека или большую белую обезьяну, чем Матаи Шанга или тебя, черный калот, – страстно вскричала она.

Внезапно грубое животное потеряло всякую власть над собой. С проклятиями и ругательствами бросился Турид на хрупкую женщину и сдавил ей горло своими грубыми пальцами. Тувия взвизгнула и подскочила на помощь подруге. Я обезумел от ярости и начал так трясти перекладины окна, что вырвал их, как будто они были из тонкой проволоки.

Я спрыгнул в сад, но был в ста футах от того места, где черный душил мою Дею Торис. Одним прыжком очутился я возле них. Молча оторвал я его цепкие пальцы от прекрасной шеи и так же молча отбросил его на двадцать футов от себя.

С пеной у рта Турид вскочил на ноги и бросился на меня, как взбесившийся бык.

– Желтокожий! – визжал он, – ты не знал, до кого ты посмел дотронуться своими нечистыми руками, но теперь ты узнаешь, что значит оскорбить перворожденного!

Он бросился на меня, стараясь вцепиться мне в горло, но я сделал то же, что сделал когда-то в саду Иссы. Я пригнулся под его вытянутой рукой и, когда он пролетел мимо меня, нанес ему сильный удар в челюсть.

И он сделал то же, что тогда в садах Иссы. Повернувшись кругом, как волчок, он подогнул колени и грохнулся к моим ногам. В эту минуту за мною раздался голос человека.

Это был властный голос человека, привыкшего приказывать. Я обернулся и очутился лицом к лицу с гигантской фигурой желтого человека. Нетрудно было догадаться, что это был сам Салензий Олл. По правую руку от него стоял Матаи Шанг, а за ними виднелись десятка два стражников.

– Кто ты? – вскричал он. – И что значит, что ты ворвался в сад женщин? Я не помню твоего лица! Как ты вошел сюда?

Я совсем забыл, что принял личину желтого человека и готов был сказать, что я Джон Картер, но последний вопрос заставил меня вовремя опомниться, я указал на вырванные перекладины верхнего окна.

– Я кандидат, желающий поступить в дворцовую стражу, – сказал я. – Я был заключен в башню в ожидании окончательного испытания. Из этого окна я увидел, как этот скот, – я указал на Турида, – напал на женщину. Я не мог устоять, о джеддак, и равнодушно смотреть, чтобы такая подлость произошла в твоем саду.

Мои слова, по-видимому, произвели на него хорошее впечатление. Он обернулся и обратился к Дее Торис и Тувии, и, когда они обе подтвердили мой рассказ, мрачно взглянул на Турида.

Я видел, как глаза Матаи Шанга злобно засверкали, когда Дея Торис говорила, что произошло между ней и Туридом. Когда она дошла до рассказа о моем вмешательстве, то было видно, что она очень тронута и благодарна, но в глазах ее застыл какой-то вопрос.

Я не удивлялся, что в присутствии других она обращалась со мной, как с чужим, но что она отреклась от меня, когда она и Тувия были одни в саду – этого я не мог вынести.

В то время как шел допрос, я заметил, что Турид смотрел на меня широко раскрытыми удивленными глазами, а затем внезапно расхохотался мне в лицо.

Минуту спустя Салензий Олл обратился к нему:

– Что можешь ты сказать в свое оправдание? – спросил он грозным голосом. – Как смеешь ты желать ту, которую выбрал отец жрецов, ту, которая могла бы быть даже женой самого джеддака джеддаков?

И при этих словах бородатый тиран бросил сладострастный взгляд на Дею Торис. Мне показалось, что ему пришло в голову какое-то грязное намерение.

Турид собирался ответить и со злобной усмешкой уже указал пальцем на меня, но последние слова и усмешка Салензия Олла остановили его. В глазах его мелькнул хитрый огонек, и я видел по выражению его лица, что слова, которые он произнес, были не те, которые он сперва намеревался сказать.

– О, могущественнейший из джеддаков, – начал он, – мужчина и женщина оба лгут. Он вошел в сад, чтобы помочь им бежать. Я был за стеной и все слышал. Когда я вошел, женщина завизжала, а мужчина прыгнул на меня и чуть не убил. Что ты про него знаешь? Он чужой тебе, и я смею уверить, что ты найдешь в нем врага и шпиона. Предай суду его, Салензий Олл, а не твоего друга и гостя Турида, датора перворожденных.

Салензий Олл, видимо, был смущен. Он обернулся и пристально посмотрел на Дею Торис. Турид близко подошел к нему и прошептал ему на ухо что-то, чего я не расслышал.

Желтый джеддак обернулся к одному из своих начальников стражи.

– Заключите этого человека в тюрьму, пока я не разберу дела, – приказал он, – и так как решетка его не удержит, закуйте его в цепи.

Затем он повернулся и ушел из сада, захватив с собой Дею Торис и положив свою руку на ее плечо. Турид и Матаи Шанг пошли следом за ним, и когда они дошли до калитки, черный обернулся и снова громко захохотал мне вслед.

Что значила его внезапная перемена ко мне? Как он угадал мою личность? Вероятно, меня выдал мой удар, который он испытал на себе во второй раз.

Стражники потащили меня. Сердце мое ныло. К двум безжалостным врагам, которые так давно травили мою возлюбленную, прибавился третий, еще более могущественный! Я был бы слепым глупцом, если бы не заметил внезапной страсти к Дее Торис, которая зародилась в груди Салензия Олла, джеддака джеддаков, правителя всего Окара.

11. Муки Тантала

Три дня протомился я в темнице Салензия Олла. Я лежал в ней, закованный в массивные цепи, и размышлял о судьбе Туван Дина, джеддака Птарса.

Мой храбрый товарищ последовал за мною в сад, когда я напал на Турида. После того как Салензий Олл удалился с Деей Торис и с другими, оставив в саду Тувию, Туван Дин тоже остался в саду. По своему наряду он ничем не отличался от стражников, и, по-видимому, на него не обратили внимания.

Когда меня уводили, я успел еще заметить, что он стоял и ждал, чтобы сопровождавшие меня воины закрыли за собой калитку; он хотел остаться наедине с дочерью. Неужели им удалось бежать? Трудно было этому поверить, но я всем сердцем желал, чтобы это было так.

На третий день моего заключения в темницу вошли двенадцать воинов, которые повели меня в тронный зал, где сам Салензий Олл должен был судить меня. Зал был переполнен знатью Окара, и среди нее я увидел Турида, но Матаи Шанга не было.

Дея Торис, как всегда, сияя красотой, сидела на небольшом троне рядом с Салензием Оллом. Сердце мое отчаянно сжалось при виде безнадежного отчаяния на ее прелестном лице.

Она сидела рядом с джеддаком джеддаков! Это не предвещало ничего хорошего ни для нее, ни для меня, и я твердо решил не уйти из этого зала живым, если мне придется оставить ее в руках желтого тирана.

Мне приходилось убивать и более сильных людей, чем Салензий Олл, и убивать голыми руками. Я поклялся, что убью его, если это окажется единственным путем для спасения Деи Торис. Я знал, что это означало бы, вероятно, и мою немедленную смерть, но я не жалел своей жизни; меня беспокоило только то, что в таком случае Дея Торис лишилась бы моей помощи. Поэтому я охотнее избрал бы другой путь; ведь смертью Салензия Олла я не вернул бы Дею Торис ее народу. Я решил дождаться приговора суда и затем действовать сообразно с этим. Едва меня привели, как Салензий Олл вызвал Турида.

– Датор Турид, – сказал он, – ты сделал мне странное предложение, обещав, что это послужит исключительно моим интересам. Я решил его принять. Ты сказал мне, что оглашение некоторого факта поведет к изобличению пленника и в то же время, откроет путь к исполнению моего самого пламенного желания. Турид кивнул.

– В таком случае я оглашаю его здесь, перед лицом всей моей знати, – продолжал Салензий Олл.

– Уже год, как на троне рядом со мной не сидит королева. Я решил взять в жены ту, которая считается самой прекрасной женщиной на Барсуме, и никто не осмелится отрицать истинность этого утверждения! Люди Окара, обнажите мечи и приветствуйте Дею Торис, будущую королеву Окара. К концу положенных десяти дней она сделается женой Салензия Олла.

Все обнажили мечи и по старинному обычаю высоко подняли их над головой.

Но в эту минуту Дея Торис соскочила с трона и, высоко подняв голову, закричала громким голосом, заставившим замолкнуть приветственные крики:

– Я не могу быть женой Салензия Олла, потому что я уже жена и мать. Джон Картер, мой муж, еще жив. Я знаю, что это так! Я сама слышала, как Матаи Шанг рассказывал своей дочери Файдоре, что он видел моего мужа в Каоре при дворе Кулан Тита. Джеддаки не берут в жены замужних женщин, и Салензий Олл не захочет нарушить закона!

Салензий Олл злобно посмотрел на Турида.

– Так вот сюрприз, который ты приберег для меня? – вскричал он. – Ты меня уверял, что между мною и этой женщиной нет препятствий, которых нельзя было бы легко удалить. Что это значит? Что ты можешь сказать?

– А если я отдам в твои руки Джона Картера, о Салензий Олл, не будешь ли ты доволен и не найдешь ли ты, что я исполнил больше, чем обещал? – вкрадчиво спросил Турид.

– Нечего валять дурака, – заорал взбешенный джеддак, – я не ребенок, чтобы со мной играли!

– Я говорю, – ответил Турид, – как человек, который знает, наверное, что он может исполнить все, что он обещал!

– Тогда дай мне Джона Картера, дай мне его в течение десяти дней, или тебя самого ожидает тот конец, который я приготовил бы ему, будь он в моей власти, – сказал джеддак, грозно хмуря брови.

– Тебе не нужно будет ждать десяти дней, Салензий Олл, – ответил Турид и, внезапно повернувшись ко мне, он указал на меня пальцем и воскликнул:

– Вот стоит Джон Картер, муж Деи Торис!

– Это он? – зарычал Салензий Олл. – Идиот! Муж Деи Торис белый человек, а этот такой же желтый, как я! Лицо Джона Картера гладкое – Матаи Шанг описал мне его, а у этого пленника борода, как у любого окарца! Живо, стража, бросьте черного безумца в подвал! Пусть он заплатит жизнью за то, что осмелился шутить над вашим правителем!

– Подождите! – закричал Турид и, прежде чем я мог догадаться о его намерениях, он подскочил ко мне, схватил мою бороду и сорвал парик с лица и головы, обнажив мою гладкую белую кожу и черные коротко остриженные волосы.

В тронном зале Салензия Олла поднялся невообразимый шум. Воины теснились вперед, думая, что я замышляю убийство джеддака джеддаков. Другие толпились и давили друг друга из любопытства, чтобы взглянуть на человека, имя которого гремело от одного полюса до другого.

Когда моя личность была обнаружена, Дея Торис вскочила. На ее лице было написано глубокое изумление. Раньше, чем кто-либо смог помешать ей, она пробила себе дорогу сквозь толпу вооруженных воинов. Через мгновение она стояла передо мной с протянутыми руками, и глаза ее сияли невыразимой любовью.

– Джон Картер! Джон Картер! – воскликнула она, когда я прижал ее к своей груди.

И тут я понял, почему она отреклась от меня в дворцовом саду. Каким я был простофилей! Она просто не узнала меня под моим изумительным гримом! Она меня не узнала, а когда увидела, что какой-то желтокожий лезет к ней с объяснениями в любви, оскорбилась к пришла в страшное негодование.

– И это ты, – вскричала она, – говорил со мной из башни! Но как я могла предположить, что под страшной бородой и желтой кожей Окара скрывается мой любимый виргинец!

Она называла меня «мой виргинец» в виде ласки, зная, что я люблю имя моей страны, и это слово звучало в тысячу раз прекраснее, когда произносилось ее дорогими устами. Теперь, когда после стольких лет я вновь услышал это ласкательное имя, глаза мои наполнились слезами, и голос дрогнул от волнения.

Но только одну минуту имел я возможность прижимать к груди свою возлюбленную. Салензий Олл, дрожа от ревности и злобы, протискивался к нам.

– Вяжите этого человека! – приказал он воинам, и сотня грубых рук оторвала меня от Деи Торис.

Счастье для придворных Окара, что Джон Картер в тот миг был безоружен! Но все же многим из них пришлось почувствовать тяжесть моего кулака, пока я пробивался к трону, куда Салензий Олл унес Дею Торис.

У самых ступеней трона, однако, я пал под натиском полусотни врагов. Но раньше, чем потерять сознание, я услышал слова Деи Торис, которые вознаградили меня за все страдания.

Стоя перед гигантским тираном, который пальцами вцепился в ее руку, она указывала туда, где я боролся один против сотни воинов:

– Неужели ты думаешь, Салензий Олл, – кричала она, – что я, жена такого человека, как он, обесчещу его память, даже если он тысячу раз умрет, выйдя замуж за низшего смертного? Существует ли в мире другой человек, как мой муж? Существует ли другой человек, который пробился бы через всю планету, сражаясь с дикими животными и дикими людьми из-за любви к женщине? Я, Дея Торис, принадлежу ему навсегда. Он за меня сражался и завоевал меня. Если ты храбр, ты должен уважать его храбрость. Сделай из него раба, если хочешь, но пощади его жизнь! Я соглашусь лучше быть женой такого раба, как он, чем королевой Окара!

– Ни королева, ни рабыня не осмеливаются приказывать Салензию Оллу, – ледяным тоном ответил джеддак джеддаков. – Джон Картер умрет естественной смертью в «Яме Изобилия», и в тот день, когда он умрет, ты станешь моей женой.

Я не слышал ее ответа, потому что сильный удар в голову лишил меня сознания. Когда я пришел в себя, тронный зал уже опустел, и только горсть стражников стояла возле меня. Увидя, что я открыл глаза, они начали тыкать в меня мечами, чтобы я встал. Затем они повели меня по длинным коридорам во внутренний двор, находящийся в центре дворца. В середине двора была глубокая яма, у края которой стояло несколько других стражников, ожидавших меня. Один из них держал в руках длинную веревку, которую он начал разматывать при нашем приближении.

Мы были на расстоянии пятидесяти футов от этих воинов, когда внезапно я почувствовал странное пульсирование в одном из пальцев руки.

В первую минуту я не знал, чем это объяснить, но затем я вспомнил о кольце Талу, джеда Марентины. Я немедленно взглянул на группу людей, к которым мы приближались, и поднял левую руку к лицу, чтобы кольцо было заметно тому, кто его искал. Почти одновременно один из ожидавших воинов тоже поднял левую руку, как бы желая пригладить волосы, и на одном из его пальцев я увидел такое же кольцо, как мое.

Мы бросили друг на друга быстрый взгляд, и затем я отвернулся и больше не глядел на него, чтобы не возбудить подозрений в других окарцах.

Мы достигли уже края ямы. Я заглянул в нее: она была очень глубока. Человек, который держал веревку, накинул ее на меня таким образом, чтобы ее можно было в любое время снять сверху. Затем все воины ухватились за нее, меня толкнули, и я свалился в зияющую пустоту.

После резкого рывка я повис на веревке, и они быстро, но осторожно, спустили меня на дно.

За минуту до того, как меня спихнули, пока двое или трое воинов были заняты обматыванием веревки вокруг меня, один из них шепнул мне на ухо:

– Мужайся!

Яма, которая представлялась бездонной моему воображению, имела на самом деле не более ста футов глубины, но стены ее были отполированы, как стекло. Без внешней помощи я не мог рассчитывать выбраться из нее.

Целый день я сидел в темноте. Затем внезапно яркий свет осветил мою странную темницу. К этому времени я был порядочно голоден, так как не ел и не пил с предыдущего дня. К моему удивлению я увидел, что в стенах ямы, которые я считал гладкими, были полки, уставленные самыми изысканными яствами и напитками, которые только существуют в Окаре. Я с возгласом радости подскочил к ним, чтобы выбрать себе что-нибудь съестное, но раньше, чем я достиг их, свет потух, яма снова погрузилась в темноту. Ощупью обошел я вокруг нее, но руки мои нащупали всюду ровную, гладкую поверхность стены, как и при первом моем осмотре темницы.

После того как я увидел, что соблазнительные яства так близки от меня и, казалось, так доступны, я немедленно почувствовал приступ голода и стал безмерно страдать. Воцарилось молчание, только где-то во тьме прозвучал насмешливый хохот.

На следующий день ничего не случилось, что прервало бы монотонность моего заключения или облегчило бы мне голод. Понемногу мучения делались менее острыми, так как продолжительные голод и жажда ослабили деятельность некоторых нервов. Внезапно снова вспыхнул свет, и передо мной снова оказался целый ряд соблазнительных блюд, большие сосуды с чистой водой и бутылки с вином.

С бешенством голодного зверя я опять бросился вперед, чтобы схватить кушания, но опять, как и раньше, свет померк, и я очутился возле овала гладкой поверхности стены. И снова прозвучал насмешливый хохот.

Яма изобилия!

Какой дьявол изобрел эту адскую пытку? День за днем повторялась та же история. Я был близок к умопомешательству. Тогда я сделал то, что сделал когда-то в подвале у варунов – я взял себя в руки и подавил первые приступы безумия.

Огромным усилием воли я снова овладел своим помутившимся разумом и принудил себя к спокойствию. Мои усилия увенчалась таким успехом, что когда в следующий раз зажегся свет, я остался спокойно сидеть и равнодушно смотрел на соблазнительные кушанья, которые были почти у меня под рукой. Я был очень рад, что мне это удалось, так как это дало мне возможность разрешить тайну исчезновения яств.

Видя, что я не двигаюсь, мои мучители оставили свет гореть в надежде, что я в конце концов не выдержу и снова потешу их своими бесплодными и отчаянными попытками. Но я сидел неподвижно и спокойно смотрел на полки, ломившиеся под грудой яств. И я вдруг понял, в чем дело! Фокус был так прост, что я дивился, как раньше не догадался. Стены моей темницы были из чистого стекла, и за ними были выставлены кушанья, причинявшие мне танталовы муки.

Прошло восемь дней. Я ослаб от жажды и голода, но не страдал; я уже прошел через полосу острого страдания. И вот, на девятый день, из темного мрака сверху к моим ногам упал небольшой сверток.

Равнодушно начал я искать его, думая, что это какое-то новое измышление моих тюремщиков, для того чтобы увеличить мои страдания. Наконец, ощупью я нашарил его: это был маленький пакетик, обернутый в бумагу и висевший на конце тонкой, но крепкой бечевки. Я открыл его: на пол упало несколько лепешек… Я их собрал, ощупал, понюхал, и нашел, что это были галеты из концентрированной пищи, которые распространены во всех частях Барсума.

– Яд, вероятно, – подумалось мне.

Но что же из этого? Почему не положить сразу конец моим беспрерывным мучениям и тянуть еще несколько жалких дней в этой промозглой яме?

Медленно поднес я ко рту одну из галет.

– Прощай, Дея Торис! – прошептал я. – Я жил для тебя, я для тебя сражался, а теперь исполнится и другое мое желание – я умру за тебя! – и, взяв кусок в рот, я его съел.

Я съел их все, один за другим. Это была самая вкусная пища, которую я ел за всю жизнь – по крайней мере, так мне тогда казалось. Я ел с убеждением, что эти невинные с виду галеты, содержат в себе, вероятно, зародыш какой-нибудь страшной мучительной смерти. Ожидая конца, я спокойно сидел на полу моей темницы, когда рука моя случайно коснулась бумаги, в которую были завернуты лепешки. Машинально взял я бумажку и стал ее складывать, перебирая в уме прошлое, переживая мысленно перед смертью многие счастливые моменты моей яркой и активной жизни, полной необычайных приключений. Внезапно я заметил на гладкой поверхности бумаги, похожей на пергамент, какие-то странные выпуклости.

Первое время эти выпуклости казались мне случайными и не имеющими значения, но затем я обратил внимание на их странную форму и почувствовал, что они образуют одну линию, строчку, как в письме. Заинтересованный этим открытием, я начал пальцами ощупывать их. Было четыре отдельных и ясно различимых, комбинации выпуклых линий. Неужели это было четыре слова, и они предназначались мне?

Чем больше я об этом думал, тем больше волновался. Мои пальцы нервно двигались взад и вперед, ощупывая загадочные знаки на этом клочке бумаги.

Но мне никак не удавалось в них разобраться, и я наконец понял, что мое нервное состояние мешает мне разгадать тайну. Тогда я заставил себя водить рукой медленно и методично. Несколько раз пришлось мне обвести указательным пальцем первую из комбинаций.

Очень трудно объяснить словами марсианское письмо – это среднее между стенографией и иероглифами. Письменный язык марсиан совершенно другой, чем разговорный. На всем Барсуме принят один разговорный язык. Все расы, все нации говорят на нем, и в настоящее время он такой же, каким был в незапамятные времена, когда человеческая жизнь только начала зарождаться на этой планете. Вместе с ростом человеческих познаний и научных изобретений рос и язык, но его построение так остроумно, что новые слова для выражения новых мыслей образуются сами собой. Ни одно слово не могло бы лучше объяснить вещь, как именно то слово, которое естественно составляется из понятий, и поэтому, как бы далеки не были две нации или расы, их разговорный язык совершенно одинаков.

Но не так обстоит дело с письменами. На Барсуме не существует двух наций, которое имели бы одинаковый письменный язык. Часто даже города одной нации пользуются различными письменами. Поэтому мне и было так трудно разгадать выпуклые знаки на бумаге. Но наконец я разобрал первое слово. Это было «мужайся», и оно было написано марентинскими знаками.

Мужайся! Это было слово, которое прошептал мне на ухо желтый стражник, когда я стоял у ямы изобилия! Весть была от него, и я знал, что он был мне другом!

Окрыленный надеждой, я принялся разбирать остальные слова, и, наконец, мои труды увенчались успехом; я прочел следующее:

– «Мужайся! Следуй за веревкой!»

12. «Следуй за веревкой»

Что бы это могло означать?

«Следуй за веревкой». Какая веревка?

Я вспомнил о бечевке, которая была привязана к пакету, и ощупью снова нашел ее. Она свешивалась откуда-то сверху, и когда я подергал ее, я увидел, что она прикреплена к чему-то у отверстия ямы.

Осмотрев веревку, я заметил, что она хоть и тонкая, но могла выдержать тяжесть человека. Потом я сделал другое открытие: на высоте моей головы было прикреплено еще одно письмо. Эту записку я дешифровал гораздо скорее – я уже имел ключ.

– «Возьми веревку с собой. За узлами – опасность».

Это было все. Очевидно, вторая записка была составлена наспех и представляла, так сказать, постскриптум первой.

Я не терял времени после ее прочтения. Хотя и не совсем ясно понял значение последнего наставления «за узлами – опасность», я видел, что передо мной путь к спасению, и чем скорее я им воспользуюсь, тем вероятнее смогу завоевать себе свободу.

Во всяком случае, мне трудно было попасть в худшее положение, чем то, в котором я был.

Однако прежде чем выбраться из этого проклятого колодца, мне пришлось убедиться, насколько мое бегство было своевременным. Когда я взобрался по веревке на высоту пятидесяти футов, мое внимание было привлечено шумом наверху. К моему отчаянию, крышка ямы была отодвинута, и при дневном свете я различил наверху несколько желтых воинов.

Неужели я поднимаюсь только для того, чтобы попасть в новую ловушку? Неужели письма – подложные, присланные с провокационной целью? И вот в ту минуту, когда меня уже покинула всякая надежда, я увидел следующее.

Во-первых, тело огромного рычащего апта, которого осторожно спускали через край колодца по направлению ко мне, а во-вторых, отверстие в стене почти на той же высоте, где я был и куда вела моя веревка…

Я только успел вползти в темное отверстие, когда апт спустился мимо меня. Он протянул ко мне свои огромные лапы, щелкнул челюстями, выл и рычал самым страшным образом.

Теперь я увидел, какой конец приготовил мне Салензий Олл! После мучительной пытки голодом, он приказал спустить апта в мою темницу, чтобы прикончить меня.

А затем другая мысль осенила меня – я прожил девять дней из тех положенных десяти, которые должны были пройти раньше, чем Салензий Олл мог сделать Дею Торис своей женой. Апт должен был обеспечить мою смерть до десятого дня.

Я почти громко рассмеялся при мысли о том, как ошибся в расчетах Салензий Олл. Ведь апт даже скорее способствовал моему спасению! Когда мои враги увидят на дне ямы одного апта, они, конечно, подумают, что он сожрал меня целиком, а потому никто не будет подозревать о моем бегстве, и я не должен буду опасаться погони!

Подняв веревку, которая довела меня до отверстия, я смотал ее. Тут я заметил, что веревка тянулась еще дальше вперед, и я понял тогда значение слов «следуй за веревкой».

Туннель, по которому я полз, был низок и темен. Я прополз, должно быть, несколько сот футов, когда нащупал под руками узел. «За узлами – опасность» – вспомнил я предостережение.

Теперь я двигался с величайшей осторожностью, и через минуту крутой поворот привел меня к двери в большое, блестяще освещенное помещение.

Ввиду того, что пол туннеля все время слегка поднимался, я решил, что помещение передо мною должно находиться или в первом этаже дворца, или непосредственно под ним.

На противоположной стене висело много странных инструментов, а в середине комнаты стоял длинный стол, за которым сидели два человека, занятые серьезным разговором.

Тот, кто сидел лицом ко мне, был желтым человеком – маленький, дряблый старикашка с большими глазами. Его собеседник был чернокожий, и мне не нужно было видеть его лица, чтобы угадать, что это был Турид, так как другого перворожденного к северу от ледяного барьера не было.

Когда я подполз ближе, то услышал голос Турида. Он говорил:

– Солан, поверь мне, риска здесь нет никакого, а награда будет большая. Ты же ненавидишь Салензия Олла и всегда говоришь, что ничто не может доставить тебе большего удовольствия, чем расстроить какой-нибудь план, лелеемый им. А ведь сейчас его самое страстное желание – это взять в жены прекрасную Дею Торис. Но я надеюсь, что с твоей помощью я сумею овладеть ею. Подумай! От тебя ничего другого не требуется, как уйти ненадолго из этой комнаты, когда я подам тебе знак. Я сам сделаю все остальное, а потом ты сможешь вернуться и поставить большую стрелку на место, – и все будет по-прежнему. Мне нужен час – один час времени, чтобы выбраться благополучно за пределы дьявольской силы, которой ты управляешь из этой комнаты.

Посмотри, как просто, – и с этими словами черный датор встал со своего стула, прошел через комнату и положил руку на большой полированный рычаг, выступающий из стены.

– Нет! Нет! – закричал старичок с диким визгом, подскочив к нему. Только не этот! Это кран от резервуаров с солнечными лучами. Если ты повернешь его слишком далеко, вся Кадабра окажется спаленной жарой, прежде чем я успею повернуть его обратно. Ступай прочь! Ты не понимаешь, чем ты играешь! Вот рычаг, который нужен тебе. Заметь себе хорошенько – белый знак на его черной поверхности.

Турид внимательно осмотрел рукоятку рычага.

– А, магнит! – сказал он, как бы про себя. – Запомню. Значит, решено, ты согласен, – вновь обратился он к старику.

Тот колебался. На его далеко не прекрасном лице сменялись выражения страха и алчности.

– Удвой сумму, – сказал он наконец. – Даже и тогда она будет слишком мала в сравнении с услугой, которую ты просишь. Ведь я рискую своей жизнью, просто принимая тебя здесь, в этих запретных пределах моей станции. Узнай об этом Салензий Олл, он бросил бы меня аптам раньше, чем сядет солнце!

– Ты сам прекрасно знаешь, Солан, что он никогда не посмеет сделать это! – возразил черный. – В твоих руках слишком большая сила, чтобы держать в своих руках жизнь и смерть Окара, и Салензий Олл не рискнет даже угрожать тебе смертью. Прежде чем его слуги коснутся тебя, ты можешь схватить вот этот самый рычаг, от которого ты меня предостерегал, и уничтожить весь город.

– И себя самого впридачу, – сказал Солан, содрогнувшись.

– Во всяком случае, если бы тебе нужно было умереть, ты нашел бы в себе мужество сделать это!

– Да, – пробормотал Солан, – я часто так думал. Ну, так как же, перворожденный, стоит ли принцесса той цены, которую я прошу за услугу, или ты хочешь уйти без нее и видеть ее завтра вечером в объятиях Салензия Олла?

– Ты получишь, сколько требуешь, желтолицый, – выругавшись, ответил Турид. – Половину – теперь, остальное, когда исполнишь договор.

С этими словами датор швырнул на стол туго набитую деньгами сумку.

Солан открыл сумку и дрожащими руками пересчитал ее содержимое. Глаза его горели от алчности. Его нечесаная борода и усы нервно подергивались вместе с мускулами рта и подбородка. Видно было, что Турид правильно понял его слабую сторону: каждое движение его крючковатых пальцев говорило об алчности.

Удостоверившись, что сумма была правильная, Солан всыпал деньги обратно в сумку и поднялся из-за стола.

– Ну, а теперь, – сказал он, – уверен ли ты, что знаешь путь к свободе? Ты должен дойти до пещеры и затем оттуда к великой силе не более чем за час; больше этого времени я дать не могу.

– Я повторю тебе путь, – сказал Турид, – чтобы ты видел, что я знаю его.

– Говори! – ответил Солан.

– Мне нужно выйти через эту дверь, – начал Турид, указывая на дверь в дальнем конце помещения. – Потом я пойду по коридору, пройду мимо трех боковых коридоров по правую руку и заверну в четвертый правый коридор. Оттуда следует идти прямо до того места, где повстречаются три коридора, потом опять пойду по правому коридору, плотно держась левой стенки, чтобы не попасть в колодец. В конце коридора будет винтовая лестница, по которой я должен идти вниз, а не наверх. После этого – путь совсем прямой. Правильно?

– Все правильно, датор, – ответил Солан, – а теперь уходи скорее! Ты уже и то искушал судьбу, оставаясь так долго в запретном месте.

– Значит, сегодня ночью или завтра жди сигнала, – сказал Турид, вставая.

– Сегодня ночью или завтра, – повторил Солан.

Когда дверь закрылась за гостем, старик вернулся к столу, продолжая что-то бормотать. Он снова высыпал содержимое сумки и долго перебирал кучу блестящих монет. Он укладывал их в столбики, считал, пересчитывал, любовался своим богатством, и в то же время что-то вполголоса напевал.

Но затем пальцы перестали играть монетами, глаза его устремились на дверь, через которую вышел Турид, и расширились еще больше. Благодушное мурлыканье перешло в сердитое бормотание, а затем в злобное шипение.

Старик вскочил из-за стола и потряс кулаком по направлению к закрытой двери. Он заговорил громче, и его слова ясно донеслись до меня.

– Вот дурак! – бормотал он. – Неужели ты воображаешь, что Солан отдаст жизнь за твое счастье? Ведь если ты убежишь, то Салензий Олл будет знать, что ты смог бежать только при моем содействии! Тогда он пошлет за мной. И что же ты посоветуешь мне сделать? Превратить город и себя в пепел? Ну нет, голубчик! Я знаю способ получше: и деньги твои сохраню, и отомщу Салензию Оллу.

Он хихикнул подленьким смешком.

– Несчастный дурак! Верти, верти большую стрелку, которая должна дать тебе доступ к свежему воздуху, а затем отправляйся со своей краснокожей принцессой к свободной смерти. Что может помешать Солану переставить стрелку на то же место, которое она занимала до того, как ты тронул ее своими гнусными руками? Ничто! И тогда Страж Севера потребует тебя и твою женщину, а Салензий Олл, увидя ваши мертвые тела, догадается, что вы хотели бежать.

Затем его речь снова перешла в неясное бормотание, которого я не мог понять, как ни напрягал слух, но я уже слышал достаточно и мог на основании слышанного догадываться о многом. Как мне было благодарить провидение, приведшее меня в эту комнату как раз в тот момент, когда обсуждалось дело, имевшее такое огромное значение для Деи Торис и меня!

Мне нужно было пройти мимо старика. Веревка, почти невидимая на полу, тянулась прямо через помещение к двери в дальнем углу.

Другого пути я не знал, да и не мог ослушаться приказа моего неизвестного друга: «Следуй за веревкой!» Значит, пройти через комнату нужно было обязательно, но каким образом совершить это так, чтобы меня не увидел старик – этого я никак не мог представить!

Конечно, я мог бы наброситься на него и голыми руками принудить его к вечному молчанию, но это не входило в мои планы. Я слышал достаточно, чтобы извлечь пользу из моих сведений. Убить старика было для меня скорее вредно. Его место занял бы другой, и Турид не пришел бы сюда с Деей Торис, как он намеревался.

Я спрятался в тени туннеля, ломая голову над изобретением какого-нибудь исполнимого плана, и в то же время зорко следил за каждым движением старика. Он взял сумку с деньгами и прошел в другой угол комнаты, где, встав на колени, начал возиться с панелью в стене.

Я сразу догадался, что здесь был тайник, в котором он хранил свои сокровища.

Пока он стоял, наклонившись, спиной ко мне, я вошел на цыпочках в комнату и начал красться к противоположной стене, надеясь достигнуть ее раньше, чем он кончит укладывать свои деньги.

Мне нужно было пройти всего тридцать шагов, но моему расстроенному воображению казалось, что до двери целые мили. Наконец я достиг ее, ни разу не отведя взгляда от старого скряги, который все еще копошился в своем углу. Моя рука легла уже на кнопку двери, когда он встал и повернулся, но в противоположную от меня сторону. Я вышел и осторожно прикрыл дверь.

В коридоре я остановился и приложил глаз к скважине, чтобы убедиться, что он ничего не заметил. Все было тихо. Я повернулся и пошел по коридору, следуя за веревкой и наматывая ее по мере того, как я продвигался вперед.

Веревка обрывалась у места, где встречались пять коридоров. Что мне было делать? Какой дорогой идти? Я был поставлен в тупик.

Мне пришло в голову тщательно осмотреть конец веревки. Она оказалась перерезанной!

Мозг усиленно работал, как всегда в минуты опасности. Я вспомнил слова записки о том, что за узлами ждет опасность, и пришел к убеждению, что веревка была перерезана уже после того, как мой друг протянул ее для моего руководства. Я прошел только один узел, а между тем по всей длине веревки были, очевидно, два узла или больше.

Положение мое было незавидное: я не знал, каким коридором идти и где меня ожидает опасность. Ничего не оставалось, как выбрать наугад один из коридоров, потому что я, очевидно, ничего не выигрывал, оставаясь на месте.

Я выбрал центральный коридор и с тяжелым сердцем вошел в полумрак. Пол туннеля быстро поднимался, и минуту спустя коридор оборвался перед массивной дверью.

До меня не доносилось никаких звуков, и я со своей обычной смелостью толкнул дверь… и оказался в комнате, наполненной желтыми воинами.

Первый воин, увидевший меня, изумленно открыл глаза, и в то же время я почувствовал в своем пальце пульсирование, указывающее на присутствие друга. Десять других воинов сразу признали меня, так как все они принадлежали к дворцовой страже, и все одновременно бросились в мою сторону.

Первым подбежал ко мне обладатель таинственного кольца и, близко подойдя ко мне, шепнул: «Сдайся мне!», а затем, размахивая передо мной двумя мечами, громко закричал:

– Белый человек, ты мой пленник!

И Джон Картер покорно сдался, сдался одному противнику! Остальные окружили нас, осыпая меня вопросами, но я никому не отвечал, и наконец тот, кто забрал меня в плен, объявил, что он отведет меня назад в мою темницу.

Начальник приказал нескольким другим воинам сопровождать его, и мы отправились обратной дорогой, по которой я только что пришел. Мой друг шел рядом со мной и задавал мне такие неинтересные вопросы о стране, откуда я прибыл, что его товарищи скоро перестали обращать внимание на его болтовню.

Постепенно он понижал голос, так что наконец стал говорить со мной шепотом, не обращая на себя ничьего внимания. Хитрость была придумана очень умно и доказывала, что Талу не ошибся в способностях этого человека, назначив его на такой ответственный пост.

Когда он вполне убедился, что другие стражники не слушают нашего разговора, он спросил меня, почему я не следовал за веревкой. Я ему ответил, что веревка, вероятно, оборвалась. Он предположил, что кому-нибудь просто понадобился кусок веревки, и он его срезал.

– Здешний народ глуп и ни за что не догадался бы о ее назначении, – добавил он.

Когда мы достигли того места, откуда расходились пять коридоров, мой марентинский друг сумел устроить так, что мы с ним вдвоем оказались позади остальных; тогда он остановился и прошептал:

– Беги в первый коридор направо! Он ведет в сторожевую башню южной стены. Я направлю погоню в следующий коридор.

С этими словами он толкнул меня в темный проход туннеля, а сам упал на пол, громко крича и притворяясь, что я его сильно ударил.

Позади меня раздались возбужденные голоса стражников, но постепенно они слышались слабее и слабее. Посланец Талу повел их по ложному пути.

Если бы кто-нибудь видел меня в то время, когда я несся по темным подпочвенным проходам дворца Салензия Олла, то вероятно удивился бы, что лицо мое, несмотря на серьезность положения, расплывалось в широкую улыбку при воспоминании о ловкой проделке стражника.

Коридор, по которому я бежал, шел прямо на значительное расстояние и оканчивался у винтовой лестницы. Я взбежал наверх и оказался в круглом помещении первого этажа башни.

Двенадцать красных рабов сидели тут и были заняты починкой и полировкой оружия желтых людей. Стены комнаты были сплошь увешаны сотнями мечей, кинжалов и металлических дротиков. Это был, очевидно, арсенал. Только три желтых воина охраняли рабочих.

Я одним взглядом охватил всю сцену. Здесь было оружия в изобилии! Здесь были мускулистые красные воины, чтобы владеть им!

И сюда входил Джон Картер, который нуждался и в оружии, и в воинах!

Когда я шагнул в помещение, стражники и пленники сразу взглянули на меня. У самого входа висели мечи, и когда моя рука схватила рукоятку одного из них, я разглядел лица двух пленников, работавших бок о бок.

Один из стражников бросился ко мне.

– Кто ты? – вскричал он. – Что тебе нужно?

– Я пришел за Тардос Морсом, джеддаком Гелиума и за его сыном. Морс Каяком, – громко сказал я, указывая на двух красных пленников, которые вскочили и с изумлением смотрели на меня.

Все остальные пленники были гелиумцы, захваченные желтолицыми.

– Подымайтесь, красные люди! Оставим память о себе во дворце тирана Окара! Запечатлеем наши имена в истории Кадабры на славу Гелиума!

Первый стражник набросился на меня, и бой закипел. Но едва он начался, я к своему ужасу заметил, что красные воины не могут прийти мне на помощь; крепкие цепи приковывали их к полу!

13. Магнитная стрелка

Стражники не обращали никакого внимания на своих пленников, потому что красные люди не могли двигаться дальше, чем на три фута от больших колец, к которым они были прикованы.

Поэтому их мало смутило, что каждый из красных схватил оружие, над которым работал в ту минуту, как я вошел, и стоял готовый присоединиться ко мне, если бы только мог.

Желтолицые обращали все свое внимание на меня и вскоре должны были убедиться, что их трое не слишком много, чтобы защищать арсенал от одного Джона Картера. Будь у меня в этот день мой собственный меч, я бы еще больше удивил их, но даже и так, с непривычным оружием желтых людей, я им себя показал!

Первое время мне пришлось старательно увертываться от коварных крюков, но минуты через две, когда мне удалось сорвать со стены второй прямой меч, и употребить его для парирования ударов крюков моих противников, я почувствовал себя более уверенно.

Все трое набросились на меня одновременно, и не будь исключительно счастливого обстоятельства, мне скоро наступил бы конец. Я был уже приперт к стене: стоящий передним стражник сделал выпад в мою сторону своим крюком, но я отскочил и поднял руку, так что его оружие, слегка коснувшись моего бока, попало в кучу дротиков, стоявших у стены, и завязло в них.

Я проткнул этого воина мечом, прежде чем он освободился, а затем пустил в ход тактику, которая не раз спасала меня в горячих схватках. Я набросился на двух оставшихся воинов, тесня их назад и осыпая градом ударов, пока наконец не нагнал на них смертельного страха.

Один из них начал звать на помощь, но было уже поздно. Они были в моих руках. Я гонял их вокруг арсенала, пока не подогнал к прикованным, но вооруженным рабам. В одну минуту оба лежали мертвыми на полу.

Их крики о помощи были, однако, не совсем напрасными. Я вскоре услышал ответные крики, топот бегущих людей, звон оружия и командные призывы начальников:

– Дверь! Живее дверь, Джон Картер! – вскричал Тардос Морс. – Живее загороди дверь!

Через дверь был виден двор, и на нем показалась уже мчащаяся к нам стража. Через несколько секунд они будут в башне. Одним прыжком очутился я у тяжелой двери и с громким треском захлопнул ее.

– Засов! – заорал Тардос Морс.

Я старался задвинуть огромный засов, но он не поддавался.

– Приподними его, чтобы он попал в защелку! – закричал один из красных.

Я слышал, как желтые воины бежали по плитняку у самой двери. Засов приподнялся и захлопнулся в тот миг, когда передний из стражников толкнул дверь с противоположной стороны.

Засов держался! Я поспел вовремя, но только на секунду опередив воина…

Теперь я обратил свое внимание на пленников. Я подбежал к Тардос Морсу и спросил его, где ключи от их цепей.

– У начальника стражи, – ответил джеддак Гелиума, – а он среди тех, которые нас штурмуют. Придется перерубить оковы.

Большинство пленников уже трудились над этим. Желтые люди таранили дверь дротиками и топорами. Я нагнулся над цепью Тардос Морса и попытался перерезать ее острым мечом, а в это время в дверь так и сыпались удары.

Наконец мне удалось перерубить одно звено и освободить Тардос Морса, но небольшой кусок цепи продолжал болтаться на его ноге.

Обломок дерева, отколовшийся от двери, показал нам, что враг скоро вторгнется к нам. Тяжелая дверь дрожала и гнулась под бешеным напором рассвирепевших желтолицых.

Красные разрубили свои оковы, в арсенале стоял оглушительный грохот. Как только Тардос Морс освободился, он начал помогать другим пленным, а я принялся за освобождение Морса Каяка. Мы должны были очень торопиться, если хотели перерубить оковы до того времени, как поддастся дверь. Уже одна панель треснула, и кусок упал внутрь. Морс Каяк кинулся к отверстию, чтобы задержать наступавших, пока мы не освободили остальных. Он схватил со стены дротик и нанес им страшное опустошение в передних рядах желтолицых. Пока мы сражались по ту сторону металлических дверей, положение еще не было особенно серьезным.

Наконец все пленники были свободны, кроме одного, но в это время железная дверь с грохотом упала под могучими ударами тарана.

– Бегите в верхние комнаты! – закричал красный, все еще прикованный к полу. – Бегите в верхние комнаты! Там вы сможете защищать башню против всей Кадабры! Не задерживайтесь из-за меня. Я не могу желать себе лучшей смерти, чем умереть за Тардос Морса и Джона Картера!

Но я не хотел покинуть ни одного красного человека, и в особенности этого героя, который просил нас оставить его.

– Рубите его цепи! – приказал я двум гелиумцам, – а мы постараемся задержать врага!

Теперь нас было десять, и я ручаюсь, что древняя башня Кадабры не видела в своих мрачных стенах более горячего боя.

Первая ворвавшаяся толпа желтолицых отхлынула под ударами мечей десяти ветеранов Гелиума. Дюжина трупов окарцев загородила дверь, но через этот страшный барьер хлынул новый отряд, издавая дикие крики.

Мы встретились на этом валу из тел, и закипел рукопашный бой. Иногда было так тесно, что мы не могли размахнуться, тогда мы кололи кинжалом. К страшным крикам окарцев примешивался теперь боевой клич: «За Гелиум!», клич, который в течение бесчисленных веков воодушевлял на подвиги храбрых героев Гелиума.

Последний из красных людей был наконец освобожден. Нас было теперь тринадцать, и мы бодро встретили новый натиск солдат Салензия Олла. Среди нас вряд ли можно было найти хотя одного, у которого не бежала бы кровь из ран, но никто из нас пока не погиб.

Через дверь было видно, как все новые и новые силы врагов вливались во двор, а из нижнего коридора, через который я вошел в арсенал, доносились вопли и звон оружия. Через минуту мы были бы атакованы с двух сторон, и несмотря на всю нашу доблесть, мы не могли рассчитывать выдержать неравный бой, тем более что нам пришлось бы сражаться на два фронта.

– Наверх! – громовым голосом вскричал Тардос Морс, и минуту спустя мы начали отступать к винтовой лестнице, ведущей на верхний этаж.

Но желтолицые успели ворваться в арсенал и бешено кинулись нам наперерез. Тогда один из нас пал. Это был храбрый воин, потеря которого была тяжела для нашего маленького отряда. Мы все же пробились к лестнице и бросились наверх. Я остался внизу, чтобы сдерживать врага и дать нашим время добраться до верхнего этажа.

В тесном проходе винтовой лестницы воины могли нападать на меня только поодиночке, так что было нетрудно их удерживать. Затем, медленно отступая перед ними, я начал задом подниматься по лестнице.

Весь путь до верхнего этажа башни меня теснили желтые стражники. Стоило одному пасть под ударом моего меча, другой вырастал за ним, карабкался через мертвого товарища и занимал его место.

Так, отступая шаг за шагом, я дошел до огромной сторожевой башни Кадабры, стены которой были из стекла.

Мои товарищи столпились около лестницы, чтобы занять мое место и дать мне короткую передышку. Пока они отражали неприятеля, я отошел в сторону.

С башни расстилался вид на несколько десятков миль в каждую сторону. К югу до самого снежного барьера тянулась белая пустыня. На востоке, западе и очень далеко на севере неясно маячили контуры других окарских городов, а совсем близко передо мной, как раз за стенами Кадабры, высился мрачный магнитный столб.

Затем я бросил рассеянный взгляд на улицы города. Каковы же были мои изумление и радость, когда я увидел, что город охвачен внезапной паникой! Кое-где сражались, а за городскими стенами шли на приступ большие колонны вооруженных войск. Атака, вероятно, направлялась на ближайшие ворота.

Я подбежал ближе к стеклянной стене сторожевой башни, едва смея верить глазам. Но сомнений быть не могло, и я испустил радостный крик, который странно прозвучал среди проклятий и рева сражающихся людей.

Громко подозвав Тардос Морса, я указал ему вниз на улицы Кадабры и на приближающиеся войска, над которыми в морозном воздухе развевались знамена Гелиума.

Минуту спустя все мои товарищи попеременно наслаждались видом этой необычной картины, и старая башня огласилась такими радостными криками, какие не раздавались в ней за все время ее существования.

Но позже мы должны были продолжать сражаться! Хотя наши войска и вступили в Кадабру, но город был еще далек от капитуляции и дворец держался.

Мы разделились на две смены, и пока одна отражала неприятеля, упорно лезшего по узкой лестнице, другая любовалась видом наших доблестных соотечественников, сражавшихся далеко под нами.

Вот они бросились на дворцовые ворота! Подвезены огромные тараны, чтобы пробить брешь в крепких стенах. А вот их отбивают посредством смертельного града дротиков, пущенных со стены!

Снова бросаются они в атаку, но желтолицые целой лавиной скатываются со стены. Вылазка удается им, и они опрокидывают передние ряды штурмующих. Люди Гелиума отступают под напором превосходящих сил противника.

Дворцовые ворота широко распахиваются, и отряд личной гвардии джеддака, цвет окарской армии, устремляется вперед, чтобы добить расстроенные полки гелиумцев. Кажется, ничто уже не может предотвратить полное поражение; но вот появляется благородная фигура верхом на могучем тоте – не маленьком тоте красных людей, а на одном из огромных полудиких тотов высохшего морского дна.

Стройный воин прорубает себе дорогу к фронту сквозь гущу врагов, а за ним собирается ободрившееся войско Гелиума. Он высоко поднимает голову, и я вижу его лицо. Сердце мое трепещет от гордости и счастья, когда красные воины кидаются следом за своим вождем и отвоевывают обратно позицию, которую только что потеряли. Вождь на могучем тоте – мой сын, Карторис из Гелиума.

Рядом с ним сражается огромная марсианская военная собака, и я с первого взгляда узнаю Вулу – верного Вулу, который так хорошо исполнил свое рискованное поручение и так вовремя привел помощь.

Вовремя ли?

Быть может, они все-таки опоздали, чтобы спасти нас, но во всяком случае смогут отомстить! Непобедимая гелиумская армия воздаст по заслугам окарцам! Я невольно вздохнул при мысли, что мне может быть, не суждено дожить до этой минуты.

Я снова повернулся к окну. Красные еще не прорвались сквозь внешние дворцовые стены, но храбро бились с лучшими воинами Окара, которые ожесточенно отстаивали каждую пядь земли.

Мое внимание было привлечено движением за городской стеной, где появился новый корпус воинов, намного превосходящих ростом красных людей. Это были огромные зеленые союзники Гелиума – дикие кочевники с высохшего морского дна далекого юга.

В мрачном молчании неслись они к воротам. Бесшумно двигались их огромные тоты. Когда они ворвались в обреченный город и повернули на площади ко дворцу джеддака джеддаков, я увидел впереди их могучую фигуру моего верного друга – Тарс Таркаса, джеддака тарков.

Мое желание, значит, исполнилось! Я снова вижу в бою моего старого друга, и хотя мне не придется сражаться с ним плечом к плечу, я все же сражаюсь здесь, в башне Окара, за то же дело, что и он!

В узкой комнате сторожевой башни бой тем временем не прекращался ни на минуту. Наши враги были неутомимы. Прибывали все новые и новые силы и протискивались через горы тел, нагроможденных у входа. Иногда наступало краткое затишье, во время которого они оттаскивали трупы, после чего свежие воины снова бросались вперед, чтобы испить чашу смерти!

Настала моя очередь защищать вместе с другими вход в наше убежище, когда Морс Каяк, наблюдавший за уличным боем, испуганно вскрикнул. В его голосе звучал такой ужас, что я сразу кинулся к нему, оставив на своем месте другого воина. Морс Каяк указал мне на снежную пустыню в южном направлении.

– Боже! – вскричал он. – Какой ужас видеть, что их ожидает страшная судьба, и не быть в состоянии предупредить их или помочь!

Я взглянул по тому направлению, которое он указывал, и увидел могучий воздушный флот, который величественно плыл к Кадабре из-за ледяного барьера. Корабли летели вперед со все увеличивавшейся скоростью.

– Зловещий столб, который они называют Стражем Севера, уже тянет их к себе, – печально сказал Морс Каяк. – Он так же притянул Тардос Морса и его флот. Смотри на жалкие обломки нашей славной экспедиции – это мрачный памятник могучей силе разрушения, которую ничто не может остановить!

Я увидел столб и обломки, и перед моим мысленным взглядом внезапно встала иная картина: я вспомнил о потайном помещении в подвале, по стенам которого были размещены сложные приборы и рычаги. В середине стоял длинный стол, а за ним сидел маленький старикашка с выпученными глазами и жадно пересчитывал деньги; но яснее всего я видел большую стрелку на стене, на черной ручке которой был белый знак.

Я взглянул на быстро приближающийся флот. Через пять минут могучая армада погибнет, и обломки ее усеют подножие столба. Желтая орда будет выпущена из городских ворот и набросится на тех немногих, которые переживут крушение; затем настанет черед аптов. Я содрогнулся при этой мысли, потому что живо представил себе всю страшную сцену.

Я решаю всегда быстро и быстро действую. Импульс, который двигает мною, и само действие, происходят у меня почти одновременно, и если мой разум и принимает участие в решении, то это делается, вероятно, так бессознательно, что я этого не замечаю.

При настоящих условиях быстрота была первым условием успеха дела, на которое я решился.

Сжав крепче мой меч, я закричал гелиумцам, стоявшим у винтовой лестницы, посторониться.

– Дорогу Джону Картеру! – заорал я, и прежде чем пораженные желтые люди, стоящие на верхних ступеньках, успели опомниться, я бросился вниз, как взбесившийся бык, на тех, которые стояли поодаль.

– Дорогу Джону Картеру! – кричал я, – пробивая себе путь сквозь толщу пораженных стражников Салензия Олла.

Виляя направо и налево, я спускался все ниже и ниже, пока наконец перепуганный отряд желтолицых, предполагая, что на них нападает целая армия, не повернул и не бросился в бегство.

Войдя в арсенал, я нашел его пустым – так что никто не видел, как я повернул к нижнему коридору.

Здесь я помчался со всех ног по направлению к пяти углам, а затем бросился по коридору, который вел на станцию старого скряги.

Я ворвался в комнату, как вихрь. Старик спокойно сидел за столом. Увидя меня, он вскочил и выхватил меч.

Не удостаивая его взглядом, я прыгнул к большой стрелке, но каково же было мое изумление, когда я увидел, что старикашка очутился здесь раньше меня!

Не понимая, как он сумел сделать это, и невероятно, чтобы марсианин мог превзойти быстроту моих земных мускулов!

Как тигр бросился он на меня, и я понял тогда, почему Солан был избран на такой ответственный пост.

Никогда за всю мою жизнь не приходилось мне видеть такого искусства и такого сверхъестественного проворства, как в этом старике! Он, казалось, был в сорока местах одновременно, и прежде чем я понял, какого опасного соперника имею перед собой, он чуть не уложил меня.

Странно, как новые и неожиданные условия вызывают в человеке неожиданные способности бороться с ними!

В этот день в потайной комнате под дворцом Салензия Олла я впервые узнал, что значит искусство биться на мечах, и узнал, какого мастерства я могу достигнуть в этом, если противником моим является такой колдун, как Солан.

Вначале преимущество было явно на его стороне, но затем мои скрытые способности вышли наружу, и я начал биться так, как мне и не снилось, что человеческое существо может так биться.

Мне всегда казалось мировым бедствием, по крайней мере, с точки зрения Барсума, где кровавый поединок имеет такое большое значение, что этот блестящий, единственный поединок произошел где-то в подвале, без единого свидетеля, который мог бы оценить его!

Я сражался за то, чтобы передвинуть стрелку, Солан – за то, чтобы помешать мне, и хотя мы стояли не более чем в трех футах от стрелки, я не мог подвинуться к ней ни на дюйм, а он не мог ни на один дюйм отодвинуть меня. Так прошли первые пять минут поединка.

Я знал, что если в следующие несколько секунд мне не удастся передвинуть стрелку – флот погибнет. Поэтому я пустил в ход все лучшие наступательные приемы. Но я мог с таким же успехом нападать на стену – Солан не трогался с места, а я сам едва не напоролся на острие его меча.

Но правда была на моей стороне, и я думаю, что это чувство всегда дает человеку большую уверенность и силу в борьбе.

У меня такая уверенность была. Когда я снова напал на Солана, я был убежден, что он должен будет повернуться, чтоб отразить мой удар. И не ошибся – он действительно повернулся, повернулся так, что большая стрелка оказалась на расстоянии вытянутой руки от меня.

Оставить грудь без защиты хотя бы на один миг – означало мгновенную смерть, но рискнуть было нужно: ведь только таким способом можно было спасти целый флот, летевший к гибели. И вот, я протянул свой меч в сторону и острием его повернул большую стрелку.

Солан был так поражен, и пришел в такой ужас, что забыл нанести мне удар. Вместо того он повернулся к стрелке с громким визгом, но это был его последний крик: раньше, чем рука его дотронулась до рычага, острие моего меча пронзило его сердце.

14. Бой в тронном зале

Однако предсмертный крик Солана не прошел без последствий: минуту спустя дюжина стражников ворвалась в комнату. К счастью, я уже успел так согнуть большую стрелку, что привел ее в полную негодность.

Приход стражников принудил меня скрыться в первый попавшийся коридор. К моему разочарованию, это оказался проход, мне совершенно незнакомый.

Стражники, вероятно, слышали, или догадались, каким коридором я пошел, потому что, едва я пробежал сотню шагов, как услышал за собой шум погони. Задержаться здесь и сражаться с этой кучкой людей, когда в городе шло большое сражение! Там я был гораздо более нужен! Я ощутил страшную досаду.

Погоня все приближалась, и так как я совсем не знал дороги, то вскоре увидел, что меня все равно нагонят, если мне не удастся где-нибудь спрятаться. Я хотел дать им пройти, а затем вернуться той дорогой, которой пришел, достигнуть башни, или, если возможно, пробраться на городские улицы.

Коридор круто поднимался вверх, а затем шел ровно и прямо на большое расстояние. Он был хорошо освещен, и если бы мои преследователи достигли этого места, они неминуемо увидели бы меня, и я уже не успел бы скрыться.

По обе стороны коридора был ряд дверей, и так как все они были одинаковы, то я попробовал войти наудачу в первую из них. Я очутился в небольшой комнате, богато обставленной, которая, очевидно, служила прихожей какому-нибудь приемному залу дворца.

На противоположной стороне была дверь, завешанная тяжелым занавесом, и из-за нее доносился шум голосов. Я прошел через комнату и, раздвинув занавес, заглянул в зал.

Передо мной оказались человек пятьдесят придворных, нарядно одетых, стоявших перед троном, на котором сидел Салензий Олл. Джеддак джеддаков обращался с речью к своим подданным:

– Назначенный час пришел, – услышал я, подойдя к занавесу, – и хотя враги Окара в стенах города, ничто не остановит воли Салензия Олла! От большой церемонии придется отказаться, чтобы не снимать ни одного лишнего человека с позиций, и только пятьдесят свидетелей, требуемых обычаем, будут присутствовать на провозглашении новой королевы Окара. Все будет устроено в одну минуту, и мы вернемся на поле битвы, а новая королева сможет с высоты башни смотреть на уничтожение своих бывших соотечественников и на величие своего повелителя.

Затем, повернувшись к одному из придворных, он тихим голосом отдал ему какой-то приказ.

Придворный поспешил к небольшой двери в дальнем конце зала и, широко распахнув ее, торжественно провозгласил:

– Дорогу Дее Торис, будущей королеве Окара!

В дверях появились два дюжих стражника, таща за собой отбивающуюся «невесту». Руки несчастной были закованы на спине, очевидно, с целью предотвратить самоубийство.

Ее растрепавшиеся волосы и тяжелое дыхание доказывали, что несмотря на цепи, она оказала своим палачам нечеловеческое сопротивление.

При виде ее Салензий Олл встал и обнажил меч. Все пятьдесят придворных высоко подняли свои мечи, образуя ими арену, под которой должна была пройти моя бедная принцесса.

Жестокая улыбка искривила мои губы при мысли о разочаровании, которое ожидало правителя Окара; рука моя нервно сжимала рукоятку огромного меча.

Процессия медленно двигалась к трону. Она состояла из нескольких священнослужителей, Деи Торис и двух стражников. В то время как я смотрел на нее, перед моими глазами мелькнуло какое-то черное лицо, выглядывавшее из-за драпировок за возвышением, на котором стоял Салензий Олл в ожидании своей невесты.

Стражники толкали Дею Торис на ступеньки и грубо тащили ее к трону Окара. Кровь застучала у меня в висках. Священнослужитель открыл книгу и начал бормотать что-то нараспев. Салензий Олл протянул руку вперед, чтобы взять руку невесты.

Мое первоначальное намерение было дождаться какого-нибудь благоприятного момента, чтобы вмешаться в это дело. Ведь даже если вся церемония и окажется выполненной, брак все же был бы недействительным, пока я жив. Моей задачей было освободить Дею Торис и увести ее, если возможно, из дворца Салензия Олла; но будет ли это сделано до или после шутовской церемонии – а сущности значения не имело.

Однако я не выдержал, когда увидел, что гнусная лапа Салензия Олла протягивается к руке моей возлюбленной. Не успели придворные Окара сообразить, что случилось, как я прорвал их узкие ряды и очутился на возвышении рядом с Деей Торис и джеддаком.

Подняв меч, я ударил им плашмя по его гнусной руке и, схватив Дею Торис, поставил ее за собой. Обернувшись спиной к драпировкам, я стоял перед тираном и его воинами.

Джеддак джеддаков был гигантом, превышающим меня на несколько голов; это было наглое, грубое и сильное животное. Его лицо дергалось от ярости, и я легко представляю себе, что менее опытный воин мог задрожать при виде его.

Рыча от гнева, бросился он на меня с обнаженным мечом, но мне не пришлось узнать, умел ли Салензий Олл хорошо биться или нет. Дея Торис была за мной, и я сам был уже не человеком, а сверхчеловеком – никто не мог противостоять мне.

С яростным восклицанием: «За Дею Торис!» – я проткнул своим мечом гнусное сердце правителя Окара, и Салензий Олл с искаженным лицом покатился по ступенькам к подножию своего брачного трона.

Минуту в свадебном зале царило молчание, а затем пятьдесят придворных дружно набросились на меня. Мы сражались бешено, но все преимущества были на моей стороне. Я сражался за самую дивную женщину в мире, за великую любовь, и легко отбивал со своего возвышения копошившихся внизу врагов.

Из-за моего плеча звучал серебристый, дорогой голос, напевая боевую песнь Гелиума, которая поется женщинами, когда их мужья шествуют к победе.

Одного этого было достаточно, чтобы воодушевить меня, и я думаю, что победил бы в тот день всех пятьдесят желтых воинов, присутствовавших на свадебной церемонии, если бы мне не помешали…

Бешеным темпом шел бой. Придворные вскакивали на ступеньки трона, но сразу же падали от удара меча. Казалось, что рука моя приобрела какую-то волшебную силу после поединка с искусным Соланом.

Я услышал позади себя какое-то движение. Звуки боевой песни смолкли, но в это время меня так теснили два воина, что я не смог сразу оглянуться. Может быть, Дея Торис собиралась занять место рядом со мной?

Героическая дочь героического мира! Это было похоже на нее; схватить меч и сражаться рядом с тем, кого она любила!

Хотя женщины Марса не обучаются военному искусству, но дух у них воинственный, и известны бесчисленные примеры, когда они принимали участие в боях.

Но она не пришла, и я был рад этому, так как мне пришлось бы удвоить усилия, чтобы защищать ее. Я решил, что она, вероятно, придумывает какой-нибудь стратегический маневр, и спокойно сражался в уверенности, что моя божественная Дея Торис в безопасности позади меня.

Полчаса, по крайней мере, дрался я против придворных Окара, и ни одна нога не вступила на возвышение, на котором я стоял. Оставшиеся в живых решили сделать последний решительный натиск. Едва они двинулись вперед, как дверь в дальнем углу зала распахнулась, и запыхавшийся гонец влетел в комнату.

– Джеддак джеддаков! – кричал он. – Где джеддак джеддаков? Город пал перед полчищами, прибывшими из-за барьера, уже воины юга овладели дворцовыми воротами и хлынули в священные пределы. Где Салензий Олл? Он один может поднять ослабевший дух наших войск. Он один может спасти Окар! Где Салензий Олл?

Придворные расступились перед мертвым телом правителя, и один из них молча указал на труп.

Гонец отшатнулся, как будто от удара в лицо.

– Бегите тогда, придворные Окара! – закричал он. – Ничто не может спасти нас! Слушайте! Они идут!

И действительно, мы услышали из коридора глухой рев людей, звон металла и лязг мечей.

Не обращая больше на меня, ставшего зрителем этой трагической сцены, внимания, придворные повернулись и побежали из зала через другой выход. Почти немедленно вслед за этим в той двери, через которую пришел гонец, появился отряд желтых воинов. Они отступали в зал спиной, упорно сопротивляясь горсти красных людей, которые медленно, но верно теснили их.

Стоя на возвышенности, я мог разглядеть через головы сражающихся лицо моего старого друга Кантон Кана. Он вел маленький отряд, который пробил себе дорогу в самое сердце дворца Салензия Олла.

В одну минуту я сообразил, что, напав на окарцев сзади, я внесу расстройство в их ряды и положу конец их сопротивлению. С этим намерением я прыгнул с возвышения, крикнув через плечо Дее Торис несколько слов объяснения.

Я не боялся оставить ее одну возле трона – ведь я продолжал находиться между нею и врагами, а Кантос Кан со своими воинами приближались с другой стороны.

Я хотел, чтобы люди Гелиума увидели меня и узнали, что их любимая Дея Торис тоже здесь. Как это должно было воодушевить их на новые подвиги!

Проходя через зал, чтобы атаковать врагов сзади, я увидел, что небольшая дверь медленно открылась и, к моему удивлению, в ней показались отец жрецов Матаи Шанга и его дочь Файдора. Они быстро оглядели помещение, на минуту их глаза, широко открытые от ужаса, остановились на мертвом теле Салензия Олла, на груде трупов придворных, валяющихся возле трона, на сражающихся воинах у другой двери, и, наконец, на мне…

Они не пытались проникнуть в зал, но, стоя у дверей, обшарили взглядом каждый его уголок.

Выражение злобы показалось на лице Матаи Шанга, и змеиная улыбка заиграла на губах Файдоры. Затем они удалились, но перед уходом Файдора насмешливо расхохоталась мне прямо в лицо.

Я не понял значения ярости Матаи Шанга, не понимал и насмешки Файдоры, но знал, что ни то, ни другое не предвещает мне ничего хорошего.

Минуту спустя я уже был за спиной у желтолицых, и когда красные люди Гелиума увидели меня через плечи своих противников, то раздались радостные возгласы, покрывшие собой общий шум битвы.

– За Джона Картера! – закричали они. – За джеда Гелиума! – и, как голодные львы, набросились на ослабевших желтых воинов.

Те попались между двух огней и сражались с тем настроением, которое часто вызывается полной безнадежностью положения. Они сражались так, как сражался бы я на их месте, решив умереть, но перед смертью уложить как можно больше противников…

Это был славный бой и конец казался предопределенным, когда внезапно со стороны коридора показался новый большой отряд желтых воинов.

Теперь счастье переменилось. Люди Гелиума оказались между двумя жерновами, и, судя по всему, были обречены на гибель. Они вынуждены были обернуться, чтобы встретить новых врагов, предоставив мне остатки воинов в тронном зале.

Ну и задали они мне задачу! Моментами я сомневался, что смогу с ними справиться… Медленно теснили они меня обратно в зал, и когда они все проникли в него, один из них захлопнул дверь и закрыл ее на запор.

Это был умный маневр, я оказался отрезанным от своих, один с двенадцатью противниками, а красным людям в коридоре был прегражден путь к отступлению.

Но мне не раз приходилось находиться лицом к лицу и с более страшным врагом. Поэтому я начал спокойно и стойко бороться.

Мои мысли постоянно возвращались к Дее Торис. Я жаждал конца битвы, чтобы заключить ее в свои объятия и услышать снова слова любви, которых я был лишен столько лет!

Во все время боя я не имел свободной секунды, чтобы украдкой кинуть взгляд позади себя на то место, где она стояла около трупа убитого правителя. Я удивлялся только, почему она не воодушевляет меня больше воинственной песней Гелиума!

Было бы утомительно рассказывать все перипетии этого долгого боя; как мы сражались вначале у дверей, затем вдоль всего зала, наконец, у самого подножия трона, где упал мой последний противник, пронзенный моим мечом.

Тогда, с радостным криком, с распростертыми объятиями я повернулся, чтобы обнять мою возлюбленную. Эта минута должна была вознаградить меня сторицей за все кровавые столкновения, за все страдания, за все опасности, через которые я прошел ради моей любимой.

Но радостный крик замер на моих губах, руки мои безжизненно упали. Шатаясь, как смертельно раненный, взобрался я на ступеньки, которые вели к трону…

Дея Торис исчезла!

15. Награда

Непостижимое исчезновение Деи Торис вызвало во мне подозрение, что здесь, может быть, замешано то темное лицо, которое промелькнуло передо мной за драпировками, позади трона Салензия Олла.

Почему вид этого злобного лица не насторожил меня? Почему я так беспечно отнесся к грозившей моей принцессе опасности?.. Увы! Все мои сожаления были напрасны и не могли исправить того, что случилось.

Снова Дея Торис попала в лапы Турида, этого черного дьявола. Снова все мои старания свелись к нулю! Я понял теперь причину ярости, которая так ясно отпечаталась на чертах Матаи Шанга и жестокую радость Файдоры.

Они знали или догадывались об истине. Хеккадор святых жрецов, желавший Дею Торис для себя самого, и, очевидно, явившийся в зал в надежде уличить Салензия Олла в вероломстве и помешать ему, понял, что Турид выкрал добычу из-под самого моего носа.

А радость Файдоры была вызвана сознанием жестокого удара, который был нанесен мне. Ее чувство ревности и ненависти к Дее Торис было удовлетворено.

Моей первой мыслью было заглянуть за драпировки позади трона, потому что там-то я и увидел Турида. Я рванул роскошную ткань и увидел перед собой узкий проход.

Ни минуты я больше не сомневался, что именно этой дорогой бежал Турид. Это подтверждалось еще находкой небольшого, усыпанного драгоценными камнями украшения, которое лежало на полу коридора.

Подняв безделушку, я увидел, что на ней был герб Деи Торис, и, прижав ее к губам, как безумный, бросился по извилистому коридору, который спускался в нижние галереи дворца.

Очень скоро я дошел до помещения, в котором прежде работал Солан. Его мертвое тело все еще валялось там, где я его оставил. Но никаких признаков, что кто-то проходил через комнату с тех пор, как я тут был, не было! Однако Турид и Дея Торис должны были пройти здесь!

Я стоял с минуту в недоумении. Какой из бесчисленных выходов выведет меня на правильную дорогу? Я упорно напрягал память, чтобы вспомнить те указания, которые при мне повторял Турид Солану, и медленно, как будто сквозь густой туман, воскресли слова перворожденного:

«Идти по коридору, миновать три боковых хода направо, затем войти в четвертый правый ход и идти до того места, где встретятся три коридора: Снова идти направо, держась левой стены, чтобы не попасть в колодец. В конце этого пути – винтовая лестница, которая выводит вниз, а не наверх, после этого дорога ведет прямо».

И я сразу вспомнил выход, на который он указал.

Не теряя ни минуты, я бросился по этому незнакомому пути; я бежал, не принимая никаких мер предосторожности, хотя знал, что меня могут ожидать впереди серьезные неприятности.

Сначала часть пути пришлось пройти в полной тьме, но потом большая часть была довольно сносно освещена. Темнее всего было в том месте, где нужно было держаться левой стороны, чтобы не попасть в колодец, и я был уже у самого края пропасти, когда заметил опасность.

Узкая полоса, не менее четырех футов, была оставлена вдоль стены, чтобы посвященный в тайну мог пройти; те же, которые не знали о ловушке, должны были неминуемо упасть в нее. Наконец я счастливо миновал ловушку и шел дальше уже по освещенной дороге.

В конце последнего коридора я неожиданно вышел на дневной свет и очутился в поле, покрытом снегом и льдом. Я был одет в легкую одежду, и внезапный переход к холоду был весьма чувствителен. Но хуже всего было сознание, что я, почти голый, не смогу выдержать такого сильного мороза и погибну раньше, чем успею нагнать Дею Торис и Турида.

Почему судьба ставила мне такие непреодолимые препятствия? Съежившись от холода, я отпрянул обратно в теплый туннель; никогда, кажется, я не был так близок к отчаянию.

Я отнюдь не отказывался от своего плана продолжать преследование. Будь это нужно, я пошел бы вперед, но я знал, что погибну раньше, чем смогу достичь цели, и хотел зрело обдумать положение и постараться найти более целесообразный путь к спасению Деи Торис.

Едва я вернулся в туннель, как споткнулся о какую-то меховую одежду, которая, казалось, была прикреплена к полу у самой стены. В темноте я не мог разглядеть, что держало ее, но ощупав руками, я нашел, что она вылезала из-под закрытой двери. Я толкнул ее и очутился на пороге небольшого чулана, по стенам которого была развешана полная одежда желтых людей.

Это помещение было расположено у самого выхода и, очевидно, служило гардеробной придворных, где они одевались и раздевались при выходе и входе во дворец.

Вероятно, Турид знал о существовании этого хранилища, и одел себя и Дею Торис, прежде чем отважился выйти на мороз. Второпях он раскидал ненужные ему вещи, и мех, валявшийся в коридоре, указал мне дорогу в то место, о котором он вряд ли хотел, чтобы я узнал!

Всего несколько секунд понадобилось мне, чтобы облачиться в полную полярную одежду из меха орлука, одной из необходимых частей которой являются высокие меховые сапоги.

Снова я вышел из туннеля и огляделся. На только что выпавшем свежем снегу ясно выделялись свежие следы Турида и Деи Торис. Теперь уже моя задача была значительно легче. Правда, ходьба по глубоким сугробам была крайне утомительна, но меня, по крайней мере, не мучили сомнения, какого направления держаться, и не подстерегали в темноте какие-то неведомые ловушки.

Следы вели по засыпанному снегом рву к вершине невысоких холмов, за которыми они опять спускались в другой ров, а через четверть мили они вновь поднимались и вели к проходу между скалистыми холмами.

Следы Деи Торис были почти постоянно сзади; видно было, что чернокожий тащил ее за собой. А в некоторых местах глубоко проступали только его следы: вероятно, она не хотела идти дальше, и он нес ее. Я ясно представил себе, как она боролась с ним на каждом шагу.

Обогнув скалу, я увидел картину, которая заставила быстрее биться мое сердце: в небольшой котловине перед черным отверстием пещеры стояло четыре человека, а рядом с ними на блестящем снегу шумел аэроплан, очевидно только что извлеченный из пещеры.

Эти четверо были: Дея Торис, Файдора, Турид и Матаи Шанг. Мужчины были заняты жарким спором: отец жрецов, видимо, угрожал, а чернокожий над ним насмехался.

Желая приблизиться к ним насколько возможно, прежде чем они меня заметят, я начал осторожно продвигаться вперед. Было видно, что мужчины в конце концов пришли к какому-то соглашению, потому что оба они, с помощью Файдоры, втащили сопротивляющуюся Дею Торис на палубу аэроплана.

Здесь они ее привязали, а затем оба спустились опять, чтобы закончить приготовления к отлету. Файдора вошла в небольшую каюту на корме корабля.

Мне оставалось до них с четверть мили, когда Матаи Шанг заметил меня. Он нервно схватил Турида за плечо и указал на меня рукой.

Теперь мне нечего было скрываться, и я бешено помчался к аэроплану.

Они удвоили свои усилия, возясь над установкой пропеллера, который был снят, очевидно, с целью починки.

Эту работу они закончили раньше, чем я покрыл половину расстояния, которое лежало между мною и ими, и оба бросились к веревочной лестнице, ведущей на палубу.

Турид первым добежал до нее и с проворством обезьяны вскарабкался на палубу. Здесь он нажал кнопку, управляющую подъемной силой, и судно медленно поднялось вверх, однако не с той большой скоростью, которой отличаются обычно аэропланы.

Я был еще в сотне футов от них, когда увидел, что они поднимаются.

Позади, у города, лежал могучий флот, огромные дирижабли Гелиума и Птарса, которые я спас в тот день от гибели; но прежде чем я успею дойти до них, Турид будет уже далеко…

В то время как я бежал, Матаи Шанг с трудом карабкался на палубу, а над ним склонилось злобное лицо Турида. Вдруг я вздрогнул… Веревка, свешивающаяся с корабля, еще тянулась по земле. Только бы мне добежать до нее раньше, чем она поднимется слишком высоко над моей головой! Может быть, мне все же удастся взобраться по ней на палубу?

А с аэропланом что-то было неладно. Во-первых, ему не хватало подъемной силы; во-вторых, Турид уже дважды судорожно повертывал двигательный рычаг, а аэроплан продолжал неподвижно висеть в воздухе, слегка только двигаясь по течению дувшего с севера легкого ветерка.

Матаи Шанг был теперь у самого шкафута. Длинные крючковатые пальцы протянулись, чтобы ухватиться за металлические поручни. Турид наклонился еще ниже над своим соучастником.

Внезапно в поднятой руке черного блеснул кинжал и опустился по направлению к белому лицу отца жрецов. С ужасным криком вцепился святой хеккадор в руку, державшую кинжал.

Я почти добежал до свешивающейся вниз веревки. Аэроплан продолжал медленно подниматься, и ветер медленно относил его от меня, но тут я случайно споткнулся на мерзлой дороге и упал, сильно ударившись головой о мерзлую глыбу. Веревка, конец которой как раз теперь отделялся от почвы, болталась над самой моей головой, но я не мог ухватиться за нее: в голове шумело, и я потерял сознание.

Вероятно, я пролежал без чувств несколько секунд. Когда я открыл глаза, Турид и Матаи Шанг все еще боролись, а аэроплан отнесло всего на двести футов к югу; веревка была уже в добрых тридцати футах от почвы.

Озлобленный новой неудачей, которая постигла меня в ту минуту, когда успех был почти в моих руках, я побежал вперед и, очутившись под самым концом раскачивавшейся веревки, напряг всю силу своих земных мускулов и прыгнул.

Прыжок оказался удачен: я схватился за веревку на фут выше ее конца и крепко сжал ее. Но обледенелый канат скользил в руках. Я попробовал поднять свободную руку, чтобы ухватиться за него обеими руками, но это мне не удалось, и я соскользнул еще ниже.

Я чувствовал, что канат медленно выскальзывает из моих рук. Через минуту все, чего я достиг, было бы потеряно, но в последний момент пальцы мои крепко зажали узел у самого конца и больше уже не разжимались.

Вздохнув с облегчением, я начал карабкаться вверх, к палубе корабля. Я не мог видеть Турида и Матаи Шанга, но слышал шум борьбы и знал таким образом, что они все еще боролись; жрец за свою жизнь, а датор за то, чтобы увеличить подъемную силу аэроплана, освободившись от тяжести лишнего пассажира.

Если Матаи Шанг погибнет прежде, чем мне удастся взобраться наверх, то шансы достигнуть палубы будут очень малы. Стоит черному датору обрезать веревку, и он освободится от меня навсегда. В это время корабль как раз пролетал над краем бездонной пропасти.

Наконец, рука моя ухватилась за поручень аэроплана, и в тот же самый момент подо мной раздался страшный вопль. Кровь застыла у меня в жилах, и я с ужасом посмотрел вниз, где визжащая фигурка, перевертываясь в воздухе, стремительно падала в бездну.

Это был последний полет святого хеккадора Матаи Шанга, отца святых жрецов…

Когда я обернулся к палубе, я увидел склонившегося надо мной Турида с кинжалом в руке. Он стоял спиной к переднему концу каюты, в то время как я старался вскарабкаться на борт у кормы корабля. Между нами было всего несколько шагов. Никакая сила не могла поднять меня на палубу раньше, чем рассвирепевший чернокожий набросится на меня.

Мой конец наступил. Я знал это, и если у меня еще и оставались иллюзии, то торжествующая усмешка на злобном лице датора должна была их рассеять. Позади Турида я видел Дею Торис; ее глаза были широко раскрыты от ужаса, она билась в своих оковах, как пойманная птица. То, что Дея Торис принуждена была стать свидетельницей моей страшной смерти, удваивало мои мучения.

Я больше не пытался перелезть через шкафут. Вместо этого я крепко схватился левой рукой за поручень и вытащил свой кинжал.

По крайней мере, я умру так, как жил, – сражаясь!

Турид был уже против двери каюты, когда новое действующее лицо приняло участие в мрачной трагедии, которая разыгрывалась на палубе побежденного аэроплана Матаи Шанга.

Это была Файдора. С разгоревшимся лицом и с растрепанными волосами, с глазами, в которых явственно виднелись следы недавних слез, непохожая на ту гордую богиню, какой она всегда себя считала, Файдора выскочила на палубу как раз впереди меня. В ее руке был тонкий стилет… Я понял! Улыбаясь, бросил я последний взгляд своей возлюбленной, взгляд человека, приговоренного к смерти, и смело повернул лицо к Файдоре, ожидая удара.

Никогда не видел я это прекрасное лицо более прекрасным, чем в эту минуту. Казалось невероятным, что такая красота может таить в себе столько жестокости и бессердечия. Но в этот день в ее прекрасных глазах было новое выражение, которого я в них никогда не видел – какая-то необычная мягкость и страдание.

Турид был возле меня и оттолкнул ее, чтобы нанести мне первый удар. Но произошло то, чего я совершенно не ожидал, и произошло так быстро, что я не мог сперва понять, что случилось…

Левая рука Файдоры крепко схватила датора, державшего кинжал, а правая высоко поднялась, и в ней блеснуло острое лезвие.

– Вот тебе за Матаи Шанга! – крикнула она и глубоко вонзила лезвие в грудь датора. – Вот тебе за то зло, которое ты хотел причинить Дее Торис! – снова острая сталь вонзилась в окровавленное тело.

– А вот тебе еще, еще и еще, – пронзительно кричала она, – за Джона Картера, джеда Гелиума, – и при каждом слове она втыкала свой стилет в уже безжизненное тело датора. Затем презрительным жестом она сбросила труп перворожденного с палубы.

Я был так поражен трагической сценой, разыгравшейся передо мной, что потерял способность двигаться и не делал никаких попыток взобраться на палубу. Следующий поступок Файдоры снова удивил меня – она протянула мне руку и помогла подняться. Я встал на палубу, глядя на нее с нескрываемым изумлением.

Легкая усмешка мелькнула у нее на губах, но не жестокая высокомерная улыбка богини, которая была мне знакома.

– Ты удивляешься, Джон Картер, – сказала она, – и не понимаешь, что произвело во мне такую перемену? Я тебе скажу. Это сделала любовь – любовь к тебе.

Я нахмурил брови, но она подняла руку.

– Постой, – сказала она. – Я не говорю о своей любви. Это – любовь твоей жены Деи Торис к тебе научила меня, чем может быть истинная любовь, чем она должна быть и как далека была от настоящей любви моя эгоистическая страсть.

Теперь я стала другой. Теперь я могла бы любить тебя так, как любит тебя Дея Торис. Теперь мое единственное счастье в том, чтобы знать, что ты и она снова будете вместе, потому что в ней одной ты можешь найти свое счастье.

Но меня мучит зло, которое я совершила. Много грехов нужно мне искупить, и хотя я и считаюсь бессмертной, всей моей жизни было бы мало, чтобы искупить мою вину.

Но есть другой путь к спасению, и если Файдора, дочь святого хеккадора, согрешила, то она сегодня уже частью искупила свой грех, а чтобы ты верил в ее искренность, она докажет ее единственным возможным для нее способом: Файдора спасла тебя для другой и уходит с твоей дороги…

С этими словами она стремительно повернулась и бросилась с палубы корабля в бездонную пропасть…

Крик ужаса вырвался у меня. Я подбежал к поручням, желая спасти жизнь той, которую еще совсем недавно с радостью видел бы мертвой. Но было уже слишком поздно.

С глазами, полными слез, я отвернулся, чтобы не видеть конца несчастной.

Минуту спустя я разрезал путы, связывавшие Дею Торис, и когда ее прелестные руки обвились вокруг моей шеи и нежные губы прижались к моим, я сразу позабыл все ужасы, свидетелем которых мне пришлось быть, и все страдания, которые я перенес.

16. Владыка Барсума

Аэроплан, на палубе которого я очутился вдвоем с Деей Торис, оказался совершенно непригодным. Резервуары с лучами подъемной силы давали течь, и машина делала перебои. Мы беспомощно висели над полярными льдами.

Ветер медленно гнал корабль сперва над пропастью, где лежали трупы Матаи Шанга, Турида и Файдоры, а затем над низкой грядой холмов. Я открыл предохранительные клапаны и медленно опустился.

Как только аэроплан коснулся почвы, Дея Торис и я сошли с палубы и, рука об руку, пошли обратно через снежную пустыню по направлению к Кадабре.

Мы вошли в тот самый туннель, по которому я недавно бежал в таком диком отчаянии. Мы шли медленно – нам нужно было так много сказать друг другу!

Она рассказала о той ужасной минуте, несколько месяцев тому назад, когда дверь ее вращающейся темницы внутри храма Солнца медленно заходила за стену; рассказала, как Файдора бросилась на нее с поднятым кинжалом, но Тувия закричала, когда поняла злобное намерение дочери святого жреца.

Это был тот крик, который звучал в моих ушах долгие месяцы. Только теперь я узнал, что Тувия успела вырвать кинжал у Файдоры, прежде чем он коснулся Деи Торис или ее самой.

Она рассказала мне о томительных днях своего заключения, о злобной ненависти Файдоры, о нежной любви Тувии. Когда мрачное отчаяние овладело ими, то они обе – Тувия и она – утешались одной и той же надеждой, что Джон Картер найдет способ освободить их.

Вскоре мы дошли до помещения Солана. Мы продвигались вперед беспечно, не принимая никаких мер предосторожности; я был уверен, что город и дворец находятся в руках моих друзей.

Таким образом вышло, что, войдя в комнату, мы очутились лицом к лицу с десятью придворными Салензия Олла. Они хотели скрыться из дворца теми же коридорами, через которые мы только что прошли.

При виде нас они остановились, и предводитель их злобно усмехнулся и воскликнул, указывая на нас:

– Нам везет! Смотрите, вот виновник всех наших бедствий! Пусть нас победили, но мы отомстим за джеддака и за весь город! Сладок час мести! Пусть победители найдут здесь изуродованные трупы Джона Картера и его жены. Пусть увидят они, как умеют мстить желтые люди! Готовься к смерти, Джон Картер, но, чтобы твой конец был более горек, знай, что я, быть может, не приговорю Дею Торис к милосердной смерти, а сохраню ее для своей забавы и для забавы своих приближенных!

Я стоял у той самой стены, где находились все рычаги. Дея Торис стояла рядом со мной. Она взглянула на меня с удивлением: воины приблизились к нам с обнаженными мечами, а мой меч все еще оставался в ножнах, и я ждал их приближения с улыбкой на губах.

Желтые воины тоже смотрели на меня с изумлением. Моя неподвижность смущала их, и они остановились в нерешительности, опасаясь какой-нибудь хитрости. Когда они подошли почти на расстояние меча, я поднял руку, положил ее на полированную рукоятку большого рычага и, продолжая зловеще улыбаться, взглянул своим врагам прямо в лицо.

Они остановились, как один человек, бросая испуганные взгляды на меня и друг на друга.

– Стой! – завопил их предводитель. – Ты не знаешь, что ты делаешь!

– Ошибаешься, – ответил я спокойно. – Джон Картер знает, что делает. Он знает, что, если один из вас подступится к Дее Торис, то я поверну рычаг – и она и я умрем вместе, но отдельно мы не умрем!

Придворные отпрянули и несколько минут шептались друг с другом. Наконец предводитель повернулся ко мне.

– Ступай своей дорогой, Джон Картер, а мы пойдем своей, – сказал он.

– Пленные не идут своей дорогой, – возразил я, – а вы мои пленные.

Прежде чем они смогли ответить, дверь в противоположном конце комнаты отворилась, и отряд желтых людей хлынул в помещение. Придворные, казалось, вздохнули с облегчением, но скоро их лица опять омрачились: во главе желтых людей шел Талу, мятежный джед Марентины. Приближенные Салензия Олла знали, что им нечего ждать пощады от его руки.

Талу с первого же взгляда все понял и улыбнулся.

– Правильно, Джон Картер! – закричал он. – Ты обращаешь против них их же силу! Какое счастье для Окара, что ты оказался здесь и помешал их бегству! Это сброд величайших негодяев севера, а этот – он указал на предводителя, – хотел провозгласить себя джеддаком джеддаков на месте убитого Салензия Олла. Если бы это случилось, у нас был бы еще более гнусный правитель, чем ненавистный тиран, павший от твоего меча.

Придворные были вынуждены молчаливо покориться и дать себя связать; сопротивление не принесло бы им ничего, кроме смерти. Сопровождаемые воинами Талу, мы отправились в большой тронный зал. Здесь было большое собрание воинов. Рядом с красными людьми Гелиума и Птарса стояли желтые люди севера и черные перворожденные, прибывшие ко мне на помощь под предводительством Ксодара. Здесь были дикие зеленые воины с высохшего морского дна на дальнем юге и небольшие отряды белокожих жрецов, которые решили отказаться от своей религии и присягнули Ксодару.

Здесь были Тардос Морс и Морс Каяк и статный сын мой Карторис в своих блестящих военных доспехах. Увидя нас, они все трое бросились к Дее Торис, и хотя не в характере марсиан бурно проявлять свои чувства, они чуть не задушили ее в своих объятиях.

Здесь были Тарс Таркас, джеддак тарков, и Кантос Кан, и здесь же был мой дорогой Вула, совсем обезумевший от счастья и в избытке своей любви прыгавший на меня и дергавший меня за доспехи.

Гром приветственных криков огласил зал при нашем входе: раздался оглушительный звон металла, когда воины всех марсианских народов высоко подняли свои мечи и скрестили клинки в знак успеха и победы. Я прошел сквозь густые ряды ликующих воинов, джедов и джеддаков, но сердце мое не радовалось. Среди этой толпы мне не хватало двух любимых лиц, и я много дал бы, чтобы видеть их в эту минуту. В тронном зале не было Туван Дина и его дочери Тувии.

Я всех расспрашивал о них и, наконец, один желтый пленный рассказал мне, что они были опознаны и захвачены начальником дворцовой стражи, когда они пробирались к «яме изобилия».

Мне не нужно было спрашивать, зачем шли туда отважный джеддак и его мужественная дочь. Военнопленный сказал, что они были заключены в одну из многочисленных темниц, где должны были ожидать приговора северного тирана.

Я немедленно выслал отряды, которые обыскали дворец сверху донизу, и мое счастье стало полным, когда бывшие пленники вошли в зал под эскортом почетной стражи.

Первым движением Тувии было броситься к Дее Торис, и искренность, с которой они обняли друг друга, была ясным доказательством их любви.

В этом переполненном шумном зале молчаливо и одиноко стоял пустой трон Окара.

Многое перевидел старый трон с тех пор, как на него вступил первый джеддак джеддаков, но я думаю, что никогда не видел он более странной сцены. Размышляя о прошлом и будущем этой изолированной расы чернобородых желтых людей, я видел для них возможность более светлого и полезного существования в великой семье дружественных народов, которая тянулась от южного полюса почти до их барьера.

Двадцать два года тому назад я был закинут голый и чужой в этот странный мир. Каждая раса, каждая нация вели тогда беспрерывные войны друг с другом.

Теперь, благодаря силе моего меча и преданности друзей, которых приобрел мой меч, черные, белые, красные и зеленые люди стояли бок о бок и жили в мире и дружбе. Все расы Барсума не составляли еще одного целого, но большой шаг в этом направлении уже был сделан, и если бы мне удалось присоединить к общей семье народов еще и свирепую и замкнутую желтую расу, то я чувствовал бы, что мною совершено великое дело. Я выплатил бы Марсу по крайней мере часть огромного долга, который лежал на мне за то, что он дал мне Дею Торис.

Я видел только один путь к воплощению этой мечты, и только один человек был пригоден для осуществления моих надежд. И, как всегда бывает со мной, я поступил так, как привык поступать в решительных случаях – без долгих размышлений и предварительных совещаний.

Те, которым не нравятся мои планы и мой способ их проводить, всегда могут мечами выразить свое несогласие и недовольство; но, кажется, на этот раз не было ни одного несогласного голоса, когда я, схватив Талу за руку, подвел его к трону Салензия Олла.

– Воины Барсума! – вскричал я. – Кадабра пала, и вместе с ней пал ненавистный северный тиран. Но самостоятельность Окара должна быть сохранена. Красные люди управляются красными джеддаками; зеленые воины древних морей признают только зеленого правителя, перворожденными южного полюса правит черный Ксодар. И не было бы в интересах ни желтых, ни красных людей, если бы красный джеддак вступил на трон Окара. Среди вас есть воин, достойный носить древний титул джеддака джеддаков Севера. Люди Окара, поднимите ваши мечи в честь вашего нового правителя Талу, мятежного джеда Марентины.

Свободные люди Марентины и пленные Кадабры встретили радостными криками мое заявление. Все они думали, что красные люди захотят удержать то, что они захватили силой оружия, как это было принято в прежние времена на Барсуме. Они были уверены, что им придется жить под гнетом иноземного джеддака.

Победоносные воины из войска Карториса присоединились к радостной манифестации.

Среди дикого шума и радостных криков Дея Торис и я прошли в роскошный сад джеддака, расположенный во внутреннем дворе дворца. За нами следовал Вула, но на резной скамейке в беседке из дивных красных цветов мы увидели двоих, которые опередили нас – Тувию из Птарса и Карториса из Гелиума.

Красивая голова юноши низко склонилась над лицом прекрасной девушки. Я, улыбаясь, взглянул на Дею Торис и, притянув ее к себе, прошептал:

– Почему бы нет?

Действительно, почему нет? Что значат годы в стране вечной юности?

Мы оставались в Кадабре в качестве гостей Талу, пока он формально не был введен в управление страной, а потом отплыли на юг от ледяного барьера со всем большим флотом, который мне посчастливилось спасти от гибели. Но перед нашим отъездом мы были свидетелями, как согласно приказанию нового джеддака, был уничтожен страшный магнитный столб.

– Отныне, – сказал он, когда от столба ничего не осталось, – флоты красных и черных людей могут так же свободно летать над ледяным барьером, как над своими странами. Пещеры Кариона будут очищены, чтобы и зеленые люди могли иметь доступ в нашу страну. Охота на священных аптов будет разрешена и даже поощрена, чтобы на севере не осталось ни одного из этих страшных чудовищ.

Мы распрощались с нашими желтыми друзьями с истинным сожалением и отплыли в Птарс. Здесь мы оставались целый месяц в гостях у Туван Дина, и я видел, что Карторис охотно остался бы здесь навсегда, не будь у него обязанностей в Гелиуме.

Мы остановились над огромными лесами Каола и ждали разрешения лесного джеддака приблизиться к его сторожевой башне, где затем целый день до полуночи высаживали корабли войска каолян. Мы погостили тоже несколько дней в Каоле, чтобы скрепить узы дружбы между ним и Гелиумом, и, наконец, после долгого отсутствия, увидели издали высокие башни Гелиума.

Тувия, дева Марса

1. Оскорбление

На массивной скамье из полированного эрепта, под пышными цветами гигантской пималии сидела женщина. Ее красивой формы нога, обутая в сандалию, нетерпеливо постукивала по усыпанной драгоценными камнями тропинке, которая вилась между величественными деревьями сорапуса, через алые газоны королевских садов Туван Дина, джеддака Птарса, в то время как темноволосый, краснокожий воин, склонившись над ней, шептал пылкие слова признаний.

– О Тувия из Птарса! – воскликнул он. – Ты остаешься холодной даже к пылким порывам моей любви! Твое сердце тверже и холоднее, чем эрепт, из которого сделана трижды счастливая скамья, на которой сидишь ты, божественная и неувядаемая. Скажи мне, о Тувия из Птарса, что я могу еще надеяться. Хотя ты не любишь меня сейчас, но настанет день, моя принцесса, я…

Девушка вскочила со скамьи с восклицанием удивления и негодования. Ее головка надменно поднялась над гладкими красными плечами, глаза гневно смотрели в глаза мужчины.

– Ты забываешься и пренебрегаешь обычаями Барсума, Асток, – сказала она. – Я не давала тебе никакого повода обращаться так к дочери Туван Дина, и ты не завоевал такого права.

Мужчина внезапно наклонился вперед и схватил ее за руку.

– Ты будешь моей принцессой! – воскликнул он. – Будешь! Никто и ничто не помешает осуществить желание моего сердца. Скажи мне, что есть другой, и я вырву его подлое сердце и брошу диким калотам на дне высохшего моря!

От прикосновения мужской руки девушка побледнела, так как женщины королевского двора на Марсе считаются почти неприкосновенными.

Поступок Астока, принца Дузара, был осквернением этого обычая. В глазах Тувии из Птарса не было ужаса – только страх за последствия этого.

– Оставь меня! – повторила она резко. – Иначе я позову стражу, а принц из Дузара знает, что это означает для него.

Он быстро обнял ее за плечи правой рукой, намереваясь поцеловать. С легким криком она ударила его в лицо массивными браслетами, обвивавшими ее свободную руку.

– Калот! – воскликнула она. – Стража! Спешите на защиту принцессы Птарса!

В ответ на ее призыв дюжина воинов кинулась, обгоняя друг друга, через алый газон, сверкая на солнце обнаженными мечами. Металл их снаряжения бряцал по кожаным доспехам, и зрелище насилия над принцессой исторгало у них крики мести и возмущения.

Но не пробежали они еще и половины пути через королевский сад, где Асток из Дузара все еще держал в своих объятиях сопротивлявшуюся девушку, как другая фигура выскочила из плотной листвы кустов, частично скрывавших золотой фонтан. Это был высокий стройный юноша с черными волосами и проницательными серыми глазами, широкий в плечах и узкий в бедрах, сильный воин. Его кожа имела лишь легкий медный оттенок, отличающий красных людей Марса от других рас, заселяющих умирающую планету, – он был похож на них, и все же существовала еле уловимая разница, и это было нечто большее, чем светлый цвет кожи и серые глаза.

Была разница в его движениях. Он двигался большими прыжками, и скорость движения воинов была ничтожна в сравнении со скоростью этого человека.

Асток все еще держал Тувию за талию, когда молодой человек предстал перед ним. Пришелец не терял времени зря, он произнес лишь одно слово: «Калот!», и его сжатый кулак опустился на подбородок противника, подняв его высоко в воздух и отбросив в самый центр цветущего куста пималии у скамейки из эрепта.

Защитник обернулся к девушке.

– Каор, Тувия из Птарса! – воскликнул он. – Кажется, судьба вовремя принесла меня сюда.

– Каор, Карторис из Гелиума, – ответила девушка на приветствие молодого человека, – что же еще можно ожидать от сына такого отца?

Он поклонился в знак признательности за похвалу, адресованную его отцу, Джону Картеру, военачальнику Марса. В этот момент к ним приблизилась запыхавшаяся стража, а принц из Дузара, у которого изо рта шла кровь, выполз из кустов пималии. Меч его валялся в стороне.

Асток бросился бы в смертный бой с сыном Деи Торис, но присутствие воинов удержало его, хотя было вполне очевидно, что ничто бы так не устроило и Карториса из Гелиума.

– Скажи только слово, Тувия из Птарса, – просил он, – и ничего не доставит мне большего удовольствия, чем наказание этого юноши, как он того заслуживает.

– Этого не должно случиться, Карторис, – ответила Тувия. – Даже если он и потерял право на мое уважение, он все же гость джеддака, моего отца, и только ему одному он может ответить за непростительный поступок, который совершил.

– Пусть будет так, как ты скажешь, Тувия, – ответил гелиумец. – Но после этого Асток должен будет объясниться и с Карторисом, принцем Гелиума, так как он нанес публичное оскорбление дочери друга моего отца. – Когда он произносил эти слова, в глазах его горел огонь, который объяснял причину его заступничества за славную дочь Барсума. Лицо девушки потемнело под шелковистой и прозрачной кожей, и глаза Астока, принца Дузара, блеснули злостью, когда он понял все, что осталось недосказанным между этими двумя людьми в королевских садах джеддака.

– Ты мне заплатишь за это, – резко произнес он, обращаясь к Карторису в ответ на его вызов.

Стража все еще окружала Астока.

Молодой человек, стоявший во главе караула, был в затруднительном положении. Арестованный был сыном могущественного джеддака, он был почетным гостем Туван Дина – почетным гостем, которому оказывались все королевские почести. Арестовать его означало не что иное, как начало войны; и все же он совершил такое преступление, что в глазах воинов Птарса заслуживал смерти.

Молодой офицер колебался. Он посмотрел на свою принцессу. Она тоже пыталась оценить все, что зависело от настоящего момента. Многие годы Дузар и Птарс жили в мире. Их большие торговые корабли совершали рейсы между крупными городами этих наций. Даже сейчас высоко над золотым куполом дворца джеддака девушка могла видеть огромное тело воздушного корабля, величественно плывшего по воздуху Барсума на пути от Дузара к Птарсу.

Одно только ее слово могло втянуть две могущественные нации в кровавое столкновение, которое могло лишить их многих храбрых сердец и неисчислимых богатств, оставив бессильными перед набегами завистливых и менее могущественных соседей, и в конце концов сделать добычей свирепых зеленых орд, пришедших со дна высохших морей.

Не страх повлиял на ее решение, так как он неведом детям Марса. Это было скорее чувство ответственности, которое дочь джеддака несла за благополучие своего народа.

– Я звала тебя, Кавдор, – обратилась она к двару охраны, чтобы ты защитил свою принцессу и сохранил мир, который не должен быть нарушен в королевских садах джеддака. Это все. Ты будешь сопровождать меня во дворец, принц Карторис последует за нами.

Не взглянув на Астока и взяв предложенную Карторисом руку, она медленно направилась к массивному мраморному зданию, в котором размешался правитель Птарса и его блестящий двор. По обе стороны маршировали стражники. Таким образом, Тувия из Птарса нашла выход из затруднительного положения, избежав необходимости заключить гостя своего отца под стражу и в то же время разделяя двух принцев, готовых вцепиться друг другу в горло, оставь она их вдвоем.

У пималии стоял Асток, его темные глаза под сдвинутыми бровями сузились от ненависти, когда он наблюдал за удаляющимися фигурами женщины, вызывавшей в нем неистовую страсть, и мужчины, который, как он понял теперь, и был преградой между его любовью и ее удовлетворением.

Когда они исчезли в здании, Асток пожал плечами и, бормоча проклятия, направился через сад к другому крылу здания, где он размещался со своей свитой.

В этот вечер Асток попрощался с Туван Дином, и хотя никто не обмолвился о случившемся в саду, нетрудно было понять по холодной маске учтивости на лице джеддака, что только обычаи королевского гостеприимства удерживают его от выражения презрения, которое он испытывал к принцу Дузара.

Ни Карторис, ни Тувия не присутствовали на церемонии прощания. Натянуто и формально исполнялись все требования придворного этикета, и когда последний член свиты принца Дузара перебрался через поручни боевого корабля, доставившего их во владения Птарса, и мощная машина разрушения медленно поднялась с посадочной площадки, чувство облегчения прозвучало в голосе Туван Дина, когда он повернулся к одному из офицеров со словами объяснения поступка этого чужестранца, которое не выходило у всех из головы уже несколько часов. Но был ли он чужестранцем?

– Сообщите принцу Совану наше желание вернуть флот, отправившийся в Каол этим утром для путешествия на запад от Птарса.

Когда военный корабль, на борту которого Асток возвращался во дворец своего отца, повернул на запад, Тувия из Птарса, сидевшая на той же скамейке, где принц Дузара оскорбил ее, наблюдала за мерцавшими огнями удаляющегося корабля. Около нее в блистающем свете ближней луны сидел Карторис. Его глаза были устремлены не на корпус еле видимого вдали корабля, а на профиль устремленного вверх лица девушки.

– Тувия, – произнес он.

Девушка перевела взгляд на него. Он протянул руку в надежде завладеть ее рукой, но она легко отстранила его.

– Тувия из Птарса! Я люблю тебя! – воскликнул молодой воин. – Скажи, что мои слова тебя не оскорбляют.

Она печально покачала головой.

– Любовь Карториса из Гелиума, – сказала она просто, – может быть только честью для любой из женщин, но ты не должен говорить этого, друг мой, ты не должен награждать меня тем, за что я не могу отплатить.

Молодой человек медленно поднялся. Его глаза широко раскрылись от удивления. Принцу Гелиума никогда не приходило в голову, что Тувия из Птарса может любить другого.

– Но в Кадабре и позже, здесь, во дворе твоего отца, что ты сделала, Тувия, чтобы дать мне понять, что не можешь ответить на мою любовь? – воскликнул он.

– А что я сделала, Карторис из Гелиума, – произнесла она в ответ, чтобы заставить тебя поверить в мою любовь?

Он замер на мгновение в раздумье, затем тряхнул головой.

– Ничего, Тувия, это правда, и все же я могу поклясться, что моя любовь к тебе близка к преклонению.

– Но как я могла догадаться об этом, Карторис? – спросила она простодушно. – Ты мне когда-нибудь говорил об этом? С твоих уст слетали хоть раз признания в любви?

– Но ты должна была знать об этом! – воскликнул он. – В сердечных делах я так же глуп, как и мой отец: я не знаю, как обращаться с женщиной; и все же драгоценные камни, разбросанные по дорожкам королевского сада, деревья, цветы, газоны – все видело любовь, наполнявшую мое сердце с той минуты, когда я впервые увидел твое прекрасное лицо и совершенные формы. Как же ты могла остаться слепой к моей любви?

– А разве в Гелиуме девушки ухаживают за молодыми людьми? – спросила Тувия.

– Ты смеешься надо мной? – воскликнул Карторис. – Скажи, что ты смеешься надо мной и что ты все же любишь меня, Тувия!

– Я не могу сказать тебе этого, Карторис, так как я обещана другому.

Она говорила ровным голосом, но кто может поручиться, что в нем не звучала безграничная печаль? Кто может сказать это?

– Обещана другому? – с трудом произнес Карторис. Его лицо стало почти белым, но затем он поднял голову, как и подобает тому, в чьих жилах течет кровь повелителя мира. – Карторис из Гелиума желает тебе счастья с человеком, которого ты избрала, – сказал он. – С… – И он замолчал в ожидании, когда она произнесет имя.

– Кулан Тит, джеддак Каола, – ответила она. – Друг моего отца и самый могущественный союзник Пиапса.

Молодой человек посмотрел на нее внимательно, прежде чем заговорил опять.

– Ты любишь его? – спросил он.

– Я обещана ему, – просто ответила она. – Молодой человек больше ни на чем не настаивал.

– Он один из самых знатных людей Барсума и могущественный воин, друг моего отца и мой – если бы это был кто-нибудь другой, – пробормотал он почти свирепо.

То, о чем думала девушка, было скрыто от Карториса, и только легкая тень печали за него или за себя, а может, и за обоих вместе не исчезла с ее лица.

Карторис из Гелиума не спрашивал, хотя он и заметил это выражение. Он поднес к губам покрытый бриллиантами край великолепной одежды девушки.

– Счастье и слава Кулан Титу и бесценному бриллианту, который был дарован ему судьбой, – сказал он, и хотя голос его был хриплым, в нем звучала искренность. – Я сказал, что люблю тебя, Тувия, до того, как узнал, что ты обещана другому. Я не могу повторить этого, но, к счастью, ты уже знаешь, и в этом нет оскорбления ни для тебя, ни для Туван Дина, ни для меня. Моя любовь такова, что может распространиться и на Кулан Тита, если ты любишь его. – В последних словах его прозвучал вопрос.

– Я обещана ему, – ответила она.

Карторис медленно повернулся. Одну руку он положил на сердце, другую на эфес своей длинной шпаги.

– Они принадлежат тебе навсегда, – сказал он.

Через мгновение он уже вошел во дворец и скрылся из виду.

Если бы Карторис обернулся, он увидел бы, как Тувия стоит на коленях у скамьи из эрепта. Лицо она прятала в ладонях. Плакала ли она? Некому было проверить это.

Карторис из Гелиума в тот же день вошел в зал друга своего отца без предупреждения. Он прилетел один на маленьком быстроходном аппарате, уверенный в том, что найдет обычное гостеприимство, с каким его всегда встречали в Птарсе. Но поскольку не соблюдались формальности при прибытии, не соблюдались они и при входе во дворец.

Туван Дину он объяснил, что испытывает новое свое изобретение, которым был оборудован его летательный аппарат, – хитроумное улучшение обычного марсианского воздушного компаса, который, будучи направлен на определенное место назначения, будет вести корабль точно по указанному курсу; при этом необходимо только держать нос корабля всегда в направлении, которое указывает стрелка компаса, для того, чтобы достичь любой заданной точки на Барсуме в кратчайший срок и по кратчайшему маршруту.

Изобретение Карториса состояло из дополнительного прибора, направлявшего судно по компасу и, по прибытию в точку, на которую был направлен компас, останавливавшего и снижавшего судно автоматически.

– Ты без труда оценишь преимущества этого изобретения, – сказал он Туван Дину, который сопровождал его на посадочную площадку на крыше дворца, чтобы посмотреть работу компаса и попрощаться с молодым другом.

Дюжина офицеров с несколькими слугами личной охраны собрались около джеддака и его гостя – нетерпеливые слушатели их разговора; один из слуг был настолько нетерпелив, что его господин дважды делал ему выговор за попытку прикоснуться к сложному механизму – чудесному компасу, контролирующему направление – как был назван этот прибор.

– Например, продолжал Карторис, – мне предстоит путешествие на всю ночь, как сегодня. Я устанавливаю указатель на правом циферблате, который контролирует и обеспечивает восточное полушарие Барсума таким образом, чтобы это соответствовало точной долготе и широте нужной точки. Затем завожу двигатель, заворачиваюсь в шелка и меха и с зажженными огнями лечу по направлению к Гелиуму, уверенный, что в назначенный час совершу мягкую посадку на площадке своего собственного дворца, буду ли я в это время спать или нет.

– При условии, что ты не столкнешься с таким же ночным путешественником, – сказал Туван Дин.

Карторис улыбнулся.

– Это не представляет опасности, – ответил он. – Посмотри сюда. – И он указал на прибор по правую сторону от «компаса направления». – Это мой «указатель преград» – так я его назвал. Прибор, который вы видите, поднимает и опускает корабль, он снабжен приводом к приборам и рычагам управления.

Прибор очень прост; это не что иное, как генератор, работающий на радии и распространяющий радиоактивность во всех направлениях на расстояние в сотни ярдов от летящего судна. Если же эта окружающая судно оболочка из волн прерывается в каком-либо направлении, чувствительный датчик немедленно улавливает нарушение, передавая в то же время сигналы магнитному прибору, который, в свою очередь, приводит в действие механизм управления, отклоняющий корабль от преграды до тех пор, пока радиоактивная сфера корабля не уходит от соприкосновения с преградой; затем корабль ложится на свой курс. В том случае, если нарушение произойдет сзади, например при подходе быстро движущегося корабля, механизм приводит в действие прибор скорости и одновременно аппарат управления, судно набирает скорость и при этом снижается или поднимается, в зависимости от того, выше или ниже проходит курс движущегося за ним летательного аппарата.

В особо трудных случаях, когда встречается не одна, а много преград, или же если необходимо отклонить корабль от прямого движения больше чем на 45 градусов в любом направлении, или же корабль достиг места назначения и находится в сотне ярдов от поверхности, механизм останавливает корабль и в то же время дает громкий сигнал тревоги, который непременно разбудит пилота. Ты видишь, я предусмотрел все возможные случайности.

– Все, за исключением одной вещи, – сказал слуга.

Знатные люди Барсума удивленно посмотрели на него, и один довольно резко схватил парня за плечо с намерением поставить его на свое место. Карторис поднял руку.

– Подождите, – сказал он. – Давайте послушаем, что скажет этот человек. Ни одно из существующих творений смертного не совершенно. Возможно, он заметил недостаток, который можно устранить сейчас же. Подойди сюда, друг мой, и скажи, какие еще непредвиденные обстоятельства я не учел?

В то время как он говорил, он внимательно рассматривал слугу. Он увидел симпатичного человека, крепкого телосложения, как и все красные люди Барсума, но губы юноши были тонкими и выдавали жестокость, через щеку от правого виска до уголка рта проходил едва заметный белый шрам от удара мечом.

– Подойди сюда и говори! – приказал принц Гелиума.

Человек стоял в нерешительности. Было очевидно, что он сожалел о своей смелости, сделавшей его центром всеобщего внимания. Но, наконец, не видя другого выхода, он заговорил.

– Прибор может быть испорчен врагами, – произнес он.

Карторис достал маленький ключик из кожаной сумки.

– Посмотри на это, – сказал он и протянул его человеку. – Если ты разбираешься в замках, то поймешь, что механизм, открываемый этим ключом, не доступен даже самому хитрому мастеру. Он охраняет жизненно важные части аппарата от постороннего вмешательства. Без него врагу надо наполовину разрушить прибор, чтобы достичь его сердца, но тогда это будет заметно даже случайному наблюдателю.

Слуга взял ключ, внимательно осмотрел его, и когда возвращал, то уронил на мраморные плиты. В поисках он наступил на блестящий ключ. На мгновение он перенес весь свой вес на ту ногу, что закрывала ключ, затем отступил и с возгласом радости, наклонившись, поднял его и вернул Карторису. Затем отступил назад за знатных барсумцев, и был вскоре забыт.

Через некоторое время Карторис попрощался с Туван Дином, его свитой, и мерцающие огни его корабля поднялись в пустоту звездной марсианской ночи.

2. Рабство

Правитель Птарса, сопровождаемый своими придворными, спустился с посадочной площадки, находившейся на крыше дворца, слуги разошлись по своим комнатам, расположенным за комнатами придворных, но один из них замешкался. Наклонившись, он быстрым движением снял с правой ноги сандалию и украдкой опустил ее в сумку.

Когда группа придворных спустилась в нижние коридоры и джеддак подал знак всем разойтись, никто не заметил, что среди слуг не было того парня, который вызвал к себе такой интерес перед отъездом принца Гелиума.

Никто не подумал поинтересоваться, к чьей свите он принадлежит, так как у марсианских знатных людей много слуг, приходящих и уходящих по прихоти хозяина. Поэтому новое лицо не привлекло внимания, а уж тот факт, что человек попал в стены дворца, является доказательством его преданности джеддаку и это не подлежит сомнению. На Барсуме подвергается суровому экзамену каждый, кто желает служить придворным.

Это хорошее правило, и исключение делается только из-за этикета по отношению к придворным какой-нибудь особы из дружественной иностранной державы.

Поздним утром следующего дня слуга высокого роста в одеянии придворного дома великого Птарса прошел в город через дворцовые ворота. Он шагал широко и довольно быстро сначала по одной широкой улице, затем по другой до тех пор, пока не миновал район, населенный знатью, и не достиг района, в котором располагались магазины. Здесь он разыскал претенциозное здание, поднимавшееся, как шпиль, к небесам: стены его были украшены тонкой резной работой и сложной мозаикой.

Это был Дворец Мира, в котором размещались представители иностранных держав или же их посольства; министры же обитали в великолепных дворцах в районе, занимаемом знатью.

Человек отыскал посольство Дузара. Как только он вошел, служащий вопросительно посмотрел на того, кто пришел сказать несколько слов министру, и потребовал документы. Посетитель снял простой металлический браслет, находившийся выше локтя, и, указывая на подпись на его внутренней стороне, прошептал несколько слов служащему.

Глаза последнего удивленно расширились, и его отношение к пришельцу мгновенно изменилось. Указав незнакомцу место для отдыха, он поспешил во внутренние комнаты с браслетом в руках. Минутой позже он появился вновь и проводил чужестранца к министру.

Долгое время они совещались наедине, и когда наконец незнакомец высокого роста появился из внутренних апартаментов, на лице его появилась зловещая улыбка удовлетворения. Из Дворца Мира он поспешил во дворец министра Дузара.

Ночью два быстроходных корабля покинули площадку дворца. Один из них полным ходом направился в Гелиум, другой…

Тувия из Птарса перед сном как обычно, бродила по садам своего отца: это была ее хорошо известная привычка. Она была закутана в шелка и меха, так как после быстрого захода солнца воздух на Марсе становился холодным.

Мысли девушки были поглощены предстоящей свадьбой, после которой она станет джеддарой Каола, и молодым принцем Гелиума, недавно сложившим свое сердце к ее ногам. Было трудно сказать – раскаянием или жалостью омрачалось ее лицо, когда она смотрела на юг, где увидела огни скрывшегося прошлой ночью корабля.

Трудно было предположить и о чувствах, охвативших ее, когда она различила огни судна, как будто приводимого в движение силой ее воображения.

Она видела, как корабль сделал круг низко над дворцом, и поняла, что он снижается, готовясь к посадке.

Спустя некоторое время мощные лучи его прожектора внезапно вспыхнули на носу. Они осветили посадочную площадку, на короткое время обнаруживая фигуры охранников, превращая драгоценные камни их великолепной одежды в светящиеся огненные точки. Затем ярко горящий глаз пронесся по блестящим куполам и изящным минаретам, скользнул вниз по двору и паркам и остановился на скамье из эрепта и девушке, стоящей около нее и смотрящей на корабль.

На короткий миг прожектор остановился на Тувии из Птарса, затем погас так же внезапно, как и загорелся. Корабль пролетел над ней, чтобы опять появиться над рощей величественных деревьев, растущих в дворцовом саду.

Девушка некоторое время стояла в той же позе, только голова ее была наклонена и глаза опущены вниз в раздумье.

Кто это мог быть, как не Карторис? Она старалась вызвать в себе гнев по отношению к тому, что он вернулся и следил за ней, но, как оказалось, ей было трудно сердиться на принца из Гелиума.

Что за сумасшедшая причуда заставила его нарушить этикет наций? Из-за менее серьезных причин между великими державами разгорались войны.

Принцесса была возмущена и разгневана.

А охрана, что же она? Очевидно, стражники тоже были настолько удивлены беспрецедентными действиями пришельцев, что даже не окликнули их; что действия эти не пройдут безнаказанно, было понятно по шуму моторов на посадочной площадке и быстрому подъему в воздух длинной патрульной лодки.

Тувия наблюдала, как она устремилась на восток. За кораблем наблюдало много глаз.

В густой тени деревьев скила, на широкой аллее под раскинувшейся листвой, корабль висел в нескольких футах над землей. С его палубы острые глаза наблюдали за шарившим прожектором патрульной лодки. Ни один огонек не светился на скрывавшемся в тени воздушном нарушителе. На борту его царила гробовая тишина. Его экипаж, состоявший из полдюжины красных воинов, следил за огнями патрульной лодки, уменьшавшимися вдали.

– Да поможет нам ум наших предков, – произнес один из команды низким голосом.

– Ни один план не был задуман лучше, – ответил другой. – Они сделали все точно так, как предсказал принц.

Тот, кто говорил, повернулся к человеку, сидевшему на корточках перед пультом управления.

– Сейчас! – прошептал он. Других приказов не последовало. Каждый человек на борту явно был хорошо подготовлен к исполнению всех мелочей ночной работы. Бесшумно корабль продвигался среди темных молчаливых деревьев.

Тувия из Птарса, устремив взгляд на восток, увидела резко очерченное пятно на темном фоне деревьев, в то время как корабль перелетал через стену сада. Ей был виден корпус, несколько наклоненный к красным газонам сада.

Она знала, что люди эти прибыли с нечистыми намерениями, и все же не издала громкого крика, чтобы поднять тревогу среди расположенных поблизости стражников, не попыталась и скрыться в более безопасное место.

Почему же?

Я представляю, как она пожимает своими красивыми плечами и произносит, как произнесла бы старая женщина, традиционный ответ: «Потому что…»

Едва корабль коснулся земли, как четыре человека спрыгнули с палубы. Они побежали к девушке.

И даже это не заставило ее поднять тревогу; она стояла как загипнотизированная. Или ждала желанного гостя?

Она не шевельнулась, пока они не подошли совсем близко. Ближняя луна поднялась из-за окружающей листвы, осветив своими серебряными лучами их лица.

Тувия из Птарса увидела незнакомца в форме Дузара. Теперь она испугалась, но, увы, слишком поздно!

Не успела Тувия вскрикнуть, как грубые и сильные руки схватили ее. Тяжелый шелковый шарф обвил голову. Ее подняли и перенесли на палубу корабля. Зашумели пропеллеры, она почувствовала движение воздуха вокруг тела, издали слышалась безмятежная перекличка дозорных.

В южном направлении, к Гелиуму, понеслось еще одно судно. В его кабине высокий стройный человек склонился над мягкой подошвой перевернутой сандалии. Точными инструментами он измерил слабый отпечаток маленького предмета. На подошве перед ним вырисовывался ключ, и теперь он видел результаты своих измерений. Улыбка замерла у него на лице, когда он закончил работу и повернулся к человеку, ожидавшему на противоположной стороне стола.

– Этот человек – гений, – заметил он. – Только гений мог придумать такой замок, рассчитанный на автоматическое защелкивание. Вот, возьми набросок ключа, Ларон, и употреби все свое умение и мастерство, чтобы выполнить его из металла.

Воин-ремесленник поклонился.

– Человек не может создать то, чего нельзя разрушить, – сказал он и покинул кабину, унося чертеж ключа.

С приходом рассвета над величественными башнями, обозначавшими два города-близнеца Гелиума – алая башня – один и желтая башня – другой – с севера показался медленно приближающийся корабль.

На его борту были опознавательные знаки менее знатного и отдаленного города Гелиума. Медленное приближение корабля и уверенность, с которой он продвигался по направлению к городу, не вызывали подозрений у сонной стражи. Время их дежурства истекло, и они думали о приходе смены.

Мир царил над Гелиумом. Врагов у Гелиума не было. Нечего и некого бояться. Не спеша ближний воздушный корабль патруля вяло направился к чужеземцу. На расстоянии хорошей слышимости офицер приветствовал вновь появившийся корабль.

Бодрое «Каор!» и внушающее доверие объяснение о том, что владелец прибыл из отдаленной части Гелиума, чтобы развлечься в веселом городе, удовлетворило стражу.

Лодка воздушного патруля удалилась и легла на прежний курс. Незнакомец приблизился к общественной посадочной площадке, приземлился и приготовился отправиться на отдых.

В этот момент воин-ремесленник вошел в кабину.

– Все готово, Рас Кор, – сказал он, протягивая маленький металлический ключ высокому знатному господину, поднявшемуся с шелков и мехов.

– Отлично! – воскликнул последний. – Ты, должно быть, работал над ним всю ночь, Ларон? – Воин кивнул головой.

– А сейчас принеси мне металл Гелиума, который ты обработал несколько дней тому назад, – приказал Рас Кор.

Выполнив поручение, воин помог своему хозяину заменить красивый блестящий металл на его одежде на более простой орнамент рядового воина Гелиума, и, разумеется, различия и цвета этого дома появились и на борту судна. Рас Кор позавтракал. Затем он появился на воздушной пристани, вошел в лифт и быстро опустился на расположенную внизу улицу, где его вскоре поглотила утренняя толпа рабочих, спешащих выполнять свои ежедневные обязанности.

В толпе его одежда была не более приметна, чем брюки на Бродвее. Все люди Марса – воины, за исключением тех, кто физически не в состоянии носить оружие. Торговец и его служащие звенят доспехами, занимаясь своей работой. Школьник, входящий в самостоятельную жизнь, вырываясь из белоснежной оболочки, окружавшей его в течение многих лет, почти зрелым человеком, знает мало о жизни, но без меча на боку он чувствует такое же неудобство, выезжая за пределы города, какое чувствует любой мальчишка на Земле, выйдя на улицу без штанов.

Путь Рас Кора лежал в Большой Гелиум, который находился в семидесяти пяти милях от Малого. Рас Кор приземлился в Малом Гелиуме, так как воздушный патруль здесь менее подозрителен и бдителен, чем патруль над столицей, где находится дворец самого джеддака.

В то время как он двигался по глубокому ущелью, похожему на парк – главной артерии города, – жизнь просыпающегося марсианского города открывалась перед ним. Дома, высоко поднятые на ночь на тонкие металлические колонны, мягко опускались на землю. Среди цветов на алых газонах, окружавших здания, играли миловидные дети, они смеялись и болтали, отбирая великолепные бутоны для своих ваз.

Приятное барсумское приветствие «Каор!» то и дело доносилось до ушей незнакомца, когда друзья и соседи, просыпаясь, принимались за дела нового дня.

Район, в который он стремился, состоял из жилых домов – здесь был жилой массив, в котором селились наиболее преуспевающие купцы. Везде бросались в глаза признаки благосостояния и даже роскоши. На крышах появились рабы с великолепными шелками и богатыми мехами, раскладывая их на солнце для проветривания. Украшенные драгоценностями женщины сидели, развалясь на резных балконах перед своими спальнями, несмотря на такой ранний час. Позже они отправятся на крыши, когда рабы устроят им там ложе и установят шелковые балдахины, чтобы защитить от солнца.

Звуки вдохновляющей музыки доносились из открытых окон, – так жители Марса решили проблему безболезненного перехода от состояния сна к пробуждению, что представляет такую трудность для женщин.

Над ними мчались длинные и легкие пассажирские суда, – каждое своим курсом – между многочисленными площадками внутренних пассажирских линий.

Посадочные площадки, расположенные выше, предназначались для больших международных пассажирских лайнеров. Грузовые суда имели свои посадочные площадки, находящиеся на более низком уровне, в паре сотен футов от земли; ни один из кораблей не осмелится опуститься или подняться с одного уровня на другой, за исключением определенных районов, где горизонтальное движение запрещено.

Вдоль коротко постриженных газонов, покрывавших главную улицу, корабли бесконечным потоком двигались в обоих направлениях. Они большей частью неслись над поверхностью земли, легко поднимались ввысь в моменты обгона медленнее двигающихся впереди или на перекрестках, где суда, направляющиеся в южном и северном направлениях, придерживаются правой стороны, а восточном и западном должны подниматься над ними.

Из частных ангаров, расположенных на многих крышах, корабли устремлялись к двигавшемуся потоку. Веселые слова прощания и последние предостережения смешивались с почти неслышными шумами моторов и приглушенными звуками города.

Однако, несмотря на бесконечное движение бесчисленного множества кораблей, летящих туда и обратно, преобладающим достоинством Гелиума являлась необыкновенная для такого большого города тишина.

Марсиане терпеть не могут резких и неожиданных шумов. Единственный громкий шум, который они переносят, – это шум войны: лязг оружия, столкновение двух могущественных и бесстрашных смельчаков в воздухе. Для них нет приятней музыки, чем музыка боя.

На перекрестке двух широких проспектов Рас Кор спустился на одной из огромных воздушных станций города. Здесь он оплатил в маленьком окошке стоимость своей поездки парой овальных тусклых монет Гелиума.

Следом за привратником он подошел к медленно передвигающейся ленте, на которой располагались предметы, похожие, на взгляд землянина, на конусообразные снаряды какого-то гигантского орудия. Медленной процессией двигались они по желобу. Полдюжины служащих помогали пассажирам войти в них или направляли эти своеобразные вагончики в нужном направлении.

Рас Кор приблизился к одному из них, который был свободен. На носу вагона находился циферблат и указатель. Пассажир установил указатель на определенную станцию в Большом Гелиуме, поднял сводчатую крышку, вошел и лег на оббитое чем-то мягким дно. Служащий закрыл крышку, которая захлопнулась с легким щелчком, и вагончик медленно продолжил свое движение.

Спустя некоторое время вагон автоматически переводят на другую линию, чтобы войти в систему подземных коридоров-труб.

В тот момент, когда он оказался в темном отверстии, он внезапно поднялся вверх и рванулся вперед со скоростью ружейной пули. Затем что-то засвистело, последовала легкая, хотя и неожиданная остановка – и вагончик появился у другой платформы, и другой служащий открыл люк. Рас Кор вышел на станции, находящейся под Большим Гелиумом в семидесяти пяти милях от точки, в которой он лег в этот вагон.

Здесь он поднялся лифтом на уровень улицы и быстро вошел в ожидавшее наземное судно. Он не сказал ни слова рабу, сидевшему на месте водителя. Было очевидно, что этот человек получил инструкции до его появления.

Едва Рас Кор занял свое место, как судно быстро устремилось к движущейся веренице других судов, избегая широкие и переполненные улицы, выбирая пустынные. Вскоре оживленный район остался позади, и они очутились там, где располагались маленькие магазины. Корабль остановился перед входом в один из них, на дверях которого висел знак торговца иностранными шелками.

Рас Кор вошел в комнату с низким потолком; человек в дальнем углу жестом указал ему на внутренние покои, ничем больше не показывая, что знает Рас Кора, пока сам не вошел за вновь прибывшим и не закрыл дверь. Затем он повернулся к гостю, почтительно его приветствуя:

– Знатнейший… – начал он, но Рас Кор жестом заставил его замолчать.

– Никаких формальностей, – сказал он. – Мы должны забыть, кто я, и помнить, что я твой раб. Все должно быть выполнено так же тщательно, как было задумано, – мы не можем терять времени. Нам следует уже находиться на пути к рынку рабов. Ты готов?

Купец кивнул головой и, повернувшись к большому сундуку, достал из него скромную одежду раба. Рас Кор немедленно надел ее. Затем оба вышли из магазина через заднюю дверь, пересекли аллею и оказались на проспекте, где и сели на ожидавший их мобиль.

Пятью минутами позже купец вел своего раба на общественный рынок, где огромная толпа людей заполнила обширную площадку, в центре которой стоял помост.

Толпа стояла в этот день огромная, так как Карторис, принц Гелиума, должен был выступить как основной покупатель.

Один за другим поднимались рабовладельцы на трибуну у возвышения, на котором стояли принадлежавшие им рабы. Коротко и ясно каждый из них рассказывал о достоинствах тех рабов, которых он предлагал для продажи.

Когда все было закончено, управляющий принца вызвал на возвышение тех, кто ему понравился, и предложил цену.

Последовал короткий разговор о цене. Среди вновь вошедших на площадку был и Рас Кор. Его хозяин-купец согласился на первую же предложенную ему сумму, и, таким образом, знатное лицо Дузара стало членом дома Карториса.

3. Предательство

На следующий день после того, как Рас Кор оказался во дворце принца Гелиума, в городах-близнецах царило молчание, достигшее наивысшей точки во дворце Карториса. Пришла весть о похищении Тувии из Птарса из дворца ее отца. И как будто принц Гелиума подозревается в том, что знает об этом событии и о том, где находится принцесса.

В зале для советов Джона Картера, военачальника Марса, были: Морс Каяк, его сын и джед Малого Гелиума; Карторис и десять великих и знатных людей страны.

– Между Птарсом и Гелиумом не должно быть войны, сын мой, – сказал Джон Картер. – Твою непричастность к делу, в котором тебя обвиняют, основываясь на слухах, мы хорошо знаем, но Туван Дин тоже должен это знать. Есть один человек, способный убедить его, – это ты сам. Ты должен сейчас же спешить в Птарс и своим присутствием доказать Туван Дину, что его подозрения безосновательны. Да поможет тебе авторитет военачальника Барсума и джеддака Гелиума получить в поддержку все силы союзных государств, чтобы помочь Туван Дину найти свою дочь и наказать похитителей, кто бы они ни были. Иди! Я знаю, что тебя не надо заставлять спешить.

Карторис покинул зал заседаний и поспешил к себе во дворец.

Здесь слуги были заняты приготовлением к отъезду хозяина. Некоторые копались у быстроходного корабля, который должен был доставить принца Гелиума в Птарс.

Наконец все было готово. Два вооруженных раба остались на страже. Заходящее солнце висело низко над головой, скоро все погрузится в темноту.

Один из стражников, громадный человек, правую щеку которого пересекал от виска ко рту тонкий шрам, приблизился к своему товарищу. Взгляд его был устремлен на спину воина. Подойдя достаточно близко, он заговорил:

– Что за странный корабль? – спросил он.

Второй быстро повернулся, чтобы посмотреть в небо. Едва он повернулся спиной к великану, как короткий меч погрузился под левую лопатку, прямо в сердце доверчивого воина.

Солдат без звука упал замертво. Убийца быстро оттащил труп в черную тень внутри ангара. Затем он вернулся к кораблю.

Достав из кармана хитро сделанный ключ, он сдвинул крышку с правого циферблата компаса – контролера направления. Некоторое время он изучал конструкцию механизма. Затем вернул циферблат на свое место, установил указатель и сдвинул его еще раз, чтобы заметить происшедшие изменения в расположении его частей. Улыбка пробежала по его губам.

Он перерезал провод, тянувшийся к циферблату от наружного указателя, – теперь последний можно было ставить на любое направление, но это не оказывало на механизм никакого действия, иными словами, циферблат для южного полушария был теперь бесполезен.

Далее он обратил свое внимание на восточный циферблат и установил его на определенную точку. Затем сдвинул и его крышку и острым инструментом перерезал металлический стержень, идущий с внутренней стороны указателя.

Быстро, насколько это было возможно, он установил на место крышку второго циферблата и занял свое место в карауле. На внешней стороне циферблата ничего не было заметно, но в действительности движение указателей не приводило в движение механизм, расположенный под ним, и прибор оставался неподвижен, установленный на место назначения, выбранном рабом.

Вскоре пришел Карторис, сопровождаемый группой придворных. Он бросил мимолетный взгляд на раба, стоявшего в карауле. Тонкие жесткие губы воина и шрам, пересекавший щеку от виска ко рту, всколыхнули в нем неприятные воспоминания. Он удивился, где Саран Тал мог найти такого человека для охраны, но моментально забыл об этом, и уже в следующее мгновение принц Гелиума смеялся и болтал со своими провожатыми, хотя в душе мучился, опасаясь тех случайностей, которые могут ожидать Тувию из Птарса и о которых они ничего не могли знать, а тем более предвидеть их.

Первой, естественно, к нему пришла мысль о том, что прекрасную деву Марса похитил Асток из Дузара, но почти одновременно с вестью о похищении принцессы до них дошла весть о больших празднествах в Дузаре, устроенных в честь возвращения сына джеддака ко двору своего отца.

«Это не мог быть Асток, – думал Карторис, – так как в ночь похищения Тувии Асток был в Дузаре, и все же это очень подозрительно».

Он взошел на корабль, обмениваясь случайными репликами с провожающими, открыл ключом механизм компаса и установил указатель на столицу Птарса.

Со словами прощания он нажал кнопку, контролирующую поступление отталкивающих лучей, и корабль легко поднялся в воздух, заработал мотор в ответ на прикосновение ко второй кнопке, зашумели пропеллеры, и корабль Карториса, принца Гелиума, устремился в величественную марсианскую ночь под движущимися лунами и миллионами звезд.

Не успел он набрать скорость, как Карторис, завернувшись в шелка и меха, вытянулся во весь рост на палубе судна.

Но сон не шел к нему. Мысли взбунтовались, отгоняя сон. Он воскрешал в памяти слова Тувии из Птарса, слова, наполовину уверившие его в ее любви, так как, когда он спросил, любит ли она Кулан Тита, Тувия лишь сказала, что обещана ему. Этот уклончивый ответ давал ему надежду, но какую – он сам еще не знал.

Теперь он понял, что ее слова можно истолковать по-разному. Они, конечно, могли означать, что Тувия не любит Кулан Тита, и можно было предположить, что она любит другого.

Но кто мог гарантировать, что тем, другим, был Карторис из Гелиума?

Чем больше он думал об этом, тем более убеждался, что ни ее слова, ни ее поступок не давали ему уверенности в ее любви. Она любит другого! Ее не похитили – она бежала по своей воле вместе с любимым.

С такими «приятными» мыслями, наполняющими его то отчаянием, то жаждой мести, Карторис наконец погрузился в сон после полного умственного истощения и нервного потрясения.

Внезапный рассвет застал Карториса все еще спящим. Его судно бесшумно проносилось над бесплодной коричневато-желтой равниной – старым, как мир, дном уже мертвого марсианского моря.

Вдалеке поднимались невысокие холмы. Когда судно приблизилось к ним, с его палубы можно было увидеть большой мол, простиравшийся там, где когда-то был могучий океан, и огораживавший обмелевшую гавань забытого города, который все еще тянулся от пустынных набережных внушительной громадой чудесных архитектурных сооружений давно умершего прошлого.

Бесчисленные мрачные проемы окон, бессмысленные и одинокие, уставились невидящим взором из мраморных стен. Весь этот печальный город имел вид рассыпанных на могильных холмах мертвых, отбеленных солнцем человеческих черепов: окна были похожи на пустые глазницы, а порталы – на оскаленные в усмешке пасти чудовищных животных.

Все ближе и ближе забытый город. Скорость корабля уменьшалась. Это был не Птарс!

Над центральной площадью судно стало медленно опускаться на поверхность Марса. В сотне ярдов от поверхности оно остановилось, паря в сухом воздухе пустыни, и в то же мгновение сигнал тревоги прозвучал над ухом спящего.

Карторис вскочил на ноги. Он ожидал увидеть под собой оживленную столицу Птарса. Около него должен был находиться воздушный патруль.

Он оглянулся вокруг в недоумении. Под ним действительно лежал большой город, но это был не Птарс. Не было видно взволнованной толпы на широких проспектах. Ни один живой звук не нарушал мертвой тишины пустынных крыш. Ни великолепные шелка, ни бесценные меха не придавали жизни холодному мрамору и блестящему эрепту.

Ни одной патрульной лодки не было поблизости, никто его не приветствовал. Молчаливый и безлюдный, лежал перед ним большой город, таким же молчаливым был и окружающий его воздух. Что же случилось?

Карторис проверил циферблат своего компаса. Циферблат был установлен на Птарс. Неужели его же изобретение могло его же подвести? В это он ни за что не мог поверить!

Он быстро открыл крышку, откинув ее на петлях. Достаточно было одного взгляда, чтобы понять, в чем дело – стальной провод, соединяющий указатель на циферблате с механизмом под ним, был перерезан.

Кто мог это сделать и зачем?

Карторис не отважился сделать даже малейшего предположения. Теперь перед ним стояла задача: определить в какой части планеты он находится, и затем возобновить прерванное путешествие.

Если целью какого-то врага было задержать его, то он преуспел в этом, думал Карторис, открывая крышку второго циферблата, так как первый указатель, как выяснилось, вообще не был установлен.

Под вторым циферблатом, как и под первым, он нашел перерезанный провод, но механизм управления вначале установлен был на точку в западном направлении.

Он грубо прикинул свое местонахождение: приблизительно к юго-западу от Гелиума. Он находился на значительном расстоянии от городов – близнецов… И тут женский крик заставил его вздрогнуть.

Перегнувшись через борт корабля, он увидел красную женщину, которую тащил через площадь громадный зеленый воин – один из тех свирепых и жестоких обитателей мертвого морского дна в пустынных городах умирающего Марса.

Карторис не медлил ни минуты. Дотронувшись до пульта управления, он послал свой корабль, как камень, к земле.

Зеленый человек спешил со своей ношей к огромному тоту, пасшемуся на великолепной ярко-красной площади, покрытой чахлой растительностью. В это же время дюжина красных воинов выскочила из входа расположенного по близости дворца, преследуя похитителя с обнаженными мечами и криками гнева.

Женщина подняла лицо вверх к падающему кораблю, и на короткий миг Карторис увидел лицо Тувии из Птарса.

4. Пленница зеленого человека

Когда дневной свет упал на палубу маленького корабля, куда принцессу Птарса перенесли из сада ее отца, Тувия увидела, что за ночь во внешнем облике ее похитителей произошли изменения.

Их доспехи не блестели, как доспехи Дузара: вместо них воины были облачены в доспехи со знаками различия принца Гелиума.

Девушка вновь почувствовала надежду, но она не могла и подумать, что Карторис мог причинить ей неприятности.

Она заговорила с воином, сидевшим на корточках перед пультом управления.

– Прошлой ночью на вас была форма воинов Дузара, – спросила она. – Сейчас – воинов Гелиума. Что это значит?

Человек посмотрел на нее с усмешкой.

– Принц Гелиума не глуп, – сказал он.

В этот момент из крошечной кабины появился офицер. Он сделал замечание воину за разговоры с пленницей, сам же он не ответил ни на один ее вопрос.

Никто не причинил ей вреда во время путешествия, и когда они наконец достигли места назначения, девушка по-прежнему не знала, кто ее похитители и какая у них цель.

Но вот корабль медленно опустился на главную площадь одного из безмолвных памятников марсианского забытого прошлого – пустынного города, окруженного печальными, с редкой растительностью, бывшими морскими пространствами, по которым когда-то катились могучие волны и проплывали морские торговые суда людей, ушедших навсегда.

Для Тувии из Птарса такие места были знакомы. Во время путешествия в поисках реки Исс, когда она намеревалась совершить то, что многие века называлось последним долгим паломничеством марсиан в долину Дор, где лежало мертвое озеро Корус, она сталкивалась несколько раз с этими печальными воспоминаниями величия и славы старого Барсума.

А во время ее полета от соборов Холи Терис с Тарс Таркасом, джеддаком Тарка, она видела их таинственных обитателей – больших белых обезьян.

Она знала и то, что многие из покинутых городов используются кочевыми племенами зеленых людей, но что среди них не было города, которого не избегал бы красный человек, так как все они без исключения находились среди обширных безводных пространств, не подходящих для продолжительного существования представителей преобладающей расы марсиан.

Зачем же им привозить ее в такое место? На этот вопрос был один ответ: такова была природа их занятий, им нужно было уединение, которое давал мертвый город. Девушка вздрогнула при мысли о том, в каком положении она оказалась.

Уже два дня люди, захватившие ее в плен, держали Тувию в огромном дворце, который, даже будучи разрушенным, отражал великолепие прошедших веков.

На третий день ранним утром она была разбужена голосами двух ее похитителей.

– Он должен быть здесь к рассвету, – говорил один, – держи ее в готовности на площади – иначе он никогда не приземлится. В тот момент, когда он поймет, что находится в чужой стране, он сразу же повернет назад – я думаю, что план принца слаб в этом месте.

– Не было другого выхода, – ответил другой.

– Это удивительное дело – оба они будут здесь, и если даже нам не удастся заставить его приземлиться, мы и так многого достигнем.

В эту минуту говорящий поймал на себе взгляд Тувии, лицо которой на миг осветило движущимся лучом от ближней луны.

Поспешно он сделал знак своему собеседнику, прекратил разговор и, подойдя к девушке, жестом приказал ей встать. Затем он вывел ее в ночь к центру большой площади.

– Стой здесь, – приказал он, – до тех пор, пока мы не придем за тобой. Мы будем наблюдать, и если ты попытаешься бежать, тебе придется худо – хуже, чем если бы ты умерла. Таков приказ принца.

Затем он повернулся и направился обратно ко дворцу, оставив ее одну среди невидимых ужасов, в месте, которое, по поверью марсиан, посещалось белыми обезьянами. Некоторые еще придерживались старого суеверия, которое гласит, что духи Холи Терис – людей, умерших более тысячи лет назад, – переходят в тела больших белых обезьян.

Тувии грозила опасность нападения одного из этих свирепых человекоподобных животных. Она больше не верила в переселение таинственной души, как учили ее жрецы до ее спасения из их лап Джоном Картером; но она хорошо знала ужасную судьбу, которая ожидала ее, заметь ее хоть одно из этих ужасных животных во время ночного пребывания на площади.

Но что это?

Конечно же она не могла ошибиться. Кто-то тихонько зашевелился в тени одного из домов-монолитов, выстроившихся в ряд на проспекте в том месте, где дом окнами выходил на площадь.

Тар Ван, джед в ордах Торказа, медленно ехал к руинам Древнего Аантора по мертвому морскому дну, покрытому бледной желто-коричневой растительностью.

Он ехал этой ночью долго и быстро, так как возвращался после ограбления и разрушения инкубатора соседнего племени зеленых людей, которые постоянно были в состоянии войны с ордами Торказа.

Его гигантский тот был еще не измучен, и все же было бы хорошо, думал Тар Ван, дать ему попастись на бледно-желтом мхе, растущем здесь, возле стен пустынного города, где почва богаче, чем на морском дне, и растения хорошо разрастаются под лучами безоблачного марсианского дня.

В крошечных корешках этого, кажущегося сухим, растения, достаточно влаги для того, чтобы утолить потребность в питье громадных тел могучих тотов, которые могут существовать в течение месяцев без воды и многие дни даже без того количества влаги, которое содержится в бледно-коричневом мхе.

В то время как Тар Ван бесшумно ехал по пустынному проспекту, ведущему от набережных Аантора к большой центральной площади, его и тота можно было принять за привидения из мира снов, так нелепо выглядели человек и животное, так бесшумно шагал большой тот, ступая ногами без копыт по покрытому мхом тротуару древней мостовой.

Человек был замечательным представителем своей расы: ростом он был с полных пятнадцати футов. Его лоснящаяся зеленая шкура блестела при свете луны, которая освещала его доспехи, искрилась в драгоценных камнях тяжелого снаряжения, оттягивавшего четыре мускулистые руки. Загнутые вверх клыки торчали из нижней челюсти и мерцали бледно и угрожающе.

На боку его тота висело длинное ружье, действующее при помощи радия, и большое, обвитое металлом копье. А в дополнение к этому, висели длинный и короткий мечи и другая мелкая амуниция.

Его выпуклые глаза и антенноподобные уши постоянно поворачивались в различных направлениях, так как Тар Ван был все еще в стране врагов и постоянно сохранялась угроза нападения больших белых обезьян, которые, как обычно говорил Джон Картер, являются единственными созданиями, способными вызвать в душе этих свирепых обитателей мертвых морей хотя бы некоторую видимость страха.

Приблизившись к площади, он вдруг сдержал тота. Его тонкие цилиндрические уши застыли, направленные вперед. Он услышал необычный звук. Голоса! И там, откуда доносились голоса, за пределами видимости, тоже были враги Тар Вана. На большом Барсуме для свирепых обитателей Торказа все были врагами.

Тар Ван спешился. Держась в тени больших зданий, выстроенных вдоль улиц Аантора, он приблизился к площади. Прямо позади него, как собака на поводке, шел серо-голубой тот, на его белый живот падала тень от туловища, ярко-желтые ноги погружались в пышный мох.

В центре площади Тар Ван увидел фигуру красивой женщины. С ней разговаривал красный воин. Но вот человек повернулся и направился ко дворцу на противоположной стороне площади.

Тар Ван наблюдал, пока тот не скрылся. Вот пленница, которую следует захватить! Редко попадала сюда женщина бесчисленных врагов зеленого человека. Тар Ван облизал тонкие губы.

Тувия из Птарса наблюдала за тенью на монолите в начале проспекта на противоположной стороне. Она надеялась, что это только плод ее воображения.

Но нет! Теперь ясно и четко Тувия видела, как тень движется. Она вышла из-за укрытия колонны из эрепта.

Внезапно появившееся солнце осветило Тар Вана. Девушка вздрогнула: перед ней был огромный зеленый воин!

Он быстро прыгнул к ней. Девушка закричала и попыталась спастись бегством, но едва она повернулась по направлению к дворцу, как гигантская рука схватила ее руку. Тувия была в смятении, ее дотащили до огромного тота, медленно бредущего к площади, поросшей бледно-зеленым мхом.

В это мгновение она посмотрела вверх, привлеченная шумом мотора, и увидела быстро приближающийся корабль, голова и плечи человека были в тени, и она не могла рассмотреть его лица.

Теперь позади нее раздавались крики ее красных похитителей. Они с бешеной скоростью неслись за человеком, укравшим у них то, что они окончательно присвоили и считали своим.

Как только Тар Ван достиг своего тота, он выхватил из чехла длинное ружье, заряженное радием, и, обернувшись, выстрелил три раза в приближающихся красных людей.

Умение этих марсианских дикарей метко стрелять таково, что три красных воина свалились замертво, когда три заряда разорвались в их внутренностях. Остальные остановились; они не решались вести ответный огонь из боязни ранить девушку.

Затем Тар Ван забрался на спину своего тота, все еще держа Тувию в руках, и с диким криком торжества исчез в темном каньоне проспекта между мрачных дворцов забытого Аантора.

Корабль Карториса еще не спустился на землю, как он уже спрыгнул с его палубы, устремившись за быстрым тотом. Длинные ноги несли его по широкой улице со скоростью экспресса, но люди из Дузара, оставшиеся в живых, не допускали и мысли о том, чтобы упустить такого ценного пленника.

Они потеряли девушку. Трудно будет все это объяснить Астоку, но если они захватят принца Гелиума, то смогут ожидать снисходительности от своего хозяина.

Поэтому трое оставшихся в живых набросились на Карториса со своими длинными мечами, крича ему: «Сдавайся!», но с таким же успехом они могли кричать луне, чтобы она прекратила свой сумасшедший полет по барсумскому небу, так как Карторис из Гелиума был настоящим сыном военачальника Марса и его жены, несравненной Деи Торис.

Длинный меч Карториса был уже у него в руках, когда он спрыгнул с палубы корабля, и поэтому в тот момент, когда он почувствовал угрозу нападения со стороны трех красных воинов, он повернулся лицом к ним, встречая их бешеную атаку так, как это мог сделать сам Джон Картер.

Так быстр был его меч, так могучи и проворны его полуземные мускулы, что один из противников упал, окрашивая кровью бледно-коричневый мох, не успев сделать ни одного выпада в сторону Карториса.

Двое оставшихся в живых жителя Дузара одновременно бросились на принца Гелиума. Три меча зазвенели и засверкали в солнечном свете, так что большие белые обезьяны, разбуженные ото сна, подползли к узким окнам мертвого города посмотреть на кровавую сцену.

Трижды касался Карториса меч противника, и красная кровь текла по лицу, ослепляя его и орошая широкую грудь. Свободной рукой он вытирал ее с глаз и с боевой улыбкой, светящейся на губах, и новой яростью бросался на врагов.

Одним прикосновением своего тяжелого меча он отрубил голову одному из них, а другой, избегая неминуемой смерти, повернулся и побежал во дворец.

Карторис не сделал и шагу для преследования. У него была более важная работа, чем вполне заслуженное наказание этих чужестранцев, надевших форму его собственного дома, так как он видел, что эти люди были искусно одеты в форму, отличавшую его личный персонал.

Быстро повернувшись к своему кораблю, он вскоре уже поднимался с площади в погоне за Тар Ваном. Красный воин, которого он обратил в бегство, повернулся у входа во дворец и, угадав намерение Карториса, схватил ружье из тех, что он и его товарищи оставили у стены, кинувшись с обнаженными мечами, чтобы помешать похищению пленницы.

Только некоторые из красных людей являются хорошими стрелками. Их основным оружием является меч, и поэтому, когда воин Дузара прицелился в поднимающийся корабль и нажал на кнопку на стволе ружья, скорее случай, чем умение помогли ему добиться некоторого успеха. Пуля слегка задела борт корабля, но темная обшивка надорвалась достаточно, чтобы пропустить дневной свет в носовую часть.

Последовал резкий взрыв. Карторис почувствовал, как корабль покачнулся под ним и остановился. Некоторое время он двигался по инерции по направлению к городу.

Красный воин на площади выстрелил еще несколько раз, но неудачно. Затем величественная башня скрыла от него движущуюся жертву.

На некотором расстоянии впереди себя Карторис мог видеть зеленого воина, уносящего Тувию из Птарса прочь на могучем тоте. Он направлялся на северо-запад от Аантора, где лежала горная страна, малоизвестная красным людям.

Принц из Гелиума все свое внимание обратил на поврежденный корабль. При внимательной проверке он обнаружил, что один из баков, поддерживающих судно в воздухе, получил пробоину, но сам мотор был цел.

Осколок от пули повредил рычаги управления, и их можно было починить только в мастерской, но после некоторых попыток кое-что удалось исправить, и Карторис привел в движение корабль, хотя скорость была мала и не могла сравняться с быстрым аллюром тота, чьи восемь сильных ног стремительно несли его по бледно-коричневой растительности мертвого моря.

Принц Гелиума нервничал и мучился из-за скорости своего преследования, и все же был доволен, что ущерб, нанесенный кораблю, был не так уж страшен: теперь он по крайней мере мог двигаться быстрее, чем пешком.

Но даже в этой малой радости ему было отказано, так как через некоторое время корабль начал опускаться вниз и крениться на левый борт. Повреждение поддерживающих баков было, очевидно, более серьезным, чем он вначале думал.

Напряжение этого долгого дня сказалось. Корабль опускался все ниже и ниже. Крен левого борта становился все более и более угрожающим, пока наконец, перед самым наступлением ночи, Карторис не пристегнул свою одежду к тяжелому кольцу на палубе, чтобы удержаться от стремительного падения на землю.

Его движение вперед сводилось теперь к медленному дрейфу по ветру, дующему с юго-востока, но когда ветер прекратился с заходом солнца, Карторис мягко опустил корабль на ковер из мха.

Далеко впереди неясно вырисовывались горы, к которым и двигался зеленый воин, когда Карторис видел его в последний раз, и с упрямой решительностью сын Джона Картера, наделенный неукротимой силой воли своего всемогущего предка, продолжал преследование пешком.

Всю ночь он продвигался вперед, пока с приходом нового дня не вошел в низкие предгорья, охранявшие подступы к горам Торказа.

Шершавые гранитные стены возвышались перед ним. Нигде не было видно прохода через внушительный скалистый барьер, но ведь зеленый воин пронес его любимую девушку в этот негостеприимный мир камня!

Мягкий мох морского дна не хранил никаких следов. Он был настолько упругим, что, сминаясь под мягкими ногами тотов, расправлялся потом, будто по нему никто и не ступал.

Но здесь, в горах, где дорога была усыпана мелкими камешками, где черная плодородная земля и дикие цветы частично скрадывали угрюмую монотонность пустынных пространств низменностей, Карторис надеялся найти хоть какие-нибудь следы, которые указали бы нужное направление.

И все же, как он ни искал, тайна следов, казалось, так навсегда и останется неразрешенной.

Еще один день клонился к вечеру, когда Карторис рассмотрел рыжевато-коричневую лоснящуюся шкуру, двигавшуюся среди валунов в нескольких сотнях ярдов слева.

Карторис быстро припал к большой скале и стал наблюдать за зверем, проходившим перед ним. Это был громадный бенс, один из тех свирепых львов Барсума, которые чаще всего бродят в одиночестве по пустынным холмам умирающей планеты.

Мордой животное тянулось к земле. Было очевидно, что он преследует кого-то по запаху.

Карторис наблюдал за зверем, и некоторая надежда вселилась в его душу. Здесь, возможно, и лежит разгадка тайны, которую он старался и никак не мог разгадать. Это животное плотоядно: голодное, оно всегда быстро находит человеческий запах, возможно, оно и сейчас идет по следу тех двоих, кого ищет Карторис.

Осторожно крался молодой человек по следу людоеда. Животное двигалось вдоль основания выступающей скалы, нюхая невидимый след и время от времени издавая низкий рев вышедшего на охоту бенса.

Карторис следовал за хищником уже в течение нескольких минут, когда тот исчез так неожиданно и таинственно, будто растворился в воздухе.

Юноша вскочил на ноги. Никому не удастся обмануть его так, как обманул зеленый воин. Он отважно устремился к месту, где в последний раз видел крадущееся животное.

Перед ним неясно вырисовывалась отвесная скала, на ее поверхности не было ни одной щели, в которую огромный бенс мог бы протиснуть свое тело. Перед ним был маленький плоский валун, не больше палубы корабля вместимостью в десять человек и не превышающий по высоте его двойной рост.

Может быть, бенс скрывается за ним? Животное могло обнаружить запах и лежать сейчас в ожидании легкой добычи.

Осторожно обнажив большой меч, Карторис крался за угол скалы. Бенса там не было, но представшая перед ним картина удивила его гораздо больше, чем присутствие двадцати бенсов.

Перед ним зиял вход в темную пещеру, ведущую вниз, в глубину. В ней, должно быть, и исчез хищник. Было ли это его логовом?

Внутри, в темноте и мраке, мог спрятаться не один, а множество таких наводящих страх созданий.

Карторис не стал раздумывать; он знал лишь, что в эту мрачную пещеру бенс устремился по следам зеленого человека и его пленницы, за ним последует и Карторис, готовый отдать свою жизнь, служа женщине, которую он нежно и страстно любит.

Он не колебался ни минуты, но и не бросился неосмотрительно вперед, а с мечом наготове, осторожно шагая в темноте пещеры, двинулся в путь. По мере продвижения вперед тьма становилась все более непроницаемой.

5. Раса светлокожих

Вниз вел странный широкий туннель с гладким полом. Карторис был теперь убежден: то, что вначале он принял за пещеру, было стволом шахты.

До него доносились отрывистые басистые порыкивания бенса, идущего впереди, а через некоторое время сзади послышались такие же жуткие звуки. Другой бенс вошел в коридор по его следу.

Его положение было незавидным. Карторис не мог рассмотреть даже руку перед самым лицом, в то время как бенсы – он знал это – видели хорошо при абсолютном отсутствии света.

Не было слышно никаких других звуков, кроме гнетущих, холодящих кровь стонов животных впереди и сзади.

Туннель шел прямо, не сворачивая, от того места, где он вошел под скалой, дальше всех расположенной от гор, в сторону могучего барьера, так долго его задерживавшего.

Сейчас он шел прямо, почти горизонтально и несколько под уклон, но вскоре Карторис отметил постепенный подъем. Через некоторое время Карторису придется сразиться с одним из них или даже с обоими. Он еще крепче сжал свое оружие. Теперь он уже мог слышать дыхание преследовавшего его зверя. Недолго еще он сможет оттягивать схватку.

Карторис давно уже понял, что туннель ведет под скалами на противоположную сторону барьера, и надеялся, что выйдет к лунному свету до того, как ему придется схватиться с одним из этих монстров.

Когда принц входил в туннель, солнце садилось, а путь был достаточно долог, так что снаружи уже наступила ночь.

Он посмотрел назад. В темноте в десяти шагах ослепительно сверкали два горящих глаза. Увидев его, зверь испустил устрашающий рев и бросился в атаку.

Чтобы противостоять атаке взбешенной и свирепой громадины, остаться непоколебимым и не дрогнуть перед отвратительными клыками, которые, он знал, были кровожадно обнажены и хорошо отточены, хотя он и не видел их, – для этого нужны были стальные нервы Карториса из Гелиума.

Перед ним были глаза зверя, на которые он и направил острие своего меча, уверенно, как делал когда-то его отец, нацелившись на один из сверкающих кругов. Сам он при этом слегка отклонился в сторону.

С отвратительным криком боли и гнева бенс пронесся, скрежеща когтями, мимо него. Затем он развернулся для новой атаки, но на сей раз Карторис увидел только одну сверкающую точку, с дикой ненавистью направленную на него.

Опять острие встретило свою сверкающую цель. Опять приводящий в ужас рев раненого животного наполнил туннель и эхом отозвался в отдаленных каменных закоулках, и, потрясая своей мучительной пронзительностью, замер в отдалении.

Но теперь, когда зверь повернулся для новой атаки, у человека не было ориентира, куда направить следующий удар. Он слышал скрежет когтей по каменному полу. Он знал, что животное готовится совершить новое нападение, но он не мог видеть своего противника. Однако и тот теперь тоже не видел его.

Прыгнув в самый центр туннеля, он держал свой меч наготове, как раз на уровне груди зверя. Это все, что он мог сделать, надеясь, что случай пошлет острие меча в жестокое сердце хищника.

Все окончилось так быстро, что Карторис едва мог поверить себе, когда могучее тело с бешеной скоростью пронеслось мимо него. Или он не стал в центре туннеля, или же слепой бенс ошибся в своих расчетах.

Так или иначе, огромное животное пролетело в футе от него, как будто преследовало ускользавшую от него жертву.

Карторис последовал в том же направлении. Скоро его сердце радостно забилось при виде лунного света, освещавшего выход из длинного, темного коридора-пещеры.

Перед ним лежала глубокая долина, со всех сторон окруженная гигантскими скалами. Поверхность ее была усеяна бесчисленными деревьями странного, с точки зрения марсианина, вида. Почва была одета в великолепную алую растительность, усыпанную множеством чудесных цветов разнообразной окраски.

Под ярким сиянием двух лун картина представлялась сказочно прекрасной, слегка окрашенной таинственностью странного очарования.

Только мгновение любовался Карторис неестественной красотой, раскинувшейся перед ним. Неестественной с точки зрения марсианина, привыкшего к бедности своей природы. Почти сразу же взгляд его привлек большой бенс, стоявший над тушей недавно убитого тота.

Огромное животное с рыжевато-коричневой гривой, поднявшейся дыбом на отвратительной голове, следило за другим бенсом, метавшимся с пронзительными криками боли и приводящим в ужас ревом ненависти и гнева.

Карторис догадался, что второго зверя он ослепил во время схватки в туннеле, но мертвый тот интересовал его сейчас больше, чем эти дикие плотоядные хищники.

На спине огромной марсианской лошади еще была сбруя, и Карторис теперь не сомневался, что это было то самое животное, на котором зеленый воин увез Тувию из Аантора.

А где же всадник и его пленница? Принц Гелиума вздрогнул при мысли о возможной их судьбе.

Человеческое мясо – это еда, которую больше всего любит свирепый барсумский лев, чье большое тело и гигантские мускулы требуют огромного количества пищи для поддержания сил.

Два человеческих тела только возбудили бы аппетит бенса. А Карторису казалось, что зверь убил и съел зеленого человека и красную девушку и стал пожирать тело убитого им тота только после того, как проглотил более приятную часть своего обеда.

Когда ослепший бенс в бесцельных и свирепых нападениях проскочил мимо своего противника, легкий ветерок донес до него запах свежепролитой крови. Его движения уже не были бесцельными. С вытянутым хвостом и пеной у рта он бросился вперед, так как почувствовал запах туши, а могучий убийца, опиравшийся передними лапами на лоснящийся серый бок тота, был готов в свирепом бою защищать свою добычу.

Когда нападавший бенс был в двадцати шагах от мертвого тота, убийца дал выход своему отвратительному реву и мощным прыжком бросился на противника.

От этой схватки даже воинственный житель Барсума пришел в трепет. Звери рвали друг друга на куски, сопровождая схватку ужасным и оглушительным ревом. Неумолимая жестокость истекающих кровью животных зачаровала Карториса, а когда схватка кончилась и оба чудовища с головами и плечами, разорванными в клочья, лежали, все еще вцепившись друг в друга мертвыми челюстями, Карторис оторвался от этой жуткой картины только усилием воли. Он поспешил к мертвому тоту в поисках следов девушки, которая, как он боялся, разделила его судьбу, но ничего не нашел в подтверждение своих опасений.

С чувством некоторого облегчения юноша начал исследовать окружающую местность, но едва сделал дюжину шагов, как его взгляд привлекла драгоценная безделушка, лежавшая на земле.

Когда он поднял ее, то с первого взгляда понял, что это женское украшение для волос со знаками отличия королевского дома Птарса. И еще, что это – дурное предзнаменование: все еще не просохшая кровь бурым пятном лежала на фамильной драгоценности.

Картины, представившиеся его воображению из-за этой последней находки, не давали ему дышать, сжимая сердце тревогой.

Невозможно было представить, что это лучезарное существо мог постигнуть такой отвратительный конец. Было невероятно, что прекрасная, как мечта, Тувия, перестала существовать. Такое не укладывалось в голове. В глазах принца она была бессмертна.

На свою уже украшенную драгоценностями одежду, к ремню, пересекавшему грудь, где билось его преданное сердце, Карторис, принц Гелиума, прикрепил блестящую безделушку, которую носила Тувия из Птарса и которая стала для него священной.

Затем он продолжил путь к центру долины. Гигантские деревья закрывали от него большую часть горизонта. Время от времени он видел поднимавшиеся холмы, окружавшие долину со всех сторон, и хотя они ярко вырисовывались под светом двух лун, он знал, что они далеко, так как долина довольно велика по своим размерам.

Еще полночи он продолжал свои поиски, пока наконец его не заставили остановиться отдаленные пронзительные крики тотов.

Направляясь на звуки, издаваемые привычно рассерженными животными, молодой человек пробирался вперед среди деревьев, пока не достиг безлесной равнины, в центре которой возвышались блестящие купола и яркие башни большого города.

Вокруг города, обнесенного стеной, Карторис увидел огромный лагерь зеленых воинов, населявших морское дно, а когда присмотрелся внимательно, то понял, что это не заброшенная столица далекого прошлого.

Но что это за город? Знания подсказывали ему, что в этой малоисследованной части Барсума главенствовало жестокое племя зеленых людей Торказа, и ни одному красному человеку не удавалось проникнуть в сердце их владений и вернуться в мир цивилизации.

Жители Торказа усовершенствовали свои длинные ружья, которые вкупе с их сверхъестественной меткостью позволяли отражать все усилия расположенных поблизости красных племен, пытавшихся исследовать их страну при помощи воздушных кораблей.

Карторис был уверен, что находится в пределах Торказа, но он никогда не предполагал, что здесь существует такой красивый и укрепленный город. Не упоминалось об этом и в хрониках прошлых лет, так как считалось, что жители Торказа обитают, как и другие зеленые люди Марса, в пустынных городах, рассыпанных по умирающей части планеты; ни одна зеленая орда не построила ни одного сооружения, кроме низких инкубаторов, где вырастает их молодое поколение под воздействием солнечного тепла.

Лагерь зеленых воинов лежал в пятистах ярдах от стен окруженного города. Между ним и городом находилось подобие бруствера или другие защитные сооружения от ружейного и пушечного огня. При свете поднимавшегося солнца Карторис отчетливо видел множество фигур, двигавшихся по верху высокой стены и по крышам.

Фигуры горожан были похожи на красных людей, но они были на слишком большом расстоянии от него, чтобы можно было точно сказать, что это именно они.

Почти немедленно после восхода солнца зеленые люди открыли огонь по маленьким фигурам на стене. К удивлению Карториса, огонь был безответным, но скоро последний из жителей города нашел укрытие от необыкновенной меткости зеленых воинов, и ни одного признака жизни не осталось на стенах и крышах города.

Карторис, находясь под прикрытием деревьев, окружавших долину, начал продвигаться в тылу осаждавших, надеясь, как на чудо, что где-нибудь увидит Тувию из Птарса, так как он до сих пор не мог поверить в ее смерть. То, что его до сих пор не обнаружили, было исключительным везением, так как воины на тотах постоянно ездили из лагеря в лес и обратно. Долгий день уже близился к закату, а он все еще продолжал бесполезные, казалось, поиски, пока перед самым заходом солнца не подошел к огромным воротам в западной стене города.

Здесь, очевидно, были сконцентрированы основные силы атакующей орды. Тут была воздвигнута большая платформа, на которой Карторис увидел сидевшего на корточках огромного зеленого воина, окруженного ему подобными.

Это был пользовавшийся дурной славой Гортан Гур, джеддак Торказа, жестокий старый воин-людоед юго-западного полушария, так как только для джеддака строятся платформы во временных лагерях или на марше зелеными ордами, населяющими Барсум.

Пока Карторис наблюдал за происходящим, он увидел зеленого воина, пробиравшегося к трибуне. Рядом с собой он тащил пленника, и когда окружавшие воины расступились, давая дорогу этим людям, Карторис бросил внимательный взгляд на пленника.

Его сердце запрыгало от радости. Тувия из Птарса жива!

С трудом юноша сдержал желание броситься вперед на помощь принцессе, но трезвая оценка обстоятельств остановила его, так как, видя такое количество превосходящих сил, знал, что будет немедленно убит и лишится всякой возможности спасти ее.

Он видел, как ее подтащили к подножию платформы и как Гортан Гур обратился к ней. Юноша не мог слышать ни слов этого человека, ни ответа, но она, должно быть, рассердила зеленое чудовище, так как Карторис увидел, как он прыгнул к девушке и жестоко ударил ее в лицо, одетой в железную рукавицу, рукой.

Тогда сын Джона Картера, джеддака джеддаков, военачальника Барсума, пришел в бешенство. Кроваво-красный туман, через который его отец смотрел на врагов, поплыл перед его глазами.

Полуземные мускулы принца, подчиняясь его воле, послали его прыжками к зеленому джеддаку, ударившему женщину, которую он любил. Карторис уже пробежал половину пути от леса к зеленым воинам, когда новое событие привлекло их внимание и сделало незаметным приближение Карториса.

На высокой башне осажденного города появился человек. Из его обращенного вверх рта вырывались страшные, жуткие вопли, разносившиеся на огромные расстояния; пронзительно звучащие и наводящие ужас, они неслись через городские стены, через головы осаждавших, через лес к самым границам долины.

Один раз, дважды, трижды раздался ужасный крик, а затем, далеко-далеко, из-за большого леса, донесся ясный и резкий ответный.

Это было начало. Отовсюду стали доноситься подобные дикие крики, пока, казалось, земля не задрожала от их раскатов.

Зеленые воины нервно оглядывались по сторонам. Они не знали страха, как земные люди, но перед лицом необычного обычная уверенность покидала их.

А потом внезапно распахнулись большие ворота в городской стене напротив платформы Гортан Гура, и перед Карторисом предстала картина, какую ему никогда не доводилось видеть. И хотя он бросил лишь один мимолетный взгляд на стрелков, вышедших из ворот и закрывавшихся щитами, он заметил их темно-рыжие волосы и понял, что существа у их ног были свирепыми львами Барсума.

Затем он уже был посреди изумленных обитателей Торказа. С обнаженным длинным мечом он оказался в гуще врагов около Тувии из Птарса, чьи удивленные глаза заметили его первыми; казалось, она видит самого Джона Картера – так похоже вел бой его сын.

Сходство было и в знаменитой воинственной улыбке. А правая рука, ее искусство и скорость удара!

Вокруг царили шум и смятение. Зеленые воины вскакивали на спины своих норовистых и визжащих тотов. Калоты издавали свирепые гортанные звуки, стремясь вцепиться в горло приближающихся врагов.

Тар Ван и другие, находившиеся на другой стороне платформы, первыми заметили Карториса, с ними-то и пришлось сражаться юноше за красную девушку, пока другие спешили встретить войско, выступавшее из осажденного города.

Карторис стремился защитить Тувию и добраться до отвратительного Гортан Гура, чтобы отомстить за удар, нанесенный девушке.

Ему удалось достичь платформы по телам двух воинов, которые присоединились к Тар Вану и его свите, чтобы отразить наступление смелого красного человека как раз в тот момент, когда Гортан Гур намеревался прыгнуть на спину своего тота.

Внимание зеленых воинов было приковано главным образом к стрелкам, продвигавшимся к ним со стороны города, и к свирепым бенсам, шагавшим рядом с ними – жестоким животным войны, куда более жестоким и страшным, чем их собственные калоты.

Карторис забрался на платформу, держа Тувию рядом с собой. Он повернулся к отступающему джеддаку с яростным вызовом и ударил его мечом.

Когда острие меча Карториса укололо его зеленую кожу, Гортан Гур повернулся к своему противнику с рычанием, но в это время два его вождя напомнили ему, что надо спешить, так как войско белокожих жителей города намерено вести более серьезные действия, чем ожидала орда Торказа.

Вместо того чтобы остаться и сразиться с красным человеком, Гортан Гур обещал ему это после того, как он победит наглых жителей окруженного стеной города, и, вскочив на своего тота, поскакал галопом навстречу наступавшим стрелкам.

Остальные воины быстро последовали за своим джеддаком, оставив Тувию и Карториса одних на платформе.

Между ними и городом бушевало жестокое сражение. Белокожие воины, вооруженные только длинными луками и еще чем-то, похожим на военный топор с короткой ручкой, вблизи были почти беспомощны перед свирепыми зелеными воинами, восседавшими на своих тотах, но на расстоянии их острые стрелы наносили такой же урон, как и заряженные радием пули зеленых людей.

И если белокожие воины были остановлены грозными зелеными воинами, то об их свирепых спутниках, диких бенсах, нельзя было этого сказать. Противники сходились, и сотни этих ужасных существ бросались в гущу войск Торказа, стаскивали воинов с тотов на землю и сеяли ужас там, где появлялись.

Численность городских жителей тоже давала им преимущество. Казалось, что на место одного павшего воина становилось десять других – таким постоянным, непрерывным потоком выходили они из больших ворот города.

Свирепость бенсов и бесчисленное количество стрелков привели к тому, что войска Торказа отступили, и через некоторое время платформа, на которой стояли Карторис и Тувия, оказалась в центре сражавшихся. Казалось чудом, что их не задела ни пуля, ни стрела. Когда наконец волна сражения окончательно откатилась от них, они оказались одни между умирающими и мертвыми и среди рычащих бенсов, бродивших среди трупов в поисках вкусного мяса.

Для Карториса самым неожиданным и удивительным в битве было ужасающее количество потерь, нанесенных стрелками их относительно простым оружием. Нигде не было видно ни одного раненого зеленого воина, лишь трупы мертвецов толстым слоем покрывали поле битвы. Смерть, казалось, несло малейшее прикосновение стрелы лучников, и было очевидно, что ни одна стрела не пролетела мимо цели. Объяснение могло быть одно: металлические снаряды были с отравленными остриями.

Через некоторое время звуки битвы затихли в дальнем лесу. Наступила тишина, нарушаемая лишь рычанием поглощавших свою добычу бенсов. Карторис повернулся к Тувии из Птарса. До сих пор ни один из них не произнес ни слова:

– Где мы находимся, Тувия? – спросил он.

Девушка вопросительно посмотрела на него. Казалось, его присутствие является достаточным доказательством его вины в похищении девушки. Как иначе он мог узнать место назначения корабля, на котором она прилетела?

– Кому это знать, как не принцу Гелиума? – спросила она вместо ответа. – Разве он прибыл сюда не по собственному желанию?

– От Аантора я пошел добровольно по следам зеленого человека, укравшего тебя, Тувия. Но с того времени, как я покинул Гелиум, и до тех пор, пока я не проснулся над Аантором, я думал, что направляюсь в Птарс. Намекали, что я знаю о твоем похищении, – объяснил он просто, – и я поспешил к джеддаку, твоему отцу, чтобы убедить его в несправедливости обвинения и помочь ему в твоем возвращении. До того, как я покинул Гелиум, кто-то испортил мой компас, поэтому-то я и оказался в Аанторе вместо Птарса. Вот и все – ты ведь веришь мне?

– Но воины, похитившие меня из сада! – воскликнула она. – Когда они прилетели в Аантор, на них был металл принца Гелиума. Когда же они похищали меня, на них была форма воинов Дузара. Этому, казалось, было одно объяснение. Тот, кто решился на такое грубое нарушение закона, пожелал переложить ответственность на другого, если его обнаружат при похищении, но удачно выбравшись из Птарса, он почувствовал себя в безопасности в форме своего государства.

– Ты веришь, что я сделал такое, Тувия? – спросил Карторис.

– О, Карторис, – печально ответила она, – мне бы не хотелось в это верить, но когда все указывает на тебя!.. Нет, даже тогда я не поверю!

– Я не делал этого, Тувия, – сказал он. – Но разреши мне до конца быть откровенным с тобой. Я люблю твоего отца, уважаю Кулан Тита, с которым ты обручена, и знаю последствия, которые вызвал бы такой поступок, – война между тремя величайшими нациями Барсума – и все же, несмотря на это, я ни на минуту не колебался бы, Тувия из Птарса, намекни ты мне хоть раз, что это тебя не рассердит. Но ты ничего подобного не делала, и вот я здесь на службе у тебя и у человека, которому ты обещана, спасаю тебя для него, если это будет в человеческих силах, – горько заключил он.

Тувия из Птарса всматривалась некоторое время в его лицо, как будто впервые увидела его. Ее грудь поднималась и опускалась от сдерживаемых эмоций. Она сделала шаг к нему. Ее губы были полуоткрыты, казалось, сейчас она заговорит, быстро и взволнованно, но она подавила свои чувства.

– Дальнейшие действия принца Гелиума, – произнесла она холодно, – должны доказать его непричастность к происшедшим событиям.

Карториса задел тон девушки, в ее словах было сомнение в его честности. Он еще надеялся, что она как-то намекнет, что его любовь ей приятна. Конечно, она должна была выразить хоть какую-то, хоть самую маленькую благодарность за все его поступки, но благодарностью ему был лишь холодный скептицизм.

Принц Гелиума пожал плечами. Девушка заметила это и легкую улыбку, тронувшую его губы, и настала ее очередь обижаться.

Конечно же, она не хотела его обидеть. Он должен был знать, что после сказанного им она не может подбодрить его. Но ему не надо было настолько явно проявлять свое безразличие. Люди Гелиума славятся своей галантностью, но не грубостью. Возможно, сказалась земная кровь, текущая в его жилах.

Откуда она могла знать, что это пожатие плечами было попыткой Карториса физическим усилием согнать печаль и уныние из своего сердца, а его улыбка – воинственной улыбкой его отца и внешним проявлением решимости утопить свою большую любовь в усилиях спасти Тувию из Птарса для другого, потому что он верил в ее любовь к другому. Он вернулся к тому, с чего начал.

– Где мы находимся? – спросил он. – Я не знаю.

– Не знаю этого и я, – ответила девушка. – Те, кто похитил меня из Птарса, говорили между собой об Аанторе, вот я и подумала, что древний город, в котором они меня оставили, возможно и есть те знаменитые развалины. Но, где мы находимся сейчас, я не имею ни малейшего представления.

– Когда вернутся стрелки, мы, без сомнения, узнаем все, что нас интересует, – сказал Карторис. – Будем надеяться, что они отнесутся к ним дружелюбно. Какой расы они могут быть? Только в самых древних наших легендах и во фресковой живописи пустынных городов мертвого дна изображалась раса рыжеволосых белокожих людей. Может быть, мы натолкнулись на продолжающий существовать город прошлого, который во всем Барсуме считается похороненным в веках?

Тувия смотрела на лес, в котором исчезли зеленые воины и преследовавшие их стрелки. С далекого расстояния доносились устрашающие крики бойцов и случайные выстрелы.

– Странно, что они не возвращаются, – заметила девушка.

– Может быть, мы увидим раненых, которые еле двигаются, или как их несут в город, – ответил Карторис и нахмурил брови. – А что же с ранеными вокруг города… их уже перенесли?

Оба повернулись к полю, простиравшемуся между ними и городом, где битва была самой жестокой.

Там были бенсы, все еще рычащие на своем страшном пиру. Карторис удивленно посмотрел на Тувию. Затем указал на поле.

– Где они? – прошептал он. – Что стало с их ранеными и мертвыми?

6. Джеддак Лотара

Девушка недоверчиво огляделась.

– Они лежали грудами, – пробормотала она, – минуту назад их было много тысяч.

– А сейчас, – продолжал Карторис, – остались только бенсы и тела зеленых людей.

– Они, должно быть, выслали кого-то вперед и унесли мертвых стрелков, пока мы разговаривали, – решила девушка.

– Это невозможно! – воскликнул в ответ Карторис. – Тысячи стрелков лежали на поле минуту назад. Потребовалось бы много часов, чтобы перенести их. Это что-то сверхъестественное.

– Я надеялась, – сказала Тувия, – что мы сможем найти убежище у этих светлокожих людей. Несмотря на их доблесть на поле боя, они не показались мне свирепыми и воинственными. Я хотела уже было искать вход в город, но сейчас я не уверена, что рискну оказаться среди людей, чьи мертвецы исчезают в воздухе.

– Давай попытаемся, – ответил Карторис. – В стенах этого города нам будет не хуже, чем за их пределами. Здесь мы можем стать жертвами бенсов или не менее свирепых жителей Торказа. Там мы по крайней мере найдем существа, созданные по нашему подобию. Что у меня вызывает сомнение, – добавил он, – так это как мы пройдем мимо этих бенсов. Одного меча едва ли хватит, если даже только два бенса вздумают напасть одновременно.

– На этот счет не беспокойся, – ответила девушка, улыбаясь. – Бенсы не причинят нам никакого вреда.

С этими словами она спустилась с платформы и вместе с Карторисом ступила на поле брани, направляясь к окруженному стеной таинственному городу. Они прошли небольшое расстояние, когда бенс, оторвавшись от кровавого пира, заметил их. Со злым ревом бросился он по направлению к ним, а при звуке его голоса десяток других последовали его примеру.

Карторис обнажил свой длинный меч. Девушка бросила быстрый взгляд на него. Она увидела на его губах улыбку, и это было как вино для больных нервов, так как даже на воинственном Барсуме, где все люди храбры, женщина не реагирует на опасность быстро и хладнокровно.

– Ты можешь вложить свой меч в ножны. Я же сказала тебе, что бенсы не причинят нам вреда. Посмотри! – И она быстро подошла к ближайшему животному.

Карторис готов был броситься, чтобы защитить ее, но она знаком остановила его. И он услышал, как она обращается к животным низким монотонным голосом, похожим на мурлыканье.

В тот же миг большие головы зверей поднялись, их злые глаза были прикованы к фигуре девушки. Затем, крадучись, они начали двигаться по направлению к ней. Она остановилась и ожидала их.

Один, стоявший ближе всех, колебался, но Тувия заговорила с ним повелительным голосом, как хозяин разговаривает с непокорной собакой.

Большое плотоядное животное наклонило голову и с поджатым хвостом подкралось к ногам девушки. После него подошли и другие, пока эти свирепые людоеды совсем не окружили ее.

Повернувшись, она повела их к тому месту, где стоял Карторис. Они заворчали немного, когда приблизились к нему, но после нескольких слов команды притихли.

– Как ты это делаешь? – воскликнул Карторис.

– Твой отец однажды задавал мне этот же вопрос в галереях Золотых Скал, в горах страны Оц под храмами жрецов. Я не могла ему ответить, не могу ответить и тебе. Я не знаю, откуда идет моя власть над ними, но с того дня, как Сатор Трог бросил меня в яму к бенсам Холи Терис и большие животные ласкались ко мне, вместо того чтобы разорвать меня на куски, с тех пор я имею над ними полную власть. Они идут на мой зов и исполняют мои приказания, так же как преданный Вула исполняет приказания своего могущественного хозяина.

С этими словами девушка разогнала свирепую стаю. Рыча, они вернулись к прерванному пиру, а Карторис и Тувия тем временем прошли среди них к окруженному стеной городу.

По мере продвижения юноша с удивлением смотрел на мертвые тела зеленых людей, которые еще не были съедены и искалечены бенсами. Он обратил на них внимание девушки. Из больших тел не торчали стрелы. Ни на одном из них не было следов смертельных ран, ни малейшей царапины или ссадины.

До того как исчезли мертвые стрелки, трупы воинов Торказа были сплошь покрыты смертоносными стрелами их врагов. Куда исчезли эти вестники смерти? Какая невидимая рука выдернула их из этих тел?

Карторис едва мог подавить дрожь от мрачных предчувствий, когда взглянул на молчаливый город перед собой. Никаких признаков жизни не было заметно на его стенах и крышах. Все было тихо – нависшая угрожающая тишина. И все же он был уверен, что за ними следят чьи-то глаза из-за пустынных стен. Он посмотрел на Тувию. Она шла впереди с широко раскрытыми глазами, устремленными на ворота города. Он посмотрел по направлению ее взгляда, но ничего не увидел.

Его взгляд, казалось, пробудил девушку ото сна. Она подняла на него глаза. Быстрая, смелая улыбка коснулась ее губ, а затем, хотя поступок ее был непроизвольным, она приблизилась к нему и вложила свою руку в его.

Он догадался, что что-то в ней, не подчиняющееся сознательному контролю, потребовало его защиты. Он обнял ее одной рукой, и так они пересекли поле. Она не отходила от него. Вряд ли она понимала, где ее рука, так она была поглощена тайной страшного города перед ними.

Они остановились перед воротами. Это было мощное сооружение. По их конструкции Карторис мог сделать смутные предположения об их немыслимой древности. Они были круглые и закрывали круглое отверстие, а житель Гелиума знал из семинара по изучению старинной архитектуры Барсума, что они откатываются в одну сторону, как огромное колесо, в отверстие в стене.

Даже таких старых городов, как древний Аантор, еще не было в то время, когда жили расы, строившие эти ворота.

Пока он стоял, размышляя о подлинности этого забытого города, сверху к ним кто-то обратился. Они взглянули наверх. Там через край стены перегнулся человек.

Его волосы были рыжие, кожа светлая, светлее даже, чем у Джона Картера, жителя Виргинии. У него был высокий лоб, большие и умные глаза.

Язык, на котором он говорил, был понятен обоим, находившимся внизу, и все же была заметная разница между этим языком и тем, на котором разговаривают жители Барсума.

– Кто вы? – спросил он. – И что вы делаете здесь, перед воротами Лотара?

– Мы – друзья, – ответил Карторис. – Это принцесса Тувия из Птарса, захваченная в плен ордами Торказа. Я – Карторис из Гелиума, принц дома Тардос Морса, джеддака Гелиума, и сын Джона Картера, военачальника Барсума, и его жены Деи Торис.

– Птарс? – переспросил мужчина. – Гелиум? – Он покачал головой. – Я никогда не слышал об этих местах, никогда не слышал, чтобы Барсум населяла раса такого странного цвета. Где могут лежать эти города, о которых вы говорите? С самой высокой башни мы никогда не видели другого города, кроме Лотара.

Карторис показал на северо-восток.

– В этом направлении лежат Гелиум и Птарс, – сказал он. – Гелиум в восьми тысячах хаадов от Лотара, а Птарс лежит в девяти тысячах хаадов северо-восточнее Гелиума.

На Барсуме основной линейной мерой является эд. Это эквивалент земного фута, составляющий около 11,964 земного дюйма. В прошлом я имел обыкновение переводить меры времени, расстояния и т. д. Барсума в их земные эквиваленты, так как они в этом случае легче понимаются земными читателями. Для тех, кто обладает большой пытливостью ума, возможно, интересно будет знать марсианскую таблицу линейных мер, которую я здесь привожу:

10200 фадор – 1 эд

200 эдов – 1 хаад

100 хаадов – 1 карад

360 карадов – 1 сегкамф

На экваторе Марса хаад, или миля Барсума, содержит около 2339 земных футов, карад – это один градус. 300 фадор – около 1117 земных дюймов.

Человек покачал головой.

– Я не знаю, что лежит за холмами Лотара, – ответил он. – Ничего не может быть там, кроме отвратительных зеленых орд Торказа. Они завоевали весь Барсум, за исключением этой единственной долины и города Лотара. Здесь мы оказываем им открытое неповиновение в течение бесчисленных веков, хотя они периодически возобновляют свои попытки разбить нас. Откуда вы пришли, я не могу знать, если только вы не рабы, которых воины Торказа захватили в прежние времена, когда они весь внешний мир обратили в свою зависимость, но мы слышали, что они уничтожили все расы, за исключением своей собственной.

Карторис попытался объяснить, что жители Торказа управляют крохотной частью Барсума, и то только потому, что в их владениях ничего не привлекает красную расу, но житель Лотара никак не мог представить себе, что существует что-то и за равниной Лотара, кроме безбрежности пустыни, населенной свирепыми зелеными ордами Торказа.

После некоторых переговоров он согласился впустить их в город, и минутой позже ворота, похожие на колеса, откатились в нишу, и Тувия с Карторисом вошли в город Лотар.

Все вокруг свидетельствовало о сказочном богатстве. Фасады зданий, выходившие на проспект, были богато инкрустированы, а окна и двери окаймлялись полосами из драгоценных камней около фута шириной, дощечками из золота, на которых барельефы изображали страницы истории этого забытого города.

Человек, с которым они разговаривали через стену, встретил их на проспекте. Вокруг него находилась сотня или около этого людей той же расы. Все они были одеты в развевающиеся мантии, и все были безбородыми.

Их отношение к пришельцам было скорее похоже на подозрительность, чем враждебность. Они проводили пришельцев взглядами, но не сказали ни слова.

Карторис не мог не заметить того, что, хотя город некоторое время назад был окружен ордой жаждущих крови зеленых демонов, ни один из жителей не был вооружен, не было видно воинов.

Ему интересно было знать, отправились ли все вооруженные люди вперед, чтобы одним усилием наголову разбить врага, оставив город незащищенным. Он спросил об этом у провожатого. Человек улыбнулся.

– Ни одно существо, кроме десятка или около этого наших священных бойцов, не выходили сегодня за пределы Лотара, – ответил он.

– Но солдаты-стрелки! – воскликнул Карторис. – Мы видели, как тысячи их появились из этих вот ворот, подавляя орды Торказа и обращая в бегство с помощью смертоносных стрел и свирепых бенсов.

Мужчина все еще улыбался с миной всезнающего человека.

– Посмотри! – воскликнул он и указал вниз на широкий проспект перед ними.

Карторис и Тувия посмотрели в указанном направлении и увидели там двигавшуюся к ним огромную армию стрелков.

– А! – воскликнула Тувия. – Они вернулись через другие ворота, или, быть может, это войска, которые остались для защиты города?

Мужчина опять улыбнулся своей необычной улыбкой.

– В Лотаре нет солдат, – сказал он. – Посмотри!

Оба, Карторис и Тувия, обернулись к нему, пока он говорил, а теперь, когда они посмотрели обратно на надвигавшиеся на них полки, глаза их расширились от удивления, так как широкая улица перед ними была пустынна, как могила.

– А те, что маршировали сегодня за ордами, – прошептал Карторис, – они тоже были нереальными?

Человек кивнул головой.

– Но их стрелы убивали зеленых воинов, – настаивала Тувия.

– Давайте пойдем к Тарно, – ответил житель Лотара. – Он вам расскажет об этом лучше, чем я. Я, может, сказал вам слишком много.

– Кто такой Тарно? – спросил Карторис.

– Джеддак Лотара, – ответил проводник, ведя их по проспекту, на котором минуту назад они видели маршировавших призрачных солдат.

Полчаса они шли вдоль красивых улиц между величественными зданиями, прекраснее которых они никогда ничего не видели. Они встретили несколько человек. Карторис не мог не заметить малонаселенности этого могущественного города.

Наконец они подошли к королевскому дворцу. Карторис увидел его издали и, гадая о появлении этой чудесной громадины, удивился, что даже здесь так мало признаков жизни и деятельности.

Ни одного стражника не было видно ни перед большими воротами, ни в расположенных рядом садах, где в городах красных людей пульсирует жизнь.

– Здесь, – сказал провожатый. – Это дворец Тарно.

Пока он говорил, Карторис еще раз оглядел чудесное здание. С восклицанием удивления он протер глаза и посмотрел еще раз. Нет! Он не мог ошибиться. Перед массивными воротами стояло человек десять часовых, а по обе стороны широкого проспекта, ведущего к главному зданию, рядами выстроились стрелки. Сады были полны офицеров и солдат.

Что это были за люди, способные вызвать воображением целую армию из воздуха? Он посмотрел на Тувию. Она тоже, очевидно, заметила изменения. Слегка вздрогнув, она крепче прижалась к нему.

– Что ты думаешь об этом? – прошептала она. – Это очень странно.

– Я не могу этого объяснить, – ответил Карторис. – Так можно сойти с ума.

Он быстро повернулся к представителю Лотара. Мужчина широко улыбался.

– Мне показалось, что вы только что сказали, что в Лотаре нет солдат, – сказал принц Гелиума, жестом указывая на стражников. – А это что такое?

– Спроси Тарно, – ответил тот. – Мы скоро предстанем перед ним.

Вскоре они вошли в величественный зал, в одном конце которого, откинувшись на богатом ложе, стоявшем на возвышении, сидел человек.

Когда трое приблизились, мужчина устремил на них сонные глаза. В двадцати шагах от возвышения их проводник остановился и, прошептав Тувии и Карторису, чтобы они следовали его примеру, кинулся на пол. Затем он начал ползти к подножию трона, раскачивая головой направо и налево и извиваясь всем телом, как собака, подползающая к своему хозяину.

Тувия быстро взглянула на Карториса. Он стоял прямо с высоко поднятой головой и руками, скрещенными на груди. Надменная улыбка играла на его губах.

Человек на троне пристально рассматривал его, и Карторис из Гелиума прямо смотрел ему в глаза.

– Кто это такие, Иав? – спросил человек на троне у того, кто полз на животе по полу.

– О Тарно, славнейший из джеддаков, – ответил Иав. – Это чужестранцы, пришедшие с ордами Торказа к нашим воротам. Они говорят, что были пленниками зеленых людей. Они рассказывают странные истории о городах далеко от Лотара.

– Встань, Иав, – приказал Тарно, – и спроси у этих двоих, почему они не выказывают свое уважение к Тарно?

Иав встал и оглянулся на чужестранцев. При виде того, что они стоят, лицо его стало мертвенно-бледным. Он подскочил к ним.

– Несчастные! – закричал он. – На колени перед последним из джеддаков Барсума!

7. Призрачные стрелки

Когда Иав подскочил к нему, Карторис положил руку на рукоять своего длинного меча. Житель Лотара остановился. В большом помещении не было никого, за исключением четырех человек у возвышения, и все же, когда Иав отступил перед угрозой Карториса, последний оказался окруженным десятком стражников.

Откуда они могли взяться? Оба, Карторис и Тувия, были удивлены.

Юноша выхватил свой меч из ножен, и в тот же миг стрелки вытащили свои тонкие стрелы.

Тарно приподнялся на одном локте. Впервые он увидел всю фигуру Тувии, до сих пор скрытую Карторисом.

– Достаточно! – воскликнул джеддак, предостерегающе поднимая руку, но как раз в этот момент меч Карториса нанес предостерегающий удар ближайшему своему противнику.

Когда острый край меча достиг своей цели и острие коснулось пола, Карторис с широко раскрытыми глазами отступил в ужасе, проведя тыльной стороной левой кисти по лицу.

Сталь его меча рассекла воздух – его враг исчез, в комнате не было больше стрелков.

– Они чужестранцы, это точно, – сказал Тарно Иаву. – Давай сначала убедимся, что они намеренно оскорбили нас, прежде чем примем меры к наказанию.

Затем он повернулся к Карторису, но взгляд его беспрестанно обращался к совершенным формам Тувии, красоту которой скорее подчеркивало, чем скрывало, одеяние принцессы Барсума.

– Кто вы такие, – спросил он, – что не знаете этикета при дворе последнего из джеддаков?

– Я – Карторис, принц Гелиума, – ответил юноша. – А это Тувия, принцесса Птарса. При дворах наших отцов люди не падают ниц перед правителем. Со времен первых черных пиратов мы никогда таким образом не приближались к трону ни одного правителя Барсума. А теперь подумай: станет ли дочь могущественного джеддака так унижать себя!

Тарно долго смотрел на Карториса и наконец заговорил:

– На Барсуме нет другого джеддака, кроме Тарно, – сказал он, – нет другой расы, кроме расы Лотара: орды Торказа не могут быть удостоены такого звания. Жители Лотара имеют белый цвет кожи, ваша же кожа красная. На Барсуме не осталось женщин. А твоя спутница – женщина. – Он приподнялся со своего ложа, наклоняясь далеко вперед и указывая пальцем на Карториса. – Ты лжец! – пронзительно закричал он. – Вы оба лжете, и вы осмелились предстать перед Тарно, последним и могущественным из джеддаков Барсума, доказывать ему свою реальность. Кто-то заплатит за это, Иав, и, если я не ошибаюсь, именно ты осмелился так дерзко обращаться с добрым своим джеддаком. Уберите мужчину, оставьте женщину. Мы посмотрим, оба ли они будут лгать, а позже, Иав, ты ответишь за свою смелость. Останется лишь несколько из нас, но Комал должен быть накормлен. Иди!

Карторис увидел, как Иав задрожал, когда упал ниц перед своим правителем еще раз, и затем, поднявшись, повернулся к принцу Гелиума.

– Пойдем! – сказал он.

– И оставить принцессу Птарса здесь одну? – воскликнул Карторис.

Иав прошмыгнул рядом с ним и прошептал:

– Следуй за мной, он не сделает ей вреда, он может только убить ее, а это он может сделать независимо от того, будешь ли ты здесь или нет. Нам лучше сейчас уйти, поверь мне.

Карторис не понял, но что-то в настойчивости тона, с которым говорил этот человек, обнадежило его, и он пошел прочь, но, конечно, бросив предварительно ободряющий взгляд на Тувию, которым попытался заставить ее понять, что в ее же интересах, чтобы он оставил ее.

Вместо ответа она повернулась к нему спиной, но прежде успела кинуть на него взгляд, полный такого презрения, что его бросило в краску.

Он заколебался, но Иав схватил его за запястье.

– Пойдем, – прошептал он. – Или вокруг тебя опять окажутся стрелки, и тогда уже не будет спасения. Неужели ты не видишь, насколько бесполезна твоя сталь в борьбе с воздухом.

Карторис неохотно последовал за ним. Когда оба покинули зал, он повернулся к своему спутнику.

– Если я не могу убить воздух, – спросил он, – то как я могу бояться, что воздух может убить меня?

– Ты видел, как воины Торказа падали под стрелами? – спросил его спутник.

Карторис кивнул.

– Так же и ты упадешь под ними без единого шанса защитить себя или отомстить.

Пока они разговаривали, Иав привел Карториса в маленькую башню дворца. Здесь была ложа, и Иав попросил юношу сесть.

Несколько минут он рассматривал своего пленника – так понимал свое положение Карторис.

– Я наполовину убежден, что ты реальный человек, – сказал он наконец.

Карторис засмеялся.

– Конечно, я реальный, – ответил он. – Что же заставило тебя сомневаться в этом? Разве ты не видишь меня и не можешь потрогать?

– Так же я могу видеть и трогать стрелков, – ответил Иав, – а все мы знаем, что они не реальны.

Лицо Карториса выражало озадаченность при каждой новой ссылке на таинственных стрелков, исчезающих воинов Лотара.

– А кто же они тогда? – поинтересовался он.

– Ты действительно не знаешь? – спросил Иав. Карторис отрицательно покачал головой.

– Я почти готов поверить, что сказал ты нам правду и что ты действительно из другой части Барсума или из другого мира. Но скажи мне, в твоей стране разве нет стрелков, чтобы приводить в ужас сердца зеленых воинов, которых они убивают вместе со свирепыми бенсами?

– У нас есть солдаты, – ответил Карторис. – Мы люди красной расы, но у нас нет стрелков, которые бы защищали нас, как у вас. Мы сами защищаем себя.

– Вы выходите, и вас убивают ваши враги, – воскликнул Иав недоверчиво.

– Конечно, – ответил Карторис. – А как делают жители Лотара?

– Ты видел, – сказал Иав. – Мы посылаем наших бессмертных солдат – бессмертных потому, что они не живые, существуют только в воображении врагов. Наши гениальные головы защищают нас, посылая легионы воображаемых воинов, и они материализуются перед глазами наших врагов. Враги видят, как те достают луки, они видят тонкие стрелы, с безошибочной меткостью летящие в их сердца. И они умирают, убиваемые силой предположения.

– А убитые стрелки! – воскликнул Карторис. – Ты называешь их бессмертными, и все же я видел груды их мертвых тел на поле битвы. Как это могло случиться?

– Это для того, чтобы придать им реальности, – ответил Иав. – Мы изображаем многих наших защитников мертвыми, чтобы воины Торказа не могли догадаться, что им противостоят не существа из плоти и крови. Эта мысль была им однажды внушена: многие из нас считают, что они никогда не падут жертвой якобы смертоносных стрел, если догадаются о правде.

– А бенсы? – спросил Карторис. – Они тоже были созданы силой воображения?

– Некоторые из них были реальные, – ответил Иав. – Те, что сопровождали стрелков в погоне за врагами, были нереальными. Как и стрелки, они ни разу не возвращались, отслужив свою службу, они исчезают вместе со стрелками, когда отступление врага очевидно. Те, что остались на поле, – реальны. Этих мы выпускаем, так как они питаются падалью, и уничтожают мертвые тела воинов Торказа. Это необходимо для тех из нас, кто действительно существует. Я один из них – я реален. Тарно – нереален. Такие, как он поддерживают мысль о том, что не существует такой вещи, как материя и вещество, что все вокруг – разум. Они говорят, что никто из нас не существует иначе как в воображении своих товарищей, в их неуловимой и невидимой способности мышления. Согласно теории Тарно, необходимо, чтобы мы все вместе представляли, что у наших стен нет мертвых воинов Торказа, и не будет необходимости во всепожирающих бенсах.

– Ты не разделяешь веру Тарно? – спросил Карторис.

– Только частично, – ответил Иав. – Я знаю, что существует несколько действительно нереальных существ. Тарно – один из них, я убежден в этом. Он не существует иначе как в воображении людей. Конечно, это утверждение всех нас, действительно существующих, что все нереальные являются плодом воображения. Нереальные заявляют, что в пище нет никакой необходимости, и они не едят, а те, кто имеет хотя бы элементарный разум, должны понять, что еда является необходимой для действительно существующих созданий.

– Да, – согласился Карторис, – так как я сегодня ничего не ел, я с готовностью соглашаюсь с тобой.

– О, прости меня! – воскликнул Иав. – Пожалуйста садись и удовлетвори свой голод. – И движением руки он указал на обильный стол, которого за минуту до того, как он произнес эти слова о пище, здесь не было. В этом Карторис был убежден, так как он уже несколько раз тщательно осмотрел комнату.

– Хорошо, что ты не попал в руки нереального человека, – проговорил Иав. – Тогда бы ты действительно проголодался.

– Но, – воскликнул Карторис, – это же нереальная еда, ее не было здесь минуту назад, а реальная пища не материализуется из воздуха.

Иав казался обиженным.

– В Лотаре нет настоящей пищи или воды, – сказал он, – и не было уже много веков. С начала нашего существования мы живем на таких продуктах, так же можешь жить и ты.

– Но я думал, что ты реален! – воскликнул Карторис.

– Действительно! – вскричал Иав. – Что может быть более реальным, чем это щедрое угощение? В этом-то мы и отличаемся от нереальных. Они утверждают, что нет необходимости представлять себе пищу, но мы обнаружили, что для поддержания жизни мы должны три раза в день садиться за обильную трапезу. Пища, которую мы едим, должна претерпеть определенные химические изменения в процессе пищеварения и усвоения, результатом, конечно, будет восстановление израсходованных тканей. Теперь мы знаем, что разум – это все, хотя можем различить способы его проявления. Тарно знает, что вещество не существует, все создается нематериальным разумом. Мы, реалисты, однако знаем, что разум имеет свойство поддерживать вещество (материю), даже если он не способен создать вещество – последнее все еще является неразрешенным вопросом. Итак, мы знаем, что для того, чтобы непосредственно поддерживать наши тела, мы должны заставить наши организмы правильно функционировать. Мы достигаем этого, материализуя наши мысли о еде и отведывая пищу, таким образом созданную. Мы жуем, глотаем, мы перевариваем. Все наши организмы функционируют точно так же, как если бы они питались материальной пищей. А каков результат? Химические изменения происходят в том и другом случае, и мы живем и преуспеваем.

Карторис посмотрел на пищу перед ним. Она казалась достаточно реальной. Он поднес кусочек к губам. Действительно, это было вещество. С запахом. Даже вкус у него был.

Иав наблюдал, улыбаясь, как он ел.

– Разве этого не достаточно, чтобы утолить голод? – спросил он.

– Я должен признаться, что да, – ответил Карторис. – Но скажи мне, как живут Тарно и другие нереальные существа, утверждающие, что без еды можно обойтись?

Иав почесал голову.

– Этот вопрос мы и сами часто обсуждаем, – ответил он. – Это самое сильное доказательство, которое мы имеем о нереальности призрачных людей, но кто может знать это, кроме Комала?

– А кто такой Комал? – спросил Карторис. – Я слышал, как твой джеддак говорил о нем.

Иав низко склонился над ухом юноши, осмотревшись по сторонам, прежде чем начать говорить.

– Комал – это дух, – прошептал он. – Даже нереальные признают, что разум должен иметь вещество для того, чтобы преобразовать вещество в воображаемое. Так как если бы действительно не было вещества, невозможно было бы предполагать: чего никогда не было, того нельзя себе и представить. Ты понимаешь меня?

– Пытаюсь, – сухо ответил Карторис.

– Таким образом, дух должен быть веществом, – продолжал Иав. – Комал – всеобщий дух. Он поддерживается веществом. Он ест. Он ест только реальные вещи. Если говорить до конца, он ест реальных людей. Так устроил Тарно. Он говорит, что, поскольку мы поддерживаем идеи, что мы реальны, мы должны быть последовательны и признать, что мы одни являемся пищей для Комала. Иногда, как сегодня, мы находим для него другую пищу. Он очень любит жителей Торказа.

– А Комал – человек? – спросил Карторис.

– Это все, говорю я тебе, – ответил Иав. – Я не знаю, как объяснить словами, чтобы ты понял, что это НАЧАЛО и КОНЕЦ. Вся жизнь исходит от Комала, так как вещество, питающее мозг и способность представлять, исходит от Комала. Если Комал перестанет есть, вся жизнь на Барсуме остановится. Он не может умереть, но может перестать есть, то есть перестанет превращать вещество в воображаемое.

– И он питается мужчинами и женщинами твоей страны? – воскликнул Карторис.

– Женщинами? – переспросил Иав. – В Лотаре нет женщин. Последняя из женщин Лотара умерла много веков назад в том жестоком и ужасном путешествии по грязным долинам, окаймляющим полувысохшие моря, когда зеленые орды прогнали нас через всю землю в это наше последнее убежище – нашу неприступную крепость Лотар. Менее двадцати тысяч мужчин из бесчисленных миллионов людей нашей расы достигли Лотара живыми. Среди нас не было женщин и детей. Все они погибли в пути. Раса вымирала, когда нам открылась Великая Правда, что разум – это все. Многие умерли, прежде чем мы усовершенствовали нашу власть над разумом, но в конце концов мы бросили вызов смерти, когда поняли, что смерть – это состояние разума. Затем пришло время создания разумных людей, или просто материализация воображаемого. Мы впервые это применили, когда воины Торказа заметили наше отступление, и, к счастью для нас им потребовались века поисков, прежде чем они нашли единственный крошечный вход в долину Лотара. В этот день мы бросили на них наших первых стрелков. В наши намерения входило только напугать их огромным количеством стрелков, которых мы могли выставить на городских стенах. Лотар ощетинился луками и стрелами нашего нереального воинства. Но воины Торказа не испугались. Они ниже животных – они не знают страха. Они бросились на наши укрепления и, стоя плечом к плечу, образовали из людей лестницу и захватили стену. Ни одна стрела не была выпущена нашими стрелками – мы только заставляли бегать их вдоль стены, выкрикивая насмешки и угрозы врагу. Вскоре я придумал и испытал одну великую вещь. Я сконцентрировал весь свой могучий разум на стрелках, созданных моим собственным воображением, – каждый из нас производит и руководит таким количеством воинов, какое способны создать его ум и фантазия. Для первого раза я заставил приложить их стрелы к лукам и целиться в сердца зеленых людей. Я делал так, чтобы это видели зеленые люди. Затем сделал так, чтобы они увидели летящие стрелы, и заставил их думать, что наконечники проникли в их сердца. Это было то, что надо. Сотнями посыпались они с наших стен, и когда мои товарищи увидели, что сделал я, они быстро последовали моему примеру, так что скоро орды Торказа отступили в пределы, не доступные для наших стрел. Мы могли убивать их с самого дальнего расстояния, но одно правило ведения войны соблюдали мы с самого начала – правило реализма. Мы не делали ничего или, точнее, не заставляли ничего делать стрелков вне поля зрения наших врагов, что было бы им непонятно. Иначе наша правда была бы разгадана, а это было бы концом для нас. Но когда воины Торказа отступили на расстояние полета стрелы, они повернули против нас свои страшные ружья и, ведя непрерывный огонь, сделали наше пребывание на стенах города невозможным. Тогда я и додумался до возможности бросить наших стрелков через ворота на врага. Сегодня ты видел, как хорошо это получилось. Уже в течение многих веков зеленые воины время от времени совершают на нас набеги, но с одинаковым успехом.

– И все это благодаря твоему уму, Иав? – спросил Карторис. – Я думаю, что ты должен принадлежать к высшему свету среди своих людей.

– Я главный помощник Тарно, – гордо сказал Иав.

– Но почему же ты таким странным образом приближаешься к его трону?

– Тарно требует этого. Он завидует мне и ожидает малейшего повода, чтобы отдать меня Комалу. Он боится, что я однажды захвачу у него власть.

Карторис внезапно вскочил из-за стола.

– Иав, – воскликнул он. – Ну и скотина же я! Ем досыта, а принцесса Птарса, наверное, остается голодной. Давай вернемся и найдем возможность доставить ей пищу.

Иав покачал головой.

– Тарно не допустит этого, – сказал он. – Он, без сомнения, попытается сделать ее нереальной.

– Но я должен идти к ней, – настаивал Карторис. – Ты сказал, что в Лотаре нет женщин. Тогда она, должно быть находится среди мужчин, а если это так, я собираюсь быть рядом с ней, где смогу при необходимости защитить ее.

– Тарно это сделает сам, – настаивал Иав. – Он отослал тебя, и ты не можешь вернуться, пока он этого не захочет.

– Тогда я пойду, не дожидаясь его приглашения.

– Не забывай о стрелках, – предостерег его Иав.

– Нет, не забываю, – ответил Карторис, но не сказал Иаву, что он помнит еще кое-что, о чем тот умолчал, и это давало ему надежду.

Карторис поднялся, чтобы идти. Иав встал перед ним, преграждая путь.

– Ты успел понравиться мне, красный человек, – сказал он. – Но не забывай, что Тарно все еще мой джеддак, а он приказал, чтобы ты оставался здесь.

Карторис собирался ответить, когда до них донесся слабый женский крик о помощи.

Одним движением руки принц Гелиума отбросил жителя Лотара в сторону и с обнаженным мечом выскочил в коридор.

8. Зал смерти

Когда Тувия из Птарса увидела, что Карторис уходит, оставляя ее одну с Тарно, ее охватил ужас. Дух таинственности наполнял величественный зал. Его обстановка говорила о богатстве и культуре и наводила на мысль, что им часто пользовались как местом для королевских торжеств, и в такие дни он был заполнен до отказа.

А сейчас ни в прихожей, ни в коридоре не было и признака других существ, кроме ее самой и полулежащего джеддака Тарно, наблюдавшего за ней из-под прикрытых век со своего великолепного ложа.

Некоторое время после ухода Иава и Карториса человек внимательно ее разглядывал. Затем он заговорил:

– Подойди ближе, – сказал он, а когда она подошла, продолжал: – Чье ты создание? Кто посмел материализовать свое представление о женщине? Это противно обычаям и королевским указам Лотара. Скажи, женщина, чей мозг создал тебя? Иава? Нет, не отрицай этого. Я знаю, что это сделал не кто иной, как этот завистливый реалист. Он стремится соблазнить меня. Он надеется увидеть, как я паду перед обаянием твоих чар, и тогда он, твой хозяин, будет распоряжаться моей судьбой – моим концом. Я все это представляю. Я все это представляю!

Краска негодования и гнева прилила к лицу Тувии. Ее подбородок был поднят, прекрасно очерченные губы надменно изогнулись.

– Я не знаю, что вы болтаете! – закричала она. – Я Тувия, принцесса Птарса. Я не плод чьего-то воображения. Никогда до сегодняшнего дня я не видела того, кого вы называете Иавом, не видела вашего нелепого города, о котором величайшие нации Барсума никогда и не слышали. Мои чары предназначены не для тебя или таких, как ты. Они не продаются и не обмениваются, даже ценой этого трона. А что касается того, чтобы употребить их для победы над твоей поверхностной властью… – Она закончила предложение, пожимая своими великолепными плечами и презрительно смеясь.

Тарно сидел на краю своего ложа, опустив ноги на пол. Он наклонился вперед с широко открытыми от возбуждения глазами: казалось, он не замечал ее оскорбительных слов и манер. В ее словах, видимо, было что-то возбуждающее и неотразимое.

Он медленно поднялся на ноги.

– Клянусь клыками Комала! – пробормотал он. – Но ты реальная женщина! Живая женщина! Не мечта! Не глупый и тщетный вымысел разума!

Он шагнул к ней с протянутыми руками.

– Подойди, – шепнул он. – Подойди, женщина. Многие века я мечтал, что когда-нибудь ты придешь. А теперь, когда ты здесь, я не могу поверить своим глазам. Даже сейчас, зная, что ты реальна, я все же страшусь того, что ты – обман.

Тувия отпрянула. Она думала, что он сошел с ума. Рука ее потянулась к украшенной бриллиантами рукоятке кинжала. Мужчина заметил этот жест и остановился. Хитрое выражение появилось в его глазах. Затем они стали мечтательными и пронзительными, как бы сверля девушку насквозь.

Тувия почувствовала в себе внезапную перемену. О причинах ее она не догадывалась, но каким-то образом человек, стоящий напротив, начал вызывать в ее сердце новое отношение.

Он больше не казался ей страшным и таинственным врагом, а стал старым и доверительным другом. Ее рука соскользнула с рукоятки кинжала. Тарно подошел ближе. Он произносил мягкие и дружеские слова, а она отвечала ему голосом, который казался ей чужим.

Теперь он был рядом с ней. Его рука лежала на ее плече. Его глаза были устремлены на нее. Она смотрела ему в лицо. Его взгляд, казалось, проникал в скрытые источники ее души.

Губы девушки приоткрылись в благоговейном трепете и удивлении при странном освобождении внутренней силы, которая обнажила ее сознание. Она знала Тарно всегда. Он был для нее ближе чем друг. Она подвинулась к нему. Внезапно она поняла правду. Она любила джеддака Лотара, она любила Тарно. Она всегда любила его.

Мужчина, увидев успех своих действий, не смог удержать слабой улыбки удовлетворения. То ли промелькнуло что-то в выражении его лица, то ли от Карториса, принца Гелиума, находящегося в дальнем зале дворца, дошли до нее более властные внушения – кто знает? Но вдруг что-то рассеяло странное, таинственное влияние на нее этого человека.

Как будто маска была сорвана с ее глаз.

Тувия внезапно увидела Тарно прежними глазами и, привыкшая к странному проявлению высокоразвитого ума, который является обычным для Барсума, быстро догадалась, что она в смертельной опасности.

Она резко отступила, освободилась от его объятий, но мимолетное прикосновение к ней пробудило в Тарно давно уснувшие страсти.

С приглушенным криком он бросился на нее и обхватил руками, страстно ища своими губами ее губы.

– Женщина! – закричал он. – Прекрасная женщина! Тарно сделает тебя джеддарой Лотара. Слушай меня! Прислушайся к любви последнего джеддака Барсума!

Тувия пыталась освободиться от его объятий.

– Остановись, человек! – крикнула она. – Остановись! Я не люблю тебя. Остановись, или я позову на помощь!

Тарно засмеялся ей в лицо.

– Позовешь на помощь? – передразнил он ее. – А кто в залах Лотара может ответить на твой призыв? Кто осмелится войти к Тарно без приказания?

– Есть один человек, – ответила она, – который войдет и отважится сразить тебя на твоем троне, если узнает, что ты оскорбил Тувию из Птарса.

– Это Иав? – спросил Тарно.

– Не Иав и ни один из жителей Лотара, – ответила она, – а настоящий человек, настоящий воин – Карторис из Гелиума!

Мужчина опять засмеялся над ней.

– Ты забываешь о стрелках, – напомнил он. – Что может сделать твой красный воин против моих бесстрашных легионов?

Он снова грубо притянул ее к себе и потащил к своему ложу.

– Если не хочешь быть моей джеддарой, – сказал он, – будешь моей рабыней.

– Нет! – закричала девушка.

При этом она сделала быстрое движение правой рукой. Тарно, отпустив ее и скорчившись, повернулся. Обе руки его были прижаты к боку. В тот же миг комната наполнилась стрелками, а джеддак Лотара без чувств упал на мраморный пол. В тот момент, когда он потерял сознание, стрелки готовы были выпустить свои стрелы в сердце Тувии. Непроизвольно она издала крик о помощи, хотя знала, что даже Карторис из Гелиума не сможет спасти ее.

Тогда она закрыла глаза в ожидании конца. Ни одна стрела не пронзила ее тело. Она подняла веки, чтобы посмотреть, что остановило руки ее палачей.

В комнате не было никого, кроме нее самой и лежащего у ее ног в том же положении джеддака Лотара. Маленькая лужица темно-красной крови растекалась на белом мраморе пола рядом с ним. Тарно был без сознания.

Тувия была озадачена. Куда исчезли стрелки? Почему они не выпустили в нее свои стрелы? Что все это могло значить?

Минуту тому назад комната была наполнена вооруженными людьми, призванными явно для защиты своего джеддака, налицо все доказательства ее поступка; люди исчезли так же таинственно, как и появились, оставляя ее одну с телом своего правителя, в чей бок она вонзила длинное острое лезвие своего кинжала. Девушка в страхе огляделась, сначала в поисках стрелков, а затем – средств к побегу.

В стене за возвышением находились две маленькие двери, скрытые тяжелыми драпировками. Тувия быстро побежала к одной из них, когда услышала позади бряцанье воинского металла.

О, если бы у нее было еще одно мгновение, она достигла бы этих прикрывающих дверь гобеленов и нашла бы способ убеждать, но теперь было слишком поздно – она была обнаружена!

С чувством, близким к агонии, она обернулась, чтобы встретить свою судьбу, и увидела быстро бегущего к ней Карториса, с обнаженным длинным мечом, блестевшим в его руке.

А она сомневалась в намерениях принца из Гелиума! Она считала его участником похищения. С тех пор как судьба свела их вместе, она едва удостаивала его поверхностными ответами на его замечания, пока странные и ужасные происшествия в Лотаре не вывели ее из заблуждения. Она знала, что Карторис из Гелиума будет бороться за нее, но сомневалась, хочет ли он спасти ее для себя или для другого.

Он знал, что она была обещана Кулан Титу, джеддаку Каола, но если он способствовал ее похищению, мотивы его поступка не могли быть подсказаны верностью друга или заботой о ее чести.

И все же, когда она увидела его бегущим по мраморному полу через зал аудиенций Тарно из Лотара с глазами, полными беспокойства за ее безопасность, его стройную фигуру, олицетворяющую все самое прекрасное для воина с Марса, она не могла поверить, что малейший след предательства таился под этой прекрасной внешностью.

«Никогда в жизни, – думала она, – ни один мужчина не был так нужен мне». Она с трудом сдержала себя, чтобы не бросится ему навстречу.

Она знала, что он любит ее, но помнила, что обещана Кулан Титу. Она не могла даже показать всю глубину своей признательности принцу Гелиума, боясь, что он неправильно поймет ее.

Карторис теперь был рядом с ней. Его быстрый взгляд обежал комнату, заметив и неподвижную фигуру джеддака, распростертую на полу, и девушку, спешившую к открытому выходу.

– Он причинил тебе зло, Тувия? – спросил он. Она подняла темно-красное лезвие, чтобы он мог видеть его.

– Нет, – сказала она, – он не причинил мне зла.

Зловещая улыбка осветила лицо Карториса.

– Позор вашим предкам! – пробормотал он. – А теперь давай посмотрим, удастся ли нам скрыться из этого проклятого города прежде, чем их жители обнаружат, что их джеддак больше не существует.

С твердой уверенностью, которая так шла тому, в чьих жилах текла кровь Джона Картера из Виргинии и Деи Торис из Гелиума, он взял Тувию за руку и, повернувшись, устремился через весь зал широкими шагами к огромной двери, через которую Иав ввел их в этот день к джеддаку.

Они почти достигли порога, когда какая-то фигура влетела в зал через другой вход: это был Иав.

Он тоже окинул взглядом всю сцену. Карторис повернулся к нему с готовым к бою мечом в руке, закрывая своим телом стройную фигуру девушки.

– Подходи, Иав из Лотара! – воскликнул он. – Давай сразу же решим наш спор, так как только один из нас может покинуть зал живым с Тувией из Птарса. – Затем, увидев, что тот совершенно безоружен, он воскликнул: – Вызывай своих стрелков или следуй за нами как пленник, пока мы спокойно не покинем твой призрачный город.

– Ты убил Тарно? – воскликнул Иав, не обращая внимания на вызов Карториса. – Ты убил Тарно! Я вижу его кровь на полу, настоящую кровь – это настоящая смерть. Тарно был таким же реальным, как и я! И все же он был нереален. Он не смог материализоваться. Разве могут они быть правы? Да, но мы тоже не правы! И все эти века мы ссорились, убеждая, что не прав другой… Однако он мертв! Я рад этому. Теперь Иав займет свое место. Теперь Иав станет джеддаком Лотара!

Когда он кончил, Тарно открыл глаза и быстро сел.

– Предатель! Убийца! – закричал он. – Кадар! Кадар! – Так жители Барсума вызывают стражу.

Иав смертельно побледнел. Он упал на живот и пополз к Тарно.

– О, мой джеддак, мой джеддак! – захныкал он. – Иав не причастен к случившемуся. Иав твой преданный слуга. Иав только сейчас вошел в зал и нашел тебя на полу и этих двух чужестранцев, собирающихся бежать. Я не знаю, как все это произошло. Поверь мне, славнейший из джеддаков!

– Прекрати, мошенник! – закричал Тарно. – Я слышал твои слова: «Однако он мертв. Я рад этому. Теперь Иав займет свое место! Теперь Иав станет джеддаком Лотара!» Наконец-то, предатель, я разоблачил тебя. Ты своими словами сам вынес себе приговор, как и поступки этих красных людей определили их судьбу, если только… – Он остановился. – Если женщина не…

Но он не успел продолжить. Карторис догадался, что тот хотел сказать, и до того, как слова были произнесены, он подскочил и ударил Тарно ладонью по лицу.

Тарно вскипел от злости и унижения.

– Посмей-ка еще раз обидеть принцессу из Птарса, – предупредил юноша, – я не посмотрю, что у тебя нет меча. Я не смогу остановиться, руки у меня так и чешутся.

Тарно отпрыгнул назад к маленьким дверцам за его спиной. Он попытался заговорить, но мускулы его лица так отвратительно работали, что в течение нескольких минут он не мог произнести ни слова. Наконец ему удалось произнести вразумительное:

– Умри! – закричал он. – Умри! – И повернулся к выходу за спиной.

Иав прыгнул вперед, вопя в ужасе:

– Сжалься, Тарно! Сжалься, Тарно! Вспомни долгие века, когда я верно служил тебе. Вспомни все, что я сделал для Лотара! Не приговаривай меня к ужасной смерти! Спаси меня!

Но Тарно только рассмеялся и продолжал поворачиваться к драпировкам, скрывающим маленькую дверцу. Иав обратился к Карторису.

– Останови его! – закричал он. – Останови его! Если ты любишь жизнь, не давай ему уйти из этой комнаты. – И с этими словами он бросился в погоню за своим джеддаком.

Карторис последовал его примеру, но последний из джеддаков был очень быстр. К тому времени, когда они достигли гобеленов, за которыми тот исчез, они обнаружили, что тяжелая каменная дверь преграждает дальнейший путь.

Иав бросился на пол в припадке ужаса.

– Подойди сюда, человек, – закричал Карторис. – Мы еще не мертвы. Давай попытаемся покинуть город. Мы еще живы, а пока мы живы, мы можем попытаться сами определить свою судьбу. Что пользы в том, что ты безвольно опустился на пол? Успокойся, будь мужчиной!

Иав лишь покачал головой.

– Ты разве не слышал, что он позвал стражу? – простонал он. – О, если бы нам удалось перехватить его. Тогда бы у нас была надежда, но он слишком быстро скрылся.

– Хорошо, хорошо, – нетерпеливо воскликнул Карторис. Ну и что из того, что он позвал стражу? У нас будет достаточно времени побеспокоиться обо всем после их прихода, пока же я не знаю, взяли ли они на себя труд подчиниться вызову джеддака.

Иав печально покачал головой.

– Ты ничего не понимаешь, – сказал он. – Караул уже приходил и ушел. Они сделали свое дело, и мы погибли. Посмотри на все выходы.

Карторис посмотрел на двери, расположенные в стенах большого зала. Каждая была плотно закрыта огромной каменной дверью.

– Ну и что? – спросил Карторис.

– Мы должны умереть, – бессильно прошептал Иав. Больше он не произнес ничего, сел на край ложа джеддака и стал ждать.

Карторис придвинулся к Тувии и стал с обнаженным мечом так, чтобы можно было видеть весь зал и чтобы враг не мог приблизиться незамеченным.

Им казалось, что много часов ничто не нарушало тишины их могилы. Никакого знака не подавали их палачи с того времени, как их замуровали. Им ничего не было известно о том, когда и как они умрут. Неопределенность положения была ужасна. Даже Карторис из Гелиума чувствовал огромное напряжение. Если бы он знал, как и откуда придет смерть, он смог бы встретить ее безбоязненно, но так долго страдать от ужасного напряжения и неопределенности, не зная планов убийц, было мучительно.

Тувия из Птарса приблизилась к нему. Она чувствовала себя безопаснее, когда ее рука лежала на его руке, а юноше соприкосновение с ней придавало силы. Он с улыбкой повернулся к ней.

– Кажется, они пытаются испугать нас до смерти, – сказал он, смеясь. – Да покроет меня позор, но я должен признаться, что они близки к достижению своей цели в отношении меня.

Она собиралась ответить, когда полный ужаса крик сорвался с губ жителя Лотара.

– Наступает конец! – закричал он. – Наступает конец! Пол! Пол! О Комал, будь милосерден!

Тувии и Карторису не нужно было смотреть на пол, чтобы заметить его странное движение. Мраморные плиты медленно опускались во всех направлениях к центру. Вначале их постепенное движение было едва заметно, но вскоре угол стал так велик, что можно было стоять, лишь опустившись на одно колено.

Иав все еще кричал и хватался за королевское ложе, которое уже начинало скользить к центру комнаты, где Тувия и Карторис заметили маленькое отверстие. Оно росло в диаметре, по мере того как пол принимал форму воронки. Становилось все труднее удерживаться на головокружительном наклоне гладкого и полированного мрамора. Карторис пытался поддерживать Тувию, но сам начал скользить в увеличивающееся отверстие в центре воронки.

Чтобы лучше держаться за гладкий камень, он сбросил свои сандалии из шкуры цитидара и укрепился на вызывающей тошноту высоте, протянув руку, чтобы поддерживать девушку.

Она в ужасе обняла его руками за шею. Ее щека была рядом. Смерть, невидимая и неизвестная, казалось, близка и из-за неизвестности была еще более ужасной.

– Мужайся, моя принцесса! – прошептал он.

Она посмотрела ему в глаза и увидела улыбку на его губах и смело смотрящие глаза, в которых не было страха.

Затем пол стал наклоняться еще быстрее. Они опять начали скользить в отверстие. В ушах зазвенели полные ужаса и отчаяния крики Иава, и все трое вскоре оказались на королевском ложе Тарно, которое застряло в начале мраморного коридора.

На мгновение они вздохнули спокойно, но тотчас же заметили, что вход увеличивается, и ложе скользнуло вниз. Иав опять закричал. Их охватило неприятное чувство, когда все опустилось под ними, и они стали падать в темноту, навстречу неизвестной смерти.

9. Битва на равнине

Расстояние от пола зала до дна трубы не могло быть большим, так как все три жертвы гнева Тарно остались невредимыми. Карторис, все еще прижимая Тувию к груди, приземлился, как кошка на ноги, чтобы ослабить удар для девушки. Едва он коснулся грубых каменных плит этого нового подземного зала, как меч его был уже готов к немедленному применению. Но, хотя комната была освещена, вокруг не было и признака врага.

Карторис посмотрел на Иава. Тот был бледен, как смерть, от страха.

– Какова же будет наша судьба? – спросил юноша. – Скажи мне, человек. Стряхни с себя страх и скажи мне, чтобы я мог приготовиться отдать свою жизнь и жизнь принцессы Птарса как можно дороже.

– Комал! – прошептал Иав. – Нас сожрет Комал.

– Ваше божество? – спросил Карторис.

Житель Лотара кивнул головой. Затем указал на низкий проход в углу зала.

– Оттуда он придет к нам. Выбрось свой слабый меч, глупец. Это только больше разозлит его и усилит наши страдания.

Карторис улыбнулся, еще крепче сжав свой длинный меч.

Иав издал вдруг ужасающий вопль и в то же время указал на дверь.

– Он пришел, – захныкал он.

Карторис и Тувия посмотрели в направлении, указываемом Иавом, ожидая увидеть ужасное и наводящее страх существо в человеческом обличье, но к их удивлению, они увидели широкую голову и закрытые гривой огромные плечи гигантского бенса, самого большого из виденных ими.

Медленно, с чувством собственного достоинства, могучий зверь продвигался по комнате. Иав упал на пол и извивался всем телом в такой же рабской манере, как он делал это перед Тарно. Он заговорил со свирепым зверем, как заговорил бы с живым человеком, моля о пощаде.

Карторис встал между Тувией и бенсом, готовый отразить нападение.

Тувия повернулась к Иаву.

– Это и есть Комал, ваш бог? – спросила она. Иав утвердительно кивнул. Девушка улыбнулась и, проскочив мимо Карториса, быстро шагнула к рычащему плотоядному животному.

Низким твердым голосом заговорила она с ним, как говорила с бенсами в Золотых Скалах и у стен Лотара.

Зверь перестал рычать. С опущенной головой и кошачьим мяуканьем он подполз к ногам девушки. Тувия повернулась к Карторису.

– Это всего-навсего бенс, – сказала она. – Нам незачем бояться его.

– Я и не боялся его, – ответил он. – Я тоже верил, что это будет бенс, а у меня есть мой длинный меч.

Иав сел и уставился на происходящее. Стройная девушка заплетала рыжевато-коричневую гриву огромному существу, которое он считал за божество, а Комал терся своей мордой о ее бок.

– Это и есть ваш бог? – засмеялась Тувия.

Иав выглядел озадаченным. Он не знал, осмелится ли он осмотреть Комала или нет, поскольку так сильна власть религиозных предрассудков, что даже если мы и знаем, что почитали обман, все же колеблемся – признать или нет законность наших вновь приобретенных убеждений.

– Да, – сказал он. – Это Комал. В течение веков врагов Тарно бросали в эту яму, чтобы наполнить утробу Комала, так как его нужно было кормить.

– А есть ли выход из этого зала на улицы города? – спросил Карторис.

Иав вздрогнул.

– Я не знаю, – ответил он. – Мне никогда не приходилось бывать здесь раньше, никогда не было у меня такого желания.

– Успокойся, – проговорила Тувия. – Давайте все исследуем. Должен быть выход.

Все трое приблизились к двери, через которую вошел Комал. За ней находилось логовище с низким сводом и с маленькой дверцей в дальнем углу.

Она, к их радости, открылась при поднятии обычной щеколды и вывела их на круглую арену, окруженную зрительными рядами.

– Вот место, где Комала кормят при публике, – объяснил Иав. – Если бы Тарно осмелился, наша судьба решилась бы здесь, но он очень боялся лезвия острого меча красного человека, поэтому опустил нас в яму. Я не знал, что эти два зала так близко. Теперь мы легко можем достичь улиц и ворот города. Только стрелки могут препятствовать нашему освобождению, но, зная их секрет, я сомневаюсь, что в их власти повредить нам.

Другая дверь вела к ступенькам, поднимавшимся от арены наверх через скамейки к выходу в конце зала. За ней находился прямой широкий коридор, ведший прямо через двери в сады.

Никто не появился пока они проходили здесь. Могучий Комал шагал рядом с девушкой.

– Где же люди из дворца, свита джеддака? – спросил Карторис. – Даже на улицах города, по которым мы прошли, я не видел признаков живых существ, а все кругом свидетельствует о большом населении.

Иав вздохнул.

– Бедный Лотар, – сказал он. – Это действительно город призраков. Нас осталось едва ли тысяча, а раньше насчитывались миллионы. Наш великий город населен созданиями нашего собственного воображения. Для наших нужд нам нет необходимости материализовывать этих людей, созданных нашим разумам, и все они для нас очевидны. Даже сейчас я вижу огромные толпы, наводняющие проспект, спешащие туда и сюда по своим делам. Я вижу женщин и детей, смеющихся на балконах, – это нам запрещено материализовывать, но я все же вижу их, они здесь… Почему же нет? – задумчиво произнес он. – Теперь мне нечего бояться Тарно – он сделал самое худшее и потерпел неудачу. Остановитесь, друзья, – произнес он. – Не хотите ли посмотреть на Лотар во всем его величии?

Карторис и Тувия согласно кивнули головами, больше из вежливости, а не потому, что уловили значение сказанного им.

Иав проницательно посмотрел на них короткое мгновение, затем сделал жест рукой, воскликнув:

– Смотрите!

Картина, представшая перед ними, вызывала трепет. Там, где до сих пор не было ничего, кроме пустынных мостовых и алых газонов, зияющих оконных проемов и дверей, теперь толпилось бесчисленное множество счастливых, смеющихся людей.

– Это прошлое, – сказал Иав низким голосом. – Они не видят нас – они живут жизнью старого, мертвого, прошлого, древнего Лотара, погибшего Лотара античности, который стоял на берегу Трокуса, самого могучего из пяти океанов. А посмотрите на этих прекрасных стройных мужчин, шагающих вдоль по широкому проспекту. Посмотрите на молодых девушек и женщин, улыбающихся им. Посмотрите, как мужчины приветствуют их с любовью и уважением. Это мореплаватели, сошедшие с кораблей, причаливших в порту на краю города. Это смелые люди. Но слава Лотара поблекла. Посмотрите на их оружие! Только они носили оружие, потому что пересекали пять морей, чтобы достичь таинственных мест, где их подстерегала опасность. С их уходом исчез и воинственный дух жителей Лотара, превратив их с течением веков в расу мягкотелых трусов! Мы ненавидели войну и не готовились к ней, не готовили нашу молодежь. Это и привело к нашей гибели, так как, когда высохли моря и зеленые орды напали на нас, нам ничего не оставалось, как спасаться бегством. Но мы помнили морских стрелков дней нашей славы – воспоминания о них мы и обратили против наших врагов.

Когда Иав кончил говорить, картина исчезла, и трое продолжали путь к далеким воротам по пустынным проспектам.

Дважды им попадались жители Лотара из плоти и крови. При виде их и огромного бенса, в котором они узнавали Комала, люди поворачивались и убегали.

– Они донесут Тарно о нашем побеге, – закричал Иав. – И скоро он пошлет стрелков за нами. Давайте надеяться, что наша теория правильна и их стрелы бессильны против разума, осведомленного об их нереальности. Иначе мы обречены! Красный человек, объясни женщине правду, которую я раскрыл тебе, чтобы она встретила стрелы сильным обратным внушением невосприимчивости, то есть внушила себе, что она неприкосновенна для этих стрел.

Карторис сделал то, о чем просил его Иав, но они подошли к большим воротам без признаков погони. Здесь Иав привел в движение механизм, открывающий похожие на колесо огромные ворота, и минутой позже все трое в сопровождении бенса вышли на равнину перед городом.

Не успели они пройти и ста ярдов, как до них донеслись крики множества мужчин. Повернувшись, они увидели группу стрелков, выходивших на равнину из ворот, через которые они только что прошли.

На стене над воротами находилась еще одна группа жителей Лотара, среди которых Иав узнал Тарно. Джеддак стоял и смотрел на них, явно сконцентрировав на них все силы своего тренированного ума. Было очевидно, что он делал сверхчеловеческие усилия, чтобы умертвить своих врагов.

Иав побледнел и задрожал. В решающий момент, казалось, он потерял мужество. Огромный бенс повернулся к движущимся на них стрелкам и зарычал. Карторис стоял между Тувией и врагами, лицом к ним в ожидании их наступления.

Внезапно Карториса осенило:

– Брось своих стрелков против стрелков Тарно! – закричал он Иаву. – Давайте посмотрим на нематериализованную битву между двумя умами.

Предложение нашло одобрение у Иава, и в следующую минуту все трое стояли позади плотных рядов огромных стрелков, бросавших насмешки и угрозы надвигавшимся группам, выступившим из окруженного стеной города.

Иав словно преобразился в тот момент, когда его батальоны предстали перед Тарно. Можно было поклясться, что любой человек поверил бы в то, что эти существа, созданные гипнотической силой, из плоти и крови.

С хриплыми воинственными криками они атаковали стрелков Тарно. Острые стрелы полетели густо и быстро. Стрелки и земля были красными от крови.

Карторис и Тувия с трудом мирились с реальностью происходящего. Они видели, как воины сотня за сотней маршировали стройными рядами для поддержки бесчисленных стрелков, которых Тарно посылал вперед, чтобы арестовать их.

Они видели, что войско Иава соответственно увеличивалось, пока все вокруг них не превратилось в сражающееся и ругающееся море воинов. Мертвые грудами лежали в поле.

Иав и Тарно, казалось, забыли обо всем, кроме сражающихся, которые то наступали, заполняя широкое поле между лесом и городом, то отступали.

Лес темным пятном вырисовывался за Тувией и Карторисом. Карторис бросил взгляд на Иава.

– Пошли! – прошептал он девушке. – Оставим их вести свой беспощадный бой – никто из них не способен нанести вред другому. Пока они заняты боем, мы отдадим свои силы поискам прохода на расположенную за скалами равнину.

Пока он говорил, Иав отвлекся на мгновение от боя и уловил его слова. Он видел, как девушка двинулась за воином из Гелиума. Хитрое выражение мелькнуло в глазах Иава.

Девушка, удаляющаяся сейчас от него, глубоко запала в его сердце с тех пор, как он впервые увидел ее. Он не подозревал этого до настоящей минуты, когда она, казалось, могла навеки исчезнуть для него.

На мгновение он сконцентрировал свою волю на юноше и девушке.

Карторис увидел, как Тувия шагнула вперед с вытянутыми руками. Он удивился тому, как она внезапно смягчилась по отношению к нему; с радостным сердцем они соединили руки и повернулись от забытого Лотара к лесу и направились к отдаленным горам.

Когда житель Лотара повернулся к ним, Тувия была удивлена, услышав новый план Карториса.

– Оставайся здесь с Иавом, – услышала она его слова, – пока я буду искать проход в скалах.

Она отступила, удивленная и разочарованная, так как знала, что нет причины, препятствовавшей ей сопровождать Карториса. Конечно же, с ним она была бы в большей безопасности, чем с Иавом.

Иав наблюдал за ними и улыбался своей хитрой улыбкой.

Когда Карторис исчез в лесу, Тувия безразлично уселась на красную траву, наблюдая кажущееся бесконечным сражение стрелков.

Длинный день клонился к закату, а воображаемые легионы атаковали и отступали. Солнце уже почти зашло, когда Тарно начал отводить свои войска обратно к городу.

Его намерение прекратить военные действия на время ночи встретило полное понимание Иава, так что он заставил свои войска построиться в сотни и уйти к краю леса, где они скоро занялись приготовлением еды и расстилали свои шелка и меха на ночь.

Тувии едва удавалось сдерживать улыбку, когда она смотрела, как тщательно соблюдают воины все мельчайшие детали поведения, созданные воображением Иава. Все было так правдиво, будто они были из плоти и крови.

Были выставлены караулы между лагерем и городом. Офицеры расхаживали по лагерю, отдавая команды и следя за их правильным исполнением.

Тувия повернулась к Иаву.

– Для чего все это? – спросила она. – Зачем вы с такой точностью соблюдаете правила, определенные воинским уставом, когда и Тарно, и вы знаете, что войска являются лишь плодом вашего воображения? Почему не разрешить им просто разойтись, пока вам не потребуются их услуги?

– Ты не понимаешь, – ответил Иав. – Пока они существуют, они реальны. Я призываю их к существованию и руковожу их действиями. Но если я распущу их, они будут такими же подлинными как ты и я. Их офицеры командуют ими под моим руководством. Я их генерал – и это все. И психологический эффект на врага гораздо больше, чем если бы я обращался с ними, как с нематериальными существами.

– Затем, – продолжал Иав, – всегда существует надежда, в которую мы, правда, мало верим, что однажды эти плоды нашей материализации станут реальными – что они останутся, хоть некоторые из них, и, таким образом, мы откроем способ восстановления нашей умирающей расы.

Находятся такие, кто заявляет, что они закончили процесс. Предполагается, что среди нереальных людей есть малое количество, которое является постоянной материализацией. Говорят даже, что такие, как Тарно, и являются ими, но этого быть не может, потому что он существовал до того, как мы обнаружили все возможности подобного предположения. Существуют и такие, кто утверждает, что ни один из нас не реален. Что мы не могли бы просуществовать все эти века без материальной еды и воды, если бы мы были материальными. Хотя я и реален, но склоняюсь к этой теории. Кажется верным и разумным основываться на вере, что наши древние праотцы до своего вымирания так чудесно развили свои умственные способности, что самые сильные умы жили и после смерти своих тел – что мы бессмертные умы индивидуумов, которые давно умерли. Это кажется возможным, и, насколько я знаю, у меня все признаки материального существа. Я ем, сплю. – Он сделал паузу, бросив многозначительный взгляд на девушку. – Я люблю!

Тувия не могла ошибиться в очевидности значения его слов и выражения его лица. Она отвернулась с еле заметной дрожью отвращения, которое не ускользнуло от Иава.

Он приблизился к ней и схватил ее за руку.

– А почему не Иав? – воскликнул он. – Кто более почетен, чем второй из древнейшей расы в мире? Твой житель Гелиума? Он ушел. Он предоставил тебя твоей судьбе, чтобы спасти себя. Ну, же, будь моей!

Тувия из Птарса поднялась во весь рост, ее поднятые плечи повернулись к мужчине, ее подбородок был высоко вздернут, презрительно скривились губы.

– Ты лжешь! – тихо произнесла она. – Житель Гелиума меньше знает о неверности, чем о страхе, а о страхе он так же несведущ, как младенец.

– Тогда где он? – усмехнулся Иав. – Я говорю тебе, что он сбежал из долины. Он предоставил тебя себе самой. Но Иав докажет, что судьба твоя чудесна. Завтра мы войдем в Лотар во главе моей победоносной армии, и я стану джеддаком, а ты – моей супругой. Иди ко мне! – И он попытался прижать ее к своей груди.

Девушка пыталась освободиться, ударяя мужчину своими металлическими браслетами. Он все же притянул ее к себе, но тут оба были внезапно испуганы ужасающим рычанием, донесшимся из темного леса недалеко от них.

10. Кар Комак – стрелок

Когда Карторис пробирался к дальним горам, все еще крепко сжимая руку Тувии в своей руке, его немного удивляло продолжительное молчание девушки. Ему было столь приятно ощущать прикосновение ее прохладной руки, что он боялся разорвать чары ее вновь обретенного расположения своим разговором.

Далее они шли через темный лес до тех пор, пока на них не стали опускаться тени быстро надвигающейся марсианской ночи. Тогда Карторис решил заговорить с девушкой.

Они вместе должны думать о будущем. Это была его идея – пройти прямо через скалы, если удастся найти проход, и он был уверен, что проход рядом с ним, но юноша хотел узнать мнение Тувии.

Когда взгляд Карториса упал на девушку, его поразила ее странная эфирная внешность. Казалось, она таяла в темной реальности ночи. Он продолжал смотреть на нее, и она медленно сникала под его взглядом.

На мгновение он был ошеломлен, и внезапно вся правда предстала перед ним. Иав заставил его поверить в то, что Тувия сопровождает его в лесу, а в действительности он удержал девушку при себе.

Карториса охватил ужас. Он проклинал себя за глупость, и все же он знал, что дьявольская власть жителя Лотара, которой тот воспользовался, чтобы ввести юношу в заблуждение, могла обмануть каждого.

Как только он понял правду, он повернул в направлении Лотара, но теперь двигался быстро. Земные мускулы, унаследованные им от отца, быстро несли его по мягкому ковру из опавших листьев и буйно разросшейся травы.

Серебристый свет луны затопил всю долину перед обнесенным стеной городом Лотаром, когда Карторис, выйдя из леса, остановился у больших ворот, через которые беглецы покинули город в этот день.

Сначала он не увидел никаких признаков присутствия людей. Равнина была пустынна. Толпы стрелков не располагались больше под свисающей зеленью гигантских деревьев. Кровавые груды истерзанных мертвецов не портили красоты алых газонов. Кругом стояла тишина. Царил мир.

Житель Гелиума, остановившись на мгновение на опушке леса, зашагал через долину к городу, пока не увидел бесформенную груду у своих ног на траве.

Это было тело человека, лежавшего ничком. Карторис повернул тело на спину. Это был Иав, но истерзанный и искалеченный до неузнаваемости.

Принц низко склонился над телом, чтобы проверить, хранит ли оно признаки жизни, в этот момент веки Иава приподнялись, и тоскливые и страдающие глаза взглянули на него.

– Принцесса Птарса! – воскликнул Карторис. – Где она? Ответь мне, человек, или я закончу работу, которую до меня так хорошо начали.

– Комал, – слабо пробормотал Иав. – Он прыгнул на меня… и разорвал бы на куски, если бы не девушка. Потом они оба ушли в лес – девушка и большой бенс… Пальцы ее обвивали его рыжевато-коричневую гриву и ласкали ее.

– Какой дорогой они пошли? – спросил Карторис.

– Здесь, – слабо ответил Иав, – к проходу в скалах.

Принц Гелиума больше ничего не хотел услышать и, вскочив на ноги, зашагал обратно в лес.

На рассвете он достиг начала темного туннеля, который приведет его в другой мир, подальше от этой долины призрачных воспоминаний и страшных гипнотических влияний и угроз.

На протяжении всего темного и страшного коридора он не столкнулся ни с каким препятствием и вышел наконец на дневной свет у подножия горы и на небольшом расстоянии от южной окраины владений Торказа, не более чем в ста пятидесяти хаадах.

От границ Торказа до города Аантора расстояние равнялось приблизительно двумстам хаадам, и поэтому жителю Гелиума предстояло путешествие в сто пятьдесят земных миль, отделявших его от Аантора.

Самое лучшее, что он осмелился предположить, это то, что Тувия будет двигаться в направлении Аантора. Там лежала ближайшая вода, там можно было ожидать поисковую группу из владений ее отца, так как Карторис знал Туван Дина достаточно хорошо и предполагал, что тот осмотрит каждый камень, пока не узнает правду о похищении своей дочери и не узнает все, что необходимо знать о ее местонахождении.

Он понимал, что обман, бросивший на него тень подозрения, отсрочит раскрытие правды, но едва ли мог догадаться, до каких угрожающих размеров разрослись последствия злодейства Астока из Дузара.

Когда Карторис появился из темной пасти коридора, он посмотрел в направлении Аантора. Но он не мог видеть, как боевой флот Птарса медленно летел к городам-близнецам, в то время как из отдаленного Каола двигалась другая могучая армада, чтобы присоединиться к силам союзника.

Он не знал, что перед лицом случайных улик против него даже люди его страны начали подозревать его в похищении принцессы. Он не знал о тех подлостях, которые совершили жители Дузара, чтобы подорвать дружбу и союз между тремя великими державами Восточного полушария – Гелиумом, Птарсом и Каолом.

Не знал он, что агенты Дузара проникли на ответственные посты в иностранных учреждениях трех великих наций, и как с помощью этих людей заменялись или подменивались послания одного джеддака другому, пока терпение и гордость этих трех правителей, когда-то друзей, не вынесли унижений и оскорблений, содержащихся в этих поддельных бумагах, – ничего этого он не знал.

Не знал он и того, что до последнего момента Джон Картер, военачальник Барсума, отказывался разрешить джеддаку Гелиума объявить войну Птарсу и Каолу из-за его полной веры в честность сына и в то, что всему будет дано удовлетворительное объяснение.

А сейчас два великих флота двигались на Гелиум, в то время как шпионы Дузара при дворе Тардос Морса следили за тем, чтобы города-близнецы оставались в полном неведении о грозившей им опасности.

Война была объявлена Туван Дином, но посыльный, отправленный с официальной бумагой, был шпионом Дузара, проследившим за тем, чтобы ни одно слово предупреждения не достигло двух городов о приближении флота противника.

В течение нескольких дней между Гелиумом и его двумя наиболее могущественными соседями были прерваны дипломатические отношения, и с отъездом министров наступил полный разрыв беспроволочной связи между спорящими, что было обычным для Барсума.

Но Карторис ничего не знал об этом. В настоящий момент его интересовало лишь местонахождение Тувии из Птарса. Ее след рядом со следом огромного бенса был хорошо виден в туннеле, и можно было заметить, что они направлялись к югу, к подножию гор.

Когда он быстро последовал по их следам вниз к мертвому морскому дну, где, как он был уверен, должен был потеряться след в упругой ярко-оранжевой растительности, он, к удивлению, увидел обнаженного человека, приближавшегося к нему с северо-востока.

Когда мужчина подошел ближе, Карторис подождал немного. Он видел, что человек не был вооружен и что он был жителем Лотара, так как кожа его была белой, а волосы огненно-рыжими.

Он приблизился к Карторису без малейших признаков страха, а поравнявшись с ним, воскликнул бодрое: «Каор!» – приветствие марсиан.

– Кто ты? – спросил Карторис.

– Я Кар Комак, командир стрелков, – ответил тот. – Со мной случилось нечто странное. Много веков Тарно призывал меня к жизни, когда ему нужны были услуги созданной им армии. Из всех стрелков Кар Комак чаще всех становился материальным. Длительное время Тарно концентрировал свое внимание на том, чтобы материализовать меня навсегда. У него была навязчивая идея, что когда-нибудь это свершится и будущее Лотара будет обеспечено. Он заявлял, что это осуществимо, так как все не материально, а существует в сознании людей, и он верил, что, упорствуя в своем желании, он в конце концов сделает из меня постоянное внушение в умах всех созданий. Вчера он преуспел, но в какое время! Это осталось ему неизвестно, как и мне, когда я со своим войском пронзительно кричащих стрелков преследовал бегущих воинов Торказа по ярко-оранжевым долинам. Когда стало темно и пришло время раствориться в воздухе, я внезапно обнаружил, что стою на краю обширной долины, которая лежит вон там, у подножья низких холмов. Мои друзья ушли в небытие, откуда они и появились, а я остался – обнаженный и без оружия. Сначала я не мог понять, но наконец сообразил, что произошло. Продолжительные внушения Тарно наконец увенчались успехом, и Кар Комак стал реальным в мире людей, но мое одеяние исчезло вместе с моими товарищами, оставившими меня во враждебной стране далеко от Лотара.

– Ты хочешь вернуться в Лотар? – спросил Карторис.

– Нет, – быстро ответил Кар Комак. – Я не люблю Тарно. Будучи созданием его ума, я знаю его слишком хорошо. Он жестокий и деспотичный хозяин, которому я не хочу служить. Теперь, когда ему окончательно удалось материализовать меня, он будет невыносим, и он будет продолжать создавать, пока не заполнит Лотар своими созданиями. Интересно, получилось у него так же хорошо с ДЕВОЙ Лотара?

– Я думал, что там нет женщин, – ответил Карторис.

– В скрытых помещениях во дворце Тарно джеддак поддерживает воображаемую девушку в надежде, что она однажды станет реальной, – ответил Кар Комак. – Я видел ее там. Она прекрасна. Но ради нее же я надеюсь, что Тарно не удастся преуспеть в этом деле, как это удалось ему со мной. Итак, красный человек, я рассказал о себе. А что скажешь ты?

– Я принц Гелиума, – сказал тот и рассказал стрелку о себе и о приключении, приведшем его в эту далекую страну.

– Хорошо! – воскликнул тот, когда юноша закончил. – Кар Комак будет сопровождать тебя. Мы вместе найдем принцессу Птарса, и вместе с тобой Кар Комак вернется в мир людей – в тот мир, который он знал давно, в минувшем прошлом, когда корабли могущественного Лотара бороздили свирепый Трокус и ревущий прибой бился о преграду из этих высохших пустынных холмов.

– Что ты имеешь в виду? – спросил Карторис. – Разве ты когда-нибудь жил?

– Безусловно, – ответил Кар Комак. – В своей прежней жизни я командовал флотом Лотара – самым могучим флотом, плававшим по пяти соленым морям. Когда люди населяли Барсум, имя Кар Комака было известно и уважаемо. В те далекие дни царил мир – только мореплаватели были воинами, но теперь слава о былом исчезла, и до того, как я встретил тебя, я и не думал, что на Барсуме живет хоть один человек, который любит и борется, как древние мореплаватели моего времени. Да, мне будет приятно еще раз взглянуть на людей, настоящих людей! Никогда я не питал особого уважения к сухопутным жителям моего времени. Они оставались в своих, обнесенных стенами городах, теряя время на игры, полностью завися от моряков при необходимости защищаться. А жалкие оставшиеся создания, Тарно и Иав из Лотара, даже хуже, чем их древние предки.

Карторис сомневался в разумности разрешения чужестранцу примкнуть к нему. Всегда можно ожидать, что он окажется духом какого-нибудь гипнотического вероломства, которым Тарно или Иав пытаются повлиять на юношу, и все же так искренни были манера и слова стрелка, настолько воинственным он показался Карторису, что в глубине души он даже не сомневался в нем.

Дело кончилось тем, что он разрешил обнаженному воину сопровождать себя, и они вместе отправились по следам Тувии и Комала.

След вел вниз к ярко-оранжевому морскому дну. Там он исчез, но Карторис видел его в том месте, где они спустились на высохшее морское дно, и вел он в сторону Аантора, и поэтому наши следопыты туда и отправились.

Это было долгое и скучное путешествие, грозившее многими опасностями. Стрелок не мог идти так, как Карторис, мускулы которого несли его с большой скоростью по поверхности планеты. Сила притяжения на Марсе, гораздо меньшая, чем на Земле, не задерживала движения. Пятьдесят миль в день – среднее расстояние для жителя Барсума, но сын Джона Картера мог пройти сто и более миль, если бы не боялся оставить своего нового друга.

Всю дорогу они находились в постоянной опасности быть обнаруженными кочующими ордами воинов Торказа, и были особенно близки к опасности, когда подошли к границам Торказа.

Но им сопутствовала удача. Хотя они и видели два отряда свирепых зеленых людей, но сами замечены не были.

И вот на утро третьего дня наши путешественники увидели сверкающие купола Аантора.

Во время путешествия Карторис внимательно всматривался вперед в поисках Тувии и большого бенса, но не заметил ничего, что могло бы внушить ему надежду.

В это утро далеко впереди на полпути между ними и Аантором юноша увидел крошечные фигурки, движущиеся к городу. Некоторое время мужчины внимательно наблюдали. Затем Карторис бросился вперед с огромной скоростью, а Кар Комак последовал за ним так быстро, как только мог.

Карторис закричал, чтобы привлечь внимание девушки, и скоро был вознагражден. Она повернулась и смотрела на него. Сбоку от нее стоял бенс, навострив уши и наблюдая за приближением людей.

Тувия еще не могла на таком расстоянии узнать Карториса, хотя была убеждена в том, что это он, и без страха стояла в ожидании.

Скоро он увидел, что Тувия показывает на северо-запад. Не замедляя шага, он посмотрел в этом направлении. Меньше чем в полумиле от него двигалось десять свирепых зеленых воинов на своих тотах, бесшумно приближаясь по толстому растительному ковру.

Справа от них находился Кар Комак, обнаженный и безоружный, все еще храбро бежавший к Карторису, и выкрикивающий слова предупреждения, хотя он тоже только что обнаружил безмолвную угрожающую группу, которая так быстро двигалась вперед с обнаженными мечами и взятыми наперевес копьями.

Карторис закричал воину, также предупреждая его, что он бесполезно пожертвует своей жизнью, преградив дорогу жестоким и безжалостным дикарям.

Но Кар Комак не колебался. С криками одобрения своему новому другу он поспешил вперед к принцу Гелиума. Сердце красного человека сильно забилось в ответ на проявление такого мужества и самопожертвования. Он пожалел, что не додумался дать Кар Комаку один из своих мечей, но теперь было слишком поздно пытаться это сделать, так как если бы он ждал стрелка или вернулся бы к нему, воины Торказа настигли бы Тувию из Птарса, прежде чем ему удалось бы отдать оружие.

Даже при создавшемся положении вещей было неизвестно, кто первым будет около девушки. Он опять повернулся к ней, и теперь увидел новую силу, спешащую к ним со стороны Аантора: два средних размеров корабля – и даже на расстоянии различил эмблему Дузара на их бортах.

Теперь для Тувии из Птарса действительно оставалось мало надежды. С одной стороны на нее нападали свирепые воины Торказа, не менее неумолимые воины в форме людей Астока, принца Дузара, неслись к ней с другой стороны, в то время как бегущий красный воин и безоружный стрелок едва ли могли защитить ее. Положение девушки было безнадежным, и ее дело было проиграно еще до того, как за нее началась борьба.

Когда Тувия смотрела на приближающегося к ней Карториса, она опять испытала необъяснимое чувство, смесь благодарности и страха, которые не могла объяснить. Ее ум старался убедить сердце в том, что принц Гелиума способствовал ее похищению из дома отца. Она лишь знала, что всегда рада видеть его рядом и что с ним все казалось возможным, даже такая невозможная вещь, как выход из этого затруднительного положения.

И вот он, тяжело дыша, остановился перед ней. Смелая улыбка одобрения осветила его лицо.

– Мужайся, моя принцесса! – прошептал он.

В памяти девушки всплыл случай, когда он употреблял эти слова – в тронной комнате Тарно из Лотара, когда они начали соскальзывать по мраморному полу навстречу неизвестности.

Тогда она не бранила его за такое фамильярное обращение, не сделала она этого и теперь, хотя была обещана другому. Она сама себе удивлялась, краснея от такого унижения, так как на Барсуме считается позором слушать эти два слова, если их произносит не муж или нареченный.

Карторис заметил этот румянец обиды и пожалел о своих словах. До приближения зеленых воинов оставалось мгновение.

– Прости, – сказал юноша низким голосом. – Пусть моя большая любовь извинит меня. – И с этими словами он повернулся, чтобы лицом к лицу встретить зеленых воинов.

Его атаковал воин с копьем в руке, но Карторис отскочил в сторону и, когда большой тот и его седок проскочили мимо него, вонзил свой длинный меч в горло врага и могучим ударом рассек зеленое тело надвое.

В то же самое время Кар Комак прыгал, голыми руками цепляясь за ногу другого огромного всадника, а остаток этой орды помчался к ближайшим кустам, чтобы спешиться и лучше орудовать своими любимыми длинными мечами.

Корабли Дузара коснулись мягкого ковра ярко-оранжевого морского дна, извергнув из своих недр пятьдесят воинов, и в тот же водоворот режущих и рубящих мечей прыгнул Комал, огромный бенс.

11. Зеленые люди и белые обезьяны

Меч воина Торказа быстро скользнул по лбу Карториса. Перед ним промелькнуло видение мягких женских рук, обвившихся вокруг его шеи, и теплые губы прикоснулись к его губам, прежде чем он потерял сознание.

Как долго он лежал без сознания, он не знал, но когда открыл глаза, то не увидел ничего, кроме мертвых тел зеленых воинов и воинов Дузара, а также тела огромного бенса, лежащего рядом.

Тувии не было, не было среди мертвых и тела Кар Комака.

Слабый от потери крови, Карторис медленно двинулся к Аантору и достиг его предместий в темноте.

Больше всего ему хотелось пить, и поэтому он пошел по широкому проспекту к центральной площади, где, он знал, в полуразрушенном здании напротив большого дворца древнего джеддака можно было найти бесценную влагу.

Приведенный в уныние странной последовательностью событий, которые, казалось, были предопределены для того, чтобы расстроить все его попытки служить принцессе Птарса, он совсем не обращал внимания на то, что его окружало; двигался по пустынному городу, не замечая притаившихся в черной тени таинственных зданий белых обезьян.

Но если Карториса не интересовало то, что его окружало, этого нельзя было сказать о других глазах, наблюдавших за тем, как он вышел на площадь, и следивших за тем, как он медленно шагал к мраморному зданию, в котором находился крошечный, наполовину пересохший ручей, вод которого можно было достичь, лишь вырыв глубокую яму в красном песке.

Когда юноша вошел в маленькое здание, дюжина неловких фигур появилась у дверного проема дворца. Все они быстро и бесшумно пересекли площадь по направлению к нему.

Полчаса Карторис находился в здании, докапываясь до воды, и добыл несколько так ему необходимых глотков – плод своего труда. Затем он поднялся и покинул здание. Едва он ступил на порог, как двенадцать воинов Торказа набросились на него.

Не имея времени на то, чтобы обнажить свой меч, он быстро извлек свой длинный и острый кинжал, и, прежде чем он упал, не одно зеленое сердце перестало биться, соприкоснувшись с его острым кинжалом.

Но они взяли верх и выхватили у него оружие, хотя только девять из двенадцати воинов вернулись со своим трофеем.

Они грубо притащили пленника в дворцовую тюрьму, где в полной темноте приковали его ржавыми цепями к прочной каменной стене.

– Завтра с тобой будет говорить Тар Ван, – сказали ему. – Сейчас он спит. Велико же будет его удовлетворение, когда он узнает, кто бродит у нас, и велика будет радость Гортан Гура, когда Тар Ван притащит к нему сумасшедшего глупца, осмелившегося коснуться своим мечом великого джеддака.

Затем из таинственной темноты до его ушей донесся звук босых ног, осторожно ступавших по камню и приближавшихся к тому месту, где он лежал беспомощный и беззащитный.

Прошло несколько минут, показавшихся часами, в течение которых могильная тишина сменялась все тем же ужасающим шарканьем босых ног, осторожно крадущихся к нему.

Наконец он услышал внезапный скачок необутых ног через зияющую темноту и звуки драки на некотором расстоянии от него, тяжелое дыхание и проклятие человека, сражавшегося с численно превосходящим его противником. Затем послышался звон и грохот порванной о камень цепи.

Опять наступила тишина. Но только на мгновение. Тут же он еще раз услышал мягкие шаги, приближающиеся к нему. Ему показалось, что он рассмотрел злые глаза, устрашающе смотрящие на него из темноты. Он слышал тяжелое дыхание мощных легких. Затем опять послышались шаги множества двигавшихся к нему ног, и что-то навалилось на него.

Руки с пальцами, как у человека, сомкнулись на его горле, руках и ногах. Волосатые тела напряглись и боролись с его гладким телом, в зловещей темноте он сражался с ужасными врагами из тюрьмы древнего Аантора.

Карторис из Гелиума походил на громадного мускулистого бога, и все же в объятиях этих невидимых созданий адской ночи он был беспомощен, как слабая женщина.

Но он продолжал борьбу, раздавая бесполезные удары большим волосатым животным, которых он не видел, чувствуя толстые, короткие шеи под своими пальцами, слюну, текущую по щекам, и горячее зловонное дыхание из их ноздрей.

Клыки, мощные клыки – он знал – были рядом, и он не мог догадаться, почему они не впиваются в его тело.

Наконец он почувствовал волнение своих врагов, бегавших вокруг тяжелой цепи, которой он был прикован, и вскоре до него донесся тот же звук, который он слышал раньше, незадолго до того, как на него напали, его цепь разорвалась, и оторванный конец ее стукнул по каменной стене.

Теперь его подхватили с обеих сторон и быстро потащили по темным коридорам навстречу судьбе, о которой он не догадывался.

Сначала он думал, что враги его могут быть из племени Торказа, но их волосатые тела поколебали его предположение. Теперь ему наконец стало ясно, кто они, хотя он и не мог понять, почему они не убили его и не сожрали тут же на месте.

После получасового или более долгого движения по подземным коридорам, которые являются отличительной чертой всех городов Барсума, как современных, так и древних, схватившие его существа внезапно выскочили во двор, освещенный луной, далеко от центральной площади.

Карторис сразу же увидел, что он был во власти больших белых обезьян Барсума. Единственно, что вызывало сомнение относительно нападавших, был волосяной покров на их груди, так как белые обезьяны, за исключением копны волос, дыбом поднимающихся на их головах, совершенно голые.

Теперь он видел причину своего заблуждения: грудь каждой обезьяны пересекали ленты из волосатой шкуры бенса, в подражание одеянию зеленых воинов, которые так часто разбивали свой лагерь в этом пустынном городе.

Карторис читал о существовании обезьян, медленно движущихся к более высоким ступеням развития. В руки таких он и попал, но каковы были их намерения?

Когда он разглядел двор, то увидел пятьдесят страшных животных, сидящих на корточках, а на некотором расстоянии находилось другое живое существо, тщательно охраняемое.

Когда его глаза встретились с глазами его товарища по несчастью, улыбка осветила глаза последнего, и с его губ сорвалось приветствие:

– Каор, красный человек!

Это был Кар Комак, стрелок.

– Каор, – воскликнул Карторис в ответ. – Как ты оказался здесь и что случилось с принцессой?

– Красные люди, подобные тебе, приземлились на своих мощных кораблях. Они плыли по воздуху так, как большие корабли моих дней плавали по пяти морям, – ответил Кар Комак. – Они сражались с зелеными людьми Торказа. Они убили Комала, бога Лотара. Я думал, что они твои друзья, и обрадовался, когда в конце битвы те из них, кто выжил, отнесли девушку на один из кораблей и спокойно взлетели высоко в воздух. Потом меня схватили зеленые люди и привели в большой пустой город, где приковали к стене в мрачной тюрьме. Потом пришли эти и утащили меня. А что было с тобой, красный человек?

Карторис рассказал все, что произошло с ним, и пока оба разговаривали, большие обезьяны, сидя на корточках, внимательно наблюдали за ними.

– А что нам делать теперь? – спросил стрелок.

– Положение наше, похоже, безнадежное, – ответил Карторис. – Эти существа рождаются людоедами. Почему они не убили нас до сих пор и не сожрали, я не могу понять. Вон там! – прошептал он. – Видишь? Приближается конец.

Кар Комак посмотрел туда, куда указывал Карторис, и увидел огромную обезьяну с крепкой дубинкой, направляющуюся к ним.

– Так они больше всего любят убивать свои жертвы, – сказал Карторис.

– Что же, мы умрем без борьбы? – спросил Кар Комак.

– Только не я, – ответил Карторис, – хотя знаю, что бесполезно сражаться с этими могучими чудовищами! Мне бы сейчас мой длинный меч!

– А мне бы лук, – добавил Кар Комак, – и сотню стрелков.

При этих словах Карторис подпрыгнул, но был грубо посажен стражей.

– Кар Комак! – закричал он. – Почему ты не можешь сделать то, что делали Тарно и Иав? У них не было других стрелков, кроме тех, которых они сами создали. Ты должен знать секрет их власти. Вызови свою сотню, Кар Комак!

Тот взглянул на него широко раскрытыми от удивления глазами, когда смысл этого предложения достиг его сознания.

– А почему бы и нет?! – пробормотал он.

Свирепая обезьяна, несущая большую дубину, приближалась к Карторису. Пальцы юноши сжимались, пока он наблюдал за своим палачом. Кар Комак направил свой пронзительный взор на обезьян. Об усилии его ума можно было судить по поту, выступившему над нахмуренными бровями.

Существо, которое должно было убить Карториса, было уже на расстоянии руки от своей жертвы, когда Карторис услышал хриплый крик с противоположной стороны двора. Вместе с сидящими обезьянами и демоном с дубинкой он повернулся туда, откуда доносились звуки, и увидел группу сильных стрелков, выбегавших из дверей расположенного рядом здания.

С криком ярости обезьяны вскочили на ноги, чтобы отразить атаку. На полпути их встретил град стрел, и некоторые обезьяны рухнули на землю. Другие приближались к своим противникам. Все их внимание было поглощено атакующими – даже стража, оставив пленников, присоединилась к битве.

– Пошли, – прошептал Кар Комак, – теперь мы можем бежать, пока их внимание приковано к моим стрелкам.

– И оставить этих храбрых воинов без руководителя? – воскликнул Карторис, чья благородная натура восставала при малейшем намеке на нечестность.

Кар Комак засмеялся.

– Ты забываешь, – сказал он, – что они состоят из воздуха, это плоды моего воображения, и исчезнут без малейшей царапины, когда у нас не будет в них необходимости. Хвала твоему прародителю, красный человек. Мне бы никогда не пришло в голову, что я могу владеть той же силой, что вернула меня к существованию.

– Ты прав, – сказал Карторис. – И все же мне не хочется их покидать, хотя нам ничего не остается делать. – При этом оба они повернули в сторону, противоположную дворцу и, продвигаясь по коридорам, вышли к одному из широких проспектов.

Они осторожно пробирались в тени зданий к большой центральной площади, на которой находились дома, занимаемые зелеными воинами в то время, когда те посещали опустевший город. Когда они подошли к краю площади, Карторис остановился.

– Подожди здесь, – прошептал он. – Я постараюсь добыть тотов, так как пешком мы никогда не вырвемся из лап этих зеленых дьяволов.

Для того чтобы добраться до двора, в котором находились тоты, Карторису надо было пройти через здания, окружавшие площадь. Какие из них были заняты, а какие нет, он не мог догадаться, поэтому был вынужден хоть как-то попытаться пробраться через эти дома, минуя те, в которых он мог слышать пронзительные крики и ссоры их обитателей.

Случай привел его через темный вход в большой зал, где лежали десять или больше зеленых воинов, закутанные в свои скользкие шелка и меха. Едва Карторис миновал небольшую прихожую, которая связывала вход с большой комнатой, как почувствовал присутствие чего-то или кого-то в прихожей, через которую только что прошел.

Он слышал, как зевнул человек, и потом увидел позади себя фигуру часового, поднимавшегося с места, где он спал, и готового снова занять свой пост.

Карторис понял, что прошел, должно быть, в футе от воина, и случайно разбудил его. Отступление теперь было невозможно. А пересечь незамеченным комнату, полную спящих воинов, казалось выше всякой возможности.

Карторис пожал плечами и выбрал меньшее из зол. Осторожно он вошел в комнату. На стене справа висело несколько мечей, ружей и копий – запасное оружие, которое воины оставляли здесь, чтобы оно всегда было под руками, если сигнал тревоги разбудит их. Рядом с каждым воином лежало его оружие – оно никогда не находилось далеко от его владельца с детства и до самой смерти.

При виде этих мечей у молодого человека зачесались руки. Он быстро подошел к ним, выбрав два коротких меча – один для Кар Комака, а другой для себя, а также и кое-какую одежду для обнаженного человека.

Затем он прошел прямо через центр зала среди спящих воинов Торказа.

Ни один из них не пошевельнулся, пока Карторис не совершил более половины своего короткого, но опасного пути. И тут прямо на его пути беспокойно повернулся в своих шелках и мехах один воин.

Карторис приостановился над ним, держа один из коротких мечей в готовности на случай, если воин проснется. Молодому человеку показалось вечностью то время, пока зеленый человек продолжал ворочаться на своем ложе, а затем тот, как будто приведенный в действие пружиной, вскочил на ноги и оказался лицом к лицу с красным человеком.

Карторис тотчас же ударил, но с уст воина успело сорваться свирепое проклятие. В мгновение ока в комнате поднялась суматоха. Воины вскочили на ноги, хватали оружие и, крича, пытались выяснить, что случилось.

Карторису все происходящее в комнате было прекрасно видно в тусклом свете, проникающем снаружи, так как дальняя луна стояла прямо в зените, но для глаз только что проснувшегося человека предметы не приняли еще знакомых форм – они смутно видели фигуры воинов, движущихся по залу.

Один из них споткнулся о тело убитого воина. Мужчина наклонился, и рука его коснулась расколотого черепа. Вокруг себя он увидел гигантские фигуры других зеленых людей и сделал единственный вывод, к которому мог прийти.

– Турды! – закричал он. – Турды выступают против нас! Поднимайтесь, воины! Вонзите свои мечи по самую рукоятку в сердца страшным врагам Торказа!

Тотчас зеленые воины стали нападать друг на друга с обнаженными мечами. Проснулась их давняя страсть к сражениям.

Сражаться, убивать, умирать от холодной стали в сердце. Для них это было состоянием высшего блаженства.

Карторис быстро догадался об их ошибке и воспользовался ею. Он знал, что в пылу боя они будут сражаться долго, пока не обнаружат свою ошибку. И пока их внимание не привлекла настоящая причина ссоры, он, не теряя времени, пробрался к двери в противоположной стене, которая вела во внутренний двор, где бились между собой свирепые тоты.

Здесь ему предстояла нелегкая задача. Схватить и оседлать одно из этих обычно злых и непокорных животных было не детской игрой и в обычных условиях, но теперь, когда так нужно было соблюдать тишину, менее оптимистичному и находчивому человеку, чем был сын великого полководца, это показалось бы безнадежным.

От своего отца он узнал много о повадках могучих тотов, так же как и от Тарс Таркаса, когда Карторис навещал этого великого зеленого джеддака и его войско в Тарке. Поэтому теперь он старался вспомнить все, чему он научился от других и что знал из своего собственного опыта, так как он сам ездил и управлял ими много раз.

Крик тотов Торказа казался более пронзительным, а нрав – более норовистым, чем у их родственников в Тарке и Вархуне, и некоторое время казалось, что ему не избежать свирепой атаки со стороны двух старых самцов, которые толкались и визжали около него, но ему наконец удалось приблизиться на достаточное расстояние к тоту, чтобы схватить его. Почувствовав руку на своей шкуре, животное успокоилось и в ответ на команду красного человека стало на колени.

В тот же миг Карторис был у него на спине, направляя его к большим воротам, ведущим со двора через большое здание к проспекту.

Другой самец, все еще издавая пронзительные крики, последовал за своим товарищем. На обоих тотах не было уздечек, так как эти страшные животные управляются внушением – если они вообще управляемы.

Даже в руках громадных зеленых людей поводья казались бы совершенно бесполезными против бешеной свирепости и неслыханной силы тотов, ими руководит страшная сила телепатии, так хорошо знакомая жителям Марса, которые таким способом руководили более примитивными обитателями своей планеты.

Карторис с трудом довел двух животных до ворот, где, спрыгнув, поднял щеколду. Затем тот, на котором он приехал, прислонился своим могучим плечом к дощатым створкам, сделанным из скида, толкнул их, и человек и двое животных стали тихо пробираться к краю площади, где прятался Кар Комак.

И вот тут Карторису пришлось столкнуться с новой трудностью – надо было заставить подчиниться второго тота. Так как Кар Комак никогда раньше не ездил ни на одном животном, работа эта казалась безнадежной. Но наконец стрелку удалось забраться на скользкое тело тота, и опять дикое животное, мягко ступая по поросшей мхом улице, направилось к открытому морскому дну рядом с городом.

Всю эту ночь, следующий день и еще одну ночь они ехали на северо-восток. Не было заметно никаких признаков погони, и на рассвете второго дня Карторис увидел вдалеке вьющуюся ленту больших деревьев, которые отмечали один из длинных водных путей Барсума.

Они немедленно оставили своих тотов и приблизились к обрабатываемому району пешком.

Карторис, кроме того, снял с себя металлические украшения и все прочие вещи, которые помогли бы распознать в нем жителя Гелиума, так как он не знал, какой нации принадлежит водный путь, а на Марсе всегда лучше каждого человека и каждую нацию принимать за потенциальных врагов, пока не убедишься в обратном.

Была середина дня, когда они наконец вышли на одну из дорог, пересекающих обработанные районы на определенном расстоянии, соединяя безводные пространства по обе стороны с большой белой дорогой, проходящей через них от одного конца до другого обширных возделанных земель.

Высокая стена, окружавшая поля, служила и защитой от внезапного набега зеленых орд, и для того, чтобы оградить домашних животных и людей на фермах от свирепых бенсов и других плотоядных зверей.

Карторис остановился перед первыми воротами, к которым они подошли, и начал колотить в них, чтобы их впустили. Молодой человек, открывший ворота, гостеприимно приветствовал их, хотя и посмотрел с удивлением на белую кожу и рыжие волосы воина-стрелка. Выслушав короткий и неполный рассказ об их побеге из Торказа, он пригласил их войти к себе в дом и приказал слугам приготовить для них еду.

Пока они ожидали в приятной, с низким потолком, гостиной фермерского дома, когда им приготовят еду, Карторис вовлек хозяйку в разговор с целью установить ее национальность и узнать таким образом, под чьим покровительством находится водный путь, к которому привели их обстоятельства.

– Мой муж – Хал Вас, – ответила хозяйка, – он сын Вас Кора из Дузара, знатного человека свиты Астока, принца Дузара. В настоящее время является дваром (капитаном) дороги, проходящей в этом районе.

Карторис был очень рад, что не открыл себя, так как, хотя он и не знал, что за это время произошло в Гелиуме и что Асток был единственным виновником всех его несчастий, он хорошо знал, что жители Дузара не питают к нему особой любви и что ему не приходится надеяться на помощь во владениях Дузара.

– А кто ты такой? – спросил пришедший Хал Вас. – Судя по внешности, ты человек военный, но я не вижу знаков различия на твоем снаряжении. Может быть, ты пантан?

В настоящее время пантаны – солдаты фортуны – бродят по Барсуму, и это привычная картина для планеты, где большинство людей любит сражаться. Они предлагают свои услуги там, где идет война, а случайные короткие промежутки, когда не происходят военные действия между красными нациями, они проводят, присоединяясь к бесчисленным экспедициям, которые постоянно снаряжаются против зеленых людей для защиты водных путей, пересекающих самые дикие части планеты.

Когда их служба кончалась, они снимали воинские знаки принадлежности нации, которой они служили, пока не находили нового хозяина. В это время они не носили знаков различия, об их профессии красноречиво свидетельствовали их изношенная в боях одежда и нетускневшее оружие.

Предположение было удачным, и Карторис ухватился за возможность, позволяющую дать о себе удовлетворительное объяснение. В нем, однако, был один недостаток. Во время войны пантан, оказавшись во владениях пребывающей в состоянии войны нации, был вынужден надевать знаки различия этой нации и сражаться вместе с ее воинами.

Насколько знал Карторис, Дузар не был в состоянии войны с другими нациями, но никогда нельзя точно представить, когда одно красное племя бросится на своего соседа, хотя великий и могучий союз во главе с его отцом, Джоном Картером, продолжительное время смог поддерживать мир на большой территории Барсума.

Приятная улыбка осветила лицо Хал Васа, когда Карторис рассказал о роде их занятий.

– Это хорошо, – воскликнул молодой человек, – что вы пришли сюда, так как здесь вы скоро найдете себе службу. Мой отец, Вас Кор, прибыл сюда, чтобы собрать силы для новой войны с Гелиумом.

12. Спасти Дузар

Тувия из Птарса, сражаясь с охваченным страстью Иавом, бросила быстрый взгляд через плечо на лес, откуда доносилось свирепое рычание. Иав тоже оглянулся.

То, что он увидел, наполнило сердце каждого мрачным предчувствием. Это был Комал, бенс-бог, бежавший к ним с раскрытой пастью.

Кого он выберет своей жертвой? Может быть, обоих? Им не пришлось долго ждать, и хотя Иав пытался держать девушку между собой и ужасными клыками, огромный зверь набросился на него.

Иав, крича, попытался рвануться к Лотару, толкнув Тувию в пасть к людоеду. Но его сопротивление продолжалось недолго. В одну секунду бенс оказался на нем, разрывая его горло и грудь с демонической яростью.

Девушка была около них через мгновение, но ей с трудом удалось оторвать свирепое животное от его жертвы. Все еще рыча и бросая голодные взгляды на Иава, бенс наконец позволил увести себя в лес.

Со своим огромным защитником Тувия отправилась вперед искать проход в скалах, чтобы попытаться совершить, казалось, невозможное – достичь далекого Птарса, пройдя более семнадцати тысяч заадов по жестокому Барсуму.

Она не могла поверить, что Карторис умышленно покинул ее, и поэтому продолжала искать его, но когда она прошла слишком далеко на север в поисках туннеля, она разминулась с юношей, в то время как он возвращался за ней в Лотар.

Тувия из Птарса не могла точно определить то место, которое занимал принц Гелиума в ее сердце. Она не могла признаться даже себе самой, что любит его, и все же разрешила ему обращаться к себе с таким выражением нежности и обожания, к которым девушка оставалась глухой, когда их произносили все, кроме ее мужа или жениха, – «моя принцесса».

Кулан Тит, джеддак Каола, с которым она была обручена, снискал ее восхищение и уважение, но не более. Подчинилась же она желанию отца из-за обиды на то, что красный принц Гелиума не воспользовался своим преимуществом во время посещения дворца ее отца, чтобы просить ее руки, чего она ожидала с того далекого дня, когда оба сидели вместе на скамье в великолепном саду джеддака, украшавшем внутренний двор Салензия Олла в Кадабре.

Любила ли она Кулан Тита? Она храбро хотела поверить, что любила, но все это время в наступающей темноте ее глаза пытались отыскать фигуру стройного молодого воина с черными волосами и серыми глазами. И у Кулан Тита были черные волосы, но глаза его были карие.

Почти совсем стемнело, когда она нашла вход в туннель. Девушка безопасно дошла до холмов, и здесь при ярком свете двух лун Марса, она остановилась, чтобы обдумать свои дальнейшие действия.

Остаться ли ей здесь в надежде, что Карторис придет сюда в поисках ее? Или продолжать свой путь на северо-восток в сторону Птарса? Куда прежде всего пошел бы Карторис, покинув долину Лотара?

Ее пересохшее горло и сухой язык подсказали ей ответ – к Аантору, к воде. Она тоже пойдет к Аантору, где найдет, возможно, большее, чем воду, в которой она все-таки нуждается.

Рядом с Комалом она почти не испытывала страха, так как знала, что животное защитит ее от свирепых нападений. Даже большие белые обезьяны в ужасе убегают от могучего бенса. Они боялись только людей, но их помощью и другими возможностями ей придется пользоваться, прежде чем она сможет добраться до дома своего отца.

Когда наконец Карторис нашел ее только для того, чтобы быть пораженным длинным мечом зеленого человека, Тувия молилась, чтобы такая же судьба постигла и ее.

Вид красных воинов, прыгавших со своих кораблей, на минуту наполнил ее вновь проснувшейся надеждой на то, что Карторис из Гелиума мог быть только оглушен и что они его освободят, но когда она увидела на их одежде металлические знаки Дузара, ей захотелось бежать не только от воинов Торказа, но и от дузарцев, однако вскоре она потеряла всякую надежду.

Комал тоже был мертв и лежал рядом с принцем Гелиума. Теперь она действительно одна. Некому было защитить ее.

Воины Дузара потащили Тувию на палубу ближнего корабля. Окружившие их зеленые воины пытались вырвать девушку из рук красных.

Наконец те, кто не погиб во время схватки, взобрались на палубы двух кораблей. Моторы заработали, пропеллеры зажужжали. Легкие корабли быстро поднялись в небо.

Тувия из Птарса огляделась. Рядом с ней стоял человек, улыбаясь ей в лицо. У нее перехватило дыхание, когда она узнала его и посмотрела ему прямо в глаза. С легким стоном ужаса она поняла все, закрыла лицо руками и соскользнула на гладкую палубу из дорогого скила.

Склонившийся над ней был Асток, принц Дузара.

У Астока были быстрые корабли, и ему было необходимо добраться как можно скорее до дома отца, так как военный флот Гелиума, Каола и Птарса рассеялся над всем Барсумом. Ему не поздоровиться, если кто-нибудь обнаружит Тувию из Птарса пленницей на его корабле.

Аантор лежит на пятидесятом градусе южной широты и в сорока градусах от Хорца, пустынного места сосредоточения древней культуры и учености Барсума, в то время как Дузар лежит в пятнадцати градусах севернее экватора и в двадцати градусах восточнее Хорца.

Хотя расстояние было велико, корабли покрыли его без остановок. Задолго до того, как они достигли места своего назначения, Тувии из Птарса кое-что стало известно, и это окончательно рассеяло ее сомнения, мучившие ее уже много дней. Едва они поднялись над Аантором, как она узнала одного члена экипажа, которого видела на корабле во время ее похищения из садов отца в Птарсе. Присутствие Астока на корабле было ответом на вопрос. Ее похитили агенты принца Дузара – Карторис из Гелиума не был причастен к этому событию.

Асток и не отрицал обвинения, высказанного девушкой. Он только улыбался и молил о любви.

– Я скорее стану подругой белой обезьяны! – воскликнула она, когда он стал настаивать на своей просьбе.

Асток угрюмо зарычал:

– Ты выйдешь замуж за меня, Тувия из Птарса, или, клянусь твоими предками, ты станешь подругой белой обезьяны!

Девушка не ответила, ему не удалось больше вовлечь ее в разговор, и оставшееся время она молчала.

В действительности, Астока приводили в трепет размеры вооруженного конфликта, вызванного его похищением принцессы Птарса, неспокойно ему было и от сознания той ответственности, какую влекло за собой обладание такой пленницей.

Его единственной мыслью было доставить Тувию из Птарса в Дузар, где переложить ответственность за нее на отца. В это время он будет стараться делать все возможное, чтобы не обидеть девушку, в противном случае, если их всех схватят, он должен будет ответить и за обращение с девушкой перед одним из великих джеддаков, для которого она была так дорога.

И вот наконец они прибыли в Дузар, где Асток спрятал свою пленницу в секретной башне собственного дворца. Он заставил своих людей поклясться молчать, чтобы девушку не обнаружили, так как до тех пор, пока он не увидит своего отца Вутуса, джеддака Дузара, он не осмелится никому рассказать, что он привез ее с собой с юга.

Но когда он предстал в большом зале для приемов пред мужчиной с жесткими губами, который был его отцом, он почувствовал, что мужество медленно покидает его, и он не решился заговорить о том, что девушка спрятана в его дворце. Ему пришло в голову узнать отношение отца к этому событию, и принц придумал историю о захвате человека, который заявил, что знает о местонахождении Тувии из Птарса.

– Если ты прикажешь, господин, – сказал он, – я поеду, захвачу ее и доставлю в Дузар.

Вутус нахмурился и покачал головой.

– Ты уже достаточно сделал для того, чтобы Птарс, Каол и Гелиум – все трое выступили бы против, узнай они о той роли, которую ты сыграл в похищении принцессы Птарса. То, что тебе удалось свалить вину на принца Гелиума, было удачей и искусным стратегическим планом, но если девушка узнает правду и когда-нибудь вернется во дворец отца, Дузару придется рассчитываться за это, а иметь ее здесь пленницей значило бы признать вину, от последствий которой нас ничто не сможет спасти. Это стоило бы мне трона, а лишиться его я не хочу.

– Если бы она была здесь, – продолжал размышлять старший, снова и снова повторяя одну и ту же фразу, – если бы только она была здесь, Асток! – свирепо воскликнул он. – О, если бы только она была здесь и никто не знал бы об этом! Ты не догадываешься? Вина Дузара могла бы быть навеки похоронена вместе с ней, – заключил он низким, злым шепотом.

Асток, принц Дузара, вздрогнул.

Да, он не был слабонервным и злым, но слово «враг» применяется только к мужчинам. Предательские убийства свирепствуют в больших городах Барсума, и все же убить женщину считается таким невероятным преступлением, что даже самые жестокие из наемных убийц отшатнутся в ужасе, предложи им такое дело.

Вутус явно не замечал откровенного ужаса сына от его предложения. Он продолжал:

– Ты сказал, что знаешь, где спрятана девушка с тех пор, как ее похитили у твоих людей в Аанторе. Если ее возьмут, все три державы после ее рассказа объединятся в союз против нас.

– Выход только один, Асток! – закричал старик. – Ты должен вернуться туда, где она прячется, тайно привезти ее сюда. И не возвращайся в Дузар без нее под страхом смертной казни.

Асток, принц Дузара, хорошо знал королевский нрав своего отца. Он знал, что в сердце тирана не было ни малейшего признака любви ни к одному созданию.

Мать Астока была рабыней. Вутус никогда не любил ее. В молодости он пытался найти невесту при дворах своих могущественных соседей, но женщины не замечали его.

После того как дюжина девушек, равных ему по знатности, заявили, что предпочли бы самоубийство браку с ним, он бросил это дело. А потом получилось так, что он сошелся с одной из своих рабынь, чтобы иметь сына, который будет избран новым джеддаком после его смерти.

Асток немедленно удалился из зала своего отца. С белым лицом и трясущимися конечностями он отправился в свой дом. Когда он проходил по двору, взгляд его устремился на большую восточную башню, вырисовывавшуюся высоко на фоне лазурного неба.

При взгляде на нее капли пота выступили на лбу принца. О, боги! Ничья другая, а только его рука совершит это ужасное деяние. Своими собственными руками он должен будет прервать жизнь этого совершенного существа, перерезав ей горло или вонзив холодное лезвие в сердце.

Ее сердце! Сердце, которое он так надеялся наполнить любовью к нему.

Он вспомнил высокомерное презрение, с которым были приняты его объяснения в любви. Он похолодел, потом его бросило в жар при воспоминании об этом. Чувство удовлетворения от близкой расплаты вытеснило раскаяние и стыд, вытеснило чувства прекрасные, которые на короткое время заявили о себе; то хорошее, что он унаследовал от матери-рабыни, подчинилось голосу плохой крови, перешедшей ему от отца-джеддака. Это и заставило его совершить подлость.

Холодная улыбка сменила ужас, которым только что были полны его глаза. Асток направился к башне. Он увидит ее перед тем, как отправится в путешествие, чтобы скрыть от отца тот факт, что девушка уже находится в Дузаре.

Тихо прошел принц секретным проходом, поднялся по винтовой лестнице в помещение, где была заточена принцесса Птарса.

Когда Асток вошел в комнату, он увидел, что Тувия взобралась на подоконник восточного окна и смотрит через крыши Дузара в сторону далекого Птарса. Он ненавидел Птарс. Мысль о нем наполняла его страхом. А почему бы не покончить с ней теперь, и со всем этим…

При звуке шагов девушка быстро повернулась к нему. О, как она была прекрасна! Его внезапное решение исчезло при виде ее чудесной красоты. Он подождет, пока не вернется из своего краткого путешествия – возможно, появится и другой выход.

Другая рука нанесет удар. Это лицо, эти глаза! Он никогда не сделает этого! В этом он был уверен. Он всегда упивался своей жестокостью, но – боги! – он не был настолько жесток. Нет, надо найти другого, кому он мог бы довериться.

Он все еще смотрел на нее, а она стояла перед ним, смело и твердо встречая его взгляд. Он чувствовал, как поднимается горячая страсть его любви.

Почему не спросить ее еще раз? Если она согласится, все еще уладится. Если даже они не убедят его отца, они смогут полететь в Птарс, перекладывая всю вину за мошенничество и интригу, которая втянула четыре великих народа в войну, на плечи Вутуса. И кто будет сомневаться в справедливости обвинения?

– Тувия, – сказал он. – Я пришел еще раз, последний раз, чтобы сложить свое сердце к твоим ногам. Из-за тебя сражаются Птарс и Каол с Гелиумом. Соединись со мной, Тувия, и все, может быть, уладится.

Девушка покачала головой.

– Подожди! – приказал он, прежде чем она что-либо произнесла. – Узнай же правду, прежде чем произнести слова, которые могут решить не только твою судьбу, но и судьбу тысяч воинов, которые сражаются за тебя.

Откажешься ты выйти за меня по доброй воле, и Дузар будет опустошен, если правда будет известна Птарсу, Каолу и Гелиуму. Они сотрут с лица Барсума наши города, не оставив и камня на камне. Они разгонят наших людей по Барсуму от холодного севера до холодного юга, охотясь за ними и убивая их, пока эта великая нация не останется ненавистным воспоминанием в умах людей.

Но пока они будут истреблять жителей Дузара, погибнут бесчисленные тысячи их собственных воинов – и все из-за упрямства одной женщины, которая не хочет выйти замуж за принца, любящего ее.

Если ты откажешься, Тувия, останется один выход – никто не должен будет знать о твоей судьбе. Только наипреданнейшие из верных слуг, кроме меня и моего отца, знают, что тебя похитили из садов Туван Дина по приказу Астока, принца Дузара, и то, что сейчас ты пленница в моем доме!

Откажись, Тувия из Птарса, и ты умрешь во спасение Дузара – другого выхода нет. Так приказал Вутус, джеддак Дузара. Я все сказал.

На некоторое время воцарилось молчание. Взгляд девушки остановился на лице Астока. Затем она заговорила, и хотя она была немногословна, в бесстрастном тоне ее было бесконечно холодное презрение.

– Лучше все то, чем ты угрожал, чем ты, – сказала она.

Затем она повернулась к нему спиной и отошла опять к восточному окну, устремив печальный взгляд на далекий невидимый Птарс – чудесное воспоминание прекрасного прошлого.

Асток повернулся и покинул комнату, вернувшись вскоре с едой и питьем.

– Вот, – сказал он, – это пища до моего возвращения. Следующий, кто войдет в это помещение, будет твой убийца. Доверься своим праотцам, Тувия из Птарса. Через несколько дней ты будешь с ними.

Затем он ушел.

Полчаса спустя он спрашивал офицера флота Дузара:

– Куда девался Вас Кор? Его нет во дворце!

– Он улетел на юг, к большому водному пути, опоясывающему Торказ, – ответил тот. – Его сын, Хал Вас – двар местной дороги. Туда и поехал Вас Кор, чтобы набрать солдат среди местных фермеров.

– Хорошо, – сказал Асток, и еще через полчаса он поднимался над Дузаром на своем быстроходном корабле.

13. Турджун – солдат фортуны

На лице Карториса из Гелиума отразились те чувства, которые так волновали его, когда он услышал от Хал Васа о том, что Гелиум в состоянии войны с Дузаром и что судьба привела его на службу к врагам.

То, что он мог использовать эту возможность для пользы Гелиума, едва ли перевешивало досаду, которую он чувствовал от того, что не выступил в открытую во главе своих верных войск.

Избежать службы в Дузаре было просто. А если не удастся? А если они усомнятся в его преданности (в преданности завербованного пантана всегда можно сомневаться), у него не будет возможности ускользнуть от бдительных глаз до окончания войны, которая может начаться через несколько дней и закончиться после долгих и изнурительных лет кровопролития.

Он восстановил в памяти описанные в истории войны, во время которых активные военные действия продолжались без перемирия по пятьдесят-семьдесят лет, и даже теперь на Барсуме существовали народы, с которыми Гелиум на протяжении всей своей истории никогда не был в состоянии мира.

Такая перспектива была неутешительной. Карторис не мог предположить, что через несколько часов он будет благодарить судьбу за то, что она привела его на службу Дузару.

– О! – воскликнул Хал Вас. – Вот и мой отец. Каор, Вас Кор. Вот человек, которого ты рад бы был видеть среди своих солдат – отважный воин… – Он заколебался.

– Тутджун, – представился Карторис, произнеся первое имя, пришедшее ему в голову.

Пока он говорил, его глаза были обращены к высокому воину, вошедшему в комнату. Где он видел раньше эту гигантскую фигуру, это молчаливое спокойствие и синевато-багровый шрам от рта до виска?

– Вас Кор, – повторил мысленно про себя Карторис. – Вас Кор! – Где же он видел этого человека?

Затем знатный человек заговорил, и все моментально всплыло в памяти Карториса – слуга на посадочной площадке Птарса и то время, когда он объяснял сложность своего нового компаса Туван Дину, единственный слуга, охранявший его ангар в ту ночь, когда он отправился в свое злополучное путешествие в Птарс – путешествие, которое так таинственно занесло его в Аантор.

– Вас Кор, – повторил он вслух, – да снизойдет благословение на твоих предков за эту встречу. – Но житель Дузара не догадался о том значении, которое скрывалось за банальной фразой, произнесенной жителем Барсума при представлении его знатному лицу.

– Да снизойдет благословение и на твоих предков, Турджун, – ответил Вас Кор.

Теперь пришла очередь Кар Комака быть представленным Вас Кору, и когда Карторис прошел через эту маленькую церемонию, ему в голову пришло единственное объяснение, которым он мог оправдать белую кожу и рыжие волосы стрелка, так как он боялся, что им не поверят и подозрение падет на обоих в самом начале.

– Кар Комак, – объяснил он, – как вы видите, жрец. Он бродит далеко от своих скованных льдом южных башен в поисках приключений. Я наткнулся на него в тюрьме Аантора, но хотя я знаю его короткое время, могу поручиться за его храбрость и преданность.

С тех пор как Джон Картер разрушил основу их фальшивой религии, большинство жрецов с радостью приняли новый порядок вещей, поэтому теперь было не столь необычным видеть их вперемешку с множеством красных воинов в любом из великих городов внешнего мира, и поэтому Вас Кор не почувствовал и не выразил большого удивления.

На протяжении всей беседы Карторис наблюдал, не узнает ли его Вас Кор в воинственном пантане, но бессонные ночи, долгие дни походов и сражений, раны и потеря крови – всего этого было достаточно, чтобы стереть последние остатки тождества с прежним Карторисом, и потом, Вас Кор видел молодого человека всего два раза в жизни. Неудивительно, что он не узнал принца.

Вечером, Вас Кор объявил, что завтра они выступают на север, в сторону Дузара, набирая по пути солдат.

На большом поле позади дома находился корабль красивой формы, быстроходный, хорошо вооруженный и вмещавший много людей. Здесь и спал Карторис с Кар Комаком и другими воинами под охраной регулярных солдат Дузара, составлявших экипаж корабля.

К полуночи Вас Кор возвратился на судно из дома своего сына и отправился в свою каюту. Карторис и один из воинов Дузара были в карауле. С трудом Карторис подавил холодную улыбку, когда этот знатный придворный проходил в футе от него – в футе от острого тонкого кинжала, висевшего на поясе принца.

Как было бы просто! Как легко было бы отомстить за трусливую и подлую шутку, которую с ним сыграли, – отомстить за Гелиум, Птарс и Тувию.

Но рука его даже не коснулась рукоятки кинжала, так как прежде Вас Кор должен был сослужить ему службу – он должен узнать, где спрятана Тувия из Птарса, если только действительно жители Дузара тайно похитили ее во время битвы перед Аантором.

В Дузаре находился и подстрекатель этой грязной интриги (он тоже заслуживает наказания), а кто лучше, чем Вас Кор, мог привести принца Гелиума к Астоку из Дузара?

Еле слышно в ночи до Карториса донесся отдаленный шум моторов. Он стал пристально всматриваться в небо.

Да, далеко на севере, нечетко вырисовываясь в темной черноте неба, сквозь ночь Барсума пролетело что-то похожее на корабль без огней.

Карторис не знал, враждебный или дружественный это корабль и не подал сигнала, что видел его, а повернулся в другую сторону, оставляя происходящее на жителя Дузара, также наблюдавшего за небом.

Вскоре воин обнаружил приближающийся корабль и дал сигнал тревоги, который оторвал караул и офицера от скользких шелков и мехов на палубе, где они расположились.

Крейсер стоял без огней, и, поскольку мотор не работал, его не могли увидеть с приближающегося корабля, оказавшегося вблизи маленькой лодкой.

Скоро стало очевидно, что незнакомец намеревается совершить посадку, так как лодка медленно кружила над ними, с каждым витком спускаясь все ниже и ниже.

– Это «Турна»! – прошептал один из воинов Дузара. – Я узнал бы его в полной темноте среди десяти тысяч других кораблей.

– Ты прав! – воскликнул Вас Кор, который поднялся на палубу. И обратился с приветствием:

– Каор, «Турна»!

– Каор! – донеслось после короткого молчания. И потом: – Что это за корабль?

– Крейсер «Каликус» Вас Кора из Дузара.

– Хорошо! – донеслось сверху. – Можно здесь безопасно приземлиться?

– Да, держитесь правее. Подождите, мы зажжем свои огни. – И минутой позже маленький корабль устроился рядом с «Каликусом», огни которого были немедленно погашены.

Было видно, как несколько фигур спустились с этого корабля и направились к «Каликусу». Все еще подозрительно стояли воины Дузара, готовые принять пришельцев как друзей или как врагов, в зависимости от того, что покажет более близкий осмотр.

Карторис стоял у поручней, готовый принять сторону прибывших, окажись они жителями Гелиума, выполнявшими храбрый стратегический маневр около этого одинокого корабля Дузара. Он сам совершал такие вылазки и знал, что возможна всякая случайность.

Но лицо первого мужчины, перебравшегося через борт, вывело его из заблуждения и неприятно поразило – это было лицо Астока, принца Дузара.

Едва замечая всех присутствующих на палубе «Каликуса», Асток прошел вперед, чтобы приветствовать Вас Кора, затем принял приветствие всей остальной знати. Воины и офицеры вернулись к своим шелкам и мехам, и палуба опять опустела, на ней остались воин Дузара и Турджун, находившиеся в карауле.

Карторис тихо ходил туда-сюда. Дузарец прислонился к перилам, ожидая часа смены, который принесет облегчение, и его сморил сон. Он не видел, как его товарищ приблизился к освещенным окнам квартиры Вас Кора. Он не заметил, как тот наклонился и прижался ухом к крошечной отдушине.

– Почему белые обезьяны не захватили нас всех? – уныло воскликнул Асток. – Мы попали в такой переплет, в каком никогда не были. Вутус думает, что мы прячем ее далеко от Дузара. Он просил меня ее привезти.

Он остановился. Никогда от него не слышали такого, что он пытался сейчас произнести. Это навсегда должно было бы остаться тайной Вутуса и Астока, так как от этого зависит безопасность трона. С таким знанием любой человек может вырвать у джеддака Дузара все, что пожелает.

Но Асток и боялся, и ждал от пожилого человека предложения какого-нибудь выхода. Он продолжал:

– Я должен убить ее! – прошептал он, испуганно оглядываясь. – Вутус хочет видеть тело, чтобы убедиться, что его приказ выполнен, и он предполагает, что я сейчас еду туда, где мы ее спрятали, чтобы тайно доставить в Дузар. Никто не должен знать, что она находится в Дузаре. Мне нет необходимости говорить тебе, чем это будет для Дузара, если Птарс, Гелиум и Каол узнают правду.

Челюсти у подслушивавшего сомкнулись с громким щелчком. Наконец-то он понял, о ком идет речь. Теперь он знал. И они собирались убить ее! Его мускулистые пальцы сжались так, что ногти впились в ладонь.

– И ты хочешь, чтобы я поехал с тобой, когда ты повезешь ее в Дузар? – спросил Вас Кор. – Где она?

Асток низко наклонился и зашептал в ухо другому. Подобие улыбки пробежало по жестоким чертам Вас Кор. Он почувствовал власть, которая была у него в руках. Наконец-то он станет джедом.

– А как я могу помочь тебе, принц мой? – спросил мужчина вкрадчиво.

– Я не могу убить ее, – сказал Асток. – О боги! Я не могу сделать этого! Когда она смотрит на меня, сердце мое леденеет.

Глаза Вас Кора сузились.

– И ты хочешь… – Он замолчал, ожидая ответа, хотя и так было ясно.

– Ты не любишь ее, – ответил Асток. – И ты недостаточно знатен.

– Но я люблю жизнь, хотя я не так благороден, как ты, – закончил мужчина многозначительно.

– Ты должен быть более знатным – знатным человеком первого ранга! – закончил Асток.

– Я стану джедом? – спросил Вас Кор прямо.

Асток колебался.

– Должен умереть какой-нибудь джед для того, чтобы его место занял другой, – взмолился Асток.

– Джеды и раньше умирали, – отрезал Вас Кор. – Без сомнения, тебе не трудно будет найти джеда, которого ты не любишь, Асток, – ведь много таких, которые не любят тебя!

Вас Кор начал злоупотреблять своей властью над молодым принцем. Асток быстро заметил и оценил резкую перемену, происшедшую с его падваром. Хитрый план возник в его слабом и злом уме.

– Как ты скажешь, Вас Кор! – воскликнул он. – Ты будешь джедом, когда все кончится, – и про себя: «Тогда мне не трудно будет найти джеда, который мне не нравится».

– Когда ты вернешься в Дузар? – спросил придворный.

– Сразу же, – ответил Асток. – Давайте сейчас же отправимся в путь, вас здесь ничего не держит.

– Я собирался пуститься в дорогу завтра, собирая солдат по пути, начальники дорог должны были отобрать их для меня, пока мы будем возвращаться в Дузар.

– Пусть солдаты подождут, – ответил Асток. – А еще лучше – возвращайся в Дузар на моем корабле, «Каликус» пусть следует своей дорогой и собирает солдат.

– Да, это лучше всего, – неохотно согласился Вас Кор. – Поехали, я готов. – И он поднялся, чтобы сопровождать Астока на его корабль.

Слушатель у отдушины медленно встал на ноги, как старик. Лицо его было искажено, и бледность проступила сквозь легкий медный оттенок его кожи. Она должна умереть! И он бессилен предотвратить трагедию. Он даже не знал, где она заключена.

Двое поднимались из каюты на палубу. Турджун, пантан, подкрался к трапу, сжимая своими крепкими пальцами рукоятку кинжала. Удастся ли ему убить обоих прежде, чем его схватят? Он улыбнулся. При таком состоянии психики он справится и с сотней врагов.

Они уже поравнялись с ним, Асток говорил:

– Захвати пару своих солдат, Вас Кор. У нас не хватает людей, слишком уж быстро мы отправились в путь.

Пальцы Карториса отпустили рукоятку кинжала. Его быстрый ум уловил здесь возможность помочь Тувии из Птарса. Его могли выбрать для сопровождения убийц, и если он узнает, где находится пленница, то с таким же успехом убьет и Вас Кора и Астока позднее. Убить же их до того, как он узнает, где спрятана Тувия, значило бы просто обречь ее на смерть от руки другого, так как рано или поздно Вутус узнает о ее местонахождении, а Вутус, джеддак Дузара, не позволит ей оставаться в живых.

Турджун пошел навстречу Вас Кору, чтобы не остаться незамеченным. Придворный поднял спавшего на палубе воина, а поблизости все время находился странный пантан, которого он взял себе на службу в этот день.

Вас Кор повернулся к своему лейтенанту, отдавая распоряжения об отправлении «Каликуса» в Дузар и о сборе солдат, затем сделал знак двум воинам, стоявшим рядом с лейтенантом.

– Вы двое будете сопровождать нас, – сказал он, – и будете находиться в распоряжении двара «Турны».

На палубе «Каликуса» было темно, и Вас Кор не рассмотрел хорошо лица тех, кого он выбрал, но это было неважно, это были простые солдаты, в обязанности которых входила помощь в выполнении обычных работ на корабле и в сражении, если в этом появится необходимость.

Одним из двоих был Кар Комак, стрелок. Другим оказался не Карторис.

Принц Гелиума отвернулся от огорчения. Он выхватил свой кинжал, но Асток уже покинул палубу «Каликуса», а он знал, что прежде, чем ему удастся догнать принца и убить Вас Кора, его самого убьют воины Дузара, которых так много на палубе. Если же один из двоих останется жить, Тувии грозит такая же опасность, как если бы оба были живы. Покончить надо было с обоими!

Когда Вас Кор спускался на землю, Карторис смело последовал за ним, и никто не сделал попытки остановить его, думая, что он является членом этой группы.

За ним шел Кар Комак и воин Дузара, который был откомандирован для несения службы на корабле принца. Карторис шел рядом с последним. Потом они вошли в густую тень у борта корабля. Было очень темно и пришлось пробираться по трапу на ощупь.

Кар Комак шел впереди воина из Дузара. Тот уже подходил к ступеням лестницы и собрался ступить на первую, когда железные пальцы охватили его горло и стальное лезвие вонзилось ему в самое сердце.

Турджун-пантан был последним из поднимавшихся на корабль. Он втащил за собой веревочную лестницу.

Через минуту Кар Комак повернулся, чтобы заговорить с воином, шедшим за ним. Глаза его расширились от удивления, когда он увидел лицо молодого человека, которого он встретил впервые у скал, охранявших вход в таинственный Лотар. Как же он оказался на месте воина?

Быстрый взгляд Карториса, и Кар Комак повернулся, чтобы найти двара и доложить ему о своем прибытии. За ним следовал пантан.

Карторис благословил случай, который заставил выбрать вторым стрелка; если бы на его месте был воин Дузара, пришлось бы отвечать на вопросы, касающиеся исчезнувшего воина, так тихо опустившегося на поле рядом с резиденцией Хал Васа, двара южной дороги, а Карторис не мог ответить иначе, как только применив свой меч, который один только мог убедить весь экипаж.

Путешествие в Дузар показалось бесконечным для нетерпеливого Карториса, хотя в действительности оно закончилось быстро. До того, как они достигли места назначения, они встретились и переговорили с другим кораблем Дузара. От его экипажа они узнали, что юго-восточнее Дузара скоро состоится великая битва.

Объединенный флот Дузара, Птарса и Каола был остановлен в своем движении к Гелиуму его могучим флотом – самым большим и грозным на Барсуме не только по числу людей и вооружения, но и благодаря мужеству и выучке офицеров и воинов и боевых животных на его кораблях.

Немного дней осталось до битвы. Флотами командовали четыре человека, четыре джеддака – Кулан Тит из Каола, Туван Дин из Птарса и Вутус из Дузара с одной стороны, в то время как с другой стороны был Тардос Морс, джеддак Гелиума. С ним был и Джон Картер, военачальник Марса.

С севера надвигалась через горы другая сила – новый флот Талу, джеддака Окара, откликнувшегося на призыв военачальника Марса.

На палубах мрачных военных кораблей стояли чернобородые желтокожие мужчины, устремив нетерпеливые взоры на юг. Они выглядели величественно в великолепных накидках из шкур орлука и апта. Жестокие грозные воины морозного севера из городов с теплыми домами.

А с далекого юга, с моря Омин и Золотых Скал, с башен жрецов и из садов Иссы, тысячи других кораблей направлялись на север на клич великого человека, которого они все научились уважать и, уважая, любить. Черный Ксодар, джеддак перворожденных, чей флот уступал только флоту Гелиума, возглавлял эту могучую армаду. Его сердце сильно билось при мысли об участии в предстоящих событиях, когда ему придется бросить свои жестокие экипажи и свои мощные суда против равного ему противника.

Но удастся ли союзникам достичь театра военных действий вовремя, чтобы помочь Гелиуму? И нужна ли будет Гелиуму помощь?

Карторис и другие члены экипажа слышали только сплетни. Никто ничего не знал о флотах, идущих одновременно с юга и севера, спешивших для поддержания кораблей Гелиума, и все в Дузаре были убеждены, что ничто не может спасти древний Гелиум от исчезновения навсегда с лица Барсума.

Карторис хоть и был преданным сыном Гелиума, тоже чувствовал, что даже его любимый флот не способен успешно сражаться с объединенными силами трех держав.

И вот корабль коснулся посадочной площадки над дворцом Астока. Принц и Вас Кор быстро вышли и сели в лифт, который доставил их к нижним этажам дворца. Рядом находился другой лифт, которым пользовались рядовые воины. Карторис коснулся руки Кар Комака.

– Пошли, – прошептал он. – Ты мой единственный друг среди всех этих врагов. Ты будешь рядом со мной?

– До самой смерти, – ответил тот.

Оба подошли к лифту. Им управлял раб.

– Где ваши пропуска? – спросил он.

Карторис порылся в сумке на поясе, как будто в поисках пропусков, в то же время входя внутрь. Кар Комак последовал за ним и закрыл дверь. Раб не начинал спуска. Дорога была каждая секунда. Они должны добраться до нижних этажей как можно скорее следом за Астоком и Вас Кором, чтобы знать, куда те пошли.

Карторис внезапно повернулся к рабу и отбросил его к противоположной стене.

– Свяжи его и заткни ему рот, Кар Комак, – закричал он.

Затем он схватился за ручки управления, и кабина понеслась вниз. Стрелок и раб боролись.

Карторис не мог оставить управления, чтобы помочь своему товарищу, так как если они достигнут нижнего этажа на такой скорости, все кончится моментальной смертью.

Внизу под собой он увидел потолок кабины в параллельной шахте и уравнял скорость со скоростью той кабины. Раб начал кричать.

– Заставь его замолчать! – приказал Карторис. Минутой позже тело раба опустилось на дно кабины.

– Он замолчал… – сказал Кар Комак.

Карторис внезапно остановил кабину на одном из этажей дворца. Открыв дверь, он схватил безжизненное тело раба и выбросил его из кабины. Затем захлопнул дверь, и лифт продолжал спуск.

Потом он опять догнал параллельный лифт, в котором спускались Асток и Вас Кор. Через минуту тот остановился. А когда остановился лифт Карториса, то он успел заметить, как два человека исчезли в одном из коридоров.

14. Жертва Кулан Тита

Утро второго дня заточения в восточной башне дворца Астока, принца Дузара, застало Тувию в безразличном ожидании прихода убийцы.

Она перебрала все возможности побега, осматривая вновь и вновь пол и стены, дверь и окна.

Девушка не могла даже поцарапать массивные плиты из эрзита, крепкое стекло в окнах не разбилось бы даже под ударами тяжелой кувалды в руках сильного мужчины. Дверь и замок были неуязвимы. Бежать было невозможно. И они отобрали у нее оружие – она поэтому не могла даже приблизить свою смерть, лишив их таким образом удовольствия быть свидетелями ее последнего часа.

Когда они придут? Совершит ли все Асток своими собственными руками? Она сомневалась, что у него хватит на это мужества. В душе он был трусом – она знала это с тех пор, как впервые услышала его хвастовство, когда была в гостях у его отца и он пытался поразить ее своей доблестью.

Она не могла не сравнить его с другим. А с кем могла обрученная невеста сравнивать своего неудачливого поклонника? С ее нареченным? Вы думаете, Тувия из Птарса сравнивала достоинства Астока из Дузара и Кулан Тита, джеддака Каола?

Она была на пороге смерти, она думала о том, что ей было приятно, но мечты ее были далеки от Кулан Тита. Мысли ее были заняты высоким и стройным жителем Гелиума.

Она мечтала увидеть улыбку, освещавшую его честное лицо, когда он беседовал с друзьями, и улыбку, трогавшую его губы, когда он сражался с врагами, – воинственную улыбку, унаследованную от отца.

И Тувия из Птарса, настоящая дочь Барсума, чувствовала, как учащается ее дыхание, а сердце бьется при воспоминании об этой улыбке – улыбке, которую ей не суждено больше увидеть. Со сдержанными рыданиями девушка опустилась на шелка и меха, которые были в беспорядке разбросаны у восточного окна, спрятав лицо в ладони.

В коридоре, у комнаты, где она томилась, жарко спорили два человека.

– Я еще раз повторяю тебе, Асток, – говорил один, – что я не сделаю этого, если ты не будешь находиться рядом в комнате.

В тоне говорившего было мало уважения, которое обычно оказывается особе королевского рода. Второй, заметив это, покраснел.

– Не заходи слишком далеко в надежде на мою дружбу, Вас Кор, – произнес он. – Моему терпению наступит конец.

– Здесь нет речи о достоинстве королевских особ, – ответил Вас Кор. – Ты попросил меня быть убийцей вместо тебя в нарушение строгого приказа джеддака. У тебя не такое положение, Асток, чтобы диктовать мне, и ты должен согласиться с моей просьбой присутствовать при убийстве, разделяя таким образом со мной вину.

– Почему я должен все это выносить?

Принц сердито посмотрел на Вас Кора, подошел к закрытой двери, отпер ее и, когда она повернулась на петлях, вошел в комнату вместе с Вас Кором.

На противоположном конце зала девушка, услышав, как они вошли, поднялась на ноги и повернулась к ним лицом. Мягкое, с теплым оттенком лицо ее слегка побледнело, но глаза смотрели храбро и холодно, а надменный наклон ее маленького подбородка красноречиво говорил о презрении и ненависти.

– Ты все еще предпочитаешь смерть? – спросил Асток.

– Тебе – да! – холодно ответила девушка.

Принц Дузара повернулся к Вас Кору и кивнул. Придворный достал свой короткий меч и направился через комнату к Тувии.

– На колени! – приказал он.

– Я предпочитаю умереть стоя, – ответила она.

– Как хочешь, – сказал Вас Кор. Большим пальцем правой руки он проверил острие своего оружия. – Именем Вутуса, джеддака Дузара! – закричал он и бросился к девушке.

– Именем Карториса, принца Гелиума! – донеслось от двери.

Вас Кор оглянулся и увидел пантана, которого он взял на службу в доме своего сына, бегущего к нему. Юноша проскочил мимо Астока со словами:

– После всего этого, ты – калот!

Вас Кор повернулся, чтобы встретить атакующего противника.

– Что означает эта измена? – закричал он.

Асток с обнаженным мечом бросился на помощь Вас Кору. Меч пантана скрестился с мечом придворного, и при первых же ударах Вас Кор понял, что имеет дело с опытным мастером.

Прежде чем он догадался о намерении чужестранца, тот уже был между ним и Тувией из Птарса и отчаянно защищался от двух мечей Дузара. Он сражался не как человек, припертый к стене. Он наступал, и хотя его сверкающий меч все время был между девушкой и ее врагами, ему все же удалось заставить их побегать по комнате, отражая его атаки. Девушке он приказал быть рядом с собой.

До тех пор, пока не стало уже поздно, ни Вас Кор, ни Асток не подозревали, что замышляет пантан, но наконец, когда юноша оказался спиной к двери, оба поняли – они оказались загнанными в свою собственную тюрьму, и теперь, самозванец, если пожелает, сможет убить их, так как Тувия из Птарса заперла дверь по указанию пантана, взяв ключ на противоположной стене, где Асток оставил его, когда они вошли.

Асток, как это всегда было с ним, увидев, что враг тут же не сдался перед его мечами, уступил главенство в сражении Вас Кору, и теперь, когда он внимательно присмотрелся к пантану, глаза его раскрывались все шире и шире, так как он медленно узнавал знакомые черты принца Гелиума.

Последний наступал на Вас Кора. У придворного было около дюжины ран. И Асток видел, что тот не сможет долго противостоять ловкому и искусно владеющему мечом Карторису.

– Мужайся, Вас Кор, – шепнул он ему на ухо. – У меня есть план. Задержи его еще на минуту, и все будет хорошо… – Но конец предложения: «с Астоком, принцем Дузара» – он вслух не произнес.

Вас Кор, не помышлявший о предательстве, кивнул, и на минуту ему удалось задержать Карториса. Потом Карторис и Тувия увидели, как принц Дузара быстро подбежал к противоположной стене зала, дотронулся до чего-то в стене, что привело ее в движение, и исчез под черным сводом.

Все это было проделано с такой быстротой, что у них не было возможности остановить принца. Карторис, боясь, что и Вас Кор ускользнет от него, как Асток, или Асток немедленно возвратится с подкреплением, в злобе бросился на своего врага, и через мгновение обезглавленное тело придворного Дузара покатилось по полу из эрзита.

– Пошли, – воскликнул Карторис, – нам нельзя терять ни минуты. Асток скоро вернется сюда с достаточным количеством воинов, чтобы осилить меня.

Но у Астока в голове не было ничего подобного, так как такой поступок означал бы распространение дворцовыми сплетниками того факта, что принцесса Птарса была пленницей в восточной башне.

Весть об этом быстро дошла бы до его отца, и никакие оправдания не смогли бы объяснить те факты, которые выяснились бы при расследовании.

Вместо этого Асток с бешеной скоростью бежал по длинному коридору, чтобы добраться до двери в комнату, прежде чем Тувия и Карторис покинут помещение. Он видел, как девушка повернула ключ и положила его в свою сумку на поясе, и он знал, что острие кинжала, повернутое в замке с противоположной стороны, закроет их в секретном зале до конца света, пока восемь мертвых миров не окружат холодное мертвое солнце.

Быстро, как только мог, Асток вбежал в главный коридор, ведущий к залу. Достигнет ли он двери вовремя? А что, если Карторис уже вышел и будет преследовать его по коридору? Асток почувствовал, как холодок пробежал по его спине. У него не было желания предстать перед этим искусным мечом.

Он был почти у двери. Она находилась за поворотом коридора. Они еще не вышли из помещения. Очевидно, Вас Кор все еще удерживал принца Гелиума.

Асток усмехнулся при воспоминании о том, как он хитро обманул Вас Кора и тем самым избавился от него. Потом повернул за угол и лицам к лицу столкнулся с огненно-рыжим белокожим гигантом.

Воин не ждал его появления, но не удивился, а вместо этого кинулся на принца со своим длинным мечом, и Астоку пришлось уклониться от дюжины умелых ударов, прежде чем ему удалось выйти из боя и устремиться обратно по коридору.

Минутой позже Карторис и Тувия вышли в коридор из секретного зала.

– Ну что, Кар Комак? – спросил принц Гелиума.

– Хорошо, что ты оставил меня здесь, красный человек, – сказал стрелок. – Я только что перехватил тут одного, кто очень хотел добраться до этой двери, – это был тот, кого называют Асток, принц Дузара.

Карторис улыбнулся.

– Где он сейчас? – спросил он.

– Ему удалось избежать моего меча и удрать по этому коридору, – ответил Кар Комак.

– Мы не должны терять времени, – воскликнул Карторис. – Он пошлет против нас караул!

Все трое поспешили по извилистым коридорам, по которым Карторис и Кар Комак шли по следам принца Дузара, оставленным сандалиями на серой пыли, покрывавшей пол этих редко используемых коридоров.

Они вышли в зал при входе в лифты, и тут их ожидало препятствие. Здесь собралось много стражников, и офицер, увидев, что они чужестранцы, спросил, как они попали во дворец Астока.

Еще раз Карторису и Кар Комаку пришлось прибегнуть к своему оружию, и прежде, чем они смогли проложить путь к одному из лифтов, шум боя, должно быть, разнесся по всему дворцу, так как они слышали крики и, когда поднимались через множество этажей к посадочной площадке, видели большое количество вооруженных людей, бегавших туда-сюда и выяснявших причину суматохи.

На посадочной площадке стоял корабль принца Дузара под охраной трех стражников. Опять принц Гелиума и стрелок из Лотара сражались плечом к плечу, но бой скоро был окончен, потому что принц один мог бы справиться с тремя воинами из Дузара.

Едва корабль поднялся, сто или более вооруженных мужчин появились на посадочной площадке. Возглавлял их Асток. Когда он увидел людей, за которыми гнался, на корабле, в то время как он считал их полностью в своей власти, он заплясал от ярости и огорчения, бросая им вдогонку отвратительные оскорбления.

С носом, поднятым на максимальный угол, корабль, подобный метеору, летел в небе. Как десять точек, быстрые патрульные лодки устремились за ними, так как сцена на посадочной площадке дворца Астока не осталась незамеченной.

Много раз снаряды задевали борта корабля, и, поскольку Карторис не мог оставить руля управления, Тувия поворачивала дула орудий на врага, прижимаясь к наклонной и скользкой палубе.

Это был знатный бой. Один против десяти, так как и другие корабли Дузара присоединились к преследованию, но Асток, принц Дузара, постарался, когда строил свой корабль. Никакой другой корабль во флоте его отца не обладал такой скоростью, ни один другой корабль не был так вооружен, так хорошо бронирован.

Один за другим преследователи отставали, и когда последний из них пропал из поля зрения Карториса, он положил корабль в горизонтальный полет и поставил ручку на последний уровень. И корабль двинулся в разреженном воздухе умирающего Марса на восток, к Птарсу.

В тринадцати с половиной тысячах хаадов находился Птарс – трудное тридцатичасовое путешествие для самого быстрого из кораблей! А между Дузаром и Птарсом сейчас находится половина флота Дузара, так как именно в этом направлении, по предположению, должна была состояться великая битва, которая теперь могла быть в самом разгаре.

Если бы Карторис мог точно знать, где находились флоты великих стран, он бы поспешил бы туда без промедления, так как на возвращении Тувии к ее отцу и была основана надежда на мир.

Половину пути они проделали, не встретив ни одного военного судна, а потом Кар Комак обратил внимание на далекий корабль, стоявший на ярко-оранжевом мхе мертвого морского дна, над которым они сейчас пролетали.

Вокруг корабля толпилось много людей. С помощью мощного бинокля принц Гелиума разглядел в них зеленых воинов, атаковавших экипаж поврежденного воздушного корабля. На таком большом расстоянии принадлежность его установить было невозможно.

Не было необходимости менять курс, чтобы пролететь прямо над ареной битвы, но Карторис снизил свой корабль на несколько футов, чтобы поближе рассмотреть происходящее.

Если это был корабль дружественной державы, он мог остановиться и направить свои орудия на врага, хотя с тем бесценным грузом, который находился у него на корабле, он не считал возможным делать посадку, чтобы оказать поддержку в два меча. Он не мог подвергнуть новой опасности Тувию из Птарса.

Когда они приблизились к разбитому кораблю, стало очевидно, что буквально несколько минут осталось до того, как зеленая орда заполнит бронированный бастион и утолит свою дикую жажду мести против защищающихся.

– Опускаться бесполезно, – сказал Карторис Тувии. – Корабль может принадлежать Дузару – на нем нет опознавательных знаков. Все, что мы можем сделать, – это открыть огонь по зеленой орде. – И с этими словами он подошел к одному из орудий и навел его на зеленых воинов у бортов корабля.

При первом же выстреле те, кто находился на корабле внизу, увидели его впервые. Тувия из Птарса затаила дыхание, когда взглянула на Карториса.

Эмблема принадлежала Кулан Титу, джеддаку Каола, с которым она была обручена.

Как легко было бы принцу Гелиума пролететь мимо, предоставив своего соперника судьбе, которую невозможно было бы предотвратить. Ни один человек не мог бы обвинить его ни в трусости, ни в предательстве, так как Кулан Тит выступал против Гелиума, а на его корабле, кроме того не было достаточного количества мечей, чтобы хоть временно приостановить исход, который был уже предрешен.

– Что будет делать Карторис, принц Гелиума?

Едва легкий бриз начал развивать поднятую эмблему, как его корабль пошел на снижение.

– Ты можешь управлять кораблем? – спросил Карторис Тувию.

Девушка кивнула.

– Я собираюсь поднять на борт всех оставшихся в живых, – продолжал он. – Мне и Кар Комаку надо будет находиться у орудий, пока люди Каола будут закреплять такелаж. Держи нос судна опущенным при ружейном огне. Лобовая броня менее чувствительна к нему, и в то же время будут защищены пропеллеры.

Он поспешил в каюту, когда Тувия приняла на себя управление. Через минуту боковой такелаж опустился с киля корабля и из десяти точек по обоим бортам – толстые, с узлами, кожаные ленты. В то же время с носовой части корабля раздался сигнал:

– Приготовьтесь перебраться к нам на борт!

Крик поднялся на палубе военного корабля Каола. Карторис, который к этому времени вернулся из каюты, печально улыбнулся. Он собирался вырвать из пасти смерти человека, стоящего между ним и женщиной, которую он любил.

– Займись орудием по левому борту, Кар Комак, – обратился он к стрелку, а сам подошел к орудию у правого борта.

Они почувствовали удар от взрыва снаряда зеленого воина по прочной броне корабля.

Это было почти безнадежное предприятие. В любой момент могла быть пробита броня и баки с лучами отталкивания. Люди на корабле Каола сражались, обретя надежду. У борта стоял Кулан Тит, храбрец, сражавшийся среди смелых воинов против зеленых людей.

Тувия снизила корабль. Воины Каола строились по команде офицеров, готовясь к переброске, и вдруг жуткий огонь из ружей зеленых воинов обрушился на борт отчаянного корабля.

Как раненая птица, он внезапно устремился вниз. Тувия приподняла носовую часть и замедлила скорость, чтобы предотвратить ужасную трагедию, но ей лишь удалось ослабить удар при падении на грунт, и корабль упал на землю рядом с кораблем Каола.

Зеленые воины увидели лишь двух воинов и женщину на корабле, свирепый крик триумфа поднялся в их рядах, в то время как ответный крик вызова сорвался с губ воинов Каола.

Зеленые воины обратили свое внимание на то, что новых противников можно легко победить, и с палубы этого корабля можно держать под обстрелом палубу корабля Каола.

Когда они начали атаковать, Кулан Тит издал крик предупреждения, стоя на мостике своего корабля и оценив доблесть поступка, поставившего маленький корабль в такое затруднительное положение.

– Кто это? – закричал он. – Кто принес свою жизнь на службу Кулан Тита? Никогда еще никто не совершал такого благородного самопожертвования на всем Барсуме!

Зеленые воины карабкались на борт маленького корабля, когда Карторис, принц Гелиума, издал боевой клич в ответ на вопрос джеддака Каола. Никто на маленьком корабле не имел возможности заметить действие на воинов Каола, так как их внимание было приковано к тому, что происходило на их собственной палубе.

Кар Комак стоял у орудия, из которого вел огонь, и, застыв с широко раскрытыми глазами, уставился на страшных атакующих зеленых воинов. Карторис увидел его в таком положении и почувствовал острую жалость, что после всего пережитого вместе, этот человек, показавший себя как доблестный воин, в трудный час стал таким же бесхарактерным, как Иав и Тарно.

– Кар Комак, старина! Возьми себя в руки! Вспомни дни славы мореходов Лотара! – воскликнул он. – В бой, старина! Сражайся, как никто другой до тебя не сражался! Все, что нам остается, – умереть, сражаясь!

Кар Комак повернулся к принцу Гелиума со зловещей улыбкой на губах.

– Зачем нам сражаться? – спросил он. – Да еще против таких ужасных существ! Есть другой способ – лучше, чем твой! Посмотри! – и он указал на трап, ведущий на корабль.

Толпа зеленых воинов достигла палубы, когда Карторис посмотрел в том направлении, куда указывал Кар Комак из Лотара. Картина, представшая перед его взором, наполнила его сердце радостью и облегчением. Тувия из Птарса могла быть спасена. Он увидел бесконечный поток гигантских и ужасно мрачных стрелков двара, храбро сражавшихся мужчин, готовых немедленно вступить в бой.

Зеленые воины приостановились от удивления, но только на минуту, затем они бросились вперед навстречу своим врагам.

Поток стрелков остановил их движение. Через минуту на палубе лежали лишь мертвые зеленые воины, а стрелки Комака прыгали с борта судна в погоню за зелеными воинами.

Воин за воином выскакивали из недр корабля, чтобы обрушиться на несчастных зеленых воинов. Кулан Тит и остальные воины из Каола стояли с широко раскрытыми глазами и безмолвно от удивления, когда увидели толпу этих страшных свирепых воинов, появляющихся с трапа маленького корабля, на котором не могло расположиться больше пятидесяти человек.

Наконец зеленые воины не могли больше противостоять бешеной атаке превосходящих сил. Сначала медленно они начали отступать по ярко-оранжевой равнине. Стрелки преследовали их. Кар Комак, стоявший на палубе, дрожал от волнения.

Что есть силы он издавал яростный военный клич забытых дней. Он вдохновлял своих сражающихся воинов, и когда они стали все дальше и дальше уходить от корабля, он больше не мог оставаться вне битвы.

Соскочив с борта корабля на землю, он присоединился к последним стрелкам в погоне за бегущей зеленой ордой.

За низким мысом, который когда-то был островом, исчезли на западе зеленые люди. Их вплотную преследовала армия стрелков прошедших дней, и среди них Карторис и Тувия видели могучую фигуру Кар Комака, размахивающего коротким мечом воина Торказа, которым он был вооружен.

Когда последний из них исчез за мысом, Карторис обратился к Тувии:

– Они преподали мне хороший урок, эти исчезнувшие стрелки Лотара, – сказал он. – Закончив свое дело, они исчезли, чтобы не мешать своему хозяину своим присутствием. Кулан Тит и его воины могут защитить тебя. Мои поступки являются доказательством моей честности. До свидания. – И он встал на колени и поднес край ее одежды к своим губам.

Девушка положила руку на густые черные волосы склоненной перед ней головы. Она мягко спросила:

– Куда ты, Карторис?

– За Кар Комаком, стрелком, – ответил он. – В сражениях я забудусь.

Девушка закрыла лицо руками, как бы стараясь закрыть от своего взгляда сильный соблазн.

– Да простят меня мои предки, – воскликнула она, – если скажу то, что не должна говорить, но я не могу видеть, как ты жертвуешь всем ради меня, Карторис, принц Гелиума! Останься, мой вождь! Останься – я люблю тебя!

Шум позади заставил их обернуться, и в двух шагах от того места, где они стояли, они увидели Кулан Тита, джеддака Каола.

Некоторое время все молчали, затем Кулан Тит откашлялся.

– Я не мог не слышать всего, – сказал он. – Я не настолько глуп, чтобы оставаться слепым к любви, которая существует между вами. Не осталась незамеченной мной и та высокая честь, которая заставила тебя, Карторис из Гелиума, рисковать и своей жизнью ради спасения моей, хотя ты знал, что поступок этот лишит тебя возможности оставить ее для себя.

Не могу не оценить и того достоинства, которое заставило тебя молчать в ответ на слова любви принца Гелиума, Тувия, так как знаю, что услышал первое твое объяснение своих чувств этому человеку. Я не осуждаю тебя. Скорее я осудил бы тебя, если бы ты вступила в брак со мной без любви.

Я возвращаю тебе свободу, Тувия из Птарса, – воскликнул он. – И отдай ее тому, к кому приковано твое сердце, и тогда золотые ожерелья обнимут твою шею, и ты увидишь, что Кулан Тит первый поднимет свой меч в знак новой дружбы с новой принцессой Гелиума и ее супругом.

Марсианские шахматы

Вступление

Джон картер появляется на Земле

Ши, как обычно, обыграл меня в шахматы, и я тоже как обычно, думал о том сомнительном удовлетворении, которое я получил бы, ознакомив его с теорией, согласно которой в шахматы хорошо играют или дети до двенадцати лет, или старики старше семидесяти двух, или, наконец, умственно отсталые. Эта теория наглядно объясняла мои постоянные проигрыши. Ши отправился спать, и я хотел последовать его примеру, так как весь предыдущий день мы провели в седле. Вместо этого я сидел перед шахматным столиком в библиотеке, лениво пуская струйки дыма на обесчещенную голову моего побежденного короля.

Занимаясь этим полезным делом, я услышал, как отворилась дверь нашей гостиной и кто-то вошел. Я подумал, что вернулся Ши, чтобы поговорить о завтрашней работе, но, подняв глаза к дверному проему, соединяющему две комнаты, увидел в нем фигуру бронзовокожего гиганта, полуодетое тело которого украшали доспехи, инкрустированные драгоценными камнями; с одной стороны свисал богато украшенный короткий меч, с другой – пистолет странной конструкции. Черные волосы, глаза серо-стального цвета, улыбка, благородные черты лица – я узнал его сразу и вскочил с протянутыми руками.

– Джон Картер! – воскликнул я. – Вы?

– А кто же еще, сын мой, – ответил он, пожимая мне руку одной рукой, а другую кладя мне на плечо. – Но что вы делаете здесь? – спросил я. – Много лет назад вы посещали Землю, но без марсианских украшений. Боже, как я рад вас видеть, я помню, как вы подбрасывали меня на коленях, когда я был ребенком. Кажется, это было так недавно. Как же вы объясните свое появление, Джон Картер, Верховный Командующий Марса, или попытаетесь разъяснить? – Зачем объяснять необъяснимое? – ответил он. – Как я уже рассказал тебе, я очень стар. Я не знаю своего возраста. Я не помню своего детства, но выгляжу так же, как и тогда, когда ты меня впервые увидел. Тебе было тогда пять лет. Ты состарился, хотя и не так сильно, как многие в твоем возрасте, вероятно это объясняется тем, что в наших жилах течет одна кровь. Но я нисколько не состарился. Я обсуждал это с моим другом, известным марсианским ученым, но его теории так и остаются теориями. Однако я доволен – я люблю жизнь и энергию юности.

По поводу твоего естественного вопроса о моем появлении на Земле в этом странном, с земной точки зрения, наряде. Нужно поблагодарить Кар Комака, стрелка из Лотара. Это он подал мне мысль, благодаря которой я достиг успеха в своих экспериментах. Как ты знаешь, я давно уже владел силой, перемещающей предметы в пустоте. Но до сих пор я мог перемещать только одушевленную материю. Сегодня ты впервые видишь меня таким, каким знают меня марсиане: доспехи с девизом «Гелиум», и знаки моего звания. Этот пистолет подарен мне Тарс Таркасом, джеддаком Тарка.

Моя единственная цель – увидеть тебя и испытать свою новую способность к перемещению неодушевленных предметов. Земля не для меня. Вся моя жизнь сосредоточена на моей жене, моих детях, моих обязанностях, – все это там. Я проведу с тобой этот вечер, а затем вернусь в мир, который люблю больше, чем жизнь.

Говоря так, он опустился на стул с противоположного угла шахматного столика.

– Вы сказали «дети», – произнес я. – У вас есть еще дети, кроме Карториса?

– Дочь, – ответил он, – немного моложе Карториса, и, за исключением одной, это самая прекрасная девушка из девушек, когда-либо дышавших разряженной атмосферой. Только Дея Торис, ее мать, прекраснее, чем Тара, принцесса Гелиума.

Некоторое время он машинально перебирал шахматные фигурки.

– У нас на Марсе есть игра, похожая на шахматы, – сказал он, – очень похожая. Мы называем ее джэтан. В нее играют на доске, подобной шахматной, но на ней сто квадратиков и участвует по двадцать фигур с каждой стороны. Я всегда, играя в джэтан, вспоминаю Тару, принцессу Гелиума, и то, что случилось с нею. Хочешь послушать ее историю?

Я сказал, что хочу, и он рассказал мне ее…

Постараюсь пересказать ее близко к словам Главнокомандующего Марса, как я запомнил их, только от третьего лица. Если встретятся несообразности и ошибки, отнесите их за счет моей слабой памяти.

1. Тара в Тантруме

Тара встала с груды шелков и мягких меховых шкур, на которых она лежала, томно потянулась и пошла в центр комнаты, где над большим столом с низкого потолка свешивался бронзовый диск. Ее осанка свидетельствовала о здоровье и физическом совершенстве – гармония и точная координация движений достигались ею совершенно без усилий. Вокруг ее тела был обернут тонкий газовый шарф, свисавший с плеча. Черные волосы собраны в высокую прическу. Деревянным молоточком она ударила в бронзовый диск, на вызов явилась девушка-рабыня. Она вошла улыбаясь и встретила ответную улыбку.

– Гости отца уже собрались? – спросила хозяйка.

– Да, Тара из Гелиума, они пришли, – ответила рабыня. – Я видела Кантос Кана, Главнокомандующего флотом, Сорок Птарса и Джор Кантоса, сына Кантос Кана, – упомянув имя Джор Кантоса, она послала хозяйке шаловливую улыбку, – и… о, там были и другие, пришло много гостей.

– Приготовь ванну, Утна, – сказала Тара. – А почему, Утна, – добавила она, – ты так посмотрела и улыбнулась, когда назвала имя Джор Кантоса?

Девушка-рабыня весело рассмеялась.

– Всем ясно, что он обожает вас, – ответила она.

– Для меня это не ясно, – сказала Тара. – Он друг моего брата Карториса и поэтому бывает здесь часто, а не для того, чтобы видеть меня. Дружба с Карторисом приводит его во дворец моего отца.

– Но Карторис охотился на Севере с Талу, джеддаком Окара, – возразила Утна.

– Ванну Утна! – воскликнула Тара. – Твой язык доведет тебя до несчастья.

– Ванна готова, Тара из Гелиума, – ответила девушка, но глаза ее продолжали смеяться, так как она знала, что в глубине души хозяйка не способна сердиться на нее. Утна открыла перед дочерью Главнокомандующего Марса дверь, ведущую в соседнюю комнату, где помещалась ванна – сверкающий бассейн с благоухающей водой в мраморном резервуаре. Золотые столбы поддерживали золотую цепь, ограждающую бассейн со всех сторон и спускавшуюся в воду по обе стороны мраморных ступенек. Стеклянный купол пропускал солнечный свет, освещавший помещение и отражавшийся на белых стенах. Широкой полосой вдоль стены шло выложенное золотом традиционное изображение купальщиц и рыбаков.

Тара из Гелиума сняла шарф и передала его рабыне. Она попробовала температуру воды изящной ножкой, не изуродованной тесной обувью и высокими каблуками, и стала медленно спускаться по ступенькам. Убедившись, что температура нормальная, она стала медленно плавать взад и вперед вдоль бассейна. Она с легкостью плыла по поверхности, иногда погружаясь под воду, мускулы равномерно работали под ее глянцевой кожей – бессловесная песня здоровья, счастья, грации. Вскоре она вышла из воды и отдала себя в руки рабыни, которая растирала тело хозяйки благоухающим полужидким веществом из золотой шкатулки, пока сверкающая кожа не покрылась густой пеной. Затем быстрое погружение в воду, вытирание мягким сухим полотенцем – и купание окончено.

Для жизни принцессы была типична простая элегантность ее ванны – без свиты бесполезных рабов, без пышности и излишних церемоний. В следующие полчаса ее волосы были высушены и убраны в высокую прическу, драгоценные украшения, инкрустированные золотом и алмазами, довершили ее туалет, и она готова была смешаться с гостями, приглашенными на праздник во дворец Главнокомандующего.

Когда она покинула свои покои и направилась к садам, где располагались гости, в двух шагах за нею последовали воины с эмблемами дома принцев Гелиума на доспехах – жестокое напоминание о том, что кровавая вражда на Барсуме никогда не прекращается и это до некоторой степени служит противовесом большой продолжительности жизни, которая составляет не менее тысячи лет.

Когда они приблизились ко входу в сад, из другой части огромного дворца появилась еще одна женщина в сопровождении такой же охраны. Тара повернулась и встретила ее радостной улыбкой и пожеланиями счастья, а сопровождавшие ее воины, встав на колени, преклонили головы в знак добровольного преклонения перед теми, кто принадлежит к роду дома Гелиума. Так всегда, руководствуясь только велением сердца, поступали воины Гелиума, встречая Дею Торис, чья бессмертная красота не раз вовлекала их в кровопролитные войны с другими нациями Барсума. Дея Торис выглядела как богиня, любовь народа Гелиума к ней была так велика, что превратилась в культ, как если бы она действительно была богиней.

Мать и дочь обменялись вежливым барсумским «каор» – приветствием и поцелуем. Затем они вместе вошли в сад, где собрались гости.

Рослый воин выхватил свой короткий меч и ударил им в бронзовый щит. Над смехом и разговорами гостей пронесся гулкий удар.

– Принцесса Дея Торис! – воскликнул воин. – Принцесса Тара! – Так всегда объявляли о появлении членов королевской семьи. Гости встали, две женщины склонили свои головы, стража остановилась с двух сторон у входа; знатные придворные цепочкой потянулись выразить свое почтение. Смех и разговоры прекратились. Дея Торис и ее дочь двигались среди гостей просто и естественно, приветствуя их и не делая различий перед кем бы то ни было – будь то могущественный джеддак или просто воин, чьим единственным богатством были храбрость и гордость. На Марсе человека ценят за его личные достоинства больше, чем за заслуги и богатства его предков.

Пристальный взгляд Тары из Гелиума скользил по рядам гостей, пока не остановился на одном из них. Была ли легкая тень неудовольствия, скользнувшая по ее лицу, результатом того, что она увидела, или просто сверкающие лучи полуденного солнца мешали ей? Кто знает? Она выросла в убеждении, что однажды станет женой Джор Кантоса, сына лучшего друга ее отца. Горячим желанием Кантос Кана и Главнокомандующего Марса было то, чтобы этот брак осуществился, и Тара воспринимала его как свершившийся бесспорный факт. Джор Кантос, казалось, разделял ее мнение. Они иногда говорили об этом как о чем-то само собой разумеющемся, как о его продвижении по служебной лестнице во флоте, где он начал службу, или как о предстоящем празднике двора ее деда, Тардос Морса, джеддака Гелиума. Они никогда не говорили о любви, и в редкие минуты раздумий это удивляло Тару: она знала, что люди, собирающиеся пожениться, много говорят о своих чувствах, и была по-женски любопытна. Она всегда была рада встречам с Джор Кантосом и знала, что и он радуется. Им нравилось быть вместе, так как у них были сходные взгляды: им нравились одни и те же люди и одни и те же книги. А их танцы радовали всех окружающих. Она никогда не думала выйти замуж за кого-нибудь другого.

Так что, видимо, яркое солнце заставило ее слегка нахмуриться и свести брови, когда она увидела Джор Кантоса, оживленно беседующего с Оливией Мартис, дочерью джеда Гастора. Обязанностью Джор Кантоса было отдать дань уважения Дее Торис и Таре из Гелиума, но он не сделал этого, и дочь Главнокомандующего вновь нахмурилась. Она пристально посмотрела на Оливию Мартис, и хотя они часто виделись раньше, теперь Тара смотрела на нее по-новому и впервые заметила, что девушка из Гастора выделяется своей красотой даже среди прекрасных женщин Гелиума. Она попыталась проанализировать свои чувства, но сделать это было трудно. Оливия Мартис была ее подругой – она всегда так радовалась ей и сейчас не испытывала к ней ненависти. А гневалась ли она на Джор Кантоса? Нет, в конце концов она решила, что не сердится на него. Просто она очень удивилась – удивилась тому, что Джор Кантос может быть заинтересован кем-то другим больше, чем ею. Она уже собралась пересечь сад и присоединиться к ним, когда услышала за собой голос отца:

– Тара из Гелиума! – воскликнул он, она повернулась и увидела отца с чужим воином, на чьих доспехах были девизы, ей неизвестные. Даже среди роскошных украшений гелиумцев и гостей из разных стран украшения незнакомца выделялись варварской пышностью. Кожа его доспехов была покрыта платиновыми узорами, которые были усеяны множеством бриллиантов, также как ножны меча и богато украшенная кобура, в которой находился длинный марсианский пистолет. Воин шел по залитому солнцем саду рядом с Верховным Главнокомандующим, и сверкающие отражения бесчисленных драгоценных камней окружили его ореолом света, придавая его гордой фигуре вид божества.

– Тара из Гелиума, я привел к тебе Гохана, джеда Гатола, – сказал Джон Картер после обычного марсианского представления.

– Каор, Гохан, джед Гатола, – промолвила Тара.

– Мой меч у твоих ног, Тара из Гелиума, – ответил молодой вождь.

Главнокомандующий оставил их, и они сели на скамью под раскидистой кроной какого-то дерева.

– Далекий Гатол, – размышляла девушка. – В моем представлении он связан с чудесами, романтикой и полузабытыми знаниями древних. Я не могу думать о Гатоле как о чем-то современном, может быть потому, что до сих пор не видела ни одного гатолийца.

– А может быть, виновато огромное расстояние между Гатолом и Гелиумом и сравнительная незначительность моего маленького свободного города, который легко разместится в одном уголке могучего Гелиума? – добавил Гохан. – Но то, что мы теряем в силе, мы компенсируем гордостью, – продолжал он, смеясь. – Мы считаем свой город древнейшим на Барсуме. Он один из немногих, что сохранили свободу, и это при наличии богатейших и известных издревле алмазных копей, которые несмотря на длительную разработку, сейчас практически так же богаты, как и раньше.

– Расскажи мне о Гатоле, – попросила девушка. – Мне будет очень интересно. – Возможно, красивое лицо молодого джеда придавало романтический ореол далекому Гатолу.

Гохан, казалось, был доволен обществом прекрасной собеседницы. Его взгляд не отрывался от утонченных черт ее лица, и переходил лишь на шею, украшенную драгоценными бусами, на голое плечо, симметрию совершенных рук, на которых сверкали пышные браслеты.

– Из древней истории ты, несомненно же, знаешь, что Гатол был построен на острове в Троксеусе. Когда океан отступил, Гатол спустился по склонам гор, вершинами которых и были острова в океане. И сейчас Гатол покрывает гору от вершины до подножия. Недра этой горы изрыты галереями шахт. Город окружен большим соленым болотом, которое защищает нас от вторжения извне, а неровная земля, покрытая скалами и расщелинами, мешает неприятелю использовать воздушные корабли.

– А что же делают ваши храбрые воины? – спросила девушка.

Гохан улыбнулся.

– Мы говорим о храбрости только с врагами, – сказал он. – И скорее языком стали, чем обычным человеческим.

– Но где же могли научиться искусству войны люди, которых природа так защищала от нападения? – спросила Тара, которой понравился ответ молодого джеда на ее предыдущий вопрос, но она сохраняла смутные предположения о возможной изнеженности ее собеседника, вызванные, вероятно, пышностью его доспехов и украшений, – доспехи напоминали скорее выставку драгоценностей, чем грозное оружие.

– Природные барьеры хоть и защищали от бесчисленных нападений, тем не менее не сделали нас неженками, – объяснил он, – ибо так велики богатства Гатола, что находится множество желающих рискнуть и попытаться ограбить непобедимый городок. Поэтому мы постоянно заняты отражением нападений. Моя страна протянулась от Полодоны (экватор) к северу на десять карадов и затем на десять карадов к западу до Горца. Она занимает миллионы квадратных хаадов, и ее большая часть покрыта пастбищами, где пасутся наши стада.

Окруженные постоянными врагами, наши пастухи должны быть воинами, иначе у нас не было бы стад. А ты можешь быть уверена в том, что наши стада достойны защиты; кроме того, мы постоянно нуждаемся в рабочих для шахт. Гатолийцы – народ воинов и не приспособлены к работе в шахтах. Закон, однако, обязывает каждого гатолийца один час в день отработать для города. Практически это их единственная обязанность. Одни, правда, предпочитают предоставлять замену для исполнения их работы, и так как наши люди не хотят работать в шахтах, нам нужны рабы. Тебе не нужно объяснять, что без войны рабов не добудешь. Мы продаем этих рабов на общественных рынках, доход делится пополам. Часть правительству, другая – воину, добывшему врага – раба. Покупатели расплачиваются работой, которую выполняют рабы. За год хороший раб выполняет за своего хозяина норму работ на шесть лет, в этом случае, и если рабов достаточно, то ему разрешают вернуться на родину.

– Вы боретесь за платину и бриллианты? – лукаво спросила Тара, разглядывая его роскошные украшения.

Гохан рассмеялся.

– Мы тщеславный народ, – согласился он добродушно, – и, возможно, действительно слишком большое значение придаем украшениям. Мы соперничаем друг с другом в роскоши личного снаряжения, и наше вооружение превосходит в этом смысле все, что я видел на Барсуме. Мы гордимся своей физической красотой. Особенно красотой наших женщин. Осмелюсь ли сказать, Тара из Гелиума, что буду счастлив, когда ты посетишь Гатол и мой народ сможет оценить твою красоту?

– Женщины Гелиума привыкли не доверять языку льстецов, – сказала девушка, но Гохан, джед Гатола, заметил, что она улыбалась, говоря это.

Покрывая смех и говор гостей, послышались легкие удары гонга.

– Танец Барсума! – воскликнул молодой воин. – Я приглашаю тебя, Тара из Гелиума!

Девушка взглянула в сторону скамьи, где видела Джор Кантоса. Его там не было. Она наклонила голову в знак того, что принимает приглашение. Между гостями сновали рабы, раздавая маленькие музыкальные инструменты с одной струной. На каждом инструменте условными знаками была обозначена высота его тона. Инструменты были сделаны из дерева, а струны – из кишок. Инструменты были изогнуты таким образом, что они крепились к левой руке каждого танцующего.

Гости встали и медленно двинулись по алому ковру травы в один из уголком сада, где должен был начаться танец. В это время к Таре торопливо подошел Джор Кантос.

– Я приглашаю, – сказал он, приблизившись к девушке, но она жестом остановила его.

– Слишком поздно, Джор Кантос, – насмешливо воскликнула она. – Ни один увалень не может надеяться пригласить Тару из Гелиума, но поторопись, а то можешь упустить и Оливию Мартис: она вряд ли долго будет ожидать приглашения на танец.

– Я уже упустил ее, – с сожалением согласился Джор Кантос.

– Ты хочешь сказать, что пригласил Тару из Гелиума только потому, что опоздал пригласить Оливию Мартис? – воскликнула девушка, по-прежнему разыгрывая недовольство.

– О, Тара из Гелиума, ты же все отлично знаешь, – настаивал молодой человек. – Я, вполне естественно, думал, что ты ожидаешь моего приглашения. Ведь уже очень давно ты танцуешь танец Барсума только со мной.

– И ты сидел и дожидался, пока кто-нибудь пригласит меня? – спросила она. – Нет, Джор Катос, Тара из Гелиума не для увальней. – Она улыбнулась и в сопровождении Гохана, джеда Гатола, направилась к танцующим.

Танец Барсума наиболее торжественный из танцев Марса. Он относится ко всем другим марсианским маршам, как большой торжественный марш – к земным, только более сложен и красив. Прежде чем марсианская молодежь обоих полов допускается к выполнению общественных функций, она должна усовершенствоваться в танцах Барсума, национальном и танце своего города. Для них танцующие создают музыку, которая никогда не повторяется, эти танцы унаследованы с незапамятных времен. Все барсумские танцы прекрасны, но танец Барсума – это удивительный сплав движений и гармонии: в нем нет гротескных поз, нет вульгарных или неприличных движений. Это отражение высочайших идеалов мира, музыка, вдохновленная грацией, красотой и целомудрием его женщин и силой, достоинством и верностью мужчин.

Сегодня Джон Картер, Главнокомандующий Марса, со своей женой Деей Торис начали танец, и была только одна пара, которая соперничала с ними перед восхищенными гостями – это сверкающий доспехами джед Гатола со своей прекрасной партнершей. В постоянно сменяющихся фигурах танца юноша почти не выпускал руку девушки. Он обнимал ее тело, роскошно украшенное, но почти обнаженное, и девушка, хотя до этого танцевала тысячу раз, как бы впервые почувствовала мужскую руку на своем обнаженном теле. Это так взволновало ее, что она взглянула на партнера с неудовольствием, как будто в этом была его вина. Их глаза встретились, и в его взгляде она увидела то, чего никогда не видела во взгляде Джор Кантоса. Это было в самом конце танца, музыка прекратилась, и они стояли, молча глядя в глаза друг другу. Первым заговорил Гохан из Гатола.

– Тара из Гелиума, я люблю тебя! – сказал он.

Девушка свысока взглянула на него.

– Джед Гатола забывается! – надменно сказала она.

– Джед Гатола может забыть все, но не тебя, – ответил он и сжал ее руку, которую продолжал держать в последней фигуре танца. – Я люблю тебя, Тара из Гелиума, – повторил он. – Почему ты говоришь не так, как говорят твои глаза?

– Что это значит?! – воскликнула она. – Разве мужчины Гатола так невоспитанны?

– Они воспитаны и не глупы, – спокойно ответил он. – Они знают, когда любят женщину – и когда женщины любят их.

Тара в гневе топнула ногой.

– Я ухожу, – сказала она, – чтобы не заставлять моего отца позорить гостя.

Она повернулась и пошла прочь.

– Подожди! – окликнул ее Гохан. – Еще одно слово!

– Извинение? – спросила она.

– Пророчество, – ответил он.

– Не желаю слушать, – ответила Тара и ушла. Она была странно возбуждена и вскоре вернулась в свои покои во дворце. Здесь она долго стояла у раскрытого окна, глядя на простирающийся далеко на север Великий Барсум.

Внезапно ее охватил гнев.

– Я ненавижу его! – громко воскликнула она.

– Кого? – спросила Утна.

Тара топнула ногой.

– Этого сверкающего грубияна, джеда Гатола, – ответила она.

Утна подняла тонкие брови.

В ответ на топанье маленькой ножки из угла вышел большой зверь и остановился перед Тарой, глядя ей прямо в лицо. Она протянула руку к отвратительной морде.

– Милый старый Вула, – сказала она, – не может быть любви глубже, чем твоя. Почему мужчины не следуют твоему примеру?

2. Во власти бури

Тара из Гелиума не вернулась к гостям своего отца. Она осталась в покоях, ожидая прихода Джор Кантоса. Она знала, что он непременно явится звать ее обратно в сад. Тогда она высокомерно откажет. Но Джор Кантос не появлялся. Вначале Тара сердилась, затем возмутилась, но все время ее не покидало удивление… Она ничего не понимала. Иногда, вспоминая о джеде Гатола, она топала ногой, так как очень сердилась на него. Самонадеянный мужлан! Он оскорбил ее, сказав, что прочел любовь в ее взгляде. Никогда еще не была она так оскорблена и унижена. Никогда она так не ненавидела мужчину!

Неожиданно она повернулась к Утне.

– Мой костюм для полетов! – приказала она ей.

– Но гости! – воскликнула рабыня. – Ваш отец, Главнокомандующий, ожидает вашего возвращения.

– Ему придется разочароваться, – ответила Тара.

Рабыня колебалась.

– Он не одобряет ваших полетов в одиночку, – напомнила она своей хозяйке.

Юная принцесса вскочила на ноги, схватила несчастную рабыню за плечи и начала трясти.

– Ты становишься невыносимой, Утна! – кричала она. – Скоро ничего не останется другого, как отправить тебя на рынок рабов и продать. Тогда, возможно, ты найдешь хозяина, который больше понравится тебе.

Слезы выступили на глазах рабыни.

– Это награда за мою любовь к вам, принцесса? – кротко сказала она.

Тара постепенно смягчилась. Она обняла рабыню и поцеловала ее.

– У меня нрав тота, Утна, – сказала она. – Прости меня! Я люблю тебя, и нет ничего, что бы я не сделала для тебя. Не хочу обижать тебя. Я много раз предлагала тебе свободу и предлагаю сейчас.

– Мне не нужна свобода в разлуке с вами, Тара из Гелиума, – ответила Утна. – Я счастлива с вами и думаю, что умру без вас.

Девушка поцеловала ее.

– Так вы не полетите одна? – спросила рабыня.

Тара рассмеялась и ущипнула свою наперсницу.

– Ты настырная маленькая язва, – воскликнула она. – Конечно, полечу, разве Тара из Гелиума не делает всегда то, что ей нравится?

Утна укоризненно покачала головой.

– Конечно, делает, – согласилась она. – Главнокомандующий Марса подобен железу и не поддается никаким влияниям. Но в руках Деи Торис и Тары из Гелиума он напоминает глину.

– Тогда беги и побыстрее приготовь мой наряд для полетов – будь умницей, – приказала ей хозяйка.

Высоко над красно-коричневым дном бывших морей Марса, вдали от двойного города Гелиума, быстро летел аппарат Тары. Восхищаясь высотой полета, легкостью и послушностью маленького воздушного корабля, девушка направила его на северо-восток.

Она не знала, почему выбрала именно это направление. Возможно, потому, что в этой стороне лежали наименее известные области Марса, а следовательно, ждала романтика, чудеса, приключения. Тут находился также и далекий Гатол; над этим обстоятельством она не задумывалась.

Временами, правда, она вспоминала джеда из этого отдаленного королевства, но чувства, которые она при этом испытывала, были не из приятных. Она чувствовала краску стыда на щеках и гнев в сердце. Она очень сердилась на джеда Гатола и, хотя не думала, что когда-нибудь увидит его вновь, знала, что этот гнев навсегда сохранится в ее памяти. Чаще ее мысли обращались к другому человеку – Джор Кантосу. Думая о нем, она в то же время думала и об Оливии Мартис из Гастора. Тара решила, что ревнует к прекрасной Оливии, и это рассердило ее еще больше. Она сердилась на Джор Кантоса и на себя, но совсем не сердилась на Оливию Мартис, которую любила и к которой на самом деле не ревновала. Беспокоилась она главным образом потому, что перестала понимать происходящее. Джор Кантос не прибежал, подобно покорному рабу, когда она ожидала его, и в этом, конечно, заключалась суть ее беспокойства. Гохан, джед Гатола, был свидетелем ее унижения… Он видел, что она осталась в одиночестве в начале праздника, и решил спасти ее, как он, несомненно, полагал – от печальной участи дамы, простаивающей у стены во время танцев.

Возвращаясь к этой мысли, Тара чувствовала, как всю ее то бросает в жар от стыда, то в холод от бешенства и гнева. Она повернула свой аппарат так резко, что чуть не вылетела из него: ее удержали только привязные ремни. Она вернулась домой перед самой темнотой. Гости покидали дворец. Некоторые из них спускались по ступеням дворца. Часом позже она присоединилась к своим родителям за ужином.

– Ты покинула нас, Тара, – сказал Джон Картер. – Гости Джона Картера не ожидали такого.

– Они пришли не ради меня, – ответила на это Тара. – Я не звала их.

– Тем не менее они и твои гости, – возразил отец.

Девушка встала, подошла к отцу и обняла его за шею.

– Мой милый, старый виргинец, – воскликнула она, ероша ежик его черных волос.

– В Виргинии тебя положили бы к отцу на колени и выпороли, – сказал отец, улыбаясь.

Она поцеловала его.

– Ты не любишь меня больше, – заявила она. – Никто не любит меня. – Но выражение ее лица не соответствовало этим словам… Она не успела состроить печальную гримасу и не смогла сдержать смех.

– Боюсь, что слишком многие любят тебя, – сказал отец. – Еще один появился…

– На самом деле?! – воскликнула она. – Кто же он?

– Гохан из Гатола просил твоей руки.

Девушка села прямо и потупилась.

– Я не собираюсь выходить замуж за ходячую алмазную шахту, – сказала она. – Я не выйду за него.

– Я объяснил ему это, – сказал отец, – и добавил, что ты помолвлена с другим. Он держался очень вежливо, но в то же время ясно дал понять, что привык получать все, чего захочет, а получить тебя он очень хочет. Думаю, что это означает еще одну войну. Красота твоей матери стоила Гелиуму многолетней войны, Тара; если бы я был молод, я перевернул бы весь Барсум, чтобы добыть тебя, как это было с твоей божественной матерью. – И он послал через стол, уставленный золотым сервизом, улыбку прекраснейшей женщине Марса.

– Наша маленькая девочка не должна беспокоиться о подобных вещах, – сказала Дея Торис. – Помни, Джон Картер, что ты имеешь дело не с земным ребенком, продолжительность жизни которого занимает лишь половину срока, за который дочь Барсума достигает зрелости.

– Но разве дочери Барсума не выходят замуж моложе двадцати лет? – настаивал он.

– Да, они остаются желанными в глазах мужчин и после того, как десятки поколений людей Земли превращаются в прах, – поэтому не следует спешить с замужеством. Мы не вянем и не блекнем так быстро, как женщины твоей планеты, если можно верить твоим рассказам. Когда настанет время, Тара из Гелиума выйдет замуж за Джор Кантоса, а до тех пор не будем говорить об этом.

– Да, – сказала девушка, – надоело об этом. И я не хочу выходить за Джор Кантоса. Я вообще не хочу замуж.

Отец и мать посмотрели на нее с улыбками обожания.

– Когда Гохан из Гатола вернется домой, он может попытаться похитить тебя, – сказал Главнокомандующий.

– Он уехал? – спросила девушка.

– Его корабль отправился в Гатол сегодня утром, – ответил Джон Картер.

– Значит, я видела его в последний раз, – заметила Тара со вздохом облегчения.

– Он думает иначе, – промолвил Джон Картер.

Девушка пожала плечами, и разговор перешел на другие темы. Пришло письмо от Тувии из Птарса, которая гостила при дворе своего отца, в то время как Карторис, ее супруг охотился в Окаре. Получено известие, что тарки и вархуны вновь воюют или, вернее, заняты своим делом, ибо состояние войны было для них обычным. Люди не помнят мира между этими двумя дикими племенами, разве что кратковременные передышки. Два новых линкора спущены на воду в Гасторе. Небольшая группа священников попыталась восстановить древнюю и дискредитированную религию Иссы, которая все еще была жива для них и которой они подчинялись. Донеслись слухи о войне в Дузаре. Некий ученый объявил об открытии разумной жизни на дальнем спутнике. Сумасшедший пытался разрушить атмосферный завод. Семь человек были убиты в Большом Гелиуме за последние десять цодов (а один цод равен одному земному дню).

После ужина Дея Торис и Главнокомандующий играли в Джэтан, барсумскую разновидность шахмат. Игра проходит на доске, состоящей из ста чередующихся черных и оранжевых квадратов. Один игрок располагает двадцатью черными фигурами, другой – двадцатью оранжевыми. Подробности могут заинтересовать тех земных читателей, которые играют в шахматы, и утомить тех, кто не знаком с этой игрой. Поэтому описание игры, ее правила, находятся в конце книги. Здесь же – только наиболее важные положения.

Фигуры занимают два передних ряда доски со стороны каждого играющего. Слева направо в ближнем к игроку ряду располагаются следующие фигуры: воин, падвар, двар, летчик, вождь, принцесса, летчик, двар, падвар, воин. Следующая линия занята пехотинцами, за исключением двух крайних фигур, которые называются тотами и представляют собой всадников.

Пехотинцы, которые изображаются как воины с одним пером, могут, передвигаться на одну клетку в любом направлении, только не назад. Тоты, всадники с тремя перьями, – двигаются прямо и по диагонали и могут перепрыгивать через фигуры противника. Воины-пехотинцы с двумя перьями двигаются по диагонали на две клетки. Падвар, лейтенант с двумя перьями, передвигаются в любом направлении на две клетки. Двар, капитан с тремя перьями, перемещается на три клетки в любом направлении. Летчики, изображаемые пропеллером с тремя лопастями, могут передвигаться на три клетки в любом направлении и перепрыгивать через фигуры противника. Вождь, украшенный короной с десятью бриллиантами, движется в любом направлении. А принцесса в короне с одним бриллиантом – движется так же, как и вождь, и может перепрыгивать через фигуры.

Игра считается оконченной, когда игрок ставит свою фигуру в клетку, где стоит принцесса или вождь противника. Она заканчивается вничью, если на доске остается по три равные фигуры. Это описание игры лишь общее и недостаточно подробное.

Именно в эту игру играли Дея Торис и Джон Картер, когда Тара пожелала им доброй ночи и направилась в свои покои.

Проходя мимо них по комнате, она сказала:

– До утра, мои любимые. – Ни она, ни ее родители не думали, что возможно, видятся в последний раз.

Утро было серым и пасмурным. Зловещие тучи беспокойно поднимались и опускались. Их клочья несло к северо-западу. Из своего окна Тара разглядывала эту необычную сцену. Плотные облака редко затягивали барсумское небо. В это время дня она обычно совершала верховую прогулку на маленьком тоте, но зрелище движущихся облаков соблазнило ее на новые приключения. Утна все еще спала, и девушка не стала беспокоить ее. Наоборот, она тихо оделась и выскользнула в помещавшийся на крыше дворца, рядом с ее покоями, ангар, где находился и ее собственный маленький летательный аппарат. Она никогда не летала в облаках. Именно это ей уже давно хотелось испытать. Ветер был сильным, и ей с трудом удалось вывести аэроплан из ангара, но наконец она поднялась над Гелиумом. Сильный ветер подхватил аэроплан и начал трясти его, а девушка громко смеялась, охваченная нервным возбуждением. Она вела свой аэроплан как опытный летчик, хотя вряд ли кому-нибудь из них приходилось иметь дело с таким ураганом; она быстро поднялась к облакам, миновала длинные стремительные ленты и мгновением позже была охвачена густым и влажным туманом. Но это был холодный, сырой, одинокий мир, и она ощутила это, когда улеглось первоначальное возбуждение. Неожиданно она почувствовала себя очень одинокой и маленькой. Ей стало холодно. Но она торопливо продолжала подниматься, пока вдруг аэроплан не пробил верхнюю границу облаков и она не оказалась в сверкающем солнечном сиянии, превратившем поверхность мрачного мира, покинутого ею, в блестящее серебро. Здесь было по-прежнему холодно, но не сыро, и под сверкающими лучами солнца настроение девушки поднялось одновременно со стрелкой альтиметра. Глядя на облака, которые были теперь далеко внизу. Девушка испытывала такое чувство, будто была подвешена между небом и землей. Но жужжание пропеллера, оглушительный вой ветра и стрелка спидометра показывали, что она несется вперед с огромной скоростью. Тогда она решила повернуть назад. Первую попытку она сделала над облаками, но попытка оказалась безуспешной. К своему удивлению, она обнаружила, что не может даже увернуться от ударов ветра, который тряс и подбрасывал хрупкий кораблик. Тогда она быстро опустилась в темную и мрачную зону между несущимися облаками и теневой поверхностью Марса. Здесь она вновь попыталась повернуть нос аппарата к Гелиуму, но буря подхватила маленький аэроплан и беспощадно гнала его вперед, подбрасывая, будто пробку в водопаде. Никогда раньше не была она так близко к смерти; тем не менее она не испугалась. Хладнокровие спасло ее, хладнокровие и крепость привязных ремней, удерживавших ее. Подчиняясь урагану, она оставалась живой, но куда он унесет ее? Она представила себе беспокойство отца и матери, когда они не увидят ее за завтраком. Они обнаружат отсутствие ее аэроплана и подумают, что она потерпела где-нибудь крушение в этом урагане. Сотни храбрецов отправятся на ее поиски, рискуя своими жизнями, которые будут отданы во имя ее спасения. Она знала это, так как еще никогда подобная буря не бушевала над Барсумом.

Она должна вернуться! Она должна достигнуть Гелиума раньше, чем ее безумная страсть к приключениям будет стоить хотя бы одной храброй жизни. Она поняла, что наибольшая безопасность и вероятность успеха – над облаками, и снова поднялась сквозь холодный и влажный туман. Скорость полета снова стала ужасающей: ветер, казалось, еще более усилился. Она попыталась постепенно снизить скорость аэроплана, но, хотя сумела дать задний ход, ветер продолжал гнать ее с прежней силой вперед. Тара вышла из себя. Разве до сих пор мир не склонялся перед малейшими ее желаниями? Кто осмеливается перечить ей? Она покажет, что дочь Главнокомандующего нельзя принудить к чему-либо. Она докажет, что даже силы природы покоряются Таре из Гелиума!

Со свирепой улыбкой она вновь включила мотор и повернула руль налево, а ветер тряс маленький аэроплан, швырял его и гнал с огромной скоростью. Мотор заглох. Буря ударила с новой силой, руль вырвало из рук, и девушка оказалась беспомощной, она превратилась в ничтожную пылинку, которой играют грозные силы, принявшие ее вызов. Первым чувством Тары было удивление – ей не удавалось настоять на своем. Затем она почувствовала беспокойство: не за свою жизнь, но из-за треволнений своих родителей и опасностей, которые неизбежно ждут тех, кто отправится на ее розыски. Она упрекала себя за безумный эгоизм, из-за которого подвергала опасности других. Она понимала, что и ее ожидает большая опасность, но не испугалась. Она была настоящей дочерью Деи Торис и Джона Картера. Она знала, что аэроплан может удерживать ее в воздухе долго, но у нее не было ни пищи, ни воды, и ее отнесло в наименее изученные области Барсума. Может, лучше приземлиться немедленно и подождать прихода спасателей, чем стремительно уноситься от Гелиума? Но когда она спустилась ниже, то обнаружила, что при яростном ветре попытка приземления смертельно опасна, и вновь поднялась на высоту; пролетая на расстоянии нескольких сотен футов над поверхностью, она смогла лучше оценить смертельную силу бури. Отсюда, с небольшой высоты, она видела, какие разрушения принесла буря. Воздух был полон пыли и обломков деревьев. Все увиденное еще раз привело ее к мысли, что Тара из Гелиума – маленькая и беспомощная девочка. Это был сильный удар по ее самолюбию. К вечеру ураган не утих, не было никаких признаков уменьшения скорости ветра. Она могла ориентироваться по показаниям счетчика пройденного пути. Эти показания казались неправдоподобными, однако она знала, что они верны: за двенадцать часов ветер унес ее на семь тысяч хаадов. Перед наступлением темноты она пролетела над одним из покинутых городов древнего Марса. Это был Торквас. Если бы она знала это, то потеряла бы всякую надежду на спасение, ибо для народа Гелиума Торквас кажется таким же далеким, как острова южных морей для нас. А буря, не ослабевая, несла ее дальше.

Всю ночь она стремилась вперед во влажной темноте облаков, иногда поднимаясь выше, в пустоту, залитую светом спутников Барсума. Она замерзла, хотела есть и чувствовала себя очень несчастной, но ее стойкий дух отказывался признавать положение безнадежным. Ее разговоры с собой вслух напоминали спартанское упрямство ее отца, который перед лицом неизбежного уничтожения заявлял: «Я еще жив!»

Ранний посетитель явился сегодня утром во дворец Главнокомандующего. Это был Гохан, джед Гатола.

Он появился вскоре после того, как было обнаружено отсутствие Тары, и поэтому к нему долго никто не выходил, пока наконец он не встретился в коридоре с Джоном Картером, торопившимся организовать отправку отрядов на поиски дочери. Гохан прочел беспокойство на лице Главнокомандующего.

– Прости мою назойливость, Джон Картер, – сказал он. – Я пришел просить разрешения остаться на один день – было бы безумием попытаться вылетать в такую бурю.

– Ты будешь желанным гостем, Гохан, пока не захочешь оставить нас, – ответил Главнокомандующий, – но ты простишь некоторое невнимание к тебе, пока моя дочь не вернется к нам.

– Твоя дочь? Вернется? Что это значит? – воскликнул гатолиец. – Я не понимаю.

– Она исчезла вместе со своим аэропланом. Это все, что мы знаем. Можно предположить, что она решила полетать перед завтраком и попала в когти урагана. Ты простишь меня, Гохан, если я оставлю тебя сейчас – я спешу организовать поиски.

Но Гохан, джед Гатола, уже торопился к выходу. Выйдя, он сел на поджидавшего его тота и в сопровождении двух воинов с гербами Гатола направился по улицам Гелиума ко дворцу, предоставленному в его распоряжение.

3. Безголовые люди

Над крышей дворца, где разместился джед Гатола со своей свитой, был привязан к высоким причальным мачтам крейсер «Ванатор». Стонущие снасти говорили о сумасшедшей ярости бури, а обеспокоенные лица членов команды, чья очередь была дежурить на палубе, подтверждали серьезность обстановки. Только крепкие привязные ремни спасали этих людей от падения под ударами ветра, а те, кто находился на крыше, вынуждены были цепляться за перила и столбы, чтобы не быть унесенными очередными порывами урагана. На носу крейсера был нарисован герб Гатола, но ни одного флага или вымпела не было на мачтах. Их сорвал ураган, и по лицам людей было ясно, что они опасаются, как бы буря не сорвала и сам корабль. Они не верили, что какие-либо снасти могут долго противиться этой титанической силе. У каждого из двенадцати тросов, удерживающих корабль, стоял сильный воин с обнаженным коротким мечом. Если хоть один из тросов поддастся силе бури и лопнет, одиннадцать остальных тут же будут перерублены: будучи привязан частично, корабль обречен на гибель, в то время как оставленный на волю бури, он сохранял какие-то шансы на спасение.

– Клянусь кровью Иссы, они выдержат! – прокричал один воин другому.

– А если не выдержат, то духи наших предков вознаградят добрых матросов «Ванатора», – ответил другой воин с крыши дворца, – ибо немного времени пройдет с того момента, как порвутся канаты, до того, когда экипаж наденет одежды смерти. Однако я верю, Танус, что они выдержат. Скажи спасибо, что мы не вылетели до начала бури: сейчас у нас есть шансы спастись.

– Да, – ответил Танус, – не хотел бы я сейчас лететь даже на самом прочном корабле, когда-либо бороздившем небо Барсума!

В это время на крыше появился Гохан. С ним была остальная часть отряда и двенадцать воинов Гелиума. Молодой вождь обратился к своим спутникам:

– Я немедленно вылетаю на «Ванаторе», – сказал он, – на поиски Тары из Гелиума, которая, как полагают, улетела задолго до начала бури в одноместном аэроплане. Нет надобности объяснять вам, как слабы шансы «Ванатора» выдержать удары бури, поэтому я не могу приказать вам идти со мной на смерть. Пусть те, кто хочет, остаются. Им не грозит бесчестье. Остальные – за мной. – И он ухватился за веревочную лестницу, извивавшуюся под порывами ветра. Первым, кто последовал за ним, был Танус, а когда последний поднялся на палубу крейсера, на крыше дворца осталось только двенадцать воинов Гелиума с обнаженными мечами, занявших посты у причальных мачт, где до этого стояли воины Гатола.

Ни один гатолиец не остался за бортом «Ванатора».

– Другого я и не ожидал, – сказал Гохан.

Командир «Ванатора» покачал головой. Он любил свой нарядный корабль, гордость маленького флота Гатола. О его судьбе он думал, не о своей. Мысленно он уже видел, что его корабль лежит разбитый на красно-коричневом дне марсианского моря или разграбленный ордой свирепых дикарей.

Он посмотрел на Гохана.

– Вы готовы, Сан Тотис? – спросил джед.

– Все готово.

– Руби концы!

Договорились, что воины на крыше будут действовать по сигналу третьего выстрела. Требовалась величайшая осторожность и согласованность. Двенадцать мечей должны действовать одновременно и с одинаковой силой, и каждый должен полностью пересечь стренги прочного троса; если свободные концы тросов запутаются, корабль немедленно будет разбит.

Бум! Звуки сигнального выстрела донеслись в вое ветра до воинов на крыше. Бум! Двенадцать мечей сверкнули в сильных руках воинов. Бум! Двенадцать лезвий разрубили тросы в одно и то же мгновение.

«Ванатор» с ревущим пропеллером рванулся вперед в бурю. Ураган, как бронированным кулаком, ударил его в корму и поставил большой корабль на нос, затем принялся подбрасывать и вертеть его, как детскую игрушку. Двенадцать воинов с крыши дворца молча смотрели на это, будучи не в состоянии ничем помочь и гордясь мужеством тех, кто шел на смерть.

Многие другие тоже видели эту картину с высоких крыш, где готовились поисковые группы. Однако эти приготовления были приостановлены, так как бессмысленно было посылать храбрецов в бушующий водоворот стихии! Их храбрость ничем не могла бы им помочь в этих безнадежных поисках.

Но «Ванатор» не упал на землю, во всяком случае в пределах видимости, хотя, пока наблюдатели могли следить за ним, не было ни одного мгновения, когда корабль шел бы ровно. Он ложился то на один бок, то на другой, временами чуть не переворачивался вверх килем, иногда поднимался высоко-высоко, вставал на нос или корму, повинуясь капризам могучей силы, несшей его вперед. Наблюдатели видели, как его уносило вместе с клочьями облаков.

Никогда еще на людской памяти не бушевала над Барсумом буря такой силы.

Вскоре отлет «Ванатора» был забыт. Паника в городе нарастала. Возникли пожары. Главнокомандующий приказал людям, готовившимся выступать на поиски Тары, направить свою энергию на спасение города, так как он тоже был свидетелем отлета «Ванатора» и понимал всю опасность его положения. Кроме того, нужно было спасать людей в городе.

На второй день после полудня буря стала стихать. Незадолго до захода солнца маленький аэроплан, в котором Тара из Гелиума провела столько часов между жизнью и смертью, медленно летел, повинуясь дыханию слабого ветерка, над равниной, покрытой холмами – остатками высоких гор, некогда покрывавших континенты Марса. Девушка была истощена бессонницей, голодом и жаждой, а также нервным возбуждением, которое поддерживало ее в ужасных испытаниях.

Вблизи, за вершиной холма, она заметила что-то напоминавшее круглую, покрытую куполом крепость. Она быстро опустилась, чтобы скрыться за вершиной холма от взора возможных жителей обнаруженной ею постройки. Крепость означала для нее жилище и, следовательно, возможность раздобыть воду, а может, и пищу. Даже если она не была обитаема, подходить к ней нужно было с большой осторожностью, ибо так далеко от родного Гелиума можно было встретить только врагов.

Тара сознавала, что находится весьма далеко от Гелиума, двойного города империи ее деда, но если бы она знала, сколько тысяч хаадов в действительности отделяют ее от дома, она была бы ошеломлена безнадежностью своего положения. Воздушные емкости аэроплана были целы и удерживали машину в воздухе, держа ее вблизи поверхности; девушка направила машину к вершине холма, отделявшего ее от постройки, которую она приняла за сооруженную людьми крепость. Здесь она опустилась на поверхность возле деревьев и подтащила аэроплан к одному из них, где машина была укрыта от наблюдателей. Все это она проделала быстро и отправилась на разведку; как и большинство женщин ее сословия, она была вооружена только тонким клинком, и поэтому в сложившихся обстоятельствах лучшим ее оружием должна была быть ловкость, с которой она пряталась от возможных врагов. С большими предосторожностями она медленно поднялась на вершину холма, используя все естественные укрытия, прислушиваясь ко всем звукам и бросая быстрые взгляды по сторонам и назад, чтобы вовремя обнаружить возможных преследователей.

Наконец она оказалась на вершине: отсюда, укрываясь за низкими кустами, она могла рассмотреть то, что лежало внизу. Под ней простиралась красивая долина, покрытая небольшими холмами. Долину усеивали многочисленные крепости с круглыми куполами: вокруг каждой из них шла высокая каменная стена, огораживавшая несколько акров земли. Все свидетельствовало о высоком развитии цивилизации. С противоположной стороны холма прямо под ней находилась одна такая крепость и при ней огороженное пространство. Во всех отношениях она казалась такой же, как и остальные строения, покрывавшие долину.

Окружала эту крепость высокая оштукатуренная стена, построенная из того же материала; на серой поверхности стены и крепости яркими красками был нарисован незнакомый герб. Крепости были примерно сорок софадов в диаметре, что приблизительно соответствовало сорока земным футам. И шестьдесят софадов от основания до вершины купола. Землянину они скорее всего напоминали бы силосные башни, в которых фермеры заготавливают корм для скота. Однако при более внимательном наблюдении, обнаружив и узкие амбразуры, и странной конструкции купола, пришлось бы отказаться от такого заключения. Тара заметила, что купола покрыты бесчисленными стеклянными призмами; отражая лучи заходящего солнца, они сверкали так ярко, что внезапно напомнили ей пышные украшения Гохана из Гатола.

Вспомнив о нем, девушка гневно тряхнула головой и осторожно продвинулась вперед, чтобы внимательнее разглядеть ближайшую крепость.

Когда Тара всмотрелась в огороженное пространство, окружавшее ближайшее здание, брови ее поднялись, а глаза расширились при виде невероятного и ужасного зрелища. Она увидела несколько десятков людских тел, нагих и безголовых. Затаив дыхание, она смотрела, не в силах поверить в увиденное: эти невероятные создания двигались и жили: на четвереньках переползали друг через друга, ощупывая все пальцами. Некоторые находились у кормушек, а другие разыскивали эти кормушки. Те, что были около них, доставали что-то оттуда и отправляли в отверстия, которые у них были на месте шеи. Существа находились недалеко, и Тара могла их хорошо рассмотреть: среди них были мужчины и женщины. Все они были очень пропорционально сложены, а кожа их тел была подобна ее коже – светло-красной, но более насыщенной. Вначале ей показалось, что она видит бойню, что эти тела только что обезглавлены и движутся под действием мускульной реакции. Затем она поняла, что это их нормальное состояние. Ужасное зрелище зачаровало девушку, она не могла отвести от него глаз. Было ясно по ощупывающим движениям, что они лишены глаз, а вялость указывала на примитивную нервную организацию и, соответственно, небольшой мозг. Девушка поражалась, как они могут существовать, ибо при всем старании силы ее воображения было недостаточно, чтобы представить, как эти создания возделывают плодородные поля. Однако было ясно, что почва в этой долине возделывается и что у этих существ есть пища.

Но кто обрабатывал почву? Кто содержал и кормил этих несчастных и с какой целью? Все это оставалось для нее загадкой.

Вид еды вновь возбудил в ней чувство голода и жажды, которая иссушила горло. Внизу, в ограде, были и пища, и вода, но смеет ли она войти туда, даже если ей удастся найти вход? Она сомневалась в этом: одна только мысль о прикосновении этих ужасных созданий бросала ее в дрожь.

Она вновь принялась разглядывать долину, пока не заметила вдали ручеек в центре возделанной земли – необычное зрелище для Барсума. О, если бы это была вода! Тогда у нее появилась надежда на спасение: поля давали бы ей пищу, которую она сможет собирать по ночам; днем она будет скрываться среди холмов, и однажды, – да, она уверена в этом, – однажды появятся ищущие ее воины, ибо Джон Картер, Главнокомандующий Марса, никогда не откажется от поисков дочери, пока каждый квадратный хаад планеты не будет осмотрен. Она знала своего отца и знала воинов Гелиума: если она будет избегать опасностей, они в конце концов обязательно придут.

Она подождет до темноты, когда можно будет спуститься в долину, а тем временем поищет себе убежище, где сможет находиться в относительной безопасности от хищников.

Возможно, в этом районе и нет крупных хищников, но в чужой стране никогда ни в чем нельзя быть уверенным. Она уже собиралась отползти от выступа скалы, когда ее внимание было вновь привлечено к огороженному пространству внизу. Две фигуры появились из крепости. Их прекрасные тела, казалось, были совершенно такими же, как и у безголовых существ, среди которых они двигались, но эти двое не были безголовыми. На их плечах имелись головы, казавшиеся человеческими, однако внимательно приглядевшись, девушка поняла, что это не так. Они были слишком далеко от нее, чтобы она могла разглядеть детали в убывающем свете умирающего дня, но она поняла, что головы этих существ непропорционально велики по сравнению с их телами, и сплющены. Эти двое были одеты во что-то напоминавшее доспехи, к которым было привешено обычное оружие барсумских воинов – длинный и короткий мечи. Вокруг коротких шей шли массивные кожаные ошейники, спускавшиеся на плечи и прижатые к нижней части головы. Черты их лиц были едва различимы, но производили впечатление чего-то искаженного, гротескного.

Эти двое держали длинную веревку, к которой на расстоянии примерно двух софадов друг от друга были прикреплены какие-то предметы, в которых девушка узнала наручники. Она видела, как эти воины двигались среди несчастных существ в огороженном месте и на левое запястье каждого из них одевали наручники. Когда все таким образом были прикреплены, один из воинов потянул свободный конец веревки, заставляя безголовых двигаться к крепости, а другой пошел за ними с длинным кнутом, которым хлестал их по голым телам.

Медленно и вяло создания поднялись на ноги, подтягиваемые спереди и подгоняемые сзади, и кошмарная группа скрылась в крепости. Тара не могла прийти в себя от изумления. Что это были за создания?

Внезапно наступила ночь. Барсумский день кончился, период сумерек между днем и ночью короток и обрывается так же, как гаснет электрическая лампочка, а Тара еще не нашла убежища. Возможно, здесь не было зверей, которых нужно бояться или, скорее, избегать – Таре не нравилось слово «бояться». Она была бы рада, если бы здесь было какое-нибудь помещение, хотя бы размером с кабину ее аэроплана, но никакого помещения не было. Корпус аэроплана был занят воздушными баками. О, у нее есть выход! Как глупо, что она не подумала об этом раньше. Она может причалить аэроплан к вершине дерева, под которым сейчас находится, и дать ему подняться на длину веревки. Забравшись в него по веревочной лестнице, она будет в безопасности от всех рыщущих в поисках добычи зверей. Утром она спустится на землю и вновь спрячет его.

Когда Тара начала спускаться по холму в долину, ее скрывала от случайного взгляда из амбразуры крепости темнота ночи. Хлорус, дальняя луна, еще только поднимался над горизонтом, начиная свое неторопливое путешествие по небу. Восемь ходов спустя (примерно девятнадцать с половиной часов) он сядет, а за это время Турия, его стремительная супруга, обойдет планету дважды и сделает более половины третьего круга. Она только что села. Пройдет не менее трех с половиной часов, прежде чем она поднимется с противоположной стороны горизонта и быстро понесется над самым ликом спящей планеты. За это время Тара надеялась найти пищу и воду и вернуться к своему аэроплану.

Она двигалась в темноте, обходя крепости как можно дальше. Иногда она спотыкалась, так как в длинных тенях, отбрасываемых восходящим Хлорусом, предметы казались причудливо искаженными, а света луны было недостаточно, чтобы помочь ей ориентироваться. Но она не хотела, чтобы света было больше. Она решила достичь ручья в темноте, пользуясь простым приемом: идти по долине, пока она не окажется в воде. Разыскивая ручей, она заметила, что в долине много фруктовых деревьев, а на поле посажены технические культуры, так что пищу она отыскала до того, как наткнулась на ручей. Если бы луна светила ярче, она, конечно, помогла бы ей избежать падений, но в то же время могла осветить ее для наблюдателей из крепости, а этого нельзя было допустить. Следует ли ей дождаться, пока еще более стемнеет, когда с неба исчезнет Хлорус, а Турия еще не взойдет? Однако она больше не могла выносить голода и жажды и решила рискнуть – набрать пищи и напиться.

Благополучно миновав ближайшую крепость, она двинулась вперед так быстро, как только позволяла осторожность, прокладывая путь в тени деревьев, росших с неравными интервалами и в то же время осматривая эти деревья в поисках фруктовых. В этих поисках она достигла немедленного успеха, ибо каждое третье дерево, у которого она останавливалась, было усеяно спелыми плодами. Никогда, подумала Тара, не приходилось ей пробовать такой вкусной еды, хотя то, что она съела, было довольно-таки безвкусным плодом, его обычно варили и приправляли различными специями.

Это дерево не требовало тщательного ухода и поэтому встречалось в изобилии. Его плоды составляют, благодаря своей дешевизне и распространенности, основную пищу марсианской армии и флота и называются «собриост», что можно перевести как «картофель войны», или «воюющий картофель».

Девушка была достаточно благоразумна, чтобы есть умеренно, но она наполнила карманы фруктами и затем продолжила свой путь.

Миновав еще две крепости, она наконец достигла ручья и здесь опять проявила благоразумие, выпив немного воды и сделав это осторожно, предварительно прополоскав рот и умывшись. И хотя ночь была далеко не теплой, как обычно на Марсе, впечатление свежести полностью компенсировало неприятный холод. Вновь надев сандалии, она поискала, нет ли поблизости посадок овощей или съедобных клубней, и нашла два-три сорта, которые можно было есть сырыми. Немного поев, она и их набрала в карманы – не потому, что стремилась разнообразить свою еду, а потому что они были вкуснее. Несколько раз она возвращалась к ручью, но пила понемногу. Она все время была настороже в ожидании малейшего сигнала опасности, но ничего тревожного не видела и не слышала. Наконец наступило время возвращения к аэроплану, если она не хотела попасть под свет низко летящей Турии. Страшно было уходить от воды, она знала, что испытает сильную жажду, прежде чем снова сможет вернуться к ручью. Если бы у нее был хотя бы небольшой сосуд, она продержалась бы до рейса к ручью в следующую ночь. Но у нее ничего не было, и пришлось ограничиться собранными фруктами и клубнями.

Последний раз глотнув воды, она направилась к холму. Вдруг в ней шевельнулось неясное опасение Что это? Она могла поклясться, что видела какое-то движение в тени под деревом не очень далеко. Долгое время она не двигалась, затаив дыхание. Ее взгляд был по-прежнему прикован к густым теням под деревом. Тара прислушивалась к каждому шороху ночи. Низкий рев раздался со стороны холма, на котором был спрятан ее аэроплан… Она узнала его – рокочущий голос охотящегося бенса. Огромный хищник находился прямо на ее пути. А поблизости скрывалось другое существо – она заметила его движение. Кто это был? Больше всего угнетала неизвестность. Если бы знать, какое именно животное скрывается здесь. Она быстро обдумывала положение в поисках выхода.

Вновь со стороны холма раздалось рычание, но на этот раз ближе. Немедленно донеслось ответное рычание из долины – за нею, затем, отдаленное, уже справа от нее и дважды – слева. Она взглядом отыскала ближайшее дерево. Медленно, не отрывая глаз от тени под ним, где она заметила движение, девушка двинулась к свисающим ветвям, которые могли предоставить ей убежище в случае необходимости. При первом шаге с того места, за которым она следила, послышался низкий рев и шум движения большого тела. Одновременно животное прыгнуло в свет луны: хвост его был выпрямлен, маленькие уши прижаты к голове, пасть, полная острых и сильных зубов, раскрыта в поисках добычи, десять ног несли его быстрыми прыжками, а из горла хищника раздавался грозный рев, парализующий жертву.

Это был бенс – огромный гривастый лев Барсума. Тара увидела его приближение и бросилась к ближайшему дереву, но бенс понял ее намерение и удвоил скорость. Его рев разбудил эхо на холмах и в долине. На самом деле это были ответные крики других бенсов, и девушка поняла, что судьба забросила ее в страну, где эти свирепые твари водятся во множестве.

Скорость чудовищного бенса была невероятной, к счастью девушка не выходила на открытые места. Иначе ее шансы на спасение были бы ничтожны: она едва успела вскарабкаться на дерево, как преследователь мощным ударом лапы сорвал листву с его нижних ветвей. Только соединение удачи и проворства спасло ее. Толстая ветвь обломилась под тяжестью хищника, но он был так близок, что успел оцарапать Тару когтями, прежде чем она взобралась наверх.

Сбитый с толку бенс выразил свой гнев и разочарование серией ужасных криков, от которых дрожала земля. В ответ раздалось рычание, рев и крики других бенсов, приближавшихся отовсюду. Чудовища спешили сюда в надежде разделить добычу. Первый зверь повернулся к остальным, окружавшим дерево, а девушка, съежившаяся на развилке, смотрела вниз на длинных рыжих чудовищ, рыскавших вокруг дерева, на котором она сидела. Теперь она удивлялась, как ей удалось пройти ночью через долину и не столкнуться ни с одним зверем. Задумалась она и над тем, как ей вернуться к аэроплану. Она знала, что больше не осмелится двигаться ночью, и опасалась, что днем столкнется с еще большими трудностями. Она видела теперь, что добывать пищу и воду будет гораздо труднее, чем она надеялась: ночью путь ей преграждают свирепые бенсы, а днем то же самое будут делать жители странных крепостей. Оставалось единственное решение: как-нибудь добраться до аэроплана и отдаться на волю ветра, который может перенести ее в другие земли. Но как вернуться к аэроплану? Бенсы, казалось, не оставляли надежды схватить ее, и даже если они скроются из вида сейчас, рискнет ли она слезть с дерева? Она сомневалась в этом.

Положение ее казалось безнадежным. Оно и в самом деле было безнадежным.

4. В плену

Когда Турия, быстрый ночной бегун, взошла вновь, сцена изменилась. Как по волшебству, появились новые виды на лоне природы. Впечатление было такое, будто испытываешь древнее и всегда новое чувство: чудо марсианских ночей, удивительное даже для марсиан, – две луны, сверкающие в небе и догоняющие одна другую. Изменяющиеся и перекрещивающиеся тени изменили вид холмов. Далекий Хлорус – постоянный, чудесный, малоподвижный, лил свой свет на планету внизу. Турия, большой и сверкающий шар, неслась по своду черно-синего неба так низко, что, казалось, слегка касается вершин холмов, – великолепный спектакль, очаровавший девушку, как он очаровывал ее всегда.

– О Турия, безумная богиня неба! – пробормотала Тара. – Холмы проходят перед тобой чередой со склоненными вершинами, деревья почтительно окружают тебя, травы склоняют свои сплетенные арки – когда проходит Турия в легком, волшебном и бесшумном движении.

Девушка вздохнула и вновь посмотрела на суровую действительность внизу. В отвратительных бенсах не было волшебства. Тот, который первым погнался за ней, голодным взглядом глядел на нее. Большинство остальных ушли прочь в поисках другой добычи, но несколько остались, надеясь погрузить свои зубы в мягкое тело жертвы.

Ночь продолжалась. Вновь Турия взошла на небе к своему господину и торопясь на встречу с Солнцем в другом небе. Но одинокий бенс продолжал терпеливо ждать под деревом, на котором скорчилась Тара из Гелиума. Остальные ушли, но их рев, рычание и вой доносились до нее издали и с близкого расстояния. Какую добычу находят они на этой маленькой земле? Здесь должно быть что-то встречающееся часто, поэтому так много здесь бенсов. Девушка задумалась: а что бы это могло быть?

Как долго тянется ночь! Оцепеневшая, замерзшая и истощенная Тара прижималась к дереву, и отчаяние ее росло: она боялась дрогнуть и упасть. Надежда почти покинула ее маленькое храброе сердце.

Сколько времени она еще выдержит? Она задала себе этот вопрос, но затем бодро тряхнув головой, пожала плечами.

– Я еще жива! – сказала она вслух.

Бенс взглянул вверх и зарычал.

Вновь взошла Турия, а вслед за нею Солнце – пламенный любовник, преследующий свою возлюбленную. А Хлорус, этот холодный муж, продолжал свой путь так же безмятежно, как и до того, как в его дом вторгся горячий Лотар. И теперь Солнце и обе луны двигались по небу вместе, возвещая марсианский рассвет.

Тара взглянула на прекрасную долину, во все стороны расстилавшуюся под ней. Она была богатой и красивой, но при одном только взгляде на нее девушка вздрогнула от отвращения, так как вспомнила о безголовых существах, которых скрывали эти крепости и стены. Эти существа днем, а бенсы ночью! Было ли удивительно, что она вздрагивала?

С восходом Солнца огромный басурманский лев встал на лапы. Он посмотрел голодными глазами на девушку над ним, издал глухое разочарованное рычание и затрусил к холмам. Девушка следила за ним и заметила, что он огибал крепости как можно дальше и при этом, проходя мимо, не отрывал от них глаз. Очевидно, жители крепостей заставили свирепого хищника уважать себя. Вскоре бенс исчез в узком дефиле между холмами, и нигде не было видно других зверей. Девушка задумалась: стоит ли рискнуть и попытаться сейчас достичь холмов и своего аэроплана? Она опасалась, что вновь придется увидеть эти отвратительные безголовые тела, и в то же время ей было любопытно, могут ли они работать на полях. Она взглянула по направлению к ближайшей крепости. Там по-прежнему никто не проявлял признаков жизни. Долина оставалась пустынной. Девушка заставила себя спуститься на землю. Мускулы сводило судорогой, и каждое движение причиняло боль. Сделав небольшую остановку, чтобы напиться, и почувствовав себя освеженной, она без дальнейших отлагательств направилась к холмам. Единственный путь к спасению заключался в том, чтобы пройти расстояние до холмов как можно быстрее.

Деревья больше не представлялись ей убежищами, и она не старалась идти рядом с ними. Холмы казались очень далекими. Девушка даже не думала, что ночью прошла такое расстояние. На самом деле было не так уж далеко. Когда предстоял трехчасовой путь при дневном свете, расстояние, казалось, возросло.

Вторая крепость лежала прямо на ее пути.

Обход не уменьшал шансов быть обнаруженной, а увеличивал опасный путь, поэтому она пошла прямо к холмам, где был ее аэроплан, вдоль крепости. Проходя первую ограду, она услышала какой-то шум внутри, но ворота были закрыты. Она с облегчением перевела дыхание, миновав огороженное место. Вскоре она подошла к другому огороженному месту, стену которого она должна была обогнуть, так как та лежала на ее пути. Приблизившись, она различила не только шум, но и голоса. На языке, известном всему Барсуму, кто-то отдавал распоряжения: столько-то возделывать фрукты, столько-то орошать поля, столько-то обрабатывать их и так далее. Так обычно фермер отдает приказания своим работникам.

Тара как раз достигла ворот во внешней стене. Без предупреждения они стали открываться. Девушка поняла, что еще мгновение – и она будет обнаружена. В тот же момент она повернулась и побежала вдоль стены. Скрывшись за поворотом, остановилась у противоположной стороны ограды. Здесь, тяжело дыша и все еще дрожа от усилий, она спряталась среди высокой травы, росшей у подножия стены. Так она лежала, не осмеливаясь даже поднять голову и оглядеться. Никогда раньше не испытывала Тара Гелиума парализующего воздействия страха.

Она была зла на себя. Как, она, дочь Джона Картера, Главнокомандующего Барсума, испытывает страх?! Даже тот факт, что нет ни одного свидетеля, не уменьшал ее стыда и гнева, а худшее заключалось в том, что теперь она знала: в этих обстоятельствах она опять малодушничала. Это не был страх смерти – она знала это. Нет, одна мысль о том, что здесь эти безголовые тела, что она может увидеть их, а они могут дотронуться до нее, положить на нее свои ладони, – одна эта мысль заставляла ее содрогаться. Немного успокоившись, она решительно приказала себе поднять голову и оглядеться. К своему ужасу, она обнаружила повсюду людей, работавших на полях или готовящихся к работе. Маленькие отряды проходили по полям тут и там. Несколько человек работали в тридцати адсах (примерно сто ярдов) от нее. В ближайшей к ней группе было где-то десять человек, мужчин и женщин, с прекрасными телами и причудливо гротескными чертами лица. Их одежда была такой скромной, что практически они были нагие. У каждого был кожаный пояс, к которому крепились короткий меч и сумка. Кожа была старой и потертой, что свидетельствовало о долгой и трудной службе, совершенно лишенной украшений и рисунков, кроме единственного герба над левым плечом. Головы, напротив, были в изобилии украшены драгоценными металлами и каменьями, так что видны были лишь глаза, нос и рот, они были широко расставлены и сильно выдавались вперед. Нос представлял собой две тонкие вертикальные щели над круглым отверстием – ртом. Головы были отвратительны настолько, что девушка поразилась – какую противоположность они являли гармоничным и прекрасным телам их владельцев.

Тара была так потрясена этим зрелищем, что с трудом отвела взгляд от странных созданий. Внезапно, к своему огромному ужасу, она заметила, что одно из них прекратило работу и смотрит прямо на нее. Она не осмеливалась пошевелиться, думая, что, возможно, оно не видит ее или же только подозревает, что кто-то скрывается в высокой траве. Если она развеет это подозрение, оставаясь неподвижной, то, может быть, существо подумает, что ошиблось, и вернется к своей работе. Но, увы, она заблуждалась. Она увидела, что оно показывает на нее другим, и тут же четверо или пятеро направились к ней.

Скрываться дальше было бессмысленно. Ее единственная надежда – в бегстве. Если она ускользнет от них и добежит до аэроплана раньше, она может спастись. Надо действовать немедленно и быстро. Вскочив на ноги, она побежала вдоль крепости, чтобы добраться до противоположной стены.

Существа при ее появлении издали какие-то странные свистящие звуки. Бросив взгляд через плечо, она увидела, что они преследуют ее.

Послышались крики: требовали, чтобы она остановилась. Она не обращала на них внимания. Не обогнув и половины стены, она поняла, что ее шансы на спасение очень велики: преследователи намного уступали ей в скорости. Надежда на спасение возросла, когда она увидела вдали холмы, но тут же она бросила взгляд на поля между ней и холмами: там были сотни таких же созданий, как ее преследователи. Все они прекратили работу, встревоженные криками и командами. Приказы и распоряжения зазвучали повсюду, в результате перед нею вырос широкий полукруг из существ. Она повернула направо, надеясь обогнуть их, но и там с полей бежало множество работников. То же самое было и слева. Но Тара из Гелиума не признавала своего поражения. Без промедления она побежала прямо в центр преградившей ей дорогу цепочки, и, приблизившись, выхватила свой длинный острый кинжал. Как и ее доблестный отец, она предпочитала погибнуть в борьбе. В тонкой цепи, преграждавшей ей дорогу, были щели, к самой широкой из них она и направилась. Существа с обеих сторон цепи разгадали ее намерения и устремились друг к другу, чтобы закрыть щель. Это увеличило промежутки в других местах, и когда казалось, что девушка уже у них в руках, она резко повернула, пробежала несколько ярдов вправо и вновь устремилась к холмам. Теперь лишь единственный воин, находившийся в середине широкого промежутка, преграждал ей путь к свободе, а остальные бежали к ней изо всех сил. Если она сумеет миновать этого воина, не задержавшись, она спасена – в этом она была уверена. В этом единственная ее надежда. Воин, казалось, понимал это, ибо двигался хотя и быстро, но осторожно.

Вначале Тара надеялась увернуться от него. Она думала, что не только быстрее, но и проворнее, но вскоре поняла, что потеряла слишком много времени, пытаясь избежать его рук, так как еще несколько воинов уже были рядом с нею, делая спасение почти невозможным. Тогда она решила броситься прямо на своего противника. Он понял ее намерение и поджидал, наклонившись вперед и широко расставив руки, с мечом в одной из них. Но прозвучал голос, решительно скомандовавший:

– Взять живой! Не пораньте ее!

Воин немедленно вложил меч в ножны, а в следующее мгновение Тара была рядом с ним. Она прыгнула вперед и, когда воин попытался ухватить ее обеими руками, глубоко вонзила острый кинжал в обнаженную грудь. От толчка оба упали на землю, и когда Тара вновь поднялась на ноги, она, к своему ужасу, увидела, что отвратительная голова скатилась с тела и убегала прочь на шести коротких паучьих ногах. Тело содрогнулось в агонии и замерло. Все это заняло несколько мгновений, но и их оказалось достаточно для того, чтобы два других преследователя оказались рядом с девушкой, а вскоре она была окружена со всех сторон. Лезвие ее кинжала еще раз вонзилось в чью-то грудь, и еще одна голова отбежала прочь. Затем преследователи одолели ее, она была окружена сотней этих существ, причем все они стремились потрогать ее. Вначале она подумала, что они хотят разорвать ее на части в отместку за смерть двух своих товарищей, но неожиданно заметила, что они руководствуются скорее любопытством, чем более зловещими мотивами.

– Идем, – сказал один из тех двоих, что первыми схватили ее. Говоря это, он попытался увести ее к ближайшей крепости.

– Она принадлежит мне! – закричал другой. – Разве не я захватил ее? Она пойдет со мной к крепости Моака.

– Никогда! – настаивал первый. – Она Лууда. Я отведу ее к Лууду, а тот, кто против, ощутит остроту моего меча на своей голове! – Последнее слово он выкрикнул особенно громко.

– Пошли, достаточно споров, – сказал на это один из окружавших, который, казалось, обладал властью над другими. – Она поймана на полях Лууда – она пойдет к Лууду.

– Ее обнаружили на полях Моака, в нескольких шагах от крепости Моака, – продолжал спорить тот, кто пытался доказать, что она принадлежит Моаку.

– Ты слышал, что сказал Волах? – воскликнул его собеседник. – Будет так, как он сказал!

– Нет, до тех пор, пока у меня в руках меч, я не отступлю – ответил первый. – Лучше я разрублю ее пополам и отнесу свою половину к Моаку, а оставшаяся часть пусть достанется Лууду. – И он положил руку на рукоять меча с угрожающим жестом. Но прежде чем он успел его вытащить, воин Лууда выхватил свой и с силой ударил своего противника по голове. Немедленно большая круглая голова лопнула, как большой надувной воздушный шарик, и сероватое полужидкое вещество брызнуло из нее. Маленькие глазки, по-видимому, лишенные век, продолжали таращиться, сфинктерная мышца открывала и закрывала рот, затем голова свалилась на землю. Тело мгновение стояло неподвижно, затем медленно, вяло и бесцельно двинулось прочь, пока остальные не схватили его за руки.

Одна из двух голов, отбежавших в сторону, теперь приблизилась.

– Этот рикор принадлежит Моаку, – сказала она. – Я из крепости Моака. Я забираю его. – И без дальнейших рассуждений начала карабкаться вверх по безголовому телу, используя свои шесть коротких паучьих ножек и две крепкие клешни земных раков, только росшие с одной стороны. Тело в это время стояло в абсолютном равнодушии, руки его безвольно свисали по сторонам. Голова вскарабкалась на плечи и уселась в кожаный воротник, который скрыл ее клешни и лапы. Тело немедленно проявило признаки разумного оживления. Оно подняло руки и принялось поправлять воротник, затем взяло голову в ладони и устроило ее поудобнее.

Теперь, когда оно двигалось, его движения не казались бесцельными, напротив, шаги были твердыми и направленными к определенной цели. Девушка следила за этими превращениями с растущим удивлением. Вслед за тем, поскольку, никто из людей Моака не претендовал больше на нее, ее повели к ближайшей крепости. Несколько человек сопровождали ее, один из них нес в руках свободную голову, которая, разговаривала с головой, что сидела у него на плечах. Тара из Гелиума содрогнулась… Это было ужасно! Все, что она видела в этих отвратительных существах, было ужасно! И теперь она пленница, полностью в их власти! О, тень ее первого предка! Чем она заслужила такую судьбу?

У стены, окружавшей крепость, существа подождали, пока один из них открыл ворота, затем прошли через них в огороженное пространство, которое, к ужасу девушки, было заполнено безголовыми телами. Создание, несшее голову, положило свою ношу на землю. Голова немедленно побежала к ближайшему безголовому телу. Несколько таких тел тупо бродили взад и вперед, и лишь одно лежало неподвижно. Это было женское тело. Голова взобралась на него, доползла до плеч и уселась между ними. Тело сразу встало. Другой сопровождающий подал доспехи и кожаный воротник, снятые с тела, которое прежде увенчивала эта голова. Новое тело унаследовало одежду, а его руки принялись надевать и поправлять ее. Создание было вновь таким же, как и перед тем, как Тара вонзила свой кинжал ему в грудь. Было только одно различие: до этого оно было мужчиной, а теперь стало женщиной. Казалось, однако, что голове это безразлично. В самом деле, Тара из Гелиума заметила во время бегства и борьбы, что половые различия не имели особого значения для ее преследователей. Они все как мужчины, так и женщины, обнажали оружие в момент ссоры.

У девушки, однако, было мало времени для дальнейших размышлений и наблюдений, так как отвратительное создание, командовавшее остальными, приказало им вернуться на поле, а само повело девушку в крепость. Они оказались в помещении в десять футов шириной и двадцать длиной. В одном углу его была лестница на верхний этаж, в другом – такая же лестница, которая вела вниз. Комната, находившаяся на одном уровне с землей, была ярко освещена: свет проходил через окна и шел из внутреннего двора в центре крепости. Стены этого внутреннего двора были выложены гладкими белыми изразцами, и все внутреннее помещение наполнялось ослепительным светом. Это объясняло девушке назначение стеклянных призм, которыми была покрыта внешняя поверхность крепостей. Лестницы сами по себе наводили на размышления, так как повсеместно в барсумской архитектуре для сообщения между разными этажами используются наклонные плоскости, и только в таких отдаленных районах, по-видимому, сохранились лестницы как наследие древних веков.

Сопровождающий повел Тару из Гелиума. Они спускались ниже и ниже, проходя через комнаты, освещенные тем же способом. Им все время встречались другие существа, шедшие в разных направлениях. Многие из них останавливались, оглядывали девушку и расспрашивали ее проводника.

– Я ничего не знаю. Она найдена в полях – там я и схватил ее, причем она убила двух рикоров, а я – воина Моака, теперь я веду ее к Лууду, которому она принадлежит. Дело Лууда решать – что делать с ней, – так он отвечал любопытным.

Наконец они достигли комнаты, из которой шел длинный и круглый туннель. Они вступили в него. Туннель был около семи футов в диаметре, на дне его была дорога. На протяжении ста футов он был выложен такими же изразцами и хорошо освещен отраженным светом со двора. Дальше он был выложен камнями разной формы и вида, аккуратно вырубленными, – прекрасная мозаика без рисунка. От туннеля отходили ответвления, с ними пересекались другие туннели, где и встречались отверстия не более фута в диаметре – все они находились на уровне пола. Над каждым таким маленьким отверстием были нарисованы различные гербы, тогда как на стенах больших туннелей на всех пересечения заметны были какие-то иероглифы. Девушка не могла прочесть их, хотя и предположила, что это названия туннелей или указатели пути. Она пыталась распознать их, однако значки были ей не знакомы. Это показалось ей странным, так как хотя письменность у многочисленных народностей Барсума различна, в ней встречается много общих знаков и слов.

Вначале она пыталась разговаривать со своим конвоиром, но он не был склонен беседовать с ней, и она прекратила свои попытки. Но она заметила, что он не оскорблял ее и вообще не был с нею грубым. То обстоятельство, что она своим кинжалом уничтожила два тела, казалось, не вызвало вражды или жажды мести у этих голов, увенчивающих тела, – даже у той, чье тело она убила. Она не пыталась понять этого, так как не могла разобраться в странных отношениях между головами и телами. До сих пор их обращение с нею не давало ей повода для опасений. Возможно, ей в конце концов повезло, и эти странные существа не только не причинят ей вреда, но и помогут добраться до Гелиума.

Она не могла забыть, что они отвратительны, но поскольку они не представляют для нее опасности, она преодолеет свое отвращение. Возрожденная надежда вернула ей бодрость, и она весело повернулась к своему таинственному спутнику и даже начала без слов напевать веселую песенку, популярную в Гелиуме. Спутник удивленно взглянул на нее.

– Что за шум ты издаешь? – спросил он.

– Напеваю, – ответила она.

– Напеваешь? – повторил он. – Я не знаю, что это такое, но продолжай: мне это нравится.

Она запела, на этот раз со словами, а сопровождающий внимательно слушал. По лицу было не понять, что у него на уме. Оно было совершенно лишено выражения, так же, скажем, как у паука.

Когда она закончила, он вновь повернулся к ней:

– В чем разница? Это мне нравится больше, чем прежде. Как ты это делаешь?

– Я пою, – ответила Тара. – Разве ты не знаешь, что такое «петь»?

– Нет, – сказал он. – Расскажи, как это делается.

– Это трудно объяснить, так как для этого нужно иметь хотя бы представление о мелодии и музыке, а по твоим вопросам я вижу, что ты об этом ничего не знаешь.

– Да, – ответил он. Я не знаю, о чем ты говоришь. Но все же расскажи, как ты это делаешь.

– Это всего лишь мелодические модуляции моего голоса, – объяснила она. – Слушай! – И она вновь запела.

– Я не понимаю, – настаивал он, – но мне это нравится. Можешь ли ты научить меня делать так?

– Не знаю, но была бы рада попробовать.

– Посмотрим, что сделает с тобой Лууд, – сказал он. – Если он не возьмет тебя, то возьму я, и ты будешь учить меня производить такие звуки.

По его просьбе она опять запела, и они продолжали свой путь по туннелю, который был теперь освещен редкими шарами, знакомыми Таре из Гелиума. Такие шары использовались на Барсуме повсеместно и так давно, что время их изобретения терялось в веках. Они состояли из сферической чаши из толстого стекла, наполненного веществом, которое Джон Картер называл радием, и давали свет неопределенно долго. Шар цементировался в металлической плите, которая крепилась к стенам и потолку в соответствии с композицией помещения.

Продвигаясь дальше, они встретили множество обитателей подземелья. Девушка заметила, что их доспехи были украшены богаче, чем у работавших на полях. Головы и тела, однако, были такие же. Ни один не причинил ей вреда, и она испытывала чувство облегчения, близкое к счастью, когда ее конвоир внезапно свернул в отверстие в правой стороне туннеля, и она оказалась в большой, хорошо освещенной комнате.

5. Совершенный мозг

Песенка застыла на устах Тары, когда она вошла в комнату. Ужасное зрелище предстало ее глазам.

В центре на полу лежало безголовое тело, частично разложившееся, на нем и возле него ползало с полдюжины голов на коротких паучьих ножках. Клешнями они отрывали от женского тела куски мяса и отправляли в свои отвратительные рты. Они ели человеческое мясо, ели его сырым!

Тара в ужасе отвернулась и закрыла глаза руками.

– Идем! – сказал ее сопровождающий. – Что случилось?

– Они едят мясо женщины, – прошептала она с ужасом.

– А почему бы и нет? – удивился он. – Неужели ты думаешь, что мы используем рикоров только для работы? Нет. Когда они хорошо откормлены, они очень вкусны.

– Это отвратительно! – воскликнула она.

Он спокойно посмотрел на нее, и его лишенное выражения лицо не выразило ничего – ни удивления, ни гнева, ни сожаления. Затем он провел ее дальше мимо ужасных созданий, от которых девушка отводила глаза. На полу вдоль стены лежало с полдюжины безголовых тел в доспехах. Тара решила, что они временно лишились голов и ждут, когда вновь придет пора нести службу. В стенах комнаты было много маленьких отверстий, подобных тем, что она заметила в туннеле. Их назначение было непонятно.

Они прошли через коридор и оказались в другой комнате, большей, чем первая, и ярче освещенной. Там было несколько созданий с соединенными головами и туловищами, и довольно много безголовых тел лежало на полу вдоль стен. Здесь конвоир ее остановил и сказал, обращаясь к находившимся в комнате.

– Я ищу Лууда. Я привел Лууду создание, которое захватил в полях наверху.

Остальные принялись разглядывать Тару. Один из них свистнул, и тогда девушка поняла, для чего предназначены маленькие отверстия в стенах: вслед за свистом из них, как огромные пауки, вывалились несколько десятков отвратительных голов. Каждая отыскивала лежащее тело и забиралась ему на плечи. Тела немедленно поднимались и проявляли признаки разумной деятельности под руководством головы. Они вставали и поправляли руками воротники и наводили порядок в одежде, затем подходили к тому месту, где стояла Тара.

Она заметила, что их доспехи и воротники украшены гораздо богаче, чем у всех тех, кого она встречала раньше, и сделала вывод, что здесь собрались создания, обладающие властью над другими. И не ошиблась. Поведение ее конвоира подтвердило это предположение. Он обращался к ним, как обращаются к вышестоящим.

Некоторые из них попробовали, мягко ли ее тело, ущипнув ее большим и указательным пальцами, и девушка была оскорблена этим. Она оттолкнула их руки.

– Не трогайте меня! – воскликнула она гневно. Разве она не принцесса Гелиума? Выражение их ужасных лиц не изменилось. Она не могла сказать, испытывают ли они гнев или смеются, внушили ли ее действия уважение к ней или презрение. И только один из них заговорил.

– Она не слишком упитана, – сказал он.

Глаза девушки широко раскрылись от ужаса. Она повернулась к своему конвоиру.

– Это отвратительное создание съест меня? – воскликнула она.

– Будет так, как скажет Лууд, – ответил он, затем наклонился к ее уху. – Шум, который ты назвала песней, очень понравился мне, – прошептал он, – и я отплачу тебе советом: не противоречь этим калданам. Они очень влиятельные. Сам Лууд прислушивается к их мнению. Не называй их отвратительными. Они прекрасны. Взгляни на их дивные украшения, золото, драгоценные камни.

– Спасибо, – ответила она. – Ты назвал их калданами. Что это значит?

– Мы все калданы, – объяснил он.

– И ты тоже? – спросила она, указав пальцем на его грудь.

– Нет, не это, – объяснил он, дотрагиваясь до своего тела, – это рикор. А это, – он дотронулся до головы, – калдан. Это мозг, разум, власть, управляющая всем остальным. Рикор, – он опять указал на тело – ничто. Он значит не больше, чем украшения на доспехах. Рикор несет вес. Действительно, мы испытываем определенные трудности, передвигаясь без него. Но он имеет меньшую ценность, чем доспехи или драгоценные камни, ибо его легче воспроизвести. – И он опять обернулся к остальным калданам. – Сообщили ли Лууду, что я здесь?

– Сент уже пошел к Лууду. Он скажет ему об этом, – ответили ему. – Где ты нашел этого рикора со странным калданом, который не может отделиться?

Конвоир вновь рассказал историю пленения. Он излагал факты так, как они происходили, без приукрашивания. Его голос был так же лишен выражения, как и лицо, а рассказ воспринимался слушателями так же бесстрастно, как и излагался. Создания казались полностью лишенными эмоций, или, возможно, способностью выражать их. Нельзя было понять, какое впечатление произвел на них рассказ. Их маленькие невыразительные глазки все так же не мигая смотрели, рот периодически открывался и закрывался. Более близкое знакомство не уменьшило ужаса девушки. Чем больше смотрела она на них, тем более отвратительными они казались. Ее тело все время содрогалось от отвращения, пока она глядела на калданов. Но когда она глянула на прекрасные тела, не обращая внимания на головы, впечатление несколько смягчилось, хотя безголовые тела, лежащие на полу, были так же отвратительны, как и головы. Но самое омерзительное и непонятное было в том, как головы бегали на своих паучьих лапках. Тара из Гелиума была уверена, что если одна из них подползет и коснется ее, она потеряет сознание от ужаса. Одна только мысль о таком кошмарном прикосновении вызывала у нее тошноту.

Сент вернулся в комнату.

– Лууд хочет видеть тебя и твою добычу. Идем! – сказал он и повернулся к двери в стене, противоположной той, через которую вошла Тара. – Как тебя зовут? – Его вопрос был обращен к конвоиру.

– Я – Чек, третий десятник полей Лууда, – ответил тот.

– А ее?

– Не знаю.

– Не важно. Идем!

Тара высоко подняла свои аристократические брови. Неважно! Она – принцесса Гелиума, единственная дочь Главнокомандующего Барсума!

– Подожди! – сказала она. – Это очень важно. Если ты ведешь меня к своему джеду, объяви, что я принцесса Тара из Гелиума! Дочь Джона Картера, Главнокомандующего на Барсуме!

– Придержи язык! – скомандовал Сент. – Говори только тогда, когда тебя спрашивают. Идем за мной!

От гнева Тара чуть не задохнулась.

– Идем! – повторил Чек, схватив ее за руку, и Тара пошла. Сейчас она была лишь пленницей. Ее ранг и титулы ничего не значили для этих бесчеловечных чудовищ. Они провели ее через короткий коридор в комнату, стены которой были выложены белым изразцовым материалом, отчего она была ярко освещена. У основания стены имелось множество небольших круглых отверстий, несколько больших, чем в туннеле. Большинство из них были замурованы. Напротив входа располагалось отверстие, отделанное золотом, а над ним тем же драгоценным металлом был выложен какой-то герб.

Сент и Чек остановились посреди комнаты, и девушка оказалась между ними. Все трое молча стояли перед отверстием в противоположной стене. Около него на полу лежало безголовое мужское тело богатырских размеров, а с обеих сторон отверстия стояли вооруженные воины с обнаженными мечами. Трое пришедших ждали примерно минут пять, пока кто-нибудь появится из отверстия. И наконец оттуда вышел калдан огромного размера. Он был вполовину больше тех, кого уже встречала Тара, и гораздо отвратительнее. Кожа остальных была синевато-серого цвета, а у этого калдана она была синей. Глаза его и рот были окружены лентами белого и алого цветов. Из каждой ноздри выходили две ленты, белая и алая, и окутывали всю голову.

Никто не говорил и не двигался. Существо взобралось на лежащее тело и укрепилось у него на шее. Тело встало и приблизилось к девушке. Лууд взглянул на нее и заговорил с ее спутником.

– Ты третий десятник полей Лууда? – спросил он.

– Да, Лууд. Меня зовут Чек.

– Расскажи, что ты знаешь о ней, – он кивнул на Тару.

Чек повторил свой рассказ, затем Лууд обратился к девушке.

– Что ты делала в границах Бантума?

– Сильный ураган подхватил мой аэроплан и унес в неизвестные земли. Ночью я спустилась в долину за пищей и водой. Появились бенсы и заставили меня искать спасения на дереве. А затем твои люди схватили меня, когда я пыталась уйти из долины. Я не причинила им вреда. Все, чего я прошу, это разрешения свободно уйти.

– Пришедший в Бантум никогда не уходит из него, – сказал Лууд.

– Но мой народ не воюет с твоим. Я принцесса Гелиума, мой прадед джеддак, мой дед джед, мой отец Главнокомандующий Барсума. Ты не имеешь права задерживать меня, я требую освобождения.

– Пришедший в Бантум никогда не уходит из него, – повторило существо без выражения. – Я ничего не знаю о тех жителях Барсума, о которых ты говоришь. Есть лишь одна высшая раса – бантумиане. И вся природа призвана служить им. И ты выполнишь свое предназначение, но не теперь – пока ты еще слишком худа. Мы откормим ее, Сент. Мне надоел мой рикор. Может, у этого будет более приятный вкус. Странно, что какое-то существо могло пробраться в долину: ведь в ней так много бенсов… Тебя, Чек, я награжу. Я повышаю тебя в звании и перевожу с полей под землю. Отныне ты будешь находиться в подземельях, где место каждого истинного бантумианина. Больше тебе не нужно будет выносить свет ненавистного солнца или смотреть на безобразное небо и на другие омерзительные создания на поверхности. Ты должен будешь присматривать за пойманным тобой рикором, следить, чтобы он вволю ел и спал, и больше ничего. Ты понял меня, Чек, – ничего больше!

– Я понял, Лууд, – ответил он.

– Уведите ее! – скомандовало существо.

Чек повернулся и повел Тару из помещения. Девушка была потрясена ужасной судьбой, ожидавшей ее, – судьбой, от которой, казалось, не было спасения. Было совершенно ясно, что эти создания лишены вежливости и рыцарских чувств, к которым она привыкла. Спасение из этих лабиринтов представлялось ей совершенно невозможным.

За пределами приемной комнаты их догнал Сент и о чем-то долго говорил с Чеком, затем конвоир повел ее через запутанную сеть подземных коридоров, пока они не оказались в небольшом помещении.

– Мы останемся здесь до тех пор, пока Лууд не пошлет за тобой. Если он найдет, что ты недостаточно упитана, он использует тебя для других целей. – К счастью, девушка не поняла, о чем он говорит.

– Спой мне, – вдруг сказал Чек.

Таре совсем не хотелось петь, но она тем не менее запела: она решила не упускать ни малейшей возможности для спасения, а если она установит хорошие отношения со своим конвоиром, шансы убежать отсюда возрастут. Во время этого тяжелого испытания, совершенно обессилевшего девушку, Чек стоял, устремив на нее взгляд.

– Чудесно, – сказал он, когда она закончила. – Ты заметила, что я не сказал об этом Лууду? Если бы он узнал, то оставил бы тебя при себе и заставил бы петь, когда ему захочется, а у меня не было бы возможности слушать тебя.

– Как ты можешь знать, что ему понравилось бы мое пение? – спросила она.

– Оно бы ему понравилось, – ответил ей Чек. – Если оно нравится мне, значит, понравится и ему, мы же совершенно одинаковы.

– Людям моего народа нравятся разные вещи, – сказала девушка.

– Удивительно, – заметил Чек. – Всем калданам нравится и не нравится одно и то же. Если я нахожу что-то новое, что нравится мне, я уверен, что и остальным кандалам оно понравится. Вот почему я уверен в том, что Лууду понравилось бы твое пение. Мы все совершенно одинаковы.

– Но ты не похож на Лууда, – сказала девушка.

– Лууд – король [я использую слово «король» для обозначения вождя или правителя калданов, так как настоящее бантумианское слово непереводимо и непроизносимо на английском и означает оно примерно то же, что на Земле выражение «пчелиная матка» (примеч. Джона Картера)], он больше и богаче украшен. Но в остальных отношениях он не отличается от нас. Разве не Лууд произвел яйцо, из которого я вылупился?

– Что? – удивилась девушка. – Я не поняла тебя.

– Да, – объяснил Чек. – Все мы происходим из яиц Лууда, так же как рой Моака происходит от яиц Моака.

– О! – понимающе воскликнула Тара. – Ты хочешь сказать, что у Лууда много жен, и что вы все – его потомки?

– Вовсе нет, – ответил Чек. – У Лууда нет жен. Он сам откладывает яйца. Ты не поняла.

Тара слушала.

– Попытаюсь объяснить, – сказал Чек, – если ты обещаешь потом спеть для меня.

– Обещаю.

– Мы не подобны рикорам, – начал он. – Рикоры – существа низшие, подобно тебе, бенсам и всем остальным. У нас нет пола, за исключением короля, который двупол. И он производит множество яиц, из которых вылупляемся мы, рабочие и воины. В каждой тысяче яиц есть одно, которое содержит зародыш другого короля: из него вылупляется король. Ты заметила замурованные отверстия в приемном зале Лууда? В каждом из них находится король. Если один из них выберется оттуда, он будет бороться с Луудом и постарается убить его. Если ему это удастся, он станет новым королем. Но звать его будут тоже Лууд, и все пойдет по-прежнему, разве мы не одинаковы? Лууд живет уже очень долго и произвел множество королей, но только несколько из них живы и сменят его, когда он умрет. Остальных он убивает.

– А почему он держит больше, чем одного короля? – спросила девушка.

– Бывают несчастные случаи, – ответил Чек, – когда погибают все короли в рое. Тогда мы идем в соседний рой и берем короля у них.

– Значит, все вы – дети Лууда? – спросила она.

– Некоторые из нас произошли из яиц прежнего короля, которого тоже звали Луудом. Но этот Лууд живет уже давно, и в живых уже осталось мало потомков его предшественника.

– Долго ли вы живете? – спросила Тара.

– Очень долго.

– А рикоры?

– Нет, рикор живет не более десяти лет, – сказал он, – пока остается сильным и полезным. Когда они не могут больше служить нам по возрасту или болезни, мы оставляем их на полях, и ночью их съедают бенсы.

– Как ужасно! – воскликнула девушка.

– Ужасно?! – повторил он. – Не вижу в этом ничего ужасного. Рикоры – всего лишь безмозглое мясо. Они не видят, не слышат, не чувствуют. Они могут двигаться только с нами. Если мы не принесем им пищу, они умрут с голоду. Мыслей у них меньше, чем у наших доспехов. Все, что они могут делать для себя, это взять пищу из кормушки и положить в рот. Но с нами – вот посмотри, – и он гордо указал на прекрасную фигуру, которую он увенчивал, – полны жизни, энергии, чувств.

– Как вы это делаете? – спросила Тара из Гелиума. – Я не понимаю.

– Я покажу тебе, – сказал он и лег на пол. Затем отделился от тела, которое осталось лежать, подобно неодушевленному предмету. На своих паучьих лапках он подошел к девушке. – Смотри: видишь это? – И он показал ей пучок щупалец в задней части головы. – Рядом со ртом рикора есть отверстие, в которое выходит позвоночник. Через это отверстие я прикасаюсь щупальцами к спинному мозгу. И немедленно начинаю контролировать каждую мышцу тела рикора, оно становится моим, я владею им, как ты владеешь своим. Я чувствую то, что чувствовал бы рикор, если бы у него была голова и мозг. Если он ранен, я страдаю, пока связан с ним. Но если рикор ранен или заболел, мы оставляем его и берем другого. Точно так же мы ощущаем и физическое удовольствие. Когда твое тело изнурено, оно сравнительно бесполезно. Если твоему телу больно, тебе тоже больно. Если оно убито, ты умираешь. Ты раба глупой массы мяса, костей, крови. В твоем теле не больше удивительного, чем в теле бенса. Только твой мозг делает тебя выше бенса, но твой мозг связан с телом. У нас совсем не так. В нас мозг – это все. Он составляет девяносто процентов нашего веса. У нас лишь простейшие жизненные органы, мы не нуждаемся в совершенных и сложных системах мышц, нервов, мяса и костей. У нас нет легких, и нам не нужен воздух.

Далеко внизу, куда нет доступа рикорам, раскинулась сеть наших ходов, где проходит истинная жизнь калданов. Там дышащие воздухом рикоры погибли бы, как погибла бы и ты. Там мы запасаем огромное количество пищи в герметически замурованных помещениях. Мы делаем это для будущего. Глубоко под землей есть вода, которая сохранится и тогда, когда на поверхности ее не будет уже много веков.

Мы готовимся ко времени, которое обязательно придет – времени, когда исчезнут последние остатки атмосферы Барсума, когда исчезнет вода и пища. Мы для этого и готовимся, ибо не должно исчезнуть с лица планеты удивительнейшее из ее созданий – совершенный мозг.

– Но какой цели вы будете служить, когда придет это время? – спросила девушка.

– Ты не понимаешь, – ответил он, – для твоего разума это слишком трудно, но я постараюсь объяснить. Барсум, его луны, солнце, звезды – все создано с единой целью. С начала времен природа энергично работала над ее осуществлением. Сначала появилась жизнь, но она была лишена мозга – разума. Постепенно возникли зачатки нервной системы, они развивались, эволюция продолжалась. Мозг становится больше и сильнее. В нас ты видишь высшее достижение природы. Мы верим, что разовьемся в сверхрасу, в супермозг. Будущие калданы будут представлять собой сплошной мозг, глухой, немой и слепой, который будет лежать замурованный в подземном склепе, где почти ничто не помешает его вечным мыслям.

– Вы думаете, он будет только лежать и думать? – воскликнула Тара. – Только это – воскликнул он. – Может ли быть что-нибудь чудеснее?

– Да, – ответила девушка, – я могу представить себе множество более чудесных занятий.

6. В объятиях ужаса

Рассказ конвоира дал Таре пищу для размышлений. Она считала, что каждое существо создано с какой-то целью. Она знала, что у калданов должно быть свое место в схеме жизни, но каким оно было, не могла понять. Они напоминали ей небольшую группу жителей Гелиума, которые в погоне за знаниями отрекались от жизненных радостей. Они свысока относились к тем, кого считали не такими интеллектуальными. Себя они считали высшей расой. Она улыбнулась, вспомнив замечание отца о том, что если бы кто-нибудь из них сжег свой эгоизм, дым окуривал бы Гелиум целую неделю. Ее отец любил нормальных людей; те, что знали слишком мало, и те, что знали слишком много, одинаково не нравились ему. В этом отношении Тара была подобна отцу.

Помимо угрожавшей ей опасности в чужой стране было немало, интересовавшего ее. Рикоры вызывали у нее жалось и много предположений. Как и от кого они эволюционировали? Она спросила об этом Чека.

– Спой мне снова. И я расскажу тебе, – сказал он. – Если Лууд отдаст тебя мне, ты никогда не умрешь. Я буду держать тебя при себе, а ты будешь петь.

Девушка удивилась воздействию своего голоса на это существо. Где-то в его огромном мозгу находился участок, задетый ее пением. Это было единственное связующее звено между нею и его мозгом, когда он был отделен от рикора.

Когда он руководил рикором, у него могли появиться и другие человеческие чувства. Но девушка боялась думать об этом. Спев, она ждала, когда Чек заговорит. Он долго молчал, глядя на нее своими невероятными глазами.

– Я думаю, – вдруг сказал он, – что приятно принадлежать к твоей расе. Вы все поете?

– Почти все, – ответила она, – но у нас есть множество других интересных и приносящих радость занятий. Мы танцуем, играем, работаем, любим, а иногда и воюем, так как мы – раса воинов.

– Любовь! – сказал калдан. – Кажется, я понимаю, что ты имеешь в виду. К счастью, мы лишены чувств – в отдельном состоянии. Но когда мы соединены с рикором – о, это большая разница: слушая твое пение и глядя на твое прекрасное тело, я понимаю, что такое любовь! Я мог бы полюбить тебя!

Девушка отшатнулась от него.

– Ты обещал рассказать мне о происхождении рикоров, – напомнила она.

– Много веков назад, – начал он, – наши тела были больше, а головы меньше. Наши ноги были очень слабыми, и мы не могли передвигаться долго и далеко. Здесь было глупое существо, передвигавшееся на четырех лапах. Оно жило в земляных норах, куда приносило свою пищу. Мы стали рыть свои ходы к его норе и брать пищу, которую оно приносило. Однако ее не хватало на всех, поэтому калданы вынуждены были выходить и добывать еду сами. Это было тяжелой работой для наших слабых ног. Тогда мы стали ездить верхом на спинах этих примитивных рикоров. Прошло, несомненно, много веков, когда наконец калданы нашли способ руководить рикорами и полностью подчинили их себе, так что мозг калдана руководил всеми движениями рикора, мозг которого все уменьшался и со временем совсем исчез. Исчезли его уши и глаза, так как они были не нужны ему: калдан видел и слышал за него. Подобным же образом рикор стал передвигаться на задних конечностях, так как калдану нужно было видеть дальше. Когда исчез мозг рикора, вместе с ним исчезла и голова. Рот был единственной частью головы, которая использовалась, поэтому он сохранился. Иногда в руки наших предков попадали представители красной расы. Предки видели красоту и удобство тел этих пришельцев, и в этом направлении развивались рикоры. Благодаря разумному руководству, работе, появился современный рикор. Он – продукт сверхмощного мозга калданов, он – тело нашего мозга, с его помощью мы делаем все необходимое, как вы делаете все, благодаря своим рукам и ногам. Но у нас важное преимущество: мы можем выбирать себе тела и менять их. Разве ты не хотела бы быть калданом?

Тара не знала, как долго находилась она в подземном помещении. Казалось, что прошло очень много времени. Она ела, спала и следила за бесконечными потоками созданий, проходивших мимо входа в ее тюрьму. В одном направлении они шли с грузом – пища, пища, пища! В другом – возвращались с пустыми руками: видя их, она знала, что наверху день. Когда они не проходили мимо, она знала, что наступила ночь и бенсы поедают рикоров, оставленных на полях накануне днем. Она начала худеть и бледнеть. Ей не нравилась их пища, но даже если бы ей давали очень вкусную еду, она не стала бы есть много, боясь потолстеть. Идея полноты имела здесь свой, ужасный смысл.

Чек заметил, что она худеет, слабеет и бледнеет. Он поговорил с ней об этом, и она объяснила, что ей не нравится здесь под землей, что ей нужен воздух и солнечный свет, иначе она и дальше будет слабеть и в конце концов умрет. Очевидно, он передал ее слова Лууду, так как вскоре объявил, что король распорядился перевести ее в крепость. Она надеялась, что это следствие их беседы с Чеком. Даже просто вновь увидеть солнце было счастьем, к тому же у нее появится надежда на бегство, о чем она не осмеливалась думать раньше, так как знала, что без посторонней помощи ей не выбраться на поверхность из запутанных подземных лабиринтов.

Теперь же у нее есть слабая надежда. В конце концов она снова видит холмы, а раз так, то разве не может появиться возможность достичь их? Если бы у нее было десять минут – всего лишь десять минут! Аэроплан все еще там. Она знала, где его искать. Всего десять минут, и она свободна, свободна и далека от этого ужасного места. Но дни проходили, а она никогда не оставалась одна даже на пять минут. Она непрерывно обдумывала план спасения. Если бы не бенсы, ей удалось бы бежать ночью. Чек ночью всегда отделяется от тела и находится в каком-то полукоматозном состоянии. Это вообще не походило на сон, так как его безвекие глаза не закрывались и оставались открытыми. Ночью он неподвижно лежал в углу. Тара тысячи раз разыгрывала в уме сцену спасения. Она подбежит к рикору и выхватит меч, висящий на его доспехах. Она сделает это, прежде чем Чек поймет, что происходит, и раньше, чем он поднимет тревогу, она опустит лезвие меча на эту отвратительную голову. Всего за несколько мгновений она достигнет ограды. Рикоры не остановят ее: у них нет мозга, чтобы сообразить, что она убегает. Она много раз следила из своего окна за тем, как они открывают и закрывают ворота, выходящие в поле, и знает теперь, как действует замок. Она откроет его, выбежит и понесется к холмам. Холмы так близки, что ее не смогут догнать. Так просто! Было бы просто, если бы не бенсы. Бенсы ночью, а работники на полях днем!

Заключенная в крепости, лишенная движений, девушка не делалась такой, какой ее хотели видеть. Чек спросил, почему она не полнеет: ведь сейчас она выглядит хуже, чем в тот момент, когда ее захватили. Эти вопросы были повторением вопросов Лууда, и это позволило Таре выработать новый план спасения.

– Я привыкла гулять на свежем воздухе при свете солнца, – сказала она Чеку. – Я не могу быть такой, как прежде, так как заперта в этой комнате, дышу затхлым воздухом и не двигаюсь. Разреши мне выходить ежедневно на поля и гулять там на солнце. Тогда, я уверена, что я вскоре буду толстой и красивой.

– Ты попытаешься убежать, – сказал он.

– Но как я могу это сделать, если ты всегда со мной? – спросила она. – И даже если я попробую бежать, куда я пойду? Я даже не знаю, в каком направлении Гелиум. Наверное, очень далеко. В первую же ночь меня растерзают бенсы, разве не так?

– Ты права, – сказал Чек. – Я спрошу об этом Лууда.

На следующий день он сказал, что Лууд разрешил ей выйти на поля. Он подождет еще несколько дней и проследит за ее успехами.

– Если ты не станешь толще, он использует тебя для других целей, – сказал Чек, – не как пищу.

Тара содрогнулась.

В этот день и во все последующие она выходила из крепости и через ворота проходила на поля. Она постоянно искала возможности для спасения, но Чек неотлучно находился рядом с ней.

Но не столько его присутствие удерживало ее от бегства, сколько многочисленные работники, всегда находившиеся между нею и холмами, где стоял аэроплан. Она легко избавилась бы от Чека, но было слишком много других. Наконец однажды, выходя на поля, Чек сказал ей, что это в последний раз.

– Вечером ты пойдешь к Лууду, – сказал он. – Мне очень жаль, что я больше не услышу твоего пения.

– Вечером! – Она с трудом перевела дыхание, голос ее дрожал от ужаса.

Она быстро взглянула на холмы. Они были так близко! Однако между нею и ими были работники – не менее двух десятков – от которых никак не избавиться.

– Пойдем туда, – сказала она, указывая в их сторону. – Я хочу посмотреть, что они делают.

– Слишком далеко, – ответил Чек. – Я ненавижу солнце. Здесь, под тенью дерева, гораздо приятней.

– Хорошо, – согласилась она, – оставайся здесь, а я пойду туда. Это займет не более минуты.

– Нет, – ответил он. – Я пойду с тобой. Ты хочешь убежать, но тебе это не удастся.

– Я не могу убежать.

– Я знаю, – согласился он, – но ты можешь попытаться. Я не советую тебе делать этого. Может, лучше вернуться в крепость? Если ты убежишь, мне придется туго.

Тара видела, что теряет последний шанс. Других больше не будет. Она искала хоть какой-нибудь предлог, чтобы оказаться поближе к холмам.

– Я прошу немного, – сказала она. – Вечером ты попросишь, чтобы я спела. Это будет в последний раз. Если ты не позволишь мне подойти и посмотреть, что делают эти калданы, никогда не буду петь для тебя.

Чек колебался.

– Я буду все время держать тебя за руку, – сказал он.

– Пожалуйста, если хочешь, – согласилась она. – Пойдем.

Они двинулись к рабочим и – к холмам. Небольшой отряд калданов выкапывал клубни из земли.

Она заметила, что все они заняты своей работой, их отвратительные глазки были устремлены вниз. Она подвела Чека совсем близко к ним, говоря, что хочет внимательнее рассмотреть их работу. Все это время он цепко держал ее за руку.

– Очень интересно, – сказала она со вздохом. Затем вдруг. – Смотри, Чек! – И быстро указала назад, на крепость.

Калдан, державший ее, отвернулся и посмотрел в том направлении; в тот же момент с ловкостью бенса она ударила его кулаком, вложив в него всю свою силу – ударила прямо в затылок его мягкой головы, как раз над воротником. Удар оказался удачным. Он выбросил калдана из гнезда на плечах рикора и отбросил на землю. Тут же рука, сжимавшая ее запястье, разжалась, не контролируемая больше мозгом Чека. Рикор неуверенно отошел на несколько шагов, опустился на колени и лег затем навзничь. Но Тара не дожидалась этого. Как только пальцы разжались на ее руке, она бросилась бежать к холмам. Одновременно с губ Чека сорвался предупреждающий свист: потревоженные рабочие распрямились, один из них оказался как раз на пути Тары. Она удачно увернулась от его распростертых рук и вновь побежала к холмам, к свободе. Вдруг она споткнулась об инструмент, вроде мотыги, который лежал, наполовину присыпанный землей. Спотыкаясь, она побежала дальше, пытаясь восстановить равновесие, но ее нога все время попадала в борозды, она вновь спотыкалась и бежала дальше. Споткнувшись в очередной раз и упав, она почувствовала на себе чье-то тяжелое тело, еще мгновение – и она окружена… Ее поставили на ноги; взглянув по сторонам, она увидела, как Чек пробирается к своему безвольному рикору. Чуть позже он подошел к ней.

Отвратительное лицо, не способное выражать чувства, никак не проявляло того, что происходило у него в мозгу. Был ли это гнев или ненависть? Или жажда мести? Тара не знала, да ее это и не интересовало. Случилось самое худшее. Она попыталась освободиться и потерпела неудачу. И другой возможности не будет.

– Идем! – сказал Чек. – Мы возвращаемся в крепость.

Абсолютная монотонность его голоса не нарушилась. Это было хуже, чем гнев, ибо полностью скрывало его намерения. Ее ужас перед этим гигантским мозгом, совершенно лишенным человеческих чувств, усилился.

Ее вновь отвели в комнату в крепости, и Чек вновь заступил на дежурство, сидя на корточках у входа, но теперь он держал в руке обнаженный меч и никогда не оставлял рикора. Лишь иногда его сменял другой калдан, когда Чек чувствовал усталость и голод. Девушка сидела и следила за ним. Он не был грубым с ней, но она не испытывала благодарности, хотя, с другой стороны, у нее не было к нему ненависти. Лишь чувство ужаса жило в ней. Она как-то слышала, как ученые обсуждали, что со временем мозг, рассудок будет занимать все большее место. Не останется инстинктивных действий или чувств, ничего не будет делаться без обдумывания. Разум будет руководить каждым поступком. Сторонники этой теории утверждали, что в этом – счастье человечества. Тара из Гелиума от всей души желала, чтобы эти ученые, подобно ей, на себе испытали практические следствия своей теории.

Выбор между олицетворением физического начала – рикором и представителем умственного начала – калданом был бы безрадостным. Наиболее благоприятный путь развития человечества находился посередине. Это прекрасный объект исследования, думала она, для тех идеалистов, которые стремятся к абсолютному совершенству, правда заключается в том, что абсолютное совершенство так же нежелательно, как и его полная противоположность.

Мрачные мысли наполнили голову Тары, когда она ожидала посланцев Лууда – посланцев, которые для нее значили бы только одно – смерть. Она знала, что найдет способ покончить с собой в крайнем случае, но пока еще цеплялась за надежду и за жизнь. Она не сдастся, пока будет хоть малейшая возможность бороться. Она заставила Чека вздрогнуть, громко и яростно выкрикнув:

– Я еще жива!

– Что это значит? – спросил калдан.

– То, что я сказала, – ответила она. – Я еще жива, и пока я жива, я могу найти выход. Только смерть лишает всех надежд.

– Найти выход к чему? – спросил он.

– К жизни, к свободе, к другим людям, – пояснила она.

– Вошедший в Бантум никогда не покидает его, – пробубнил он.

Она не ответила. Немного помолчав, он сказал:

– Спой мне.

Во время пения появились четыре воина, чтобы вести ее к Лууду. Они сказали Чеку, что он должен оставаться здесь.

– Почему? – спросил он.

– Ты разгневал Лууда, – ответил один из них.

– Каким образом? – потребовал объяснения Чек.

– Ты оказался подверженным опасному влиянию. Ты разрешил чувствам воздействовать на тебя, и это свидетельствует о том, что ты дефективный. Ты знаешь, какова судьба дефективных?

– Я знаю судьбу дефективных, но я не дефективный, – возразил Чек.

– Ты позволил странному шуму, исходящему из ее глотки, смягчить тебя, прекрасно зная, что чувства находятся вне логики. Само по себе это служит явным доказательством твоей ненормальности. Затем, несомненно, побуждаемый этими чувствами, ты разрешил ей выйти в поля, где она могла бы совершить успешную попытку к бегству. Остатки твоего разума должны сказать тебе, что ты уже ненормален. Единственным и разумным выходом является уничтожение. Тебя уничтожат таким образом, чтобы твой пример оказался полезным для остальных калданов из роя Лууда. А до тех пор ты останешься здесь.

– Вы правы, – сказал Чек. – Я останусь здесь и буду ждать, пока Лууд не прикажет уничтожить меня наиболее целесообразным образом.

Тара бросила на него удивленный взгляд, когда ее уводили из комнаты. Через плечо она бросила ему:

– Помни, Чек, ты еще жив!

И в сопровождении воинов отправилась по запутанным туннелям туда, где ее ждал Лууд.

Когда ее привели в приемное помещение, Лууд находился в углу, прижавшись к нему своими шестью лапами. У противоположной стены лежал его рикор, чье прекрасное тело было одето в сверкающие доспехи – бездушная вещь без руководящего ею калдана… Лууд отослал воинов, которые привели пленницу. Затем принялся молча глядеть на нее своими ужасными глазами. Тара ждала. Она могла только гадать о том, что будет дальше. Когда настанет то время, нужно будет бороться. Внезапно Лууд заговорил:

– Ты думаешь о спасении, – сказал он своим мертвенным, лишенным выражения, монотонным голосом, единственно возможным у существа, полностью лишенного чувств. – Ты не спасешься. Ты всего лишь воплощение двух несовершенных начал – несовершенного мозга и несовершенного тела. Эти два начала не могут существовать вместе в совершенстве. Вот идеальное тело. – И он указал на рикора. – Оно лишено мозга, вот здесь, – он указал лапой на свою голову, – совершенный мозг. Он не нуждается в теле для своего функционирования. Ты противопоставляешь свой слабый разум моему. Даже теперь ты думаешь, как бы уничтожить себя. Сейчас ты на себе испытаешь силу моего мозга. Я – мысль! Ты – материя! Твой мозг слишком мал и слабо развит, чтобы так называться. Ты позволяешь управлять им импульсивным действиям, вызванным чувством. Он не имеет ценности. Ты не сможешь убить меня. И себя не сможешь убить. Тебя убьют, если в этом будет логическая необходимость. Ты не представляешь себе возможностей, заключенных в совершенно развитом мозге. Посмотри на этого рикора. У него нет мозга. По своей воле он может лишь еле двигаться. Врожденный механический инстинкт, который мы оставили ему, заставляет его класть пищу в рот. Но он не может сам отыскивать эту пищу. Мы кладем ее в кормушку всегда в одно и то же время и на одно и то же место. Если мы положим еду к его ногам и оставим его одного, он умрет с голоду. Теперь посмотри, что может сделать настоящий мозг.

Он повернулся и устремил пристальный взгляд на бездушное тело. Неожиданно, к ужасу девушки, безголовое тело начало двигаться. Оно медленно встало на ноги и пошло через комнату к Лууду; наклонившись, оно взяло отвратительную голову в руки, затем посадило ее себе на плечи.

– Что, ты против такой силы? – спросил Лууд. – То, что я сделал с рикором, я могу сделать и с тобой.

Тара не отвечала. Всякий ответ был бесполезен.

– Ты сомневаешься в моих способностях! – заявил Лууд, и это было правдой, хотя девушка ничего не говорила, а только подумала.

Лууд пересек комнату и лег на пол. Затем он отделился от тела и пополз, пока не встал прямо против круглого отверстия, через которое он появился в тот день, когда девушка впервые увидела его. Остановившись, устремил на нее свои ужасные глаза, которые, казалось, проникали в самую глубину ее мозга. Она почувствовала, как какая-то непреодолимая сила тянет ее вперед, к калдану. Она попыталась освободиться, отвести глаза в сторону, но не смогла.

Взгляд ее, как в странном гипнозе, был прикован к безвеким глазам огромного мозга, глядевшего на нее. Отчаянно борясь за свое освобождение, она все же медленно двигалась к ужасному чудовищу. Она пыталась громко крикнуть, надеясь таким образом освободиться от его власти, но ни один звук не слетел с ее уст. Если бы он отвел взгляд хоть на мгновение, она могла бы вновь овладеть своими движениями, но глаза не отрывались от нее. Казалось, они проникают в нее все глубже и глубже, уничтожая последние остатки самостоятельности ее нервной системы.

Когда она приблизилась, Лууд медленно поднялся на своих паучьих лапках. Она заметила, что он медленно водит взад и вперед челюстями и в то же время, пятится к круглому отверстию в стене. Неужели она пойдет за ним? Какой новый безымянный ужас ждет в соседнем помещении? Нет! Она не сделает этого. Тем не менее, приблизившись к стене, она опустилась на четвереньки и поползла к круглому отверстию, из которого на нее глядели два глаза. На пороге она сделала последнюю героическую попытку, борясь против власти увлекающих ее глаз, но в конце концов вынуждена была сдаться. Со вздохом, перешедшим в рыдание, Тара из Гелиума перебралась в следующее помещение.

Отверстие оказалось достаточно широким. Пройдя через него, она оказалась в маленькой уютной комнате. Перед ней по-прежнему был Лууд. У противоположной стены лежал могучий прекрасный мужчина-рикор. Он был лишен доспехов и украшений.

– Ты видишь теперь, – сказал Лууд, – бесполезность сопротивления?

Его слова, казалось, вывели ее из шокового состояния. Она быстро отвела взгляд.

– Смотри на меня! – скомандовал Лууд.

Тара продолжала смотреть в сторону.

Она почувствовала новые силы, власть Лууда над ней уменьшилась. Неужели она раскрыла секрет его власти над ее волей? Она не осмеливалась надеяться на это. С отведенным взором она повернулась к отверстию, через которое эти зловещие глаза привели ее. Лууд вновь приказал остановиться, но его голос уже не имело власти над нею. Она услышала свист и поняла, что Лууд зовет на помощь. Но так как она не смела оглянуться, то не видела, что он сосредоточил свой взгляд на большом безголовом теле, лежавшем у дальней стены.

Девушка все же находилась под влиянием страшного существа – она не освободилась еще полностью и не обрела полной самостоятельности. Она двигалась как во сне, вяло, медленно, сгибаясь словно под огромной тяжестью, будто пробираясь сквозь вязкую жидкость. Отверстие было близко, совсем рядом, но как трудно до него добраться!

За ней, повинуясь приказам огромного мозга, двинулось огромное безголовое тело. Наконец она достигла отверстия, что-то говорило ей, что за ним власть калдана полностью развеется. Она уже почти пробралась в приемную комнату, когда почувствовала сильную руку на своей лодыжке. Рикор догнал ее, и хотя она боролась, втащил обратно в комнату Лууда. Он крепко держал ее, прижимал к себе, и вдруг, к ужасу начал гладить ее.

– Ты слышишь меня? Теперь ты видишь всю бесполезность сопротивления? – услышала она ровный голос Лууда.

Тара пыталась бороться, хотя ее охватила страшная слабость. Но она продолжала сопротивляться в полном одиночестве перед лицом безнадежного ужаса, за честь гордого имени, которое она носила, она, ради кого с радостью отдавали жизни прекрасные воины могучих империй, цвет барсумского рыцарства.

7. Отталкивающее зрелище

Крейсер «Ванатор» кренился под ударами бури. То, что он не упал на землю и не был разбит на мелкие кусочки, было всего лишь капризом природы. В течение всего шторма он летел безо всякой надежды на спасение, подгоняемый ударами урагана. Но все же корабль и его храбрый экипаж почувствовали, что ураган стихает. Это произошло через час после катастрофы – катастрофы и для экипажа, и для королевства Гатол.

Люди с момента вылета из Гелиума находились без пищи и воды, многие были ранены, все изнемогали от усталости. Во время кратковременного затишья один из членов экипажа попытался добраться до своей каюты, отцепив привязной ремень, который удерживал его в относительной безопасности на палубе. Это было прямым нарушением приказа, и на глазах всех последовало внезапное и скорое наказание. Едва матрос отстегнул застежку привязного ремня, чудовищный шторм повернул корабль, подбросив его в воздухе. В результате воин полетел за борт.

Вырванные из своих гнезд постоянными поворотами и рывками корабля и силой ветра, носовые и кормовые снасти висели под килем, представляя собой спутанную массу веревок и ремней.

В нее и угодило тело воина. Как утопающий хватается за соломинку, так и он ухватился за веревку, задержавшую его падение.

С отчаянными усилиями цеплялся он за эту веревку, пытаясь закрепиться на ней ногами. С каждым рывком корабля руки его слабели и он знал, что вскоре они совсем разомкнутся и он полетит вниз, на далекую поверхность, но тем не менее продолжал цепляться, лишь продлевая свою агонию.

Эту картину увидел Гохан, когда перегнулся через край наклонившейся палубы, чтобы выяснить судьбу своего воина; в одну секунду джед Гатола оценил ситуацию. Один из его людей глядел в глаза смерти. В руках у джеда было средство для его спасения.

Ни минуты не колеблясь, он отцепил свой привязной ремень, сбросил веревочную лестницу и соскользнул с борта судна. Качаясь, как маятник, он отлетал в сторону и возвращался назад, поворачиваясь в воздухе в трех тысячах футов над поверхностью Барсума. Наконец он дождался момента, на который рассчитывал.

Пока он не доставал веревки с уцепившимся за нее воином, силы которого заметно таяли. Просунув ногу в петлю, образовавшуюся в результате путаницы такелажа, чтобы ухватиться за веревку рядом с воином, и рискованно цепляясь за эту новую опору, джед медленно двигался по веревочной лестнице, на конце которой был закреплен крючок. Он зацепил крючок в кольце на поясе воина как раз перед тем, как ослабевшие пальцы висевшего отпустили опору.

Лишь уверившись в спасении своего товарища, Гохан стал думать о собственном спасении.

Среди переплетенных снастей болталось множество других крючков, подобных тому, который он прикрепил к поясу воина. Одним из них он хотел воспользоваться сам и затем выждать, пока шторм утихнет настолько, что позволит ему выбраться на палубу. Но как только он попытался дотянуться до одного из крючков, тот отошел в сторону под воздействием очередного толчка судна. В то же время тяжелый металлический крюк, болтавшийся в воздухе, ударил джеда Гатола прямо между глаз.

Оглушенный Гохан на мгновение разжал пальцы и полетел вниз сквозь разреженную атмосферу Марса к поверхности, лежащей в трех тысячах футов под ним, в то время как «Ванатор» уносился вдаль, а верные воины джеда, цепляясь за свои ремни, даже не подозревали о судьбе своего любимого вождя.

Лишь час спустя, когда шторм немного утих, они поняли, что он отсутствует, и догадались о том жертвенном героизме, который предназначила ему судьба. В это время «Ванатор» выпрямился, по-прежнему уносимый постоянным сильным ветром. Воины отстегивали свои ремни, а офицеры определяли число пострадавших. В это время слабый крик, который послышался из-за борта, привлек их внимание к человеку, висевшему на веревке под килем. Сильные руки подняли его на палубу, и только тогда экипаж узнал о поступке своего джеда и его гибели. Они могли только предполагать, как далеко их унесло после его падения. Корабль был не в состоянии вернуться для поисков. Опечаленный экипаж продолжал свой путь в воздухе навстречу неминуемой судьбе.

А Гохан, джед Гатола, что произошло с ним? Подобно свинцовому грузу, пролетел он тысячу футов, затем шторм подхватил его в свои гигантские объятия и понес над землей. Как листок бумаги, летел он, повинуясь ударам ветра, игрушка могучих сил природы. То выше, то ниже, то вперед, то назад, но с каждой вспышкой энергии ветра он постепенно приближался к поверхности. У таких циклонов бывают странные и необъяснимые капризы. Они вырывают с корнем и крушат гигантские деревья, и в то же время могут пронести многие мили беспомощного ребенка и опустить его невредимым вместе с колыбелью.

Так произошло и с Гоханом из Гатола. Ожидая каждую секунду неминуемой гибели, он вдруг понял, что мягко опустился на коричнево-красный мох, толстым слоем покрывающий дно мертвого марсианского моря, полностью невредимый, если не считать большой шишки на лбу, куда его ударил металлический крюк. Едва способный поверить в то, что судьба сжалилась над ним, джед медленно встал, еще убежденный, что кости разбиты и раздроблены и не выдержат его веса. Но он ошибался. Он огляделся в напрасных попытках сориентироваться. Воздух был полон пыли и летящих обломков. Солнца не было видно. Поле зрения было ограничено несколькими сотнями ярдов коричнево-красного мха и пыльного воздуха. В пятистах ярдах в любом направлении могли возвышаться стены большого города, но он не мог знать этого.

Было бесполезно трогаться с места, пока воздух не прояснится, так как он не знал, в каком направлении двигаться; он вновь сел на мох и принялся ждать, размышляя о судьбе своих воинов и корабля, но мало задумываясь об опасности своего собственного положения. К его доспехам были прикреплены два меча, пистолет, кинжал. В походной сумке – небольшое количество продовольствия, составлявшего обязательный походный рацион воинов Барсума. Все это вместе с тренированными мускулами, храбростью и силой духа, должно было спасти его от тех опасностей, которые ожидали его на пути в Гатол, хотя он и не знал, в каком направлении и на каком расстоянии находилась его родина.

Ветер постепенно терял скорость, и пыль медленно оседала. Хотя шторм, очевидно, прекратился, видимость долго не улучшалась, и это раздражало Гохана. Условия не изменились до самой ночи, поэтому он был вынужден ждать наступления нового дня на том самом месте, куда принесла его буря. Ночь, которую он провел, была не очень приятной, так как у него не было спального мешка и его спальных мехов и шелков, и он с невольным чувством облегчения встретил утро. Теперь воздух был прозрачен и чист, в свете наступившего дня он увидел волнистую равнину, расстилавшуюся во всех направлениях. К северо-западу еле различались очертания невысоких холмов. К юго-востоку от Гатола находилась подобная страна, и Гохан ошибочно решил, что шторм отнес его в этот район. Он посчитал, что Гатол лежит за этими холмами, тогда как в действительности его родина была далеко на северо-востоке.

Двумя днями позже Гохан пересек равнину и взобрался на вершину одного из холмов, за которыми он ожидал увидеть свою страну. Но его ждало разочарование. Перед ним вновь была равнина, еще больше, чем та, которую он только что пересек, а вдали опять виднелись холмы. В одном лишь отношении эта равнина отличалась от предыдущей: она была усеяна отдельными холмами.

Решив, однако, что Гатол лежит в том направлении, Гохан вступил в долину и направился к северо-западу.

Уже несколько недель Гохан из Гатола пересекал долины и холмы в поисках какого-нибудь знакомого ориентира, указавшего бы ему направление, но с вершины очередного холма по-прежнему открывался незнакомый мир. Он встречал мало животных и не встретил ни одного человека. Наконец он решил, что оказался в сказочных районах древнего Барсума – в богатой и обильной стране, жителей которой отличали гордость и высокомерие, за что они были осуждены древними богами Марса на уничтожение.

Наконец однажды он взобрался на высокий холм и увидел населенную долину, на которой росли плодовые деревья, возделанные поля, а также участки земли, окруженные каменными стенами, в центре которых возвышались необычные круглые крепости. Он увидел людей, работавших на полях, но не торопился встретиться с ними. Прежде следовало побольше узнать о них, выяснить – друзья они или враги. Под прикрытием густого кустарника он пробрался к краю холма и занял удобное для наблюдения место, откуда следил, лежа на животе, за ближайшими к нему работниками. Хотя расстояние до них было слишком большим, что-то показалось ему странным и необычным в их фигурах. Головы их были непропорциональными по отношению к телам – они были слишком велики.

Долго лежал он так, наблюдая, и постепенно в нем все больше крепло убеждение, что они отличны от него и что было бы слишком опрометчиво показываться им. Вдруг он заметил небольшую группу, вышедшую из ближайшей крепости и направившуюся к работающим у холма, на котором он лежал.

Гохан заметил, что один из вновь появившихся чем-то отличался от остальных. Даже на таком большом расстоянии заметно было, что голова у него меньше. Когда они подошли ближе, Гохан увидел, что его доспехи отличаются от доспехов сопровождающих его и всех работающих на полях. Двое часто останавливались, очевидно, споря: один хотел идти в направлении холмов, другой возражал. Но меньший постоянно побеждал в споре, и они все ближе и ближе подходили к последней линии работников, возделывавших поля между крепостью, из которой вышли эти двое, и холмами, на которых лежал Гохан.

Внезапно меньший ударил своего спутника по голове. Гохан в ужасе увидел, как голова слетела с туловища, и оно как-то вяло опустилось на землю. Гохан наполовину высунулся из своего убежища, чтобы лучше разглядеть то, что происходило внизу. Человек, ударивший своего спутника, быстро побежал к холмам и увернулся от одного из работников, пытавшихся задержать его. Гохан надеялся, что тому удастся убежать, ему казалось, что этот человек принадлежит к его расе. Но затем он увидел, как бежавший споткнулся и упал, и его сразу окружили преследователи. Взгляд Гохана вернулся к фигуре, лишенной головы.

Свидетелем какого ужаса он оказался? Или, может быть, его обманывают глаза? Нет, это было невозможно, но это было правдой – голова медленно поползла к упавшему телу. Она взобралась на свое место между плечами… Тело встало, и создание, казалось, нисколько не пострадавшее, быстро побежало к тому месту, где его товарищи держали за руки несчастного пленника.

Наблюдатель видел, что подошедший схватил пленника за руку и повел его обратно в крепость. Даже через разделявшее их расстояние, было заметно уныние и отчаяние, охватившее его. Гохану показалось, что это женщина, причем принадлежавшая к красной марсианской расе. Если бы он был в этом уверен, он, возможно, попытался бы освободить его, хотя обычаи его страны обязывали его вступаться лишь за своих соотечественников. Но он не был в этом уверен: она, может быть, вовсе не его расы, а даже если и той же расы, что и он, это лишь свидетельствовало, что она могла быть дочерью враждебного племени. Первейшей его обязанностью было вернуться к своему народу с наименьшим риском для себя. И хотя мысль о приключениях горячила его кровь, он отбросил искушение со вздохом и отвернулся от мирной, прекрасной долины, намеревался не пересекать ее, а идти вдоль края, чтобы продолжать поиски Гатола.

Когда Гохан из Гатола направился вдоль склонов холмов, что ограждали Бантум с юга и запада, его внимание привлекла большая группа деревьев справа от него. Низкое солнце отбрасывало от них недлинные тени. Скоро ночь. Деревья были в стороне от его пути, и он не хотел осматривать их. Но, взглянув на них вновь, он заколебался… Что-то непонятное скрывалось среди ветвей. Гохан остановился и пристально посмотрел на то, что привлекло его внимание.

Нет, наверное, он ошибся – ветки деревьев и косые лучи солнца ввели его в заблуждение. Он отвернулся и продолжал свой путь. Решив оглянуться, он увидел, что среди деревьев что-то отражает лучи солнца. Гохан покачал головой и быстро пошел к деревьям, чтобы разрешить эту загадку.

Сверкающий предмет привлекал его, а когда он подошел ближе, глаза его широко раскрылись от удивления: он увидел сверкающий драгоценными камнями герб на носу маленького аэроплана. Гохан с рукой на рукояти короткого меча тихо продвигался вперед, но, подойдя ближе, обнаружил, что опасаться нечего: аэроплан был пуст. Тогда он принялся разглядывать герб. Когда до его сознания дошло, что он видит, лицо его побледнело, а сердце забилось сильнее – он узнал герб Главнокомандующего Барсума. Мысленно он увидел понурую фигуру того пленника, которого вели в крепость. Тара из Гелиума! А он был так близко и не помог ей.

Холодный пот выступил у него на лбу. Быстрый осмотр покинутого аэроплана раскрыл молодому джеду трагическую историю. Та же буря, что выбросила его за борт, унесла и Тару из Гелиума в эту отдаленную страну. Здесь она, несомненно, приземлилась, чтобы отыскать пищу и воду, так как без пропеллера ей было не достичь родного города или какого-нибудь дружественного порта. Аэроплан оказался неповрежденным, за исключением отсутствующего пропеллера, а то, что он был тщательно укрыт, свидетельствовало о намерении девушки вернуться к нему. Пыль и листья на палубе говорили о многих днях и даже неделях его пребывания здесь. Немые, но красноречивые доказательства того, что Тара из Гелиума стала пленницей, а ее безуспешную попытку к бегству он наблюдал.

Вставал вопрос об ее освобождении. Он знал лишь, в какую крепость ее отвели, и больше ничего. Кто ее похитители, сколько их, где она размещена? Но он не слишком заботился об этом – из-за Тары он стал бы воевать со всем миром! Вскоре он разработал несколько планов спасения девушки. Один из них сулил наибольший успех, только бы ему удалось разыскать ее. Решение, которое он принял, вновь привлекло его внимание к аэроплану. Ухватившись за привязные ремни, он выволок его из-под прикрытия деревьев, взобрался на палубу и осмотрел приборы управления. Мотор включился сразу и мягко урчал, плавучие мешки не были повреждены, и на корабле легко можно было набирать высоту. Необходим только пропеллер, и аэроплан был бы готов для долгого пути в Гелиум. Гохан непроизвольно вздрогнул – на тысячи хаадов вокруг нельзя было найти пропеллер. Но в чем дело? Даже без пропеллера он вполне подходил для освобождения девушки – похитители Тары из Гелиума, по-видимому, не знали никаких воздушных кораблей. Об этом свидетельствовала архитектура крепостей и устройство изгородей.

Внезапно спустилась барсумская ночь. И Хлорус торжественно поплыл в высоте неба… Громкий рев бенса раздался на холмах. Гохан из Гатола оставил аэроплан в нескольких футах над землей, затем ухватился за носовой конец и потащил его за собой. Тащить его на буксире было легко, и пока Гохан спускался в долину Бантума, аэроплан плыл за ним, как лебедь по поверхности озера. Гатолиец направился в сторону крепости, еле различимой в темноте ночи. Уже совсем близко от него послышался рев вышедшего на охоту бенса. Он подумал: охотится ли зверь за ним или выслеживает кого-то другого? Ему не хотелось сейчас встречаться с хищником, так как это препятствовало его встрече с Тарой из Гелиума, поэтому он ускорил шаги. Но ближе и ближе раздавалось ужасное рычание огромного зверя, и вот на склоне холма за собой он услышал мягкие кошачьи шаги. Оглянувшись, он увидел того, кто преследовал его. Рука опустилась на рукоять меча, но доставать меч Гохан не стал: он понял бесполезность вооруженного сопротивления, так как за первым бенсом шло не менее дюжины других. Оставался единственный путь к спасению.

Подпрыгнув, он вскарабкался по веревке на борт аэроплана. Его вес заставил суденышко опуститься ниже, и в тот момент, когда Гохан вскочил на него, первый бенс вспрыгнул на корму. Гохан вскочил на ноги и двинулся к зверю, надеясь столкнуть его вниз, прежде чем тот вскарабкается на палубу. Он увидел, что остальные бенсы собираются последовать примеру своего вожака. Если им это удастся – он погиб. Оставалась единственная надежда. Прыгнув к рулю высоты, Гохан переключил его. Одновременно с этим три бенса вскочили на корабль. Аэроплан медленно поднимался. Гохан почувствовал легкий толчок под килем, сопровождавшийся глухими звуками падения сорвавшихся на землю бенсов. На палубе оставался только первый бенс: он стоял на корме, разинув пасть. Гохан выхватил меч.

Зверь, видимо, смущенный необычностью обстановки, не двигался. Наконец он медленно пополз к желанной добыче. Аэроплан продолжал подниматься, но Гохан поставил ногу на руль высоты и приостановил подъем. Он не хотел, чтобы ветер унес его прочь. Аэроплан продолжал двигаться к крепости, увлекаемый туда толчками тяжелого тела бенса.

Человек следил за медленным приближением чудовища, видел слюну, стекавшую с его клыков, дьявольское выражение морды. А зверь, убедившись в том, что палуба прочна, пытался приблизиться. Когда человек внезапно прыгнул к одному борту, аэроплан столь же стремительно накренился. Бенс припал к палубе и вцепился в нее когтями.

Гохан подскочил к нему с обнаженным мечом. Зверь яростно зарычал и попытался схватить этого ничтожного смертного, мешавшего насладиться законной добычей, и человек отпрыгнул на другой конец палубы. Бенс последовал за ним и на мгновение повернулся боком. Огромные когти просвистели у самой головы Гохана, и в тот же момент его меч пронзил сердце зверя. Когда воин вынул его меч, мертвый бенс свалился за борт.

Быстро оглядевшись, он обнаружил, что аэроплан движется к крепости. В следующее мгновение он будет как раз над ней. Гохан подскочил к приборам и заставил аэроплан опуститься на землю. Но приземлиться за пределами ограды, где бенсы все еще поджидали свою добычу, означало верную смерть, а внутри ограды он видел множество сгрудившихся, и казалось, спящих фигур.

Корабль же висел в нескольких футах над землей. Следовало либо рискнуть и опуститься внутри ограды, либо продолжать движение вперед, без надежды вернуться когда-либо в эту населенную бенсами местность, где отовсюду теперь доносилось рычание могучих барсумских львов.

Вцепившись в борт, Гохан выбросил якорь и закрепил его на вершине стены, а затем и сам спустился на нее. Укрепив якорь окончательно, он принялся рассматривать, что же находилось за оградой.

Спящие внизу по-прежнему не двигались – казалось, что они мертвы. Слабый свет падал из отверстий в крепости, но не было слышно или видно никаких признаков тревоги. Цепляясь за веревку, Гохан спустился со стены и тут смог внимательно осмотреть лежащие фигуры, которые он принял за спящих. С приглушенным восклицанием ужаса он отвернулся от безголовых рикоров. Вначале он решил, что эти существа подобны ему, но обезглавлены. Затем заметив, что они движутся, понял, что они живые. От этого открытия его ужас и отвращение только увеличились.

Однако здесь скрывались объяснения события, свидетелем которого он стал днем, когда Тара сбросила голову своего спутника, и Гохан видел, как эта голова вернулась к своему телу. Подумать только – жемчужина Гелиума во власти этих отвратительных созданий!

Гохан вновь вздрогнул, но затем взял себя в руки. Взобравшись на палубу, он опустил аэроплан на землю. Затем двинулся к воротам, пробираясь среди лежавших, лишенных сознания рикоров; миновав их, он вошел в крепость.

8. В крепости

Чек, в недавнем прошлом третий десятник поля Лууда, сидел, переживая свой гнев и унижение. Неожиданно в нем проснулось нечто, само существование чего ему раньше и не снилось. Было ли его беспокойство и неудовольствие влиянием странной пленницы? Он не знал. Он подумал о смягчающем влиянии шума, который она называла пением. Могут ли существовать более приятные и ценные вещи, чем холодная логика и бесчувственная сила ума? Может ли быть сбалансированное уравновешенное совершенство предпочтительнее предельного развития единственной характеристики?

Он думал о всеобъемлющем мозге, о котором мечтали все калданы. Этот мозг был бы глухим, слепым и немым. Тысячи прекрасных незнакомок могли бы петь и танцевать перед ним, но он не почувствовал бы удовольствия, так как не обладал бы необходимыми органами чувств для восприятия всего этого. Калданы сами отрекались от самых больших удовольствий, доставляемых чувствами. Чек подумал, как далеко они зашли в этом процессе. Затем он стал размышлять над самой основой их теории. В конце концов, возможно, девушка права: для какой цели служил бы этот огромный мозг, замурованный в своей подземной норе?

Из-за этой теории он, Чек, должен был умереть. Так приказал Лууд. Несправедливость этого приказа наполнила его гневом. Но положение его безвыходное. Спасения не было. За оградой его встретили бы бенсы, внутри – другие калданы, безжалостные и жестокие. Такие понятия, как любовь, верность, дружба, не были им знакомы – это были лишь мозги. Он может умертвить Лууда, но какая в этом для него выгода? Другой король будет освобожден из замурованного помещения, а Чек будет убит. Чек не испытал бы даже радости мщения, ибо не был способен на такие чувства.

Чек, взобравшись на своего рикора, шагал по комнате, в которой ему приказали оставаться. Обычно он принимал распоряжения Лууда с полной невозмутимостью, так как они всегда были строго логичны. Но вот теперь ему казалось, что это неверно. Его очаровала пленница. В жизни, оказывается, есть удовольствия, и их немало. Мечта о совершенном мозге покрылась дымкой и отступила в самую глубину его сознания.

В это время в дверях показался красный воин с обнаженным мечом. Это был мужской двойник пленницы, чей мягкий голос победил холодный и расчетливый мозг калдана.

– Молчать! – приказал вошедший, помахав обнаженным мечом перед глазами калдана. – Я ищу женщину, Тару из Гелиума. Где она? Если тебе дорога жизнь, говори быстрее и только правду!

Если он ценит свою жизнь! Именно об этом думал только что Чек. Он быстро соображал. В конце концов совершенный мозг сам по себе бесполезен. Возможно, он найдет путь спасения от власти Лууда.

– Ты представитель ее народа? – спросил он. – Ты пришел освободить ее?

– Да.

– Тогда слушай. Я подружился с нею и поэтому должен умереть. Если я помогу тебе освободить ее, ты возьмешь меня с собой?

Гохан из Гатола оглядел странное создание с головы до пят – совершенное тело, гротескная голова, лишенное выражения лицо. И среди таких существ дни и недели томилась в плену прекрасная дочь Гелиума?!

– Если она жива и не ранена, – сказал он, – я возьму тебя с нами.

– Когда ее увели от меня, она была жива и не ранена, – ответил Чек. – Я не знаю, что случилось с нею после этого. За ней послал Лууд.

– Кто такой Лууд? Где он? Веди меня к нему!

Гохан говорил быстро и властным тоном.

– Идем, – сказал Чек и направился из комнаты в коридор, ведущий в подземные норы калданов. – Лууд – это мой король. Я отведу тебя туда, где он находится.

– Быстрее! – настаивал Гохан.

– Спрячь меч в ножны, – посоветовал ему Чек. – Мы будет проходить мимо калданов, и я скажу им, что ты новый пленник. Они мне поверят.

Гохан поступил так, как советовал ему Чек, но предупредил калдана, что его рука на рукояти кинжала.

– Ты не должен ждать от меня вероломства, – сказал Чек. – В вас заключена моя единственная надежда на жизнь.

– Но если ты обманываешь меня, – предупредил его Гохан, – тебя ждет смерть, такая же верная, как и по приказу твоего короля.

Чек ничего не ответил, он продолжал быстро идти по спускающимся подземным коридорам, пока наконец Гохан не сообразил, насколько он в руках своего странного помощника. Даже если он обманет его, Гохан не может его убить, так как без его помощи не найдет обратного пути к крепости и дороге.

Дважды их встречали и расспрашивали калданы, но в обоих случаях простое разъяснение Чека, что он ведет нового пленника к Лууду, рассеивало все подозрения, и они наконец пришли в приемную короля.

– Здесь, красный человек, тебе придется сражаться, – воодушевленно прошептал Чек. – Войди туда. – И он указал на дверь перед ним.

– А ты? – спросил Гохан, все еще опасаясь предательства.

– Мой рикор полон сил, – ответил калдан. – Я тоже войду и буду сражаться на твоей стороне. Лучше умереть сейчас в борьбе, чем позже по приказу Лууда. Идем!

Но Гохан уже пересек комнату и входил в соседнюю. У противоположной стены комнаты было круглое отверстие, охраняемое двумя воинами. В отверстии он увидел две фигуры, боровшиеся на полу, и взгляд на одну из них наполнил его силой десяти воинов и яростью голодного бенса.

Это была Тара из Гелиума, боровшаяся за свою честь или жизнь… Воины, пораженные внезапным появлением красного человека, стояли в оцепенении. В тот же момент Гохан был рядом, и один из воинов упал, пронзенный в сердце.

– Бей в голову! – услышал Гохан шепот Чека и увидел, что голова упавшего человека быстро ползет к отверстию, ведущему в соседнюю комнату. Меч Чека выбил калдана оставшегося воина из его рикора, а Гохан погрузил свой меч в отвратительную голову.

Немедленно красный воин, а за ним и Чек бросились к отверстию.

– Не смотри Лууду в глаза, – предупредил калдан. – Иначе погибнешь.

В комнате Гохан увидел Тару в объятиях могучего безголового тела, а у противоположной стены находился отвратительный паукообразный Лууд. Король сразу понял, какая ему угрожает опасность, и стал искать взгляд Гохана. При этом ему пришлось ослабить внимание к рикору, в чьих объятиях билась Тара. Девушка немедленно почувствовала, что может освободиться от этой ужасной хватки.

Быстро поднявшись на ноги, она увидела, почему внезапно расстроились планы Лууда. Красный воин! Ее сердце дрогнуло от радости и благодарности. Что за чудо привело его к ней? Она не узнала его, перед ней был странствующий воин в простых доспехах без единого драгоценного камня. Разве могла она подумать, что это тот сверкавший платиной и бриллиантами вождь, с которым она провела не больше часа совсем в других обстоятельствах при дворе своего царственного отца?

Лууд увидел Чека, входящего вслед за чужим воином в комнату.

– Убей его, Чек! – приказал король. – Убей незнакомца и ты спасешь свою жизнь!

Гохан взглянул в лицо отвратительного короля.

– Не гляди ему в глаза! – воскликнула Тара, но было уже слишком поздно.

Ужасным гипнотическим взглядом король калданов уставился в глаза Гохана. Красный воин остановился. Его меч медленно опустился. Тара посмотрела на Чека. Калдан пристально глядел своими лишенными выражения глазами в широкую спину незнакомца. И тогда Тара из Гелиума запела прекрасную марсианскую песню – «Песнь любви».

Чек выхватил кинжал из ножен. Его глаза устремились на поющую девушку. Глаза Лууда тоже оторвались от лица воина и обратились к Таре. Гохан вздрогнул и с трудом освободился от власти отвратительной головы Лууда. Чек поднял кинжал над головой, сделал быстрый шаг вперед и взмахнул рукой.

Песнь девушки оборвалась из-за ужасной догадки, но было уже поздно. Тут же Тара поняла, что ошиблась, определяя цель Чека: кинжал вылетел из его руки, пролетел над плечом Гохана и по рукоять погрузился в мягкую голову Лууда.

– Идем! – закричал убийца. – Нельзя терять времени. – И двинулся к отверстию, через которое они попали в комнату. Но затем он остановился, его взгляд привлекло могучее тело, лежащее на полу – королевский рикор, лучшее, прекраснейшее произведение природы Марса. Чек сообразил, что при бегстве сможет взять с собой одного единственного рикора, и ничто в Бантуме не сослужит ему лучшую службу, чем гигант, лежащий здесь. Он быстро перебрался на плечи большого распростертого на полу тела, которое немедленно наполнилось силой и энергией.

– Теперь, – сказал калдан, – мы готовы. Пусть только кто-нибудь попробует помешать мне. – Говоря это, он уже был в соседнем помещении, а Гохан, держа Тару за руку, следовал за ним. Девушка впервые внимательно взглянула на него.

– Боги моего народа добры, – сказала она взволнованно. – Ты пришел вовремя. К благодарности Тары из Гелиума добавится благодарность Главнокомандующего Барсума и его народа. Он выполнит любое твое желание.

Гохан из Гатола понял, что она не узнала его, и подавил горячее приветствие, готовое сорваться с губ.

– Тара из Гелиума, ты или другая женщина, неважно, ответил он. – Мой долг – помочь любой женщине красной расы Барсума.

Во время этого разговора они покинули помещение Лууда, и вскоре все трое уже шли по длинным подземным коридорам к крепости.

Чек все время торопил их, но красные мужчины Барсума никогда не стремятся отступать, и поэтому двое двигались медленнее калдана.

– Никто не помешает нашему возвращению, – сказал Гохан, – зачем же истощать силы принцессы чрезмерной торопливостью?

– Я не боюсь тех, кто впереди, так как здесь никто не знает, что случилось в помещениях Лууда, но калдан одного из воинов, стоявших на страже перед комнатой Лууда, спасся, и можешь поверить, он не станет терять времени. То, что никто не пришел до сих пор в комнату короля, объясняется быстротой, с которой там развернулись события. Задолго до того, как мы достигнем крепости, они погонятся за нами и прибудут в большом количестве и с сильными рикорами.

Недолго пришлось ждать исполнения пророчества Чека. Стали слышны звуки погони, звон оружия и свист калданов, поднимавших тревогу.

– Крепость уже близко, – крикнул Чек. – Торопитесь изо всех сил, если бы мы смогли продержаться в крепости до восхода солнца, может быть, и спаслись бы.

– Нам не нужно будет держаться, мы не пробудем в крепости долго, – ответил Гохан, двигаясь быстрее, так как по звукам погони понял, что преследователи очень близко.

– Но мы не можем выйти из крепости ночью, – настаивал Чек, – за крепостью нас ожидают бенсы и неминуемая смерть.

Гохан улыбнулся.

– Не бойтесь бенсов, – сказал он, – если бы мы достигли стены крепости раньше преследователей, мы бы не боялись ничего в этой проклятой долине.

Чек ничего не ответил, и его бесстрастное лицо не выражало недоверия. Девушка же вопросительно посмотрела на мужчину. Она не понимала.

– Твой аэроплан, – сказал Гохан. – Он привязан к стене.

Ее лицо прояснилось.

– Ты нашел его? – воскликнула она. – Это судьба.

– Действительно, судьба, – ответил он. – Не она рассказала мне о пленнице, но она спасла меня от бенсов, когда я добирался от холмов до крепости, увидев днем твою безуспешную попытку к бегству.

– Как ты узнал, что это я? – спросила девушка. На ее лице отразилось воспоминание об этой сцене.

– Кто же не знает об исчезновении принцессы Тары из Гелиума, – ответил он. – А когда я увидел герб на аэроплане, я понял, что это ты. Когда же увидел тебя в полях, я не смог отличить, женщина то была или мужчина. Если бы случайно не раскрылось место, где был спрятан твой аэроплан, я пошел бы своим путем. Не будь отражения солнца от драгоценного герба на твоем аэроплане, я прошел бы мимо.

Девушка вздрогнула.

– Тебя послали боги, – прошептала она благоговейно.

– Да, меня послали боги, Тара из Гелиума, – сказал он.

– Но я не узнаю тебя, сказала она. – Я пыталась вспомнить тебя, но не смогла… Как это может быть?

– В этом нет ничего странного: великая принцесса не может помнить всех простых воинов Барсума, – ответил он с улыбкой.

– Но как тебя зовут?

– Зови меня Тураном, – ответил мужчина; ему пришло в голову, что если бы Тара узнала в нем человека, чье пылкое признание в любви разгневало ее в садах Главнокомандующего Марса, их отношения стали бы неестественными. В то же время, оставаясь в ее глазах воином, он может завоевать ее уважение своей верностью и преданностью быстрее, чем сверкающий нарядами джед Гатола.

Они уже достигли крепости, но, бросив взгляд назад, обнаружили в подземном коридоре авангард преследователей – отвратительных калданов, могучих и полных сил рикоров. Быстро, как только могли, беглецы начали подниматься по лестницам, ведущим на верхний этаж, но еще быстрее бежали за ними слуги Лууда. Чек шел впереди, держа за руку Тару и помогая ей подниматься, а Гохан из Гатола шел за ними в нескольких шагах с обнаженным мечом, так как понимал, что преследователи настигнут их раньше, чем они доберутся до аэроплана.

– Пусть Чек идет рядом с тобой, – сказала Тара, – и поможет тебе.

– В этих узких коридорах можно орудовать только одним мечом, – ответил гатолиец. – Поторопитесь с Чеком и взбирайтесь на палубу аэроплана. Держи руку на приборах, и когда я буду близко и ухвачусь за лестницу, по моему знаку начинай подъем, а я взберусь на палубу по веревочной лестнице. Но если кто-нибудь из них появится в огороженном месте раньше меня, знайте, что я никогда уже не приду: тогда быстро поднимайтесь, и пусть боги наших предков пошлют вам попутный ветер и унесут к более гостеприимному народу.

Тара из Гелиума покачала головой.

– Мы не покинем тебя, воин, – сказала она.

Гохан, не обращая внимания на ее ответ, отдавал распоряжения Чеку.

– Отведи ее во двор крепости. Это последняя надежда. Один я могу пробиться к аэроплану. Но если я не задержу преследователей, у нас не будет никаких шансов. Делай, как я сказал!

Он говорил властно и решительно, как человек, привыкший командовать другими с рождения. Тара была рассержена и раздосадована. Она не привыкла слушать чужие команды; но при всей своей царственной гордости она не была глупа и знала, что воин прав, что он рисковал своей жизнью для ее спасения, поэтому она поторопилась с Чеком выполнить приказ. После первой вспышки гнева она улыбнулась, поняв, что этот воин не простой необученный солдат. Может, он не особенно искусен в обращении, но у него правдивое, храброе и верное сердце, и она с радостью простила ему невежливость тона и манер. Но что за тон! Вспомнив о нем, она на мгновение прервала свои размышления. Рядовые воины – грубые люди. Они привыкли выполнять чужие команды, а в тоне этого воина было что-то другое. И это другое показалось ей знакомым. Она слышала это в голосе своего прадеда Тардос Морса, джеддака Гелиума, когда он отдавал команды, и в голосе своего деда Морс Каяка, джеда. И в голосе своего великого отца, Джона Картера, Главнокомандующего Барсума, когда он обращался к своим воинам.

Но сейчас у нее не было времени размышлять об этом, так как позади послышался звон оружия, и она поняла, что Туран скрестил меч с первым из преследователей. Оглянувшись, она увидела его в позе фехтовальщика; дочь лучшего бойца Барсума, она была знакома с искусством фехтования.

Она увидела неуклюжую атаку калдана и быстрый уверенный ответ воина. Увидев его могучее тело, игру его мускулов, увидев его ловкость и проворство, она поняла, что к чувству благодарности у нее примешивается восхищение, которое всегда испытывает женщина при виде мужской силы и красоты.

Трижды меч воина менял свое положение: в первый раз он отразил атаку, во второй – сделал ложный выпад, а в третий – ударил. Безжизненный калдан упал со своего рикора, а Туран быстро повернулся к следующему. Затем Чек увел Тару вверх, и поворот лестницы скрыл их от сражающихся. Ее сердце рвалось к нему, но рассудок говорил, что она больше поможет ему, если будет в готовности ждать у приборов аэроплана.

9. Над чужими землями по воле случая

Вскоре Чек остановился у открытой двери, и Тара увидела за ней в лунном свете огороженный стенами двор с безголовыми рикорами, лежащими возле кормушек. Она увидела мужские тела, мускулистые, как у лучших воинов ее отца, и женские тела, чьим фигурам позавидовали бы лучшие красавицы Гелиума. Ах, если бы она могла наделить их способностью к действию!

Тогда она была бы уверена в спасении воина. Но это были всего лишь груды глины, и она не в силах была вдохнуть в них жизнь. Они будут лежать здесь, пока их не призовет к действию холодный и бессердечный мозг калдана. Девушка вздохнула с сожалением и содрогнулась от отвращения, задевая неподвижные тела, лежавшие на ее пути.

Они с Чеком быстро взобрались на борт аэроплана, а после того, как Чек отвязал его от якоря, Тара проверила приборы, поднимая и опуская корабль на несколько футов над огороженным участком. Аэроплан слушался управления превосходно. Тогда она вновь опустила его на землю и принялась ждать. Из открытой двери доносились звуки битвы, все более близкие. Девушка, видевшая искусство своего спасителя, теперь меньше всего опасалась за его жизнь. В узком коридоре на него мог напасть только один противник, действовавший в неудобной позиции. Воин мастерски владел мечом, а в сравнении с ним калданы были неуклюжими и малоподвижными. Их единственное преимущество было в многочисленности, но пока они не могли окружить его.

Девушка задумалась. Если бы сейчас она видела воина, то волновалась бы гораздо больше, ибо он пренебрегал многими возможностями для отступления во двор крепости. Он сражался спокойно, но с суровым упорством, которое не походило на чисто защитные действия. Он часто переступал через тело павшего врага и делал шаг навстречу следующему. Наконец он остановился, вокруг него лежало пять мертвых калданов, остальные еще не подоспели. Ни калдан, ни девушка, ожидавшие его в аэроплане, не узнали, что он не просто боролся за свое освобождение: Гохан из Гатола мстил за оскорбление любимой женщины. Наконец он понял, что дальнейшая задержка может быть опасной для Тары. Повергнув наземь очередного калдана, он повернулся и бросился наверх по лестнице, ведущей во двор. Бегущие за ним калданы скользили на покрытом кровью и мозгом калданов полу – преследователи задержались.

Гохан достиг двора в двадцати шагах перед преследователями и побежал к аэроплану.

– Вверх! – крикнул он девушке. – Я поднимусь по веревочной лестнице.

Маленький аэроплан начал медленно подниматься, пока Гохан переступал через мертвые тела рикоров, лежавших у него на пути. Первый из преследователей выбежал из крепости во двор в тот момент, когда Гохан ухватился за веревочный трап.

– Быстрее! – крикнул он девушке. – Или же они стянут нас вниз!

Корабль, казалось, едва двигался, хотя в действительности для одноместного аэроплана, нагруженного тремя людьми, он поднимался с максимальной скоростью. Гохан уже поднялся до уровня стен, но свободный конец якорного каната все еще был на земле. Калданы толпой выбегали из крепости во двор. Их предводитель ухватился за канат.

– Скорее! – крикнул он. – Хватайтесь все, и мы стащим их вниз!

Для выполнения его плана необходим был лишь вес нескольких рикоров. Корабль приостановил подъем, а затем, к своему ужасу, Тара почувствовала, что он медленно опускается. Гохан также понял опасность и необходимость немедленных действий. Держась за трап рукой, он правой выхватил из ножен меч. Ударом меча он рассек мягкую голову калдана у себя под ногами.

Девушка услышала пронзительный свист врагов и в то же время поняла, что корабль поднимается. Вскоре аэроплан был недосягаем для врагов, а мгновение спустя Туран перебрался через борт корабля на палубу. Впервые за много недель сердце девушки наполнилось радостью и благодарностью. Но первая мысль ее была о другом.

– Ты не ранен? – спросила она.

– Нет, Тара из Гелиума, – ответил он. – Они были бессильны против моего меча, мне даже не угрожала настоящая опасность.

– Они могли легко убить тебя, – сказал Чек. – Их мозг так велик и развит, что благодаря логике они могли предвидеть все твои действия и парировать все твои удары и в то же время нанести тебе удар в самое сердце.

– Но они этого не сделали, Чек, – возразил ему Гохан. – Их теория развития неверна, и они, без сомнения, уступают хорошо развитому человеку. Вы развили мозг и пренебрегли телом, но нельзя руками другого делать то же, что своими руками. Мои руки привыкли к мечу, каждая мышца немедленно отзывается на приказ, аккуратно и механически, как только в этом возникает потребность. Я отражал удары с той же легкостью и быстротой, как если бы сталь моего меча имела глаза и разум. Вы с вашим мозгом калдана и телом рикора никогда не сможете достичь такого совершенства. Развитие мозга не равноценно развитию человека. Самые счастливые люди те, у которых уравновешено развитие мозга и тела, но даже эти люди далеки от совершенства. Абсолютное совершенство означает прекращение развития и смерть. В природе должны быть контрасты: в ней есть и свет и тени, и счастье и горе, и правда и неправда, и добродетель и грех.

– Я всегда думал иначе, – ответил Чек, – но с тех пор, как я узнал эту женщину и тебя, представителей другой расы, я понял, что возможны другие идеалы жизни, отличные от тех, что известны калданам. Я много думал о том состоянии, что вы называете счастьем, и понял, что вы правы, хотя я сам не могу ощутить его. Я не могу смеяться или улыбаться. Но я испытываю удовольствие, когда эта женщина поет, и это чувство открывает передо мной удивительную перспективу красоты и удовольствий, которые страшно далеки от холодных радостей совершенного мозга. Я хотел бы родиться в твоем народе.

Подгоняемый слабым ветерком, их аэроплан медленно летел к северо-востоку над долиной Бантума. Внизу лежали возделанные поля, одна за другой оставались позади крепости Моака, Нолаха и других королей калданьих роев, населявших эту странную и ужасную землю. Каждую крепость окружало огороженное пространство, заполненное рикорами – неподвижными, безголовыми существами; прекрасными, но отвратительными.

– Это урок, – заметил Гохан, глядя на рикоров во дворе крепости, над которой они пролетали, – той, к счастью, небольшой части нашего народа, которая преклоняется перед мясом и превращает еду в культ. Ты знаешь их, Тара из Гелиума: они подробно расскажут тебе, что завтракали две недели тому назад, и как приготовить филе из тота, и какое вино следует подавать к мясу цитидара.

Тара рассмеялась.

– Но ни один из них не назовет нам художника, чьи произведения решением Совета Джеддаков приняты в этом году во Дворец Красоты, – сказала она. – Их развитие подобно развитию рикоров, оно не уравновешено.

– Счастливы те, в ком есть и хорошее и плохое, кто способны и на радость и на ненависть, те, кто терпимо относятся к другим людям. Те, кто лишены эгоизма, а не те, чей мозг непомерно развит и перевешивает все остальное.

Когда Гохан кончил говорить, Чек издал звук, как человек, желающий привлечь к себе внимание.

– Ты говоришь как человек, много размышлявший. Разве вам, людям красной расы, мысль доставляет удовольствие? Разве вы находите радость в размышлении? Разве разум и логика играют какую-то роль в вашей жизни?

– Конечно, – ответил Гохан, – но размышления не занимают все наше время. Ты, Чек, например, являешь образец эгоизма, о котором я говорил. Так как ты и твой народ преклоняетесь только перед разумом, то вы не верите, что другие люди тоже могут мыслить. Но мы не так ограничены, как вы, думающие только за себя и о себе и о своем огромном мозге. Мы думаем и о многом другом, затрагивающем благосостояние всего мира. Если бы не красные люди, даже калданы исчезли бы с лица Барсума, вы не можете жить без воздуха, которого на Барсуме давно уже не было бы в достаточном количестве, если бы красные люди не сконструировали и не построили огромные атмосферные фабрики, которые дали новую жизнь умирающему миру. Чего стоят все дела калданов в сравнении с этим единственным делом красной расы?

Чек поставлен в тупик. Будучи калданом, он знал, что мозг имеет огромную силу, но никогда не думал, что эту силу можно использовать и в практических целях. Он отвернулся и стал глядеть вниз, на землю своих предков, над которой он медленно пролетал. В какие неведомые земли? Он был настоящим богом среди безвольных рикоров, но эти двое из другой земли поставили под вопрос его превосходство. Даже несмотря на свой чрезмерный эгоизм, он начал подозревать, что эти двое покровительствуют ему, может, даже жалеют его. Он удивился происходившей с ним перемене. Больше у него не будет множества рикоров, готовых выполнить его повеления. С ним один-единственный рикор, и когда он погибнет, другого не будет. Когда рикор устанет, Чек вынужден будет беспомощно ждать, пока тот отдохнет. Он пожалел, что встретил эту красную женщину. Она принесла ему одни неприятности. Внезапно Тара начала петь, и Чек почувствовал от этого удовольствие.

Спокойно плыли они при свете бегущих лун среди теней барсумской ночи. Рычание бенсов достигало их ушей, пока аэроплан не пересек границу Бантума, оставив позади эту странную и несчастную землю. Но куда же их несет?

Девушка поглядела на мужчину, сидевшего скрестив ноги на палубе крошечного судна и погруженного в думы.

– Где мы? – спросила она. – Куда нас несет?

Туран пожал широкими плечами.

– Звезды говорят, что мы движемся на северо-восток, – ответил он, – но где мы и куда нас пригонит ветер, я не могу даже гадать. Неделю назад я бы поклялся, что знаю, что лежит за ближайшей знакомой грядой холмов, к которой я подходил, но теперь должен сознаться, не знаю, что лежит в миле от нас в любом направлении. Тара из Гелиума, мы заблудились, и это все, что я могу тебе сказать.

Он улыбнулся, и девушка улыбнулась в ответ. Какое-то знакомое выражение промелькнуло на его лице и в его улыбке. Она встречала много странствующих воинов: они приходили и уходили, вступая в схватки по всей планете, но этого она, кажется, не знала.

– Из какой ты страны, Туран? – спросила вдруг она.

– Разве ты не знаешь, Тара из Гелиума, что у странствующего воина нет родины? Сегодня он сражается под знаменами одного хозяина, завтра – другого.

– Но когда ты не воюешь, ты сохраняешь верность какой-то одной стране, – настаивала она. – Какому флангу служишь ты теперь?

Он встал и низко поклонился ей.

– У меня очень приятная служба. Я служу под знаменем дочери Главнокомандующего… теперь и навсегда!

Она поднялась и взяла его руку своей маленькой рукой.

– Я принимаю твою службу, – сказала она, – и обещаю, что, когда мы достигнем Гелиума, любое желание твоего сердца будет выполнено.

– Я буду служить верно, надеясь на награду, – сказал он, но Тара не поняла истинного смысла его слов, думая, что он рассчитывает на денежную награду. Могла ли она, гордая дочь Главнокомандующего, думать, что простой воин-наемник мечтает о ее руке и сердце?

На рассвете они продолжали лететь над незнакомой местностью. Ночью ветер усилился и унес их далеко от Бантума. Страна под ними была суровой и негостеприимной. На поверхности, усеянной глубокими ущельями, не было видно воды, как нигде не было и следов растительности. Никаких признаков жизни. Казалось, здесь вообще не может существовать жизнь. У них не было ни пищи, ни воды, и они страдали от жажды и голода. Чек, по совету Турана, слез со своего рикора, уложив его в безопасности на палубе. Чем меньше он будет его использовать, тем дольше сохранит. К тому же так рикор будет меньше страдать от голода. Чек, подобно гигантскому пауку, ползал по кораблю, по палубе, под килем, под мачтами. Для него любое место казалось удобным, так как одноместный аэроплан с трудом вмещал троих.

Туран всегда находился впереди, пытаясь разглядеть воду. Нужно найти воду или одну из фабрик, производящих воду, которые давали жизнь многим засушливым районам Барсума. Но здесь не было следов ни того, ни другого. Наступила третья ночь. Девушка не жаловалась, но Гохан знал, что она страдает, и у него было тяжело на сердце. Чек меньше всех страдал от голода и жажды. Он объяснил, что калданы могут долго жить без пищи и воды. Туран проклинал Чека, глядя на Тару, с трудом передвигающуюся по палубе, тогда как калдан казался по-прежнему полным сил.

– Бывают обстоятельства, – заметил Чек, – когда большое сильное тело нужно меньше, чем высокоразвитый мозг.

Туран поглядел на него, но ничего не сказал. Тара слабо улыбнулась.

– Не стоит упрекать его, – сказала она. – Разве мы не затронули его гордость рассказами о своем превосходстве? – И добавила: – Когда наши желудки были полны…

Наступивший день открыл их взорам местность со следами обитания. Это оживило их надежды. Вдруг Туран показал вдаль.

– Посмотри, Тара из Гелиума! – воскликнул он радостно. – Город! Не будь я Го… не будь я Тураном, это город.

Далеко в свете восходящего солнца были видны купола, стены и крепости города. Воин быстро повернул руль, и аэроплан опустился под прикрытие вершины ближайшего к ним холма.

Туран знал, что им не следует показываться, пока они не установят, друзья или враги населяют этот город. Они находились очень далеко и вряд ли могли встретить здесь друзей, поэтому воин соблюдал максимальную осторожность. Но это был город, а там, где город, должна быть и вода, даже если он покинут. Если это населенный город, то там есть и пища.

Для красного воина пища и вода, даже во враждебном городе, означали воду и еду для Тары. Он попросит еду и воду у друзей… или добудет их у врагов.

Туран направил аэроплан к вершине ближайшего холма, и затем, когда их уже не могли обнаружить, мягко посадил его на землю в небольшом овраге. Корабль прочно привязали к дереву. Некоторое время они обсуждали свое положение – нужно ли ждать здесь до темноты и затем проникнуть в город в поисках воды и пищи, или же приблизиться к городу сейчас и, пользуясь любыми укрытиями, выяснить, кто его населяет?

Принят был план Турана. Они подойдут к городу на безопасное расстояние. Может, они найдут воду вне города, а, возможно, и пищу. Если им не повезет, они дождутся ночи, и тогда Туран пойдет по городу и в сравнительной безопасности поищет воду и пищу. Идя вверх по оврагу, они достигли вершины хребта, с которого открывался прекрасный вид на ближайшую часть города. Здесь они стали наблюдать, скрываясь в ветвях большого дерева. Чек оставил своего рикора, чтобы тот меньше утомлялся. Первый же взгляд на город, который был теперь гораздо ближе, чем когда они открыли его существование, показал, что город обитаем. На многочисленных флагштоках висели знамена и вымпелы. У ворот двигались люди. Высокие белые стены охранялись часовыми. На крышах высоких зданий видны были женщины, проветривающие спальные меха и шкуры. Туран смотрел на это некоторое время в молчании.

– Я не знаю их, – сказал он наконец. – Я не могу сказать, что это за город. Но это древний город. Его люди не знают ни аэропланов, ни огнестрельного оружия.

– Откуда ты это знаешь? – спросила девушка.

– На крышах не видно причальных мачт. Простой взгляд на Гелиум обнаружил бы их сотни. А их укрепления предназначены для защиты от копий и стрел, а не от огнестрельного оружия. Это древние люди.

– Если они древние, возможно, они дружественны, – предположила девушка. – Разве, будучи детьми, мы не учили, что в прошлом Барсум населяла единая миролюбивая раса?

– Боюсь, что она не настолько древняя, – со смехом ответил Туран. – Прошло много веков с того времени, когда люди Барсума любили мир.

– Мой отец любит мир, – ответила девушка.

– Однако он все время воюет, – сказал мужчина. Она засмеялась.

– Но он говорит, что любит мир.

– Мы все любим мир, – согласился он, – но честный мир. А наши соседи не оставляют нас в мире, поэтому мы вынуждены сражаться.

– А чтобы сражаться хорошо, мужчина должен любить сражаться, – добавила она.

– А если любишь сражаться, то нужно же знать, как это делать, потому что человек стремится всегда лучше узнать дело, которое любит. Иначе другой человек сделает это дело лучше его… Поэтому войны будут всегда, и люди всегда будут сражаться, – заключил он. – И всегда люди с горячей кровью будут упражняться в искусстве войны.

– Мы обсуждаем важный вопрос, – сказала девушка с улыбкой. – Но наши животы все еще пусты.

– Твой воин помнит о своей обязанности, принцесса, – ответил Туран. – Но как может быть иначе, если лучшая награда всегда перед его глазами.

Она опять не поняла истинного смысла его слов.

– Я иду вниз, – продолжал он, – и отберу пищу и воду у древних.

– Нет! – воскликнула она, положа на его руку свою. – Погоди! Они убьют тебя или возьмут в плен. Ты храбрый и могучий воин, но ты не можешь победить в одиночку целый город.

Она улыбнулась ему, ее рука все еще лежала на его руке. Он почувствовал, как горячая кровь бежит по жилам. Он мог бы схватить ее в объятия и прижать к себе. Здесь был только калдан, Чек, но что-то более сильное, сильнее его самого, остановило воина. Кто может определить, что это было – рыцарское чувство, которое делает настоящего мужчину защитником женщины?

Из своего наблюдательного пункта они увидели отряд всадников, выехавший из ворот и поскакавший по хорошо укатанной дороге к подножию холма, с которого они смотрели на город. Воины были красные, как и они сами, и ехали на небольших оседланных тотах. Их одежда отличалась варварским великолепием, а в головных уборах было множество перьев, что являлось обычным для древних людей. Они были вооружены мечами и длинными копьями, полуодеты, а их кожа разукрашена краской, синей и белой. Их было не менее двух десятков, и они представляли собой дикое и прекрасное зрелище.

– У них вид настоящих воинов, – сказал Туран. – Мне очень хочется пойти в город и попытать счастья.

Тара покачала головой.

– Подожди! Что я буду делать, если тебя возьмут в плен? Тогда и ты не сможешь получить свою награду.

– Я спасусь, – сказал он. – Во всяком случае, стоит попробовать. – И он начал спускаться с холма.

– Ты не пойдешь! – властным голосом сказала девушка.

Воин вопросительно посмотрел на нее.

– Ты поступил ко мне на службу и должен повиноваться мне.

Туран с улыбкой вернулся и сел рядом с ней.

– Слушаюсь, принцесса, – сказал он.

День тянулся медленно. Чек, не любивший солнца, взобрался на рикора и перебрался ниже, в тень деревьев. Они ждали возвращения отряда, но он не вернулся. Небольшое стадо цитидаров прогнали в город днем, затем прошел караван повозок. Он также скрылся в городе, пройдя через ворота. Наступила темнота, и Тара разрешила своему воину отправиться на поиски воды и пищи. Уходя, он наклонился и поцеловал ей руку, как воин целует руку своей королевы.

10. В ловушке

Под покровом темноты Туран приближался у незнакомому городу. Он сохранял слабую надежду найти воду и пищу вне города, но если не удастся это сделать, он попытается пробраться в город: Таре из Гелиума нужны средства к существованию, и нужны немедленно. Он заметил, что стена охраняется плохо, но она очень высока, и все его попытки перелезть через нее обречены на неудачу.

Скрываясь за деревьями и в кустах, Туран постарался добраться до подножия холма незамеченным; бесшумно двинулся он на север мимо входа в город, который был закрыт массивными воротами, не позволявшими бросить взгляд внутрь. На севере, где не было холмов, Туран надеялся найти ровное место: там могли быть возделанные поля, снабжавшие жителей города овощами и прочим, там же могла быть и вода из оросительных систем. Но сколько он ни шел вдоль этой казавшейся бесконечной стены, он не видел ни полей, ни воды. Он попытался также найти способ проникнуть в город, однако и здесь его ждала неудача. Пока он шел вдоль стены, за ним следили проницательные глаза. Молчаливый наблюдатель некоторое время смотрел на него с вершины стены. Потом он спустился со стены на городскую мостовую и быстро обогнал чужеземца, шедшего в том же направлении.

Наблюдатель прошел в маленькую калитку, за которой находилось низкое строение, и перед входом стоял на страже воин. Пришедший сказал несколько слов воину и вошел в здание, однако вскоре вернулся в сопровождении примерно сорока воинов. Осторожно открыв ворота, предводитель пристально посмотрел вдоль стены – туда, откуда только что пришел. Он, очевидно, удовлетворился увиденным и отдал короткую команду окружавшим его воинам, после чего вместе с предводителем украдкой выскользнул через ворота из города. Вблизи ворот воины замаскировались в кустах, ворота они оставили полуоткрытыми. Наступила полная тишина, но им не пришлось долго ждать. Он подошел к самым воротам и, заметив, что они отворены, замер, прислушиваясь. Затем он заглянул внутрь. Убедившись, что никто не собирается его задерживать, он вступил через ворота в город.

Он оказался на узкой улице, шедшей рядом со стеной и параллельно ей. На противоположной стороне улицы возвышались здания незнакомой, но удивительной архитектуры. Хотя здания стояли вплотную друг к другу, среди них не было двух одинаковых, их видимые фронтоны были самой разной формы, размера и цвета. На фоне неба вырисовывались шпили, купола и минареты, высокие стройные башни и стены были покрыты множеством балконов. В мягком свете Хлоруса, дальней луны, висевшего низко на западе, он увидел, к своему удивлению, что балконы заполнены людьми. Прямо против него на балконе были две женщины и мужчины. Они сидели, облокотившись о балконные перила, и глядели прямо на него, но если они и видели его, никто этого не показал.

Туран перед лицом неминуемого обнаружения колебался лишь мгновение, а затем, решив, что его примут за одного из горожан, уверенно двинулся по улице. Не имея представления, в каком направлении нужно идти, чтобы достигнуть того, что он искал, и не желая, чтобы дальнейшие колебания выдали его, он повернул налево и быстро пошел по мостовой, намереваясь уйти как можно дальше от этих ночных зрителей. Он знал, что ночь будет долгой, однако удивился, почему эти люди сидели на балконах, вместо того чтобы спать среди своих спальных шкур и шелков. Вначале он подумал, что это гости на каком-нибудь позднем празднике, но окна за их спинами были погружены в темноту, и это опровергало его предположение. В дальнейшем он прошел мимо многих других групп, сидевших на балконах. Некоторые, положив локти на перила, опирались подбородком в ладони рук. Другие обеими руками держались за перила, глядя вниз на улицу, некоторые держали в руках музыкальные инструменты, но пальцы их не трогали струн.

Затем Туран подошел к повороту улицы направо. Обогнув здание, пристроенное к городской стене, он оказался лицом к лицу с двумя воинами, стоявшими у входа в это здание. Невозможно было представить себе, что они его не заметили, однако никто из них не двинулся и не подал виду, что увидел его.

Он постоял в ожидании, положив руку на рукоять длинного меча, но они не пошевельнулись и не окликнули его. Может, и они приняли его за горожанина? Никакое другое объяснение не подходило.

Когда Туран вошел в ворота и начал свой беспрепятственный путь по улицам города, двадцать воинов вошли в город и закрыли ворота, затем один из них взобрался на стену и поджидал Турана, если бы тот надумал вернуться, другой пошел за ним по улице, третий пересек улицу и вошел в здание на противоположной стороне.

Остальные, за исключением часового, оставшегося у входа, вернулись в здание, откуда ранее были вызваны. Это были хорошо сложенные люди, вымазанные краской. Сейчас их нагие тела были одеты лишь ночной тьмой. Говоря о чужестранце, они смеялись над тем, с какой легкостью удалось обмануть его. Продолжая смеяться, они легли на свои спальные меха и шелка, чтобы продолжить прерванный отдых. Было ясно, что это охрана ворот, у которых они спали. Было ясно также, что город охраняется гораздо лучше, чем считал Туран; джед Гатола был бы огорчен, узнай он о той легкости, с которой его обманули.

Проходя по улице, Туран встретил и других часовых у входа, но никто их них не уделил ему ни малейшего внимания, никто не пошевелился, не показал, что видит его. Но Туран не мог предположить, что он проходит много раз мимо одних и тех же воинов; как только он поворачивал за угол, неподвижный часовой внезапно оживал, пересекал улицу, входил в узкий проход в стене, быстро проходил коридором, идущим в стене, выходил из стены перед Тураном и вновь занимал пост, становясь неподвижным и ни на что не обращая внимания. Туран не знал также, что второй воин, скрываясь в тени здания, следует за ним, а третий следит с вершины стены.

Так Туран шел в молчании по улицам незнакомого города, стараясь найти воду и пищу для любимой женщины. Мужчины и женщины смотрели на него с темных балконов, но никто не говорил ни слова. Внезапно из глубины улицы, куда он направлялся, послышался знакомый звон оружия – сигнал о приближении какого-то отряда. Одновременно Туран увидел открытую дверь справа от себя, тускло освещенную изнутри. Это была единственная возможность спрятаться от приближающихся воинов. Хотя Туран и миновал нескольких неподвижных и равнодушных часовых, он не надеялся так же легко отделаться от караула. Отряд, приближение которого он услышал, был, конечно, караулом или патрулем.

За дверью он обнаружил шедший направо коридор, затем коридор неожиданно свернул влево. Никого не было видно, и он осторожно дошел до второго поворота, чтобы получить укрытие от тех, кто проходил по улице.

И вновь перед ним был длинный, слабо освещенный коридор. Ожидая здесь, он услышал, что отряд входит в здание, кто-то прошел по коридору; затем дверь, в которую он вошел, захлопнулась. Он положил руку на меч, ожидая услышать шаги преследователей. Но никого не было. Он повернулся и выглянул: коридор, вплоть до запертой двери, был пустым. Тот, кто закрыл дверь, остался снаружи.

Туран ждал, прислушиваясь. Не было слышно ни звука. Он подошел к двери и приложил к ней ухо. Улица снаружи молчала. Возможно, дверь закрыло сквозняком, а может, это сделал, выполняя свои обязанности, патруль, – неясно. Очевидно, патруль прошел, и он может вернуться на улицу продолжать свои поиски. Где-нибудь здесь должен быть фонтан, где он наберет воды, а в пищу пойдут связки высушенных овощей и мяса у входа в дома бедняков: таков был обычай низших классов всего Барсума. Именно такой район он и разыскивал, поэтому и хотел уйти подальше от ворот, так как понимал, что здесь ему никак не встретить дома бедняков.

Он попытался открыть дверь, но напрасно – она была заперта снаружи. Это было непредвиденное осложнение. Туран почесал затылок.

– Счастье отвернулось от меня, – пробормотал он.

А за дверью, в обличьи разрисованного воина, стояла насмешливо улыбающаяся судьба. Искусно был обманут этот неосторожный чужеземец! Освещенная дверь, звенящий оружием патруль – все это было заранее продумано тем самым третьим воином, который следил за Тураном за дверью, и ничего удивительного в его улыбке не было.

Выход закрыт! Туран вернулся в коридор. Он молча и осторожно шел по нему. Чем дальше он шел, тем более странным становился коридор. Закрытая дверь преградила ему путь в конце коридора, но дверь справа оказалась открытой, и он вошел в тускло освещенную комнату, в стенах которой были три другие двери, и каждую из них он пробовал отворить. Двери были закрыты, одна открыта. За ней была лестница, ведущая вниз. Она была спиральной и не позволяла видеть, что делается за следующим поворотом. Дверь в коридор оставалась открытой, и в нее вошел третий воин и последовал за Тураном. Слабая усмешка все время была у него на губах.

Туран вынул короткий меч и начал осторожно спускаться. В конце оказался короткий коридор, завершающийся очередной дверью. Туран приложил к ней ухо. Ни звука не доносилось до него. Тогда он попробовал открыть дверь, и она поддалась. Перед ним была комната, широкая, с грязным полом. В стены уходили еще несколько дверей, все были заперты. Пока Туран осматривался в комнате, третий воин спустился по спиральной лестнице за ним. Туран пересек комнату и подошел к одной из дверей. Она была заперта. Послышался какой-то приглушенный шум. Туран с мечом в руке вернулся в комнату к выходу, через который вошел, но и эта дверь оказалась запертой. Ее заперли только что – он слышал это.

С проклятием он обошел комнату и попытался открыть дверь – напрасно! Он больше не хотел красться, понимая, что обнаружен.

Всем телом он налег на эту дверь, но она была сделана из толстых досок, которые выдержали бы и удары тарана. Из-за двери послышался низкий смех.

Туран быстро осмотрел другие двери. Все они были заперты. Взгляд, брошенный в комнату, обнаружил в ней деревянный стол и скамью. В стены были вделаны толстые кольца, а к ним прикованы заржавевшие цепи – ясное доказательство, для чего предназначалась эта комната. В грязном полу у стен было два или три отверстия, напоминавшие выходы из нор – несомненно, жилища гигантской марсианской крысы. Туран все еще продолжал осматриваться, когда внезапно погас тусклый свет, и он оказался в темноте. Он нащупал стол и скамью. Поставив скамью у стены, он придвинул к ней стол и сел, держа перед собой длинный меч в полной готовности. Он не сдастся без борьбы!

Некоторое время он сидел в ожидании. Ни звука не доносилось в эту подземную темницу. Он перебирал в уме происшествия ночи – открытые и неохраняемые ворота, освещенная дверь, единственная, что была открыта на улицах, по которым он проходил, появление воинов патруля как раз в тот момент, когда он дошел до этой двери. Коридоры и комнаты, которые вели к этой подземной тюрьме!

– Клянусь духом первого предка! – воскликнул он. – Какой же я глупец! Они просто провели меня и захватили безо всякой борьбы. Но с какой целью?

Затем его мысли вернулись к девушке: она ожидает его в холмах за городом, а он не придет. Он был хорошо знаком с древними обычаями Барсума. Нет, он не вернется никогда. Он улыбнулся при теплом воспоминании о словах команды, слетевших с ее прекрасных уст. Он ослушался и теперь лишился своей награды.

Но что будет с ней? Какова ее будущая судьба? Неужели ей придется умирать от голода перед враждебным городом в присутствии только этого калдана? Другая и ужасная мысль пришла ему в голову. Девушка рассказала ему об ужасном зрелище, свидетельницей которого она была в норах калданов. И теперь он знал, что калданы могут есть человеческое мясо. Чек голоден… Если он будет есть своего рикора, то останется беспомощным, но ведь была и другая пища для них обоих: для калдана и для рикора! Туран проклинал себя за тупость. Зачем он оставил ее? Лучше было остаться и умереть на месте с ней, всегда будучи готовым защитить ее, чем оставлять на милость этого отвратительного бантумианца.

Вдруг Туран ощутил в воздухе тяжелый запах. Его охватила слабость. Он пытался бороться с этим чувством, но даже не смог встать на ноги. Пришлось вновь опуститься на скамью. Пальцы, державшие меч, разжались, и он склонился над столом, положив голову на руки.

По мере того как проходила ночь и Туран не возвращался, Тара все больше и больше беспокоилась. Когда наступил рассвет, она поняла, что с воином что-то случилось. Что-то большее, чем опасение за свою судьбу, вызвало у нее печаль, беспокойство и чувство одиночества, она поняла, что нуждалась не только в защите этого воина, но и в его обществе. Она потеряла его, а потеряв, поняла, что он значил для нее больше, чем просто наемный солдат. Такое чувство испытываешь, когда теряешь старого и верного друга. Она поднялась со своего места, чтобы получше разглядеть город.

У-Дор, двар восьмого утана О-Тара, джеддака Манатора, возвращался этим ранним утром из короткой поездки в соседнее поселение. Когда он проезжал мимо холмов с южной стороны города, его внимание привлекло слабое движение в кустарнике на вершине ближайшего холма. Он остановил своего тота и присмотрелся внимательнее. В кустах он заметил человека, разглядывавшего Манатор.

– За мной! – скомандовал он сопровождавшим его воинам и быстрым галопом поскакал вверх. За ним бесшумно следовали его двадцать воинов. Тара услышала звон оружия и оглянулась. Она увидела, что к ней приближается два десятка воинов с копьями наперевес.

Она взглянула на Чека. Что будет делать это паукообразное существо? Она увидела, что Чек ползет к своему рикору. Рикор встал, его прекрасное тело вновь было полно жизни. Она подумала, что калдан готовится к бегству. Что ж, для нее это не имело значения. Против тех, кто поднимался по холму, единственный посредственный боец, каким был Чек, вряд ли мог ее защитить.

– Быстрее, Чек, – сказала девушка, видя, что он намерен ее защитить, – что можно сделать одним мечом против целого отряда?

– Можно умереть в бою, – ответил калдан. – Ты и твой воин спали меня от Лууда, и я думаю, что и Туран защищал бы тебя!

– Это смелый, но бесполезный поступок, – ответила она. – Спрячь свой меч, может, они не собираются причинять нам вреда?

Чек опустил конец меча, но не спрятал его в ножны, и так они стояли в ожидании, пока двар У-Дор не остановил перед ними своего тота, а двадцать воинов образовали вокруг них неправильный круг.

Несколько долгих минут У-Дор молчал, внимательно разглядывая вначале Тару, а затем ее спутника.

– Что вы за люди? – спросил он вдруг. – И что вы делаете перед воротами Манатора?

– Мы из далекой страны, – ответила девушка, мы заблудились и голодны. Мы просим только пищи, отдыха и возможности продолжить поиски пути домой.

У-Дор свирепо ухмыльнулся.

– Манатор не знает никаких других стран в мире, – сказал он. – В истории Манатора не было случаев, чтобы незнакомцы, пришедшие сюда, покидали наш город.

– Но я принцесса! – надменно воскликнула Тара. – И моя страна не воюет с твоей. Ты должен помочь мне и моим товарищам вернуться домой. Таков закон Барсума.

– Манатор знает только законы Манатора! – ответил У-Дор. – Но идем. Ты пойдешь с нами в город. Ты прекрасна, и тебе ничего не будет. Я сам защищу тебя, если позволит О-Тар. А что касается твоего спутника, то… Но погоди! Ты сказала «товарищи», где же остальные?

– Ты сам все видишь, – надменно сказала Тара.

– Пусть будет так, – сказал У-Дор. – Если есть другие, они не спасутся. Но вот если твой спутник искусен в битвах, он будет жить. О-Тар справедлив, и справедливость – закон Манатора. Пойдем!

Чек колебался.

– Бесполезно, сказала Тара, видя, что он еще намерен бороться. – Пойдем с ними. Зачем напрасно проливать кровь? Мы можем спастись. Разве твой мозг не придумает выхода? – быстрым шепотом говорила она.

– Ты права, Тара из Гелиума, – ответил он и спрятал меч в ножны.

И они пошли вниз по холму к воротам Манатора, а окружили их суровые раскрашенные воины У-Дора, двара восьмого утана О-Тара, джеддака Манатора.

11. Выбор Тары

Восходящее солнце Барсума окружило Манатор сверкающим ореолом, когда девушка в сопровождении стражи входила в город через Ворота Врагов. Здесь стена была в пятьдесят футов толщиной, и по сторонам прохода были сделаны длинные параллельные полки от пола до потолка. На этих полках, или длинных горизонтальных нишах, стояли ряд за рядом маленькие фигурки, похожие на крошечных уродливых людей, их длинные черные волосы спускались до ног и иногда опускались на нижнюю полку. Фигуры были не более фута в высоту и напоминали мумифицированные тела людей. Девушка заметила, что, когда они проходили мимо, воины приветствовали фигурки поднятием копий, как обычно на Барсуме отдают военные почести. Затем они вышли на улицу, которая широкой и прямой лентой проходила к центру на восток.

По сторонам возвышались большие, причудливо расписанные здания. Фрески, прекрасные и, очевидно, древние, покрывали стены, их краски выцвели от солнца за прошедшие столетия. На мостовой бурлила жизнь проснувшегося города. Женщины в бриллиантовых украшениях, воины, украшенные перьями, были расписаны красками, но гораздо менее ярко, – все готовились исполнять свои дневные обязанности. Большой цитидар, великолепный в своей роскошной упряжи, провез карету по каменной мостовой в Ворота Врагов. Жизнь, яркие краски, красота – все это наполняло Тару удивлением и восхищением. Таковы были города основоположников ее расы, перед тем как Тро Ксеус, величайший из океанов, исчез с лица планеты. А с обеих сторон улицы с балконов в молчании смотрели на сцены внизу мужчины и женщины.

Люди на улицах рассматривали пленников, особенно Чека, задавали вопросы страже и обсуждали ответы, но зрители на балконах молчали, никто из них даже не повернул головы. На каждом здании было множество балконов, и на каждом была молчаливая группа богато одетых мужчин и женщин. А кое-где среди них были видны и дети. Но и дети сохраняли общую неподвижность и молчание.

Дойдя до центра города, девушка увидела, что даже крыши были покрыты этими равнодушными зрителями, богато и пестро одетыми, как будто находившимися на веселом празднике. Но смех не слетал с их молчаливых губ, и пальцы многих из них покоились на струнах музыкальных инструментов.

Улица расширилась и превратилась в огромную площадь, на дальнем конце которой возвышалось стройное здание, сверкающее белым мрамором среди окружавших его пестрых зданий. Перед ним были разноцветные, преимущественно алые, цветники и кустарники. К этому зданию У-Дор и привел пленников. Они оказались перед большим, покрытым аркой входом, охраняемым строем из пятидесяти всадников. Когда командир отряда узнал У-Дора, всадники расступились, образовав широкий проход, через который прошел отряд. У-Дор повернул налево и провел их на второй этаж здания, а затем двинулся по длинному коридору. Им встретилось несколько всадников, а в боковых помещениях виднелось их множество. На некотором расстоянии друг от друга в стороны отходили другие пандусы, ведущие вверх или вниз. Мимо проскакал воин, торопившийся выполнить чье-то поручение.

До сих пор Тара не встретила в этом здании ни одного пешехода, однако на третьем этаже, куда привел их У-Дор, в боковых помещениях было множество расседланных тотов, а спешившиеся всадники сидели развалясь, упражнялись в фехтовании или играли в джэтан. Затем они оказались в длинном широком зале, так роскошно украшенном, что даже принцесса могучего Гелиума ничего подобного не видела. Потолок зала в нишах арок сверкал от бесчисленного количества сосудов с радием. Мощные пролеты арок шли от стены к стене, оживляя широкий проход, посередине которого была единственная колонна. Арки были сделаны из больших квадратных блоков белого мрамора. Потолок между арками был усеян радиевыми шарами, разукрашенными камнями. Сверкание, краски и красота наполняли все помещение. Сверху стены были украшены неровной каймой пышных драпировок. Стены были из мрамора и на высоту в семь футов от пола выложены чистым золотом. Пол также был мраморным, с обильными золотыми инкрустациями. Этот зал был один украшен большим количеством сокровищ, чем весь город.

Но больше, чем роскошь украшений, внимание девушки привлекли ряды великолепно вооруженных воинов, сидевших верхом на тотах, в полном молчании и неподвижности, с обеих сторон от центрального прохода. Когда отряд проходил между ними, девушка не заметила даже мигания глаз или дрожания уха тота.

– Зал Вождей, – прошептал один из воинов, очевидно, заметив ее интерес. В его голосе были нотки гордости и благоговения. Через высокую дверь они прошли в соседнюю комнату, большой квадратный зал, где в седлах разливались десятка полтора вооруженных всадников.

Когда У-Дор и его отряд вошли в комнату, воины быстро выпрямились в седлах и образовали линию перед дверью в противоположной стене. Падвар, командовавший ими, приветствовал У-Дора, который со своим отрядом остановился перед линией всадников.

– Пошли кого-нибудь к О-Тару известить, что У-Дор привел двух пленников, – сказал У-Дор падвару, – одну за исключительную красоту, другого – за исключительное безобразие.

– О-Тар совещается с вождями, – ответил лейтенант, – но слова двара О-Тару передадут. – И он отдал приказание одному из воинов.

– Что за существо этот мужчина? – недоуменно спросил он У-Дора. – Не может быть, чтобы они оба принадлежали к одной расе.

– Их нашли на холмах к югу от города, – объяснил У-Дор, – и она сказала, что они заблудились и голодны.

– Женщина прекрасна, – сказал падвар. – Она недолго будет ждать убежища в Манаторе. – И они принялись говорить о других делах: о строительстве дворца, об экспедиции У-Дора, пока не вернулся воин и не передал приказ О-Тара – привести пленников к нему.

Они прошли через массивную дверь и оказались в Большом Зале Советов О-Тара, повелителя Манатора. Центральный проход, размерами с большой зал, вел к мраморным ступеням возвышения, где на большом троне сидел человек. С обеих сторон от прохода располагались ряды высоких кресел, сделанных из твердого дерева изумительной красоты. Только несколько из этих кресел вблизи трона были заняты.

Войдя в зал, У-Дор спешился и в сопровождении четырех воинов повел пленников к подножию трона. Когда они остановились у мраморных ступеней, гордый взгляд Тары из Гелиума остановился на фигуре человека на троне. Он сидел прямо, но не одеревенело, с царственной осанкой, которую так любили вожди Барсума. Это был человек большого роста, красивые черты лица которого портило высокомерное выражение холодных глаз и впечатление жестокости, шедшее от узких губ.

Не требовалось внимательного наблюдения, чтобы понять, что это действительно повелитель людей – могучий джеддак, перед которым его люди преклоняются, но которого не любят и из-за чьего взгляда воины соревнуются, идя в бой и на смерть. Это был О-Тар, джеддак Манатора, и когда Тара впервые увидела его, она не могла сдержать восхищения перед этим человеком, воплощавшим собой древнего бога войны.

У-Дор и джеддак обменялись приветствиями, принятыми на всем Барсуме, а затем двар подробно рассказал, как были обнаружены и схвачены пленники. Во время рассказа У-Дора О-Тар пристально рассматривал их обоих, непроницаемое лицо не выказывало мыслей, возникавших в его мозгу. Когда офицер кончил, джеддак устремил пристальный взгляд на Чека.

– Из какого ты народа? – спросил он. – Из какой страны? Почему ты в Манаторе?

– Я калдан, – ответил Чек, – высшее достижение разума на Барсуме. Я мозг, а вы все – материя. Я пришел из Бантума. Я потому здесь, что мы заблудились и голодны.

– А ты? – О-Тар внезапно повернулся к Таре. – Ты тоже Калдан?

– Я принцесса Гелиума, – ответила девушка. – Я была пленницей в Бантуме. Вот этот калдан и воин моей расы освободили меня. Воин ушел на поиски пищи и воды. Несомненно, он в руках твоих людей. Я прошу освободить его, дать нам воды и пищи и возможность продолжать наш путь на родину. Я внучка джеддака, дочь джеддаков, Главнокомандующего Барсума. Я прошу лишь того же, что мой народ дал бы тебе и твоим людям.

– Гелиум, – повторил О-Тар. – Я ничего не знаю о Гелиуме. Не джеддак Гелиума правит Манатором. О-Тар – джеддак Манатора. Ты никогда не видела женщину или мужчину Манатора в плену в Гелиуме. Почему же я должен заботиться о людях другого джеддака? Это его обязанность. Коли он не может сделать этого, то, значит, он слаб, а его люди должны перейти под власть более сильного. Я, О-Тар, силен. Я беру вас. Этот, – он указал на Чека, – он может сражаться?

– Он храбр, – сказала Тара, – но не так искусен в обращении с оружием, как воин своего народа.

– Больше никто не может сражаться за тебя? – спросил О-Тар. – Мы справедливый народ, – продолжал он, не ожидая ответа, – и если кто-нибудь будет сражаться за тебя, он может выиграть свободу для себя и для тебя.

– Но У-Дор сказал, что еще ни один чужестранец не покинул Манатора, – ответила она.

О-Тар пожал плечами.

– Это не уменьшает справедливости законов Манатора, – ответил он, – но скорее свидетельствует о непобедимости его воинов. Если кто-нибудь сможет победить наших воинов, он заслужит полную свободу.

– Если вы приведете моего воина, – надменно сказала Тара, – вы увидите искусство владения мечом, какого никогда не видели разрушающиеся от ветхости стены вашего умирающего города. Если в твоем предложении нет обмана, мы скоро будет свободны.

О-Тар улыбнулся шире, чем раньше. У-Дор тоже улыбнулся, вожди и воины смеялись и подталкивали друг друга локтями, перешептывались.

Тара поняла, что в их справедливости кроется какая-то хитрость. Но хотя ее положение казалось безнадежным, она не теряла надежды. Разве не была она дочерью Джона Картера, Главнокомандующего Барсума, чей известный вызов судьбе: «Я еще жив!» оставался для нее единственной защитой от отчаяния? При мысли о своем доблестном отце подбородок Тары из Гелиума вздернулся еще выше. О, если бы отец знал, где она, – не было бы причин бояться! Гости из Гелиума были бы уже у ворот Манатора. Огромные зеленые воины, дикие союзники Джона Картера, пришедшие со дна мертвого моря, стремились бы к грабежу и большой добыче, корабли Гелиума нависли бы над беззащитными куполами и башнями города. Только капитуляция и богатая дань спасли бы Манатор.

Но Джон Картер ничего не знал! Здесь был только один человек, на которого она могла надеяться, – Туран, ее воин. Но где же он? Она видела его меч в бою и поняла, что им управляет искусная рука. А кто мог знать искусство фехтования лучше Тары, которая изучала его под руководством самого Джона Картера? Приемы, которые она знала, могли защитить ее от самого сильного искусного бойца. Однако мысли ее обратились к Турану не только потому, что она рассчитывала на его защиту и искусство фехтования. С тех пор, как он оставил ее в поисках пищи и воды, она поняла, что между ними возникла дружба. Что-то произошло между ними такое, что уничтожало пропасть в их положении. Потеряв его, она поняла, что он не просто воин, а она принцесса, – они товарищи. Она поняла, что сожалеет не о его мече, а о нем самом. Она вновь повернулась к О-Тару.

– Где Туран, мой воин? – спросила она.

– Ты не будешь испытывать недостатка, многие захотят бороться за тебя. Может, и сам джеддак Манатора защитит тебя. Ты нравишься мне, женщина. Что ты скажешь о такой чести?

Сощурившись, принцесса Гелиума презрительно оглядела джеддака Манатора от украшенной перьями головы до сандалий на ногах, затем вновь с ног до головы.

– Честь?! – передразнила она его. И я нравлюсь тебе? Знай, нахал, что ты мне не нравишься, дочь Джона Картера не для таких, как ты!

Внезапная напряженная тишина воцарилась в Зале Совета. Кровь медленно отхлынула с сурового лица О-Тара, джеддака Манатора, затем он покраснел от гнева. Его глаза сузились в две щелки, губы, изогнулись в кровожадной усмешке. В тронном зале Дворца долго царило молчание. Затем джеддак повернулся к У-Дору.

– Уведите ее, сказал он ровным голосом, подавив свой гнев. – И на ближайших играх пленники и простые воины разыграют ее в джэтан.

– А этого? – спросил У-Дор, указывая на Чека.

– В тюрьму до следующих игр, – ответил О-Тар.

– Так вот какова твоя справедливость? – воскликнула Тара. – Два чужестранца, не причинившие тебе никакого вреда, осуждены без суда. И одна из них – женщина. Нахалы Манатора столь же справедливы, сколь и храбры!

– Прочь! – крикнул О-Тар, и по его знаку воины окружили пленников и вывели их из помещения.

После выхода из дворца Чека и Тару разлучили. Девушку повели по длинной улице к центру города и в конце концов привели в низкое здание, увенчанное очень высокой и прочной башней. Здесь ее подвели к воину со знаками различия двара, или капитана.

– По приказу О-Тара, – обратился к нему У-Дор, – ее нужно содержать до ближайших игр, когда пленники и простые воины разыграют ее. Если бы не ее язык, она была бы желанным призом и для нашей гордой стали. – И У-Дор вздохнул. – Может, даже я выиграл бы ее. Жаль, что такая красота достанется какому-нибудь грубому воину. Я бы возвысил ее до себя.

– Если я пленница, то отведите меня в тюрьму, – сказала девушка. – Я не желаю слушать каждого грубияна, восхищающегося мной.

– Видишь, А-Кор, – воскликнул У-Дор, – какой у этой девушки язык? Так, и даже хуже, говорила она и с О-Таром, джеддаком.

– Вижу, – ответил А-Кор, который, как заметила Тара, с трудом удерживал улыбку. – Пойдем со мной, женщина, – сказал он. – И мы найдем безопасное место в крепости Джэтан. Но что с тобой?

Девушка пошатнулась и упала бы, если бы он не подхватил ее на руки. Она попыталась освободиться и устоять без поддержки. А-Кор взглянул на У-Дора.

– Ты знал, что эта женщина больна? – поинтересовался он.

– Возможно, это от голода, – ответил тот. – Я вспомнил: она говорила, что они не ели несколько дней.

– Храбры воины О-Тара, – усмехнулся А-Кор и добавил: – Велико их гостеприимство. У-Дор, чьи богатства неисчислимы, и доблестный О-Тар, тоты которого едят из золотых кормушек, не нашли даже сухой корки для голодной девушки!

У-Дор нахмурился.

– Твой язык может стоить тебе головы, сын рабыни! – воскликнул он. – Слишком часто ты испытываешь терпение справедливого О-Тара! Закрой свой рот так же, как и свою крепость!

– Не думай, что, упоминая о происхождении моей матери, ты насмехаешься надо мной, – сказал А-Кор. – Кровь рабыни наполняет меня гордостью, и мой единственный позор в том, что я сын джеддака.

– И О-Тар слышал это? – спросил У-Дор.

– О-Тар часто слышал это из моих собственных уст, ответил А-Кор. – Это, и не только это… Он повернулся, все еще поддерживая Тару за талию, и повел ее в крепость Джэтан, в то время как У-Дор повернул тота и галопом поскакал ко дворцу.

У главного входа в крепость Джэтан сидели и лежали с полдюжины воинов. К одному из них и обратился А-Кор, хранитель крепости.

– Сходи за Лан-О, девушкой-рабыней, и прикажи ей принести еду и питье на верхний этаж.

Затем он повел девушку, повисшую у него на руках, по спиральной лестнице вверх. Здесь Тара окончательно потеряла сознание. Когда она пришла в себя, то оказалась в большой круглой комнате, в каменных стенах которой было несколько окон, расположенных по кругу на равных расстояниях друг от друга. Она лежала на груде спальных мехов и шелков, а над ней склонилась молодая женщина, пытавшаяся влить ей в рот какой-то холодный напиток. Тара привстала, опираясь на локоть, и огляделась. В первое мгновение она как бы забыла о происшествиях последних недель. Ей показалось, что она проснулась во дворце Главнокомандующего в Гелиума. Ее недоумевающий взгляд остановился на склоненном над нею незнакомом лице.

– Кто ты? – спросила она. – А где Утна?

– Я Лан-О, рабыня, – ответила девушка. – Я не знаю, кого зовут Утна.

Тара выпрямилась и еще раз огляделась. Грубые каменные стены ничем не напоминали мрамор залов ее отца.

– Где я? – спросила она.

– В крепости Джэтан, – ответила девушка и добавила, видя, что Тара ее не понимает: – Ты пленница в крепости Джэтан Манатора… А-Кор, двар этой крепости, принес тебя сюда без сознания. Он послал меня к тебе с пищей и водой. У А-Кора доброе сердце.

– Теперь я вспомнила, – медленно сказала Тара, – я все вспомнила, но где же Туран, мой воин? Они что-нибудь говорили о нем?

– Я ничего не слышала о нем, – ответила Лан-О, только тебя одну привели в крепость. Ты, должно быть, счастлива, ибо нет в Манаторе человека добрее А-Кора. Кровь матери делает его таким. Она была рабыней из Гатола.

– Гатол! – воскликнула Тара из Гелиума. – Гатол близко от Манатора?

– Не очень, но это ближайшая к нему страна, – ответила Лан-О. – Летит в двадцати градусах [примерно восемьсот четырнадцать земных миль] к востоку.

– Гатол! – пробормотала Тара. – Далекий Гатол!

– Но ты сама не из Гатола, – сказала рабыня. – У гатолийцев другая одежда.

– Я из Гелиума, – сказала Тара.

– Гелиум далеко от Гатола, сказала рабыня, – но в школе нам говорили о могучем Гелиуме. Мы – гатолийцы, и поэтому он не кажется нам далеким.

– Ты тоже из Гатола? – спросила Тара.

– Большинство рабов Манатора родом из Гатола, – ответила девушка-рабыня. – Гатол – ближайшая страна, и жители Манатора захватывают там рабов. Она собираются в огромных количествах один раз в период от трех до семи лет и перекрывают все дороги, ведущие в Гатол. Все караваны, идущие из Гатола, они перехватывают; никто не может вернуться назад и рассказать о нашей судьбе. И до сих пор никто не смог рассказать это Гохану, нашему джеду.

Тара из Гелиума ела медленно и в молчании. Слова девушки пробудили в ней воспоминания о последних часах, проведенных во дворце отца, о большом празднике, на котором она встретила Гохана из Гатола. Даже теперь она вспыхнула, вспомнив его дерзкие слова.

Пока она сидела в задумчивости, дверь отворилась, и вошел толстый воин – неповоротливый мужчина с толстыми губами и злым хитрым лицом. Рабыня вскочила на ноги, глядя на него.

– Что это значит, Э-Мед? – воскликнула она. – Разве А-Кор не приказал, чтобы эту женщину не беспокоили?

– А-Кор приказал! – Мужчина зло рассмеялся. – Приказы А-Кора теперь не имеют силы в крепости Джэтан или где-нибудь еще, потому что сам А-Кор в тюрьме О-Тара, а двар этой крепости теперь Э-Мед.

Тара увидела побелевшее лицо рабыни и ужас в ее глазах.

12. Чек откалывает шутки

Когда Тару из Гелиума увели в крепость Джэтан, Чек под конвоем был отправлен в тюрьму под дворцом, где его поместили в слабо освещенной комнате. Здесь он обнаружил скамью, стол у стены; в стены были вделаны несколько колец со свисающими с них короткими ремнями. В грязном полу у основания стен было несколько отверстий. Это было единственное, что заинтересовало Чека. Он сел на скамью и ждал, в молчании прислушиваясь. Неожиданно свет погас. Чек обязательно бы засмеялся, если бы был способен на это, так как в темноте он видел даже лучше, чем при свете. Он продолжал следить в темноте за отверстиями у стен и ждать. Вдруг он почувствовал, что воздух в комнате изменился, стал тяжелее и приобрел странный запах. И вновь Чек улыбнулся бы, если бы мог. Пусть они даже весь воздух из комнаты выкачают, для него это все равно: Чек, калдан, не имел легких и не нуждался в воздухе. Другое дело рикор. Лишенный воздуха, он умрет. Но если сохранить хоть немного воздуха, это не отразится на безголовом, лишенном мозга рикоре. Пока избыток двуокиси углерода в крови не прекратит работу сердца, рикор будет испытывать только некоторое замедление жизнедеятельности. Но немедленно вернется к активности, пробужденный мозгом калдана. Чек заставил рикора сесть, прижимаясь к стене; в такой позе он мог сидеть без управления мозгом. Затем калдан прекратил контакт со спинным мозгом рикора, однако оставался у него на плечах, выжидая: подозрительность калдана была возбуждена. Ему не пришлось долго ждать. Свет вновь зажегся, одна из дверей отворилась, пропустив с полдюжины воинов. Они быстро приблизились к нему и принялись за дело. Сначала они сняли с него все оружие, надев кандалы на лодыжку рикора, приковали его к концу цепи, свисавшей со стены. Затем они перетащили длинный стол на другое место и привинтили его к полу, так что один конец стола оказался прямо перед пленником, на стол перед ним они поставили пищу и воду, а на противоположном конце стола положили ключ от кандалов, затем раскрыли все двери и ушли.

Придя в себя, Туран ощутил острую боль в руке. Действие газа прекратилось так же быстро, как и началось, так что, открыв глаза, он полностью владел своими чувствами. Лампы вновь горели, и в их свете он увидел на столе гигантскую марсианскую крысу, грызущую его руку. Отдернув руку, он потянулся за коротким мечом, в то время как крыса вновь попыталась укусить его. И тут Туран обнаружил, что все его оружие исчезло – и короткий меч, и кинжал, и пистолет. Крыса вновь прыгнула на него, и Туран быстро отступил назад, чтобы избежать ее клыков. Что-то внезапно потянуло его за правую лодыжку, и ему пришлось переступить левой ногой, чтобы вернуть утраченное равновесие; наступив при этом ногой на туго натянутую цепь, он тяжело упал на пол. Крыса прыгнула ему на грудь, пытаясь достать горло.

Марсианская крыса – свирепый и кровожадный зверь. Она многолапа и безволоса. Ее шкура отвратительна и напоминает кожу новорожденной мыши. По размерам и морде ее можно сравнить с большим эрдельтерьером. Глаза у нее маленькие и глубоко посаженные. Самое опасное ее оружие – челюсти из крепкой кости, выдающиеся вперед на несколько дюймов.

Сверху и снизу в них по пять острых, напоминающих по форме лопату, клыков. Эти клыки придают морде животного выражение свирепой ухмылки. Именно такое животное прыгнуло на грудь воину, пытаясь перегрызть ему горло. Дважды Туран отбрасывал его прочь, пытаясь при этом встать на ноги, и дважды животное возобновляло нападение. Его единственным оружием были челюсти, так как широкие скошенные назад лапы были вооружены тупыми когтями. Своими выступающими клыками крыса роет подземные ходы, а широкими лапами отбрасывает землю назад. Турану нужно было только уберечься от ее клыков, и это ему удавалось делать до тех пор, пока он не ухватил зверя за горло. После этого все быстро кончилось. Наконец встав на ноги, он с отвращением отбросил прочь мертвую крысу. Теперь он принялся, впервые после того, как пришел в себя, рассматривать изменения, происшедшие в комнате. Он с трудом сообразил, что же произошло. Его усыпили и отобрали оружие, а когда он встал, то понял, что за одну из лодыжек прикован цепью к стене. Он осмотрелся. Все двери были широко открыты. Его тюремщики делали более невыносимым его заключение, оставляя перед ним, казалось бы, такие близкие выходы на свободу. На ближнем конце стола стояли пища и вода. При виде пищи его пустой желудок, казалось, громко закричал. Это было трудно себе представить, ибо обычно Туран был весьма умерен в еде и питье.

Пока он ел, глаза его не переставали ни на минуту оглядывать границы тюрьмы. Вдруг он заметил, что на противоположном конце стола что-то лежит. Это был ключ. Подняв закованную лодыжку, он осмотрел замок на кандалах. Не могло быть сомнения! Это был ключ от замка на его кандалах. Беспечный воин забыл его здесь. Надежда вновь вспыхнула в груди Гохана из Гатола, или Турана. Он украдкой взглянул в открытые двери. Никого не было. О, если бы он вырвался на свободу! Он выбрался бы из этого проклятого города и никогда больше не расставался с Тарой, защищая ее от всех бед, если понадобится, даже ценой своей жизни.

Он встал и осторожно двинулся к противоположному концу стола, где лежал желанный ключ. Прикованная нога остановила его, и он вытянулся на всю длину стола, протянув пальцы к своей желанной цели. Пальцы были уже рядом с ключом – еще немного, и он схватит его. Он тянулся изо всех сил, но ключ все так же был недосягаем… Он продолжал свои попытки. Кандалы глубоко врезались ему в ногу, но все было напрасно. Он вновь сел на скамью и, глядя на раскрытые двери и ключ, понял, что все это было частью хорошо продуманной изощренной пытки, которая должна была деморализовать пленника, не подвергая его физическим страданиям. Вначале воин пустился в бесполезные сожаления и проклятия, затем собрался с духом, нахмурился и вернулся к прерванной еде. В конце концов, он не даст им удовольствия понять, как глубоко они ранили его. Во время еды ему пришло в голову, что можно попробовать подвинуть стол к себе и тем самым приблизить ключ, но затем он увидел, что во время его беспамятства стол прикрепили к полу. Гохан вновь усмехнулся, пожав плечами, и принялся за еду.

Когда воины вышли из камеры, куда заключили Чека, калдан сполз с плеч рикора и перебрался на стол. Здесь он немного поел и направил руки рикора к еде и питью, и безголовое существо с жадностью набросилось на них. А Чек тем временем, подобно пауку, прополз к противоположному концу стола, где лежал ключ от кандалов. Взяв его в зубы, он спустился на пол и быстро пополз к одному из отверстий в полу… Некоторое время он изучал это отверстие. Оно соответствовало его вкусам калдана. И это было удобное место для ключа. Кроме того, здесь, видимо, было логово единственной пищи, которой способен был наслаждаться калдан, – мяса и крови. Чек никогда не видел ульсио, так как эта гигантская марсианская крыса давно исчезла в Бантуме – на нее усиленно охотились калданы, но Чек унаследовал, не отдавая себе в этом отчета, каждое воспоминание каждого их своих предков, поэтому он знал, что ульсио живут в таких норах, что ульсио годится в пищу, знал также и то, как выглядит ульсио, каковы ее привычки, хотя никогда не видел ни ее саму, ни изображения. Когда мы разводим животных, мы стараемся выработать у них нужные нам свойства. Точно так же, развивая свой мозг, калданы передали по наследству свои знания, опыт потомкам. Несомненно, и в нашем сознании скрываются впечатления и знания наших далеких предков. Они спят в нашем сознании, и у нас возникает смутное представление в какой-то там прошлой жизни. О, если бы мы могли оживить эти воспоминания! Перед нами раскрылись бы картины прошлого. Мы бы, может, посетили сады Господа, в которых наши далекие предки жили до грехопадения. Чек углубился в нору и по крутому спуску спустился на десять футов. Здесь он оказался в восхитительной, прекрасно выделанной сети подземных ходов. Калдан приободрился. Здесь была настоящая жизнь! Он быстро и бесстрастно двигался к своей цели, как вы, например, входите в кухню в своей квартире. Его цель лежала в углублении сферической камеры в одном из проходов. Здесь в гнезде из обрывков меха и ткани лежали шесть детенышей ульсио. Когда их мать вернулась, там было только пять детенышей и существо, похожее на большого паука. Она немедленно бросилась в атаку на пришельца и была встречена челюстями, которые перехватили ее так, что крыса не могла шевельнуться. Челюсти медленно подтянули горло зверя к отвратительному рту калдана, и через мгновение крыса была мертва. Чек мог бы долго оставаться в гнезде, так как пищи здесь хватило бы на много дней, но он не стал делать этого. Наоборот, он принялся исследовать норы. Он проникал во множество остроумно устроенных ловушек, нашел отравленную пищу и другие признаки постоянной и безуспешной борьбы, которую вели жители Манатора с этими отвратительными созданиями, населявшими подвалы их домов и общественных зданий. Он обнаружил не только то, что эти подземные ходы пронизывали каждый район города, но и то, что большинство из них были очень-очень древними.

Тонны и тонны почвы должны были быть перемещены, и он долгое время недоумевал, куда же она делась, пока один из шедших вниз туннелей большой ширины и длины не привел его к месту, где был слышен рокот подземного водопада. Вскоре он уже был на берегу большой подземной реки, уходившей далеко к центру планеты, где она, несомненно, впадала в подземный океан Омелан. В эту стремительную реку бесчисленные поколения ульсио сбрасывали землю, которую они выкапывали во время строительства своих обширных лабиринтов. Лишь ненадолго задержался Чек у подземной реки. Его, на первый взгляд, бессмысленные поиски на самом деле направлялись на поиски определенной цели, и эту цель он преследовал с энергией и целеустремленностью отчаяния. Он исследовал множество ходов, кончавшихся подземными камерами или другими помещениями, осматривал их из безопасной глубины нор, пока не убеждался на своих паучьих лапах и за короткое время покрыл значительное расстояние.

Его поиски не увенчались успехом, и он решил вернуться в тюрьму к своему прикованному рикору и посмотреть, не нужно ли ему помочь. Дойдя до конца прохода, кончавшегося в этой камере, он замедлил шаги у самого выхода из норы: отсюда он в полной безопасности мог рассмотреть, что делается в камере. Он увидел, что в раскрытой двери появилась фигура воина. Рикор сидел навалившись на стол, его руки медленно двигались в поисках пищи. Чек видел, как воин взглянул на рикора, его глаза широко раскрылись, и пепельная бледность сменила бронзовый цвет кожи. Воин отступил назад, как будто его ударили в лицо, парализованный страхом, он стоял так несколько мгновений, затем приглушенно вскрикнул, повернулся и побежал. Как жаль, что калдан Чек не мог смеяться!

Быстро войдя в комнату, он подполз к столу, взобрался на плечи рикора и принялся ждать. Можно было подумать, что у Чека, не умевшего даже улыбаться, появилось чувство юмора. Около получаса просидел он так, затем до него донесся звук шагов, приближавшихся по каменному полу коридора. Он услышал звон оружия, задевавшего за стены, и понял, что эти люди торопятся. Но перед входом в его камеру они остановились и пошли медленнее. Впереди был офицер, а за ним, по-прежнему широко раскрыв глаза, шел немного ошеломленный воин, который выбежал в такой панике. Войдя в комнату, они остановились, и офицер взглянул на воина. Пальцем он указал на Чека.

– Вот он сидит! Неужели ты солгал своему двару?

– Клянусь, – воскликнул воин, – я сказал правду. Это существо сидело без головы, наклонясь над столом. Пусть первый предок убьет меня на месте, если это неправда!

Офицер был в недоумении. Марсиане очень редко лгут. Он почесал затылок. Затем обратился к Чеку.

– Долго ли ты находишься здесь?

– Кто может знать лучше тех, кто поместил меня сюда и приковал к стене? – вопросом на вопрос ответил Чек.

– Видел ли ты этого воина несколько минут тому назад?

– Да, я видел его, – ответил Чек.

– И ты сидел там же, где сидишь теперь?

– Посмотри на эту цепь и скажи, где я еще мог сидеть? – воскликнул Чек. – Разве люди твоего города так глупы?

Три остальных воина подошли поближе с целью получше рассмотреть пленника. Они улыбались неудаче, постигшей их товарища. Офицер же пригрозил Чеку:

– Твой язык так же ядовит, как и язык львицы, которую по приказу О-Тара отвели в крепость Джэтан.

– Ты говоришь о молодой женщине, взятой в плен вместе со мной? – спросил Чек. Его монотонный голос и лишенное выражения лицо не выдавали его заинтересованности в этом вопросе.

– Я говорю о ней, – ответил двар и повернулся к воину, вызвавшему его. – Возвращайся в казарму и оставайся там до следующих игр. Может, за это время твои глаза перестанут обманывать тебя.

Воин бросил яростный взгляд на Чека и отвернулся. Офицер покачал головой.

– Не понимаю, – пробормотал он. – У-Ван всегда был правдивым и надежным воином. Возможно ли это?.. – Он проницательно взглянул на Чека. – Твоя голова не соответствует твоему телу, парень! – воскликнул он. – В наших легендах рассказывается о древних существах, которые могли вызывать галлюцинации у людей. Если ты из их числа, может, У-Ван пострадал от твоей силы? Если это так, то О-Тар знал бы, что делать с тобой. – Он повернулся и приказал своим воинам следовать за собой.

– Подождите! – крикнул Чек. – Я голоден… Принесите мне еды.

– У тебя была пища, – ответил воин.

– Я не могу есть один раз в день, – сказал Чек. – Мне нужна еда чаще. Пришлите мне пищи.

– Тебе принесут еду, – ответил офицер, – никто не смеет сказать, что пленники Манатора голодают. Законы Манатора справедливы. – И он удалился.

Как только смолк звук их шагов, Чек сполз с плеч рикора и пробрался в нору, где спрятал ключ.

Открыв им замок, он снял кандалы с ноги рикора и вновь спрятал ключ в нору. Затем вернулся на свое место на плечи безмозглого существа.

Вскоре послышались шаги, он встал и вышел в соседний коридор. Здесь Чек спрятался и стал прислушиваться. Он услышал приглушенное восклицание и металлический звук, с которым ударился о стол поднос. Затем вновь раздались быстрые шаги, которые замерли в глубине коридора. Чек, не теряя времени, вернулся в камеру, достал ключ и вновь приковал рикора. Затем вновь положил ключ в нору, взобрался на стол и направил руки рикора на еду. Пока рикор ел, Чек прислушивался к звукам в коридоре.

Расслышав вскоре топот ног и звон оружия, он взобрался на рикора. Вновь вошел офицер с тремя воинами. Один из них был, очевидно, тот, что принес ему пищу, так как его глаза широко раскрылись при виде Чека, сидящего за столом, воин выглядел очень глупо, когда двар строго взглянул на него.

– Было так, как я сказал, – воскликнул воин. – Его здесь не было, когда я принес пищу.

– Но ведь сейчас он здесь, – строго сказал офицер, – и кандалы у него на ноге. Посмотри! Они закрыты, но… где же ключ? Он должен быть на противоположном конце стола. Где ключ? – крикнул он Чеку.

– Как я могу, пленник, знать, где ключ от моих кандалов? – возразил Чек.

– Но он лежал здесь! – воскликнул офицер, показывая на противоположный конец стола.

– Ты видел его? – спросил Чек.

Офицер колебался.

– Нет, но он должен быть здесь, – ответил он.

– Ты видел здесь ключ? – спросил Чек у другого воина. Тот отрицательно покачал головой.

– А ты? – продолжал спрашивать у воинов калдан, обращаясь к ним поочередно.

Все сознались, что не видели ключа.

– Разве мог бы я взять его, если бы он был здесь? – продолжал он.

– Нет, он не мог бы дотянуться, – сообразил офицер, – но больше ничего подобного не будет. И-Зав, ты останешься здесь и будешь охранять пленника, пока тебя не сменят.

И-Зав ничего не ответил, но подозрительно посмотрел на Чека, в то время как офицер и остальные воины повернулись и оставили пленника.

13. Отчаянный поступок

Э-Мед пересек комнату и приблизился к Таре и девушке-рабыне Лан-О. Он грубо схватил Тару за плечо.

– Вставай! – приказал он.

Тара, отбросив руку, стала и отвернулась.

– Не трогай своей грязной рукой принцессу Гелиума, животное! – сказала она.

Э-Мед засмеялся.

– Ты думаешь, я собираюсь шутить с тобой, ты, за которую будут играть? Иди сюда!

Девушка выпрямилась во весь рост, прижала руки к груди, и Э-Мед не заметил, что тонкие пальцы ее правой руки скрылись за широким кожаным ремнем, опоясывающим ее фигуру, начиная с левого плеча.

– Если О-Тар узнает об этом, ты пожалеешь, Э-Мед, – воскликнула рабыня. – В Манаторе нет закона, отдающего девушку до того, как за нее сражались.

– Что за дело О-Тару до ее судьбы? – ответил Э-Мед. – Разве я не слышал? Разве не насмехалась она над великим джеддаком? Клянусь моим первым предком, О-Тар сделает джедом того, кто сумеет покорить ее…

– Подожди! – сказала девушка ровным низким голосом. – Возможно, ты не понимаешь, что делаешь. Личность женщины Гелиума священна для людей Гелиума. За честь беднейшей из них сам великий джеддак обнажает свой меч. Великие народы Барсума трепетали от звуков войны, которая велась в защиту Деи Торис, моей матери. Мы можем умереть, но нас нельзя унизить. Ты можешь играть в джэтан за принцессу Гелиума, но даже если выиграешь, награду не получишь никогда, ты выиграешь лишь мертвое тело. Знай, житель Манатора, что кровь Главнокомандующего течет в жилах Тары из Гелиума не зря. Вот так.

– Я ничего не знаю о Гелиуме. О-Тар – наш командующий, – ответил Э-Мед. – Но я знаю, что сначала я испытаю, чего стоит приз, за который буду играть. Я попробую вкус губ той, что станет моей рабыней после ближайших игр; не серди меня, женщина. – Глаза его сузились, и лицо приобрело выражение рычащего зверя. – Если ты сомневаешься в истинности моих слов, то спроси рабыню Лан-О.

– Он говорит правду, о женщина из Гелиума, – подтвердила Лан-О. – Не серди Э-Меда, если дорожишь своей жизнью.

Но Тара не ответила. Она уже все сказала. Она стояла молча, глядя в лицо приближавшемуся дородному мужчине. Он подошел ближе, внезапно схватил ее в объятия, пригнул и старался прижать свои губы к ее губам.

Лан-О видела, как женщина из Гелиума быстрыми движением выхватила руку из-под ремня на своей груди. Рабыня увидела в этой руке длинный тонкий кинжал. Губы воина совсем приблизились к губам девушки, но им не суждено было коснуться их! Внезапно мужчина выпрямился, вскрикнул, съежился, подобно пустой шкуре, и упал на пол. Тара нагнулась и вытерла лезвие о его одежду. Лан-О, широко раскрыв глаза, ужаснулась.

– Разве лучше быть рабыней в Манаторе? – спросила Тара.

– Я не так храбра, как ты, – ответила ей рабыня, – а жизнь хороша, и всегда остается надежда…

– Жизнь хороша, – согласилась Тара, – но честь священна. Не бойся, когда они придут, я скажу им правду – что ты не виновата в этом и не имела возможности защитить его.

Некоторое время рабыня, казалось, прислушивалась к своим мыслям. Вдруг лицо ее просветлело.

– Возможно, я нашла способ, – сказала она, – снять с нас подозрение. У него с собой ключ от нашей камеры. Давай откроем дверь и вытащим его – может, мы сумеем его спрятать.

– Хорошо! – согласилась Тара, и девушки немедленно принялись осуществлять предложение Лан-О. Они быстро отыскали ключ, открыли дверь и, полунеся, полутаща, выволокли тяжеленное тело Э-Меда вниз по лестнице на следующий этаж, где, как сказала Лан-О, должны были быть свободные комнаты. Первая же дверь, которую они попытались открыть, подалась, и они, неся свой тяжелый и неприятный груз, вошли в маленькую комнатку, освещавшуюся через единственное окно. Помещение, очевидно, использовалось как жилая комната, а не как тюремная камера: она была комфортабельна и даже роскошно обставлена. Стены были обиты деревянными панелями на высоту около семи футов, штукатурка выше на стенах и потолке была покрыта яркими, но слегка выцветшими фресками. Глаза Тары быстро обежали комнату. Ее внимание привлекла часть панели, которая чуть отошла от соседней секции. Быстро подойдя, она заметила, что эта панель отделяется от другой промежутком в полдюйма. Единственное возможное объяснение заключалось в том, что здесь был какой-то тайник. Девушка ухватилась за край панели и потянула к себе. Панель медленно отошла в сторону, открыв темное отверстие в стене.

– Смотри, Лан-О! – воскликнула она. – Посмотри, что я нашла – отверстие под панелью, в котором, наверное, удастся спрятать тело.

Лан-О присоединилась к ней, и они вдвоем обследовали отверстие, обнаружив небольшую площадку и узкую лестницу, ведущую вниз в потайную комнату. Толстый ковер покрывал ступени лестницы, и было видно, что уже очень давно тут не ступала нога человека – потайной ход, несомненно, был забыт жителями Манатора. Сюда они втащили тело Э-Меда, оставив его на площадке, и когда они оставили это тайное и забытое убежище, Лан-О хотела сдвинуть панель на место, но Тара не разрешила.

– Подожди! – сказала она и стала разглядывать резные украшения панели.

– Быстрее! – прошептала рабыня. – Если нас здесь найдут, мы погибли.

– Нам не помешает знать, как открывается это убежище, – ответила Тара. Она нажала на одно из украшений, и панель сдвинулась с места. – Ах! – вздохнула она, и в ее голове было удовлетворение.

– Идем! – она быстро вернула панель на место и двинулась к выходу из комнаты.

Без приключений достигли они своей комнаты. Тара закрыла дверь изнутри и спрятала ключ в потайной карман.

– Теперь пусть приходят, – сказала она. Пусть спрашивают. Что могут знать две бедные пленницы о судьбе своего гордого тюремщика? Я спрашиваю тебя, Лан-О, что могут они сделать?

– Ничего! – согласилась Лан-О и улыбнулась Таре.

– Расскажи мне о людях Манатора, – попросила Тара. – Любят ли они Э-Меда или некоторым из них нравятся такие, как А-Кор, который кажется человеком храбрым и вежливым?

– Они не любят людей из других стран, – ответила Лан-О. – Среди них есть и хорошие и плохие. Они замечательные и храбрые воины. Им известны рыцарство и честь, но в своих отношениях с чужеземцами они признают только один закон – закон силы.

Слабость и бедствия других земель наполняют их презрением и вызывают все худшее в их характерах, они могут испытывать презрение к тем, кому не повезло и кто попал в их руки? – удивилась Тара.

– Я не знаю, – сказала Лан-О. – А-Кор говорил, что это оттого, что их страна никогда не попадала во власть победоносного врага. Их набеги всегда заканчиваются удачно, так как они никогда не сталкиваются с более сильным врагом, поэтому они уверовали в собственную непобедимость и к остальным народам относятся как к низшим существам, неловким во владении оружием.

– Но А-Кор тоже один из них, – сказала Тара.

– Он сын О-Тара, джеддака, – ответила ей Лан-О, – но его мать была знатной гатолийкой, взятой в плен и ставшей рабыней О-Тара. А-Кор гордится кровью своей матери, и он действительно не такой, как остальные. Он отличается рыцарством и вежливостью, хотя ни один враг не ставил под сомнение его храбрость, а его искусство владения мечом, копьем, тотом широко известно в Манаторе.

– Как ты думаешь, что с ним будет? – поинтересовалась Тара.

– Он приговорен к играм, – ответила Лан-О. – Если О-Тар не очень разгневан, он может быть приговорен к единственной игре, в этом случае он может остаться в живых. Но если О-Тар действительно хочет убить его, А-Кора приговорят к целой серии, а ни один воин не может выжить в десяти играх по приговору О-Тара.

– Что это за игра, не понимаю, – сказала Тара. – Я слышала разговоры об игре в джэтан, но при этой игре не убивают. Мы часто играем в нее дома.

– Но они играют на арене Манатора, – ответила Лан-О. – Пойдем к окну. – И они подошли к окну, выходившему на восток.

Тара увидела перед собой большое поле, окруженное низкими зданиями; высокая башня, в которой они находились, была единственной. Вокруг арены устроены сиденья. Но прежде всего привлекала внимание гигантская доска для джэтана, лежавшая на поле. На доске чередовались большие квадраты оранжевого и черного цветов.

– Здесь играют в джэтан фигурами. Играют за большие ставки, обычно – за женщин-рабынь исключительной красоты. О-Тар сам мог бы сыграть за тебя, если бы ты не разгневала его, но теперь тебя разыграют в открытой игре с участием рабов и преступников. Ты будешь принадлежать выигравшей стороне – не одному, а всем, кто выиграет.

Глаза Тары вспыхнули, но она ничего не сказала.

– Те, кто руководит игрой, не обязательно принимают в ней участие, – продолжала рабыня. – Они сидят в больших креслах, которые ты видишь у противоположных концов доски, и продвигают свои фигуры с клетки на клетку.

– Но в чем же опасность? – спросила Тара из Гелиума.

– Если фигура сбита, ее убирают с доски – правила игры в джэтан стары, как цивилизация Барсума.

– Здесь, в Манаторе, когда играют на арене живыми фигурами, правила изменены, – объяснила Лан-О. – Когда воина передвигают на клетку, занятую фигурой другой стороны, эти два воина должны сражаться до смерти одного из них, чтобы оставшийся в живых мог захватить клетку. Каждый воин одет в соответствующие своему полю цвета, вдобавок специальное обозначение показывает, является ли он рабом, воином, исполняющим приказ, и заранее определяется, сколько игр он проведет, поэтому играющий знает, какими фигурами можно рискнуть, а какие надо приберечь. Более того, шансы каждого воина определяются позицией, которую он занимает в начале игры. Тех, кого желают уничтожить, всегда назначают пехотинцами, так как у пехотинцев всегда мало шансов.

– Могут ли те, кто руководит фигурами, участвовать в игре? – спросила Тара.

– О, конечно, – сказала Лан-О. – Часто, когда два воина, даже из высших классов, поссорятся друг с другом, О-Тар приказывает им решать свой спор на арене. Тогда они принимают активное участие в игре и с обнаженными мечами руководят движением фигур с поля вождя. Они используют своих собственных игроков, чаще всего своих воинов и рабов, если богаты, либо в качестве фигур добровольцами выступают их друзья. Наконец, им могут дать для игры пленников из тюрьмы. Тогда получаются лучшие игры: часто сам великий вождь бывает убит.

– Значит, судебное разбирательство осуществляется в Манаторе тоже на этой арене? – спросила Тара.

– Да, большей частью, – ответила Лан-О.

– Как же тогда при таких обычаях может пленник выиграть свободу? – продолжала задавать вопросы девушка из Гелиума.

– Если человек останется живым после десяти игр, его освобождают, – ответила Лан-О.

– И все принимают участие в играх? – расспрашивала Тара. – А как же женщины?

– Еще ни один чужеземец в Манаторе не выдержал десять игр, – ответила рабыня. – Им предлагают оставаться рабами на всю жизнь, если они предпочитают такую участь играм. Конечно, их в этом случае, как любого воина, могут назначить для игр, но при этом их шансы на выживание увеличиваются, так как при выигрыше их ждет свобода.

– Но женщины, – настаивала Тара, – как они могут заслужить свободу?

Лан-О засмеялась.

– Очень просто, – иронически воскликнула она. – Женщина находит воина, который будет сражаться за нее в десяти играх, и если он останется в живых – она свободна.

– Да, справедливы законы Манатора… – презрительно заметила Тара.

Она услышала шаги, ключ повернулся в замке, и дверь раскрылась. Заглянул воин.

– Был ли здесь двар Э-Мед? – спросил он.

– Да, – ответила Тара, – он был здесь недавно.

Воин быстро оглядел комнату, потом вопросительно посмотрел на Тару, затем на рабыню. На лице у него появилось растерянное выражение. Он почесал затылок.

– Странно, – сказал он. – Два десятка людей видели, как он поднялся в крепость, но, хотя в ней единственный, постоянно охраняемый выход, никто не видел, как он вышел.

Тара из Гелиума прикрыла зевок обратной стороной ладони.

– Принцесса Гелиума голодна, парень, – заявила она. – Скажи своему начальнику, что я хочу есть.

Только через час принесли еду. Человека, доставившего ее, сопровождал офицер и несколько воинов. Офицер внимательно осмотрел комнату, но в ней не было ни малейшего признака происшедших событий. Рана, отправившая Э-Меда к предкам, к счастью для Тары, была бескровной.

– Женщина, – сказал офицер, поворачиваясь к Таре. – Ты последней видела двара Э-Меда. Отвечай мне, и отвечай правдиво. Видела ли ты, как он вышел из комнаты?

– Да, – ответила Тара.

– Куда он пошел?

– Откуда мне знать? Не думаешь ли ты, что я могу видеть через запертую дверь? – В тоне девушки звучала насмешка.

– Мы не знаем… – ответил офицер. – Довольно странные вещи происходят в камере твоего товарища в тюрьме Манатора. Может быть, ты легко проходишь сквозь закрытую дверь и совершаешь еще более невозможные поступки?

О ком ты говоришь? – воскликнула девушка. – О Туране, моем воине? Он жив? Скажи мне, он здесь, в Манаторе? Он не ранен?

– Я говорю о том, который называет себя Чеком, калданом, – ответил офицер.

– Но Туран! Скажи мне, падвар, слышал ли ты что-нибудь о нем? – Голос Тары был настойчив, она вся подалась к офицеру в ожидании ответа.

Офицер не обратил внимания на вопрос Тары. Что для него судьба какого-то раба?

– Люди не исчезают в воздухе, – сказал он, – и если Э-Мед не будет найден, этим делом займется сам О-Тар. Предупреждаю тебя, женщина, если ты принадлежишь к тем ужасным корфалам, которые вызывали духов мертвых гигантов и заставляли выполнять их волю – многие сейчас думают, что Чек из их числа, – лучше верни Э-Меда, и О-Тар будет милостив к тебе.

– Что за глупости! – воскликнула девушка. – Я принцесса Гелиума, как я уже множество раз говорила. Даже если эти сказочные корфалы и существуют – а сейчас уже никто в них не верит, – то предания говорят, что они вселяются только в тела преступников и людей из низших классов. Человек из Манатора, ты глуп, и твой джеддак глуп, и весь твой народ – глупцы!

Девушка презрительно повернулась к нему спиной и принялась смотреть на поле для джэтана, на крыши Манатора и на расстилавшиеся за ними низкие холмы, где была свободна.

– Но если ты так много знаешь о корфалах, – воскликнул он, тогда ты знаешь также, что ни один простой воин не посмеет нанести им вреда! Они могут быть убиты безнаказанно только рукой джеддака.

Девушка ничего не ответила: она поняла, что, несмотря на его угрозы и гнев, никто в Манаторе не причинит ей вреда, за исключением О-Тара, джеддака. Спустя некоторое время падвар вышел, уведя своих воинов. После их ухода Тара долго глядела на Манатор, размышляя, какие еще неожиданности принесет ей судьба. Так стояла она в глубоком раздумье, когда снизу донеслись до нее звуки варварской музыки – глубокий мелодичный звук военной трубы, лязг оружия. Девушка подняла голову и прислушалась. Лан-О, стоявшая у противоположной стороны комнаты у окна, знаком подозвала к себе Тару. Отсюда через крыши были видны Ворота Врагов, через которые в город входили войска.

– Прибыл Великий джед, – сказала Лан-О, – никто другой не осмелился бы под звуки военной музыки войти в Манатор. Это У-Тор, джед Манатоса, второго после Манатора города. Его называют великим вождем повсюду в Манаторе. Народ любит его, а О-Тар ненавидит. Знающие люди говорят, что достаточно малейшего повода, чтобы между этими двумя вспыхнула война. Никто не знает, чем она кончится: хотя люди Манатора преклоняются перед О-Таром, но они любят и У-Тора, хотя он и не джеддак. Верность марсиан своему джеддаку превратилась почти в инстинкт и побеждает в них самосохранение; в этом нет ничего странного, так как их религия обожествляет предков, и каждая семья ведет свое происхождение от древних через бесчисленные века, а джеддак сидит на том самом троне, на котором сидели его прямые предки сотни, а может, и тысячи лет, и правит потомками тех людей, которыми правили его предки. Слабого джеддака джеды смещают с трона, но на его место обычно выбирают члена правящей семьи, хотя законы дают им право выбирать кого-нибудь другого.

– Справедливый ли человек У-Тор? – спросила Тара.

– Да, – ответила Лан-О. – В Манаторе для игры в джэтан используют только преступников, приговоренных к казни, да и у тех есть шансы освободиться. Добровольцы могут играть, но их передвижения не связаны со смертельным риском – раненые или просто уставшие могут покинуть поле. Они смотрят на джэтан как на спорт – здесь же это бойня. У-Тор против продолжения походов за рабами и против политики, когда сохраняется изоляция Манатора от других народов Барсума. Но У-Тор не джеддак, поэтому ничего не меняется.

Девушка смотрела, как колонна, пройдя через Ворота Врагов, двинулась по широкой улице ко дворцу О-Тара. Великолепная варварская процессия раскрашенных воинов в драгоценных доспехах и развевающихся перьях, норовистые и визжащие тоты в богатой сбруе. Высоко над головами всадников на длинных пиках развевались флаги и вымпелы. Пехотинцы легко шли по каменной мостовой; их сандалии из шкуры цитидара не производили шума. В тылу каждого утана шли боевые колесницы, влекомые огромными цитидарами и нагруженные военным снаряжением. Утан за утаном проходил через большие ворота, и даже когда голова колонны достигла дворца О-Тара, они еще не все вошли в город.

– Я здесь уже много лет, – сказала Лан-О принцессе, – но я никогда не видела, чтобы великий джед приводил в Манатор столько воинов.

Полузакрыв глаза, Тара смотрела на идущих по широкой улице воинов, стараясь представить себе, что это воины ее родного Гелиума пришли освободить свою принцессу. Эта гордая фигура на большом тоте могла быть Джоном Картером, Главнокомандующим Барсума, а за ним, утан за утаном, идут ветераны Империи. Девушка широко раскрыла глаза, увидела чужую раскраску воинов, вздохнула, и тут она снова увидела молчаливые фигуры на балконах. Ни одного жеста, ни крика приветствий, ни букета цветов, которыми обычно приветствуют входящие войска.

– Люди, похоже, не очень дружественно настроены к воинам Манатоса, – заметила она, обращаясь к Лан-О. – Я не вижу ни одного приветствия от этих людей на балконах.

Девушка-рабыня удивленно посмотрела на нее:

– Не может быть, чтобы ты не знала, – воскликнула она. – Ведь это… – Но она не успела закончить. Дверь распахнулась, и перед ними появился офицер.

– Рабыня Тара, тебя вызывает О-Тар, джеддак! – заявил он.

14. По команде чека

Турана все больше раздражали кандалы. Медленно тянулось время. Молчание и отсутствие событий превращали минуты в часы. Отсутствие известий о судьбе женщины, которую он любил, превращало эти часы в адскую вечность. Он прислушался, надеясь услышать чьи-нибудь шаги: тогда он мог бы узнать хоть что-нибудь о судьбе Тары из Гелиума.

После мучительных часов ожидания он услышал наконец лязг оружия. Идут люди! Он ждал, затаив дыхание. Может, это палачи. Но он все равно ждал их появления. Он расспросит их. Но если они ничего не знают о Таре, он ни за что не выдаст укрытие, в котором оставил ее. Они пришли – с полдюжины воинов и офицер, конвоировавшие безоружного мужчину, несомненно пленника. Туран недолго сомневался в этом, так как вновь приведенного немедленно приковали к цепи, свисавшей со стены. Туран тут же начал расспрашивать офицера.

– Скажи, – потребовал он, – почему меня захватили в плен? И захватили ли других чужестранцев после того, как я вошел в город?

– Каких других чужестранцев? – спросил офицер.

– Женщину и мужчину с необычной головой, – ответил Туран.

– Возможно, – сказал офицер, – но как их зовут?

– Женщину зовут Тара, принцесса Гелиума, а мужчину – Чек, он калдан из Бантума.

– Это твои друзья? – спросил офицер.

– Да, – ответил Туран.

– Это все, что я хотел узнать, – сказал офицер, и по его короткой команде все вышли из камеры.

– Расскажи мне о них, – кричал им вслед Туран. – Расскажи мне о Таре из Гелиума. Она жива?

Но офицер не ответил, и вскоре звуки их шагов смолкли в отдалении…

– Тара из Гелиума была жива совсем недавно, – сказал прикованный рядом с Тураном пленник.

Воин повернулся к говорящему и увидел человека большого роста, с красивым лицом и благородными манерами.

– Ты видел ее? – спросил он. – Ее взяли в плен? Она в опасности?

– Ее заключили в крепость Джэтан как приз для следующих игр, – ответил незнакомец.

– А ты кто? – поинтересовался Туран. – И почему ты здесь в качестве пленника?

– Я – А-Кор, двар, хранитель крепости Джэтан, – ответил тот. – Я здесь потому, что осмелился сказать правду об О-Таре, джеддаке, одному из офицеров.

– И как тебя накажут?

– Не знаю, О-Тар еще не вынес приговора. Несомненно, игры… Может быть, все десять: О-Тар не любит своего сына А-Кора.

– Ты – сын джеддака? – удивился Туран.

– Я сын О-Тара и его рабыни Гайи из Гатола, которая была принцессой у себя на родине.

Туран вопросительно посмотрел на говорящего. Сын Гайи из Гатола! Сын сестры его матери! Следовательно, его двоюродный брат! Гохан хорошо помнил удивительное и таинственное исчезновение принцессы Гайи и утана ее персональной охраны. Она была в поездке далеко от Гатола и, возвращаясь домой, исчезла вместе со всеми сопровождающими. Неужели такова была тайна ее удивительного исчезновения? Несомненно, это объясняло и множество других подобных исчезновений в истории Гатола. Туран внимательно рассматривал своего соседа, открывая в нем очевидные признаки сходства с сестрой своей матери. А-Кор, должно быть, десятью годами моложе его, но такая разница в возрасте едва ли заметна у людей, которые не старятся после совершеннолетия и чья продолжительность жизни достигает тысячи лет.

– А где расположен Гатол? – спросил Туран.

– Точно на восток от Манатора.

– И как далеко?

– Около двадцати одного градуса от столицы Гатола, – ответил А-Кор, – но немного меньше десяти градусов между границами государств. Между ними, однако, лежит горная страна с крутыми ущельями и острыми скалами.

Гохан хорошо знал эту область, лежащую к западу от его родины. Даже воздушные корабли избегали ее из-за предательских потоков, поднимающихся из глубоких пропастей, и из-за абсолютного отсутствия там жизни. Теперь он знал, где расположен Манатор, и впервые за несколько недель долгого пути знал, где его родина.

А рядом находился человек, такой же пленник, в жилах которого текла кровь его собственных предков – человек, который знал Манатор, его людей, его обычаи, дороги, ведущие из него. Этот человек мог помочь ему даже просто советом, в конце концов выработать план освобождения Тары и, соответственно, бегства.

Но рискнет ли он начать обсуждение этого вопроса с А-Кором сейчас же? Видимо, придется попробовать.

– Ты думаешь, О-Тар приговорит тебя к смерти? – спросил он. – Но за что?

– Он правит своим народом железной рукой, – ответил А-Кор, и преданность его людей – это преданность длинному ряду великих джеддаков, от которых он происходит. Он человек завистливый и находит способы расправиться с теми, кому происхождение позволяет претендовать на трон и чье высокое положение вызывает к ним уважение среди народа. То, что я сын рабыни, делало меня в глазах О-Тара менее опасным, но я все же сын джеддака и имею право сидеть на троне Манатора, а О-Тар считает, что этот трон предназначен лишь для него. С этим связано и то, что многие воины, особенно молодые, относились ко мне в последние годы с большим уважением. Я отношу это на счет некоторых черт своего характера, но О-Тар считает, что это проявление намерений определенной группы воинов возвести меня на трон. И теперь, я уверен, он использует мои слова и попытку защитить девушку Тару как предлог для того, чтобы избавиться от меня.

– Но ты мог бежать в Гатол, – предложил Туран.

– Я думал об этом. Но чем бы мне было там лучше? В глазах гатолийцев я был бы чужаком, не гатолийцем. Они относились бы ко мне как чужеземцу, несомненно, как мы в Манаторе обращаемся с чужеземцами.

– Если бы ты заявил, что ты сын принцессы Гайи, я уверен, тебя бы приняли хорошо, сказал Туран. – Кроме того, ты мог бы заработать свободу и гражданство за короткий период работы в подземных алмазных шахтах.

– Откуда ты об этом знаешь? – спросил А-Кор. – Я думал, что ты из Гелиума.

– Я наемник, – ответил Туран, – и служил во многих странах, в том числе и в Гатоле.

– Об этом говорили мне и рабы Гатола, и моя мать, прежде чем О-Тар отправил ее в Манатос, – задумчиво сказал А-Кор. – И я думаю, он почувствовал ее власть и влияние среди рабов из Гатола, которых в Манаторе свыше миллиона.

– А эти рабы организованы? – спросил Туран.

А-Кор долго смотрел ему в глаза, потом сказал:

– Ты кажешься мне человеком чести. И я вижу это по твоему лицу, а я редко ошибаюсь в оценке людей, но… – Тут он наклонился поближе и прошептал: – Даже у стен бывают уши…

Так Туран получил ответ на свой вопрос.

Поздно вечером пришли воины, сняли кандалы с ноги Турана и повели его во дворец джеддака О-Тара. Они вели его по длинным извилистым улочкам и широким проспектам. И все время с балконов смотрели на них ряды многочисленных горожан. Дворец был полон жизни и деятельности. Проезжали всадники по коридорам и пандусам, соединявшим этажи. Казалось, что во дворце никто не ходит пешком, за исключением нескольких рабов. Расседланные боевые тоты кормились в больших залах, а их всадники, свободные от дежурства, играли в джэтан маленькими фигурками, вырезанными из дерева. Туран заметил великолепную архитектуру дворца, щедрое расходование драгоценных камней и металлов, замечательные стенные росписи, изображавшие исключительно батальные сцены, главным образом схватки, происходившие на огромной доске для джэтана. Верхушки колонн, поддерживающих поток в коридорах и залах, через которые они проходили, были сделаны в виде фигур джэтана. По тому же пути, по которому привели Тару, Туран прошел по тронному залу О-Тара, джеддака. Когда он вошел в Зал Вождей, его восхищенное внимание привлекли ряды похожих на статуи воинов. Никогда он не видел таких великолепных воинов, застывших в абсолютной неподвижности. Ни один мускул не дрогнул, ни один хвост не пошевельнулся; всадники были неподвижны, лица их повернуты в одну сторону, копья склонены под одним углом. Эта картина наполняла военного человека благоговейным уважением. Так подействовала она и на Турана, которого вели по залу. У большой двери они остановились в ожидании, пока его не вызовут к правителю.

Когда Тару из Гелиума ввели в тронный зал О-Тара, У-Тор, который также был в зале, сидел на почетном месте немного ниже трона джеддака. Девушку подвели к подножью помоста и остановили перед джеддаком, который сурово смотрел на нее с высоты трона.

– Законы Манатора справедливы, – сказал он, обращаясь к ней, – потому ты здесь, где тебя будет судить военная власть Манатора. Что ты можешь сказать в свою защиту?

Тара едва сдержала смех, отвечая на нелепое обвинение в колдовстве.

– Культура моего народа очень высока, – сказала она, – но она не может защитить от обвинения в принадлежности к существам, живущим в примитивном и суеверном воображении первобытных людей прошлого. Для тех, кто настолько простодушен, что верит в существование корфалов, не может быть доказательств, которые убедили бы их в обратном, – лишь долгие века развития культуры могут освободить их от рабства невежества. Я сказала.

– Но ты не отрицаешь обвинения, – сказал О-Тар.

– Чувство собственного достоинства не позволяет мне этого, – высокомерно ответила она.

– Тем не менее, женщина, – послышался низкий голос со стороны, – я советую тебе отвергнуть обвинение.

Тара встретилась глазами с У-Тором, великим джедом Манатоса. У него были глаза сильного человека, но не холодные и жестокие. О-Тар гневно стукнул кулаком по трону.

– У-Тор забывает, – воскликнул он, – что я – джеддак!

– У-Тор помнит, – ответил джед Манатоса, – что закон Манатора позволяет любому подсудимому получать советы перед судом.

Тара из Гелиума поняла, что по каким-то неизвестным причинам этот человек хочет ей помочь, и последовала его совету.

– Я отрицаю обвинение! – воскликнула она громко. – Я не корфал. – А это мы увидим, – огрызнулся О-Тар. – У-Дор, где свидетели волшебной власти этой женщины?

И У-Дор привел несколько воинов. Один рассказал то немногое, что было известно об исчезновении Э-Меда. Другие рассказывали о пленнике по имени Чек. Полагая, что раз Чек и Тара захвачены вместе, то они оба располагают одинаковой волшебной силой, и обвинение, предъявляемое одному, должно быть предъявлено и другому. Затем О-Тар вызвал Чека. Калдан немедленно был приведен воинами, которые не могли скрыть своего страха перед ним.

– Ты, – сказал О-Тар холодным и обвиняющим тоном. – Мне достаточно рассказали о тебе, чтобы пронзить твое сердце сталью джеддака, – как ты овладел мозгом воина У-Вана и внушил ему, что он видит твое безголовое тело? Как ты заставил другого воина поверить, что тебя нет в камере, а осталась только пустая скамья?

– О-Тар, это еще не самое страшное! – воскликнул молодой падвар, командовавший воинами, которые привели Чека. – То, что он проделал с И-Завом, полностью подтверждает его вину.

– Что он сделал с воином И-Завом? – потребовал ответа О-Тар. – Пусть говорит И-Зав.

Воин И-Зав, огромного роста, с мощными мускулами и толстой шеей, приблизился к трону.

Он был бледен и дрожал, как от нервного шока.

– Пусть мой первый предок будет свидетелем, что я говорю правду, о О-Тар, – начал он. – Я был поставлен сторожить этого пленника, который сидел на скамье и был прикован к стене. Я стоял у открытой двери на противоположной стороне комнаты. Он не мог дотянуться до меня, но О-Тар, да поразит меня Исса, если он не подтащил меня к себе, беспомощного как цыпленка. Он тащил меня, величайший из джеддаков, своими глазами! Он устремил свои глаза в мои и потащил меня к себе, затем заставил положить меч и кинжал на стол и отойти в угол. Потом, все так же держа меня своими глазами, он отделил свою голову от туловища, и она на шести коротких лапах сползла на пол и заползла в нору ульсио, но недалеко, так что его глаза все время удерживали меня на месте. Потом голова выползла оттуда с ключом от кандалов и вновь взобралась на плечи. Пленник снял с себя кандалы и вновь потянул меня к себе, заставил сесть на скамью, где до того сидел сам, и надел мне на ногу кандалы. И я ничего не мог сделать, а он взял мои два меча и кинжал. Затем его голова снова исчезла с ключом в норе ульсио. Вернувшись, она взобралась на тело, и он стал на моем месте у стены, и стоял до тех пор, пока туда не пришел падвар.

– Достаточно! – сурово сказал О-Тар. – Оба испробуют меч джеддака. – И, встав с трона, он выхватил свой длинный меч и начал спускаться с трона к пленникам, которых сильные воины держали за руки.

– Подожди, справедливый О-Тар! – воскликнул У-Дор. – Есть еще один подсудимый, прикажи позвать того, кто называет себя Тураном. Пусть он предстанет перед тобой вместе с этими.

– Хорошо! – согласился О-Тар, останавливаясь на полпути. – Позвать раба Турана!

Ввели Турана и поставили слева от Тары, чуть ближе к трону. О-Тар угрожающе посмотрел на него.

– Ты – Туран, – спросил он, – товарищ этих?

Воин готов был ответить, когда заговорила Тара.

– Я не знаю этого человека, – сказала она. – Кто смеет утверждать, что он товарищ Тары, принцессы Гелиума?

Туран не пытался понять, с какой целью она это делает: голова бесполезна, когда ее права захватывает сердце. Туран знал только, что женщина, которую он любил, отказывается от него. Его сердце не подсказало ему разумное объяснение – она отказалась от него, чтобы не делать его положение более опасным. О-Тар посмотрел сначала на одного, потом на другого пленника, но оба молчали.

– Разве они захвачены не вместе? – спросил О-Тар у У-Дора.

– Нет, – ответил двар. – Тот, кто называет себя Тураном, вошел в поисках пищи в город, и его заманили в тюрьму. На следующее утро я обнаружил этих двоих на холмах у Ворот Врагов.

– Но они друзья и попутчики, – сказал молодой падвар. – Это Туран расспрашивал меня о тех двоих, называя их по имени и говоря, что они его друзья.

– Достаточно! – констатировал О-Тар. – Все трое должны умереть. – И он сделал еще один шаг по ступенькам.

– Но за что мы умрем? – спросил Чек. – Ваши люди гордятся справедливыми законами Манатора. Разве справедливо убивать чужеземцев, не сказав даже, в чем их вина?

– Он прав, – послышался низкий голос.

Это говорил У-Тор, великий джед Манатоса, О-Тар поглядел на него и нахмурился… Но послышались и другие голоса, требовавшие судебного расследования.

– Тогда знайте, что вы все равно умрете! – воскликнул О-Тар. – Вы обвиняетесь в корфализме, и так как без вреда для себя вас может убить только джеддак, вас ждет великая честь быть убитым собственным мечом О-Тара!

– Глупости! – воскликнул Туран. – Разве вы не знаете, что в жилах этой женщины течет кровь десяти тысяч джеддаков? Это Тара из Гелиума, дочь Джона Картера, Главнокомандующего Барсума. Она не может быть корфалом. Не могут быть им ни Чек, ни я. И знайте, что я имею право быть выслушанным вами. Пусть позволят мне поговорить с принцессой Гайей из Гатола, чей сын сейчас находится в тюрьме О-Тара, его отца.

У-Тор встал и посмотрел на О-Тара.

– Что это значит? – спросил он. – Этот человек говорит правду? Разве сын Гайи заключен в твоей тюрьме, О-Тар?

– А какое дело джеду Манатоса до заключенных в тюрьмах джеддака? – гневно спросил О-Тар.

– А вот какое, – ответил У-Тор таким низким голосом, что он походил на шепот, однако был слышен во всех уголках огромного тронного зала О-Тара, джеддака Манатора. – Ты отдал мне рабыню Гайю, бывшую принцессу Гатола, так как боялся ее влияния на рабов из Гатола. Я сделал ее свободной, женился на ней, и теперь она принцесса Манатоса. Ее сын – это и мой сын, О-Тар, и хотя ты мой джеддак, я заявляю тебе, что за малейший вред, причиненный А-Кору, ты будешь отвечать перед У-Тором из Манатоса.

О-Тар долго глядел на У-Тора, но ничего не ответил; затем он вновь повернулся к Турану.

– Если один из вас корфал, то все остальные тоже. А мы хорошо знаем, что ни один смертный не обладает такими способностями. И так как вы все корфалы, то вы умрете.

Он начал спускаться к пленникам, когда заговорил Чек.

– Эти двое не обладают такой силой, как я, – сказал он. – Они обычные безмозглые существа, подобные тебе самому. Я проделал все то, о чем рассказывали тебе твои невежественные воины. Но это лишь доказывает, что я существо высшего порядка по сравнению с вами. Я – калдан, а не корфал. Ничего сверхъестественного и чудесного во мне нет. Для вас все необъяснимое является чудесами. Я легко мог убежать от твоих воинов и спастись из тюрьмы. Но я остался в надежде помочь этим двум бедным глупым созданиям, которые не спасутся без помощи моего разума. Они подружились со мной и спасли мне жизнь. Я должен отдать им свой долг. Не убивай их! Убей меня, если хочешь. Я предлагаю свою жизнь, если она утолит твой гнев. Я не могу вернуться в Бантум и все равно умру: тяжело жить среди неразумных сознаний, населяющих мир за пределами долины Бантума.

– Отвратительный эгоист! – сказал О-Тар. – Приготовься к смерти и не смей приказывать джеддаку О-Тару. Он вынес приговор, и вы все трое испытаете остроту обнаженного меча джеддака. Я сказал!

Он сделал еще один шаг вниз по лестнице, и затем произошла странная вещь. Он остался, устремив взгляд в глаза Чека, на месте, покачиваясь взад и вперед. Джед встал, хотел подойти к нему, но Чек остановил его.

– Стой, – сказал он. – Жизнь твоего джеддака в моих руках. Вы верите, что я корфал. Значит, только меч джеддака может убить меня. Поэтому ваши лезвия не опасны мне. Посмейте только причинить нам вред или приблизиться к джеддаку, пока я не разрешу, и он мертвый опустится на мрамор. Отпустите этих двух пленников, пусть подойдут ко мне – я должен поговорить с ними. Быстро! Делайте, как я сказал, иначе ваш джеддак умрет.

Стража отступила, освободив Тару и Турана.

– Делайте, что я скажу, и побыстрее, – прошептал калдан. – Я не могу удерживать его долго, тем более убить. Очень много мозгов направлено против меня, скоро я буду вынужден выпустить О-Тара из своей власти. Для вас это единственная возможность, и ее нужно получше использовать… Под гобеленом, висящим за троном, есть потайной ход. От него ведет потайной ход в тюрьму дворца, где находятся кладовые с едой и напитками. Из тюрьмы другие потайные ходы ведут во все части города. Вы идите тем, что ведет на запад, и он приведет вас к Воротам Врагов. Тогда вы будете свободны. Больше я ничего не смогу сделать. Торопитесь. Силы оставили меня. Я не Лууд. Он держал бы этого парня очень долго. Быстрее! Быстрее! Идите!

15. Старик из подземелья

– Я не оставлю тебя, Чек, – просто сказала Тара.

– Идите, идите! – шептал калдан. – Вы мне не поможете. Идите, или я делаю все напрасно.

Тара покачала головой.

– Не могу, – сказала она.

– Ее убьют, – сказал Чек Турану.

Воин мгновение колебался между чувством верности этому чуждому созданию, отдававшему за него свою жизнь, и любовью к женщине. Затем он схватил Тару за руки и вместе с нею побежал к трону О-Тара. За троном он отодвинул гобелен и нашел потайной ход. Он прошел в него, по-прежнему держа женщину на руках, и двинулся по узкому наклонному коридору, который вел в нижние этажи, пока они не дошли до подземной тюрьмы дворца О-Тара. Здесь был целый лабиринт переходов и помещений, вмещавших тысячу укромных мест.

Когда Туран понес Тару к трону, два десятка воинов кинулись было к ним.

– Стойте! – крикнул Чек. – Или ваш джеддак умрет. – И они остановились, подчинившись воле этого странного непознаваемого существа.

Вдруг Чек отвел глаза от глаз О-Тара, и джеддак вздрогнул, как человек, пришедший в себя после кошмарного сна и все еще не полностью проснувшийся.

– Смотрите, – сказал Чек, – я оставил вашего джеддака в живых и никому не причинил вреда, хотя вы были все в моей власти. Ни я, ни мои друзья не причинили никакого вреда столице Манатора. Почему же вы нас преследуете? Дайте нам наши жизни. Дайте нам нашу свободу!

О-Тар, овладевший своими чувствами, наклонился и поднял меч. В зале стояла тишина, все ждали ответа джеддака.

– Законы Манатора справедливы, – сказал он наконец. – Возможно, чужеземец говорит правду. Верните его в тюрьму, догоните тех двух бежавших и верните туда же. По милости О-Тара они будут сражаться за свою жизнь на поле джэтана на ближайших играх.

Когда Чека уводили из тронного зала, лицо джеддака все еще оставалось пепельно-серым, и он выглядел как человек, вернувшийся из загробного мира, куда он заглянул. В чертах его не было спокойствия храбрости, а был страх. В тронном зале были такие, кто понял, что казнь пленников только отложена и что ответственность за случившееся будет переложена на плечи других, и среди понявших это был У-Тор, великий джед Манатоса. Его искривленные губы выражали презрение к джеддаку, который предпочел унижение смерти. Он понял, что О-Тар утратил большую часть того уважения, которым пользовался, и что за всю жизнь ему не восстановить утраченного. Марсиане преклоняются перед храбростью своих вождей – тот, кто уклоняется от своей суровой обязанности, теряет их уважение. Многие разделяли мнение У-Тора, что было видно по тишине, наступившей в тронном зале, и суровым усмешкам вождей. О-Тар быстро осмотрелся. Он ощутил враждебность присутствующих и понял ее причину, так как внезапно впал в ярость, и, как бы ища на ком выместить только что перенесенный им самим страх, крикнул слова, которые можно было воспринять только как вызов.

– Воля О-Тара, джеддака, – таков закон Манатора! Закон Манатора справедлив, и ошибки быть не может. У-Дор, распорядись, чтобы беглецов искали во дворце, в тюрьмах и во всем городе. А теперь о тебе, У-Тор из Манатоса! Ты думаешь, что можешь безнаказанно угрожать своему джеддаку, ставить под сомнение его право наказывать предателей и подстрекателей к измене? Что же думать мне о верности того, кто взял в жены женщину, которая была выслана мною из дворца за беспрерывные интриги против власти ее джеддака. Но О-Тар справедлив. Объяснись и докажи свое миролюбие, пока еще не поздно.

– У-Тору нечего объяснять, – ответил джед Манатоса, – и он не воюет со своим джеддаком. Но у него есть право, как и у каждого джеда и каждого воина, требовать правосудия от джеддака, если он считает, что кого-либо преследуют несправедливо. С увеличивающимся озлоблением преследовал джеддак Манатора рабов из Гатола с тех пор, как взял к себе неуступчивую принцессу Гайю. Если рабы из Гатола затаили мысли о мести и освобождении, то чего же иного следовало ожидать от гордых и храбрых людей? Я неоднократно советовал быть справедливым по отношению к людям, многие из которых у себя на родине обладали большой властью и уважением. Но О-Тар, джеддак, всегда высокомерно отвергал мои предложения. И хотя этот вопрос сейчас встал не по моему требованию, я рад, что так случилось. Пришло время джедам всего Манатора потребовать от джеддака уважения к себе. Знай же, О-Тар, что ты немедленно должен освободить А-Кора или представить его высшему суду Манатора – Собранию джедов. Я сказал.

– Ты сказал хорошо и вовремя, У-Тор, – воскликнул О-Тар. Ты раскрыл своему джеддаку и другим джедам всю глубину своей неверности, о которой я давно подозревал. А-Кора уже судил и приговорил высший суд Манатора – его джеддак О-Тар, и ты также получишь справедливый приговор из этого высшего источника. Ты арестован. В тюрьму его! В тюрьму У-Тора, лживого джеда!

Хлопком в ладоши он велел окружавшим его воинам выполнить приказание. Два десятка воинов двинулись к У-Тору, чтобы схватить его. Это были воины О-Тара. Но воины У-Тора, которых в зале было, больше обнажили свои мечи, и на ступеньках трона закипела схватка. О-Тар, джеддак Манатора, с обнаженным мечом был готов вступить в рукопашную.

Из других частей огромного здания на звуки боя спешила стража, пока защитников У-Тора оказалось намного меньше, чем нападавших. Джед Манатоса в сопровождении своих воинов медленно отступал по коридорам и комнатам дворца, пока не оказался на улице. Здесь его поддержала армия, вошедшая вместе с ним в Манатор. Они продолжали отступать к Воротам Врагов между рядами молчаливых зрителей, глядевших на них с балконов. Выйдя за городские ворота, армия У-Тора расположилась лагерем.

В полутемном помещении под дворцом О-Тара Туран выпустил Тару из рук и взглянул ей в лицо.

– Прости меня, принцесса, – сказал он, – что я не выполнил твоего приказания и оставил Чека, но другого выхода не было. Если бы не он, то я остался бы на его месте. Скажи, что ты прощаешь меня.

– Разве я могу не простить? – мягко ответила она. – Но мне кажется, что нехорошо оставлять друга в беде.

– Если бы нас было трое воинов, то другое дело, – сказал он. – Мы все остались бы и умерли в бою: но ты знаешь, Тара из Гелиума, что мы не можем рисковать безопасностью женщины, даже несмотря на риск прослыть бесчестными.

– Я знаю это, Туран, – сказала она. – И никто не может обвинить тебя в бесчестье, зная твою храбрость и преданность.

Он слушал ее с удивлением, ибо это были ее первые слова, адресованные ему, в которых не подчеркивалась разница между положением принцессы и простого наемника. Но как это связано с ее отказом от него там, во дворце? Этого он понять не мог, поэтому задал вопрос, который все время был у него на уме с тех пор, как она сказала О-Тару, что не знает его.

– Тара из Гелиума, – сказал он, – твои слова льют бальзам на рану, полученную мною в тронном зале. Скажи мне, принцесса, почему ты отказалась от меня?

Она с упреком взглянула на него своими большими глазами:

– Ты не знаешь, – сказала она, – что это говорили мои губы, а не сердце. О-Тар должен был убить меня за то, что я товарищ Чека, а не за какую-то мою очевидную вину. И я знала, что если у тебя возникнут такие трудности, ты тоже умрешь.

– Значит, ты хотела спасти меня? – воскликнул он с внезапно просветлевшим лицом.

– Да, я хотела спасти моего храброго воина, – ласково сказала она.

– Тара из Гелиума, – сказал он, опустившись на одно колено, – твои слова – пища для моего голодного сердца. – И он прижал ее пальцы к своим губам. Она подняла его.

– Не надо коленопреклонения, – сказала она мягко.

Он все еще держал ее руки в своих, они были близки друг к другу, и мужчина все еще дрожал от прикосновения к ее телу, когда он нес ее из тронного зала О-Тара. Он чувствовал, что сердце разрывается в его груди, горячая кровь струится по жилам, когда он смотрит на ее прекрасное лицо с устремленными вниз глазами и полураскрытыми губами, за обладание которыми он отдал бы власть над королевством. Вдруг он прижал ее к своей груди, и губы их встретились. Но только на мгновение. Подобно тигрице, девушка вырвалась и ударила его. Она отступила назад с высоко поднятой головой и сверкающими глазами.

– Как ты смеешь? – воскликнула она.

Его глаза твердо встретили ее яростный взгляд, в них не было стыда или раскаяния.

– Да, я смею, – сказал он. – Я осмелился полюбить Тару из Гелиума. Но я не осмелился бы оскорбить Тару из Гелиума или любую другую женщину поцелуем, если бы не был уверен в ее любви. – Он подошел к ней и положил руку ей на плечо. – Посмотри мне в глаза, дочь Главнокомандующего, – сказал он, и скажи мне, что ты не желаешь любви Турана, наемника.

– Я не желаю твоей любви! – воскликнула она, отступая назад. – Я ненавижу тебя! – И, отвернувшись, она закрыла лицо руками и заплакала.

Мужчина шагнул вперед, но его внимание привлекли звуки кашляющего смеха. Это была одна из тех редкостей, которых немного на Барсуме, – старик с признаками глубокой старости. Сгорбленный и сморщенный, он больше походил на мумию, чем на живого человека.

– Любовь в подземельях О-Тара! – воскликнул он, и снова его смех нарушил тишину подземелья. – Странное место для ухаживания! Когда я был молод, мы бродили в садах под гигантскими пималиями и прятали наши поцелуи в тенях стремительной Турии. Мы не ходили в мрачные подземелья, чтобы говорить о любви. Но времена меняются, и обычаи тоже меняются, хотя я никогда не думал, что доживу до того времени, чтобы увидеть, как меняются отношения мужчин к женщинам. Но мы целовали их тогда. А если они отказывали? Что ж, мы целовали их еще! Как давно это было! – Старик вновь закашлялся. – О, если вспомнить, скольких я целовал, целую армию. Но первая… первую я помню. Она была красивой девушкой и хотела ударить меня кинжалом, когда я поцеловал ее. О, как давно это было! Но я целовал ее. Она умерла больше тысячи лет назад, но никогда мне уже не приходилось целовать ее ни при жизни, ни после ее смерти. А за нею были и другие…

– Но Туран, предвидя новые воспоминания о поцелуях тысячелетней давности, прервал его:

– Скажи мне, старик, не о своих возлюбленных, а о себе. Кто ты? Что ты делаешь здесь, в подземелье О-Тара?

– Я могу спросить тебя о том же, молодой человек, – ответил старик. – Мало кто приходит в эти подземелья – только мертвецы и мои ученики. А, понял – вы новые ученики. Хорошо! Никогда раньше не присылали женщин учиться великому мастерству у величайшего мастера. Но времена меняются. Они жили лишь для поцелуев и любви. О, какие это были женщины! Я помню одну пленную на юге… О, это был дьявол, но как она любила! У нее были мраморные груди и огненное сердце. Она…

– Да, да, – прервал его Туран, – мы ученики и желаем получить работу. Веди нас, а мы последуем за тобой.

– О да, да! Идем! Все торопятся и спешат, как будто впереди нас не ждут бесчисленные мириады веков. О да, их столько же, сколько и за нами. Две тысячи лет прошло с тех пор, как я разбил свою скорлупу, и все всегда спешили, спешили! О, какие у нас были девушки! Я выиграл одну на поле джэтана. Она была…

– Веди! – воскликнул Туран. – А затем расскажешь нам о ней.

– О да, – согласился старик и начал спускаться куда-то по полутемному проходу. – Идите за мной!

– Мы идем с ним? – спросила Тара.

– Конечно, – ответил Туран. – Мы не знаем, где находимся, не знаем выходов из подземелья. Я не знаю, где восток, а где запад, но он, несомненно, все это знает, и если будем действовать умно, мы все узнаем от него. В конце концов, нельзя вызывать у него подозрений.

И они пошли за стариком вдоль длинных коридоров и через множество комнат, пока не добрались наконец до комнаты, где на пьедестале возвышалось несколько мраморных плит. На каждой плите, в три фута высотой, лежало тело человека.

– Мы пришли, – объяснил старик. – Эти свежие, и мы будем скоро их обрабатывать. Сейчас я работаю над одним для Ворот Врагов. Он убил много наших воинов. Ему по справедливости отвели место в Воротах. Пойдем посмотрим на него.

Он привел их в соседнее помещение. На полу было много свежих человеческих костей, а на мраморной плите – масса бесформенного мяса.

– Это вы изучите позже, – продолжал старик. – Но не скоро вы получите возможность еще раз посмотреть на подготовленного для Ворот Врагов. Вначале, как видите, я извлекаю все кости, стараясь, чтобы кожа пострадала как можно меньше. Труднее всего извлечь череп, но и это может сделать подлинный мастер. Я делаю одно лишь отверстие. Потом я его зашиваю и, когда все кончено, подвешиваю тело так. И он привязал веревку к волосам трупа и подвесил ужасный предмет к кольцу в потолке. Прямо под ним в полу был круглый люк, из которого старик достал чехол. Раскрыв его, он показал наполнявшую чехол красноватую жидкость.

– Опускаем его сюда, – продолжал он, – а рецепт этой дорогой жидкости вы узнаете позже. Опускаем его на дно чехла, а чехол вернем на место. Через год он будет готов. Но помните, его нужно часто осматривать и следить, чтобы жидкость покрывала его полностью. Когда он будет готов, он будет прекрасен. На ваше счастье, здесь есть уже один готовый… – Он пошел к противоположному концу комнаты и вытянул чехол. Оттуда он извлек удивительную фигуру. Это было человеческое тело, съежившееся под действием жидкости и превратившееся в статуэтку в фут высотой.

– О, разве он не прекрасен? – воскликнул старик. – Завтра он займет свое место в Воротах Врагов. – Он вытер тело обрывками ткани и аккуратно уложил его в корзину. – Может, хотите посмотреть на мою живую работу? – спросил он и, не ожидая ответа, повел их в другую комнату, в которой было сорок или пятьдесят человек. Все они сидели или стояли у стен, за исключением мощного воина, сидевшего верхом на большом тоте в центре комнаты. Все были совершенно неподвижны. Тара и Туран сразу вспомнили ряды молчаливых людей на балконах и гордые линии всадников в зале вождей. Одно и то же объяснение пришло в голову, но они не осмеливались задать вопрос, возникший у них, боясь выдать себя, показать себя чужестранцами, незнакомыми с обычаями Манатора.

– Это удивительно, – сказал Туран, – это требует большого искусства, терпения и времени.

– Верно, – ответил старик, – но занимаясь этим так долго, я теперь работаю быстрее остальных, и в то же время мои фигуры более естественны. Никто, даже жена этого воина, не посмеет сказать, что он не живой. – И он указал на всадника на тоте.

– Многих из них приносят сюда ранеными и испорченными, и мне приходится их подновлять. Это требует большого искусства: все хотят видеть своих мертвецов такими, какими они были при жизни. Но вы этому научитесь. Вы будете набивать чучела, раскрашивать их, вы будете превращать безобразных в красавцев. Это большое удовольствие – набивать чучела, особенно чучела своих близких. Уже пятнадцать столетий никто не набивает чучела наших мертвецов, кроме меня.

Много, много балконов заполнено ими. Но своих жен я держу в большой комнате. Они у меня все, начиная с самой первой, и я много вечеров провожу среди них. Какие же это приятные вечера! А как приятно препарировать их и делать даже прекраснее, чем они были при жизни. Это частично возмещает горечь утраты. Я провожу с ними все время, глядя на новую, пока работаю над старой. Новую жену я привожу в эту комнату и сравниваю ее со старыми, и это прекрасно. Я люблю гармонию.

– Ты ли делал всех воинов для Зла Вождей? – спросил Туран.

– Да, их сделал я, я их чиню, – ответил старик. – О-Тар не желает, чтобы это делали другие. Даже сейчас в другой комнате у меня двое из них. Их повредили и принесли мне для починки. О-Тар не любит, когда их долго нет: в зале два тота остались без всадников, но скоро они будут готовы. Он хотел бы, чтобы живые воины вели себя так же, как и эти. О-Тар часто называет их мудрецами, которые приобрели мудрость после смерти. Он хотел бы превратить Совет живых вождей в такой же безмолвный, как и этот. О-Тар говорит, что это был бы лучший совещательный орган в Барсуме – много мудрее, чем Совет живых вождей. Но идем, пора браться за работу. Идем в соседнюю комнату, и я начну вас учить.

Он вновь повел их в помещение, где на мраморных плитах лежали человеческие тела и, подойдя к шкафу с выдвинутыми ящиками, достал оттуда уродливые очки и выбрал несколько скальпелей. Все это он делал, отвернувшись от своих новых учеников.

– Теперь я могу взглянуть на вас, – сказал он. – Мои глаза не те, что раньше, и теперь для работы или для того, чтобы разглядеть черты лица окружающих, мне нужны сильные стекла.

Он взглянул на них. Туран затаил дыхание. Он понял, что сейчас старик обнаружит, что на их одежде нет герба Манатора. Он и раньше удивлялся, как старик не замечает этого, так как не знал, что тот полуслепой. Старик осматривал их, его взгляд задержался на прекрасном лице Тары, затем переместился на их одежду. Туран надеялся увидеть перемену на лице таксидермиста, но если старик и заметил что-либо, то виду не показал.

– Иди с И-Госом, – сказал он Турану. – В соседней комнате материалы для работы, принесешь их. Оставайся здесь, женщина, мы сейчас вернемся.

Он прошел через одну из многочисленных дверей и вошел в комнату впереди Турана. У двери он остановился и указал на связку мехов, лежащих у противоположной стены. Туран пересек комнату и уже хотел было поднять связку, когда услышал щелканье замка за собой. Повернувшись, он обнаружил, что остался один в комнате, а дверь заперта. Подбежав к ней, он попытался открыть ее, но не смог.

И-Гос же, закрыв дверь, вернулся к Таре.

– Одежда вас выдала, – сказал он ей, смеясь своим кашляющим смехом. – Вы хотели обмануть старого И-Госа, но хотя глаза его ослабели, мозг все еще силен. Но тебе будет хорошо. Ты прекрасна, а И-Гос любит красивых женщин. В Манаторе наверху, у меня нет власти, но здесь никто не смеет отказывать И-Госу. Сюда приходят немногие, только чтобы принести мертвеца, и они торопятся наверх. Никто не узнает, что прекрасная женщина закрыта вместе с мертвецами. Я не стану задавать тебе вопросов, я не хочу знать, кому ты принадлежала. А когда ты умрешь, я помещу тебя в комнату моих жен. – Он подошел к онемевшей от ужаса девушке. – Идем! – воскликнул он, схватив ее за руку. – Иди к И-Госу!

16. Новая смена имени

Туран бился о дверь в напрасных усилиях разбить толстую доску и пробиться к Таре, которой, как он знал, угрожала опасность, но толстая доска не поддавалась и он лишь ушиб себе плечи. Наконец он прекратил напрасные попытки и сел в поисках каких-либо других способов к освобождению. В каменных стенах не было других отверстий, но его взгляд обнаружил коллекцию разнообразных предметов: остатки одежды и оружия, доспехов, украшений и гербов, спальных мехов – все это в большом количестве. Тут были мечи, копья и несколько больших боевых топоров с двумя лезвиями, большая часть которых напоминала пропеллер небольшого аэроплана. Схватив один из них, он вновь с большой яростью набросился на дверь. Он ожидал услышать от И-Госа что-нибудь по поводу этого безжалостного разрушения, но из-за двери не доносилось ни звука. Он решил, что дверь слишком толста и не пропускает человеческого голоса. Но он был уверен, что И-Гос слышит его. Куски твердого дерева отлетали при каждом ударе топора, но это была тяжелая и медленная работа. Вскоре он был вынужден отдохнуть, и так продолжалось, как ему показалось, целые часы – работа до полного изнеможения и затем – короткий отдых. Но хотя в двери появилось отверстие, и оно становилось все больше, он все равно ничего не мог разглядеть, так как И-Гос, затворив дверь, чем-то завесил ее. Наконец образовалась настолько большое отверстие, что он мог пролезть сквозь него. Вытащив длинный меч, воин пробрался через отверстие в соседнюю комнату.

Отбросив занавес и держа меч в руке, он выпрямился, готовый бороться за Тару из Гелиума, но ее не было. В центре комнаты на полу лежал мертвый И-Гос, но Тары нигде не было видно.

Туран призадумался. Очевидно, Тара убила старика, но даже не сделала попытки освободить его. Тогда он вспомнил ее последние слова: «Я не желаю твоей любви! Я ненавижу тебя!» и решил, что она воспользовалась первой же представившейся возможностью, чтобы избавиться от него. С опечаленным сердцем Туран отвернулся. Что он должен теперь делать? Мог быть только один ответ: пока он жив, он будет стараться помочь ей спастись и вернуться на родину. Но как? Как найти выход их этого лабиринта? Как вновь найти Тару? Он подошел к ближайшей двери. Она вела в комнату, где находились чучела мертвецов, ждавшие отправки на балконы города. Его взгляд остановился на огромном раскрашенном воине, верхом на тоте, и, пока он разглядывал его великолепную фигуру и оружие, новая мысль возникла в его мозгу. Быстро подойдя к мертвому воину, он снял с него одежду и вооружение и, сам раздевшись, надел на себя убранство мертвеца. Затем он вновь заторопился в комнату, в которой был заперт. Там он надеялся найти то, что завершило бы его маскарад. В странном шкафу он нашел это – тюбики с красками, которые старый таксидермист использовал для раскраски холодных лиц мертвых воинов.

Несколько мгновений спустя Гохан из Гатола вышел из комнаты, ничем – ни доспехами, ни вооружением, ни украшениями – не отличаясь от воинов Манатора. Он снял с одежды мертвеца знаки его дома и звания и теперь мог, как простой воин, ходить, не привлекая подозрения.

Поиски Тары в бесконечном полутемном подземелье О-Тара казались гатолийцу бесполезным занятием, заранее обреченным на неудачу. Лучше было, по его мнению, отправиться на улицы Манатора. Там он может разузнать о ней что-нибудь и вновь вернуться в подземелье, чтобы продолжать поиски.

Чтобы найти выход из лабиринта, он вынужден был пройти большое расстояние по узким коридорам и комнатам. Однако ему никак не удавалось найти ни того отверстия, через которое они проникли сюда с Тарой, ни другого выхода на верхние этажи.

Он проходил комнату за комнатой. Все они были заполнены искусно препарированными мертвецами Манатора, большей частью сложенными ярусами, как складывают дрова. Проходя по коридорам и комнатам, он заметил иероглифы, нарисованные над каждой из дверей, отверстием или пересечением ходов. Он понял, что это указание: тот, кто понимает их язык, может легко и быстро двигаться в нужном направлении. Но Туран не понимал их. Даже если бы он мог читать на языке Манатора, они, эти знаки, не обязательно могли быть сделаны на этом языке. Но он не читал на нем. Хотя все народы Барсума говорят на одном языке, их письменность различается. Она своя у каждого народа. Но ему было ясно, что на протяжении каждого коридора встречаются одни и те же знаки.

Вскоре Туран понял, что подземелья дворца составляют часть обширной системы подземных ходов, охватывающих, возможно, весь город. Потом ему стало ясно, что он вышел за пределы дворца. Время от времени менялись украшения и архитектура коридоров и комнат. Они все были освещены, но, правда, иногда очень тускло, радиевыми шарами. Долгое время он не встречал никаких признаков жизни, кроме нескольких ульсио, но потом в одном переходе он столкнулся лицом к лицу с воином. Тот посмотрел на него, кивнул и прошел мимо. Туран вздохнул с облегчением; его маскарад оказался надежным, но его остановил возглас воина, который возвращался. Туран был рад, что у него есть меч, что они встретились в таком глухом месте подземелья и что у него будет только один противник.

– Ты слышал что-нибудь о другом? – спросил его воин.

– Нет, – ответил Туран, который не мог даже догадываться, о чем его спрашивают.

– Ему некуда деться, – продолжал воин, – женщина прибежала прямо в наши руки, но она клянется, что не знает, где ее товарищ.

– Ее отвели обратно к О-Тару? – спросил Туран, который теперь знал, о ком идет речь, и хотел знать больше.

– Ее отвели обратно в крепость Джэтан, – ответил воин, – завтра начинаются игры, и ее, несомненно, разыграют, хотя я и сомневаюсь, чтобы кто-нибудь сражался за нее, как бы она ни была прекрасна. Она не боится даже О-Тара. Клянусь Хлорусом! Это будет непокорная рабыня, настоящая самка бенса. Это не по мне. – И он продолжил свой путь, качая головой.

Туран продолжал свои торопливые поиски выхода наверх, на улицы города, как вдруг увидел дверь, открытую в небольшую камеру. В ней находился человек, прикованный к стене. Туран издал удивленный возглас, узнав в нем А-Кора: случайно он оказался в той самой камере, куда попал вначале. А-Кор вопросительно посмотрел на него. Было ясно, что он не узнает своего товарища по заключению. Туран подошел к скамье и сел рядом.

– Я Туран, – прошептал он, – я был прикован рядом с тобой.

А-Кор внимательно посмотрел на него.

– Даже родная мать не узнала бы тебя! – сказал он. – Но расскажи мне, что случилось после того, как тебя увели?

Туран передал ему события в тронном зале О-Тара и в подземелье.

– Теперь, продолжал он, – я должен отыскать крепость Джэтан и посмотреть, что можно сделать для освобождения принцессы Гелиума.

А-Кор покачал головой.

– Я долго был дваром этой крепости, – сказал он, – и могу поручиться тебе, чужеземец, что легче безоружному завладеть Манатором, чем проникнуть в крепость Джэтан.

– Но я должен попытаться, – ответил Туран.

– Ты хорошо владеешь мечом? – спросил вдруг А-Кор.

– Думаю, что да, – ответил Туран.

– Тогда есть возможность… Тсс! – Он вдруг замолчал и указал на отверстие у стены в противоположном углу комнаты.

Туран посмотрел в том направлении и увидел, как из отверстия норы ульсио показались две мощные челюсти и пара маленьких глаз.

– Чек! – воскликнул он, и немедленно из норы выполз калдан и приблизился к столу.

А-Кор отпрянул с приглушенным восклицанием отвращения.

– Не бойся, – сказал ему Туран, – это мой друг, тот, что остался во дворце и удерживал О-Тара.

Чек взобрался на стол и устроился между воинами.

– Можешь быть уверен, – сказал он А-Кору, – что во всем Манаторе никто не сравнится с Тураном в искусстве владения мечом. Я слышал вашу беседу, продолжайте.

– Ты его друг, – продолжал А-Кор, – поэтому я могу не опасаться объяснить единственную возможность освободить принцессу Гелиума. Она будет ставкой в одной из игр и, по желанию О-Тара, ее будут разыгрывать рабы и простые воины, так как она оскорбила его. Таково ее наказание. Но не один мужчина, а все выжившие из выигравшей партии, будут обладать ею. За деньги, однако, кто-нибудь один может выкупить ее у остальных. Ты это сделаешь, и если твоя партия выиграет и ты выживешь, она станет твоей рабыней.

– Но как может чужеземец и преследуемый беглец участвовать в этом? – спросил Туран.

– Никто не узнает тебя. Завтра пойдешь к хранителю крепости и запишешься на участие в игре, где ставкой будет девушка. Скажешь хранителю, что ты из Манатая, самого дальнего города государства Манатор. Если он спросит, можешь сказать, что ты видел ее, когда пленников вели по городу во дворец. Если выиграешь ее, в моем дворце возьмешь оседланных тотов и все необходимое. Я сообщу пароль, по которому тебе все это отдадут.

– Но как я смогу подкупить других участников игры без денег? – спросил Туран. – У меня нет денег твоей страны.

А-Кор раскрыл потайной карман и достал четыре мешочка с монетами Манатора.

– Здесь достаточно, чтобы купить их дважды, – сказал он, протягивая деньги Турану.

– Но почему ты делаешь это для чужеземца? – спросил воин.

– Моя мать была пленницей здесь, – ответил А-Кор. – Я делаю для принцессы Гелиума то же, что сделал бы для своей матери.

– В этих обстоятельствах, манаторианин, от имени принцессы Гелиума я принимаю твой великодушный дар, – сказал Туран, – и буду жить в надежде, что когда-нибудь отплачу тебе тем же.

– Теперь ты должен идти, – посоветовал А-Кор. – В любую минуту может явиться стража и обнаружить тебя здесь. Иди прямо к улице Ворот Врагов, она окружает город вдоль внешней стены. Там найдешь много жилищ для чужеземцев. Ты узнаешь их по нарисованным над дверями головам тотов. Скажешь, что приехал из Манатая посмотреть игры. Возьмешь себе имя У-Кал, оно не вызовет подозрений, если ты не будешь вступать в разговоры. Рано утром разыщешь хранителя крепости Джэтан. Пусть сила и удача всех наших предков сопутствует тебе.

Провожаемый добрыми пожеланиями Чека и А-Кора, Туран пошел на улицу Ворот, не встретив на пути никаких препятствий. По дороге ему попалось несколько воинов, но те даже не окликнули его. Легко отыскал он жилище, где собралось много приезжих из других городов Манатора. Прошлую ночь он совсем не спал, поэтому, улегшись на шелка и меха, решил, что ему надо как следует выспаться, чтобы лучше послужить на следующий день Таре из Гелиума.

Когда он проснулся, было уже утро. Он заплатил за ночлег и еду и вскоре уже направился к крепости Джэтан, найти которую было нетрудно благодаря толпам народа, стремившимся на игры. Новый хранитель крепости, сменивший Э-Меда, был слишком занят, чтобы внимательно осматривать входящих, так как, помимо добровольцев-игроков, тут было множество рабов и пленников, присланных на игры владельцами или правительством. Имя каждого, как и позиция, которую он получит в игре или играх, записывались. Тут же готовилась замена для тех, кто должен был участвовать более чем в одной игре, по одному запасному игроку для каждой игры, чтобы выбывшие из строя не могли приостановить следующую игру.

– Твое имя? – спросил чиновник, производивший запись, когда Туран подошел к нему.

– У-Кал, – ответил воин.

– Из какого города?

– Из Манатая.

Хранитель, стоявший рядом с чиновником, взглянул на Турана.

– Издалека же ты пришел, чтобы участвовать в игре, – сказал он. – Люди из Манатая редко посещают игры, раз в десятилетие. Расскажи мне об О-Заре. Приедет ли он на следующий раз? О, какой это боец! Если ты вполовину так искусен, как О-Зар, слава Манатая прогремит сегодня. Но расскажи мне об О-Заре.

– Он – здоров, – ответил Туран, и шлет приветы своим друзьям в Манаторе.

– Отлично! – воскликнул хранитель крепости. – В какой же игре ты будешь участвовать?

– Я буду играть за принцессу Гелиума, Тару, – ответил Туран.

– Но, дружище, она – ставка в игре для рабов и преступников! – воскликнул хранитель. – Ты не можешь быть добровольцем в этой игре!

– Однако придется, – ответил Туран. Я видел ее, когда ее вели по городу, и захотел обладать ею.

– Но тебе придется разделить ее с другими выигравшими, даже если твой цвет выиграет, – заметил хранитель.

– С ними я договорюсь, – настаивал воин.

– Кроме того, ты можешь вызвать гнев О-Тара, который не любит эту девушку-варварку, – объяснил хранитель.

– Если я ее выиграю, О-Тар будет доволен ее поведением, – сказал Туран.

Хранитель крепости Джэтан покачал головой.

– Ты поступаешь опрометчиво, – сказал он. – Считаю, что я должен отговорить друга моего друга О-Зара от подобной глупости.

– Хочешь ли ты помочь другу О-Зара? – спросил Туран.

– Конечно! – воскликнул тот. – Что я должен сделать?

– Назначь меня вождем черных и дай мне в качестве фигур рабов из Гатола; я слышал, что они отличные воины.

– Странная просьба, – сказал хранитель, – но для своего друга О-Зара я сделаю даже больше. – Он заколебался. – Хотя ты, конечно, знаешь, что, по обычаю, тот, кто хочет стать вождем, должен заплатить за это.

– Конечно, – постарался успокоить его Туран, – я не забыл об этом. Я как раз хотел спросить тебя, сколько нужно заплатить?

– Для друга моего друга цена будет невысокой, – ответил хранитель и назвал сумму, которую Гохан, привыкший к высоким ценам богатого Гатола, счел удивительно низкой.

– Скажи мне, – говорил он, протягивая деньги хранителю, – когда же состоится игра за принцессу?

– Сегодня она будет второй по порядку, а теперь пойдем со мной, выберешь себе фигуры.

Туран последовал за хранителем в большой двор, который располагался между крепостью и полем для игры. Здесь размещались сотни воинов. Вожди игр дня выбирали среди них свои фигуры и отводили им места, хотя главные участники игр были расписаны много недель назад. Турана провели в ту часть двора, где располагались черные фигуры.

– Выбирай здесь фигуры, – сказал хранитель, – и когда кончишь, отведешь свой отряд к полю. Там офицер укажет тебе место, где ты со своими фигурами будешь ждать начала второй игры. Желаю тебе удачи, У-Кал, хотя ты был бы счастливее, если бы отказался играть за эту рабыню из Гелиума.

Когда хранитель ушел, Туран подошел к рабам.

– Я ищу хороших бойцов для второй игры, – объявил он. Люди из Гатола, я слышал, вы хорошие бойцы.

Один из рабов встал и подошел к нему.

– Мне все равно, в какой игре умереть, – сказал он. – Я буду сражаться на твоей стороне в этой игре.

Подошел второй раб.

– Я не из Гатола, – сказал он, – я из Гелиума, и буду сражаться за честь принцессы Гелиума.

– Хорошо! – воскликнул Туран. – Твое боевое искусство известно в Гелиуме?

– Я был дваром у Главнокомандующего и сражался вместе с ним в двух десятках битв от Золотых утесов до гниющих пещер, меня зовут Вал Дор; кто знает Гелиум, знает и мою отвагу.

Это имя было хорошо знакомо Гохану, который слышал, как об этом человеке говорили во время его недавнего посещения Гелиума, обсуждали его отвагу и славу бойца и его удивительное исчезновение.

– Как я могу знать что-либо о Гелиуме? – спросил Туран. – Но если ты действительно хороший боец, то для тебя не выберешь лучшей позиции, чем позиция летчика. Что скажешь?

Глаза человека внезапно выразили удивление. Он внимательно посмотрел Турану в лицо, затем взглянул на его доспехи. Подойдя ближе, чтобы никто не мог услышать, он сказал:

– Мне кажется, ты должен знать о Гелиуме больше, чем о Манаторе.

– Что это значит? – потребовал объяснений Туран, ломая голову над тем, откуда у Вал Дора эти знания, предположения или догадки.

– Это значит, – ответил Вал Дор, – что ты не из Манатора. Ты говоришь не так, как манаториане. Они не называют эту фигуру летчиком. В Манаторе нет воздушных кораблей, и эта фигура называется у них иначе. Тот, кто стоит рядом с вождем или принцессой, называется у них одвар. Фигура имеет те же ходы и силу, что и летчик в джэтане других народов. Помни об этом и помни также, что если кто и умеет хранить тайны, так это Вал Дор из Гелиума.

Туран ничего не ответил и продолжал отбор фигур. Вал Дор из Гелиума и Флоран, доброволец из Гатола, помогали ему, так как знали большинство рабов, среди которых он производил отбор. Когда все фигуры были выбраны, Туран отвел их к полю джэтана, где они будут ждать своей очереди, здесь он обратился к ним с речью, сказав, что ставкой в игре будет не только принцесса из Гелиума.

– Не могу ничего обещать вам, – объяснил он, – но могу сказать, что мы будет бороться не только за принцессу, но и за свою свободу.

Все окружили его и засыпали вопросами.

– Не нужно говорить громко, – сказал Туран, – Флоран и Вал Дор знают вас и уверены, что вам можно сказать правду. Слушайте! То, что я вам скажу, отдает мою жизнь в ваши руки, но вы должны знать, что сегодня каждому из вас предстоит величайшая битва в жизни – битва за честь и свободу прекраснейшей принцессы Барсума и за вашу собственную свободу, ибо свобода этой женщины и возвращение каждого из вас на родину взаимосвязаны.

Теперь о моей тайне. Я не из Манатора и, подобно вам, пленник, но выдаю себя за манаторианина из Манатая. Моя родина и мое подлинное имя пока должны оставаться в тайне. Я один из вас. Я борюсь за то же, что и вы. А теперь послушайте, о чем я узнал. У-Тор, великий джед Манатоса, вчера во дворце поссорился с О-Таром, их воины сражались друг с другом. У-Тор покинул город через Ворота Врагов и стоит за стеной лагерем. В любой момент борьба может возобновиться. Думаю, что У-Тор послал в Манатос за подкреплением. У-Тор недавно взял в жены принцессу Гайю из Гатола, которая была рабыней О-Тара и чей сын А-Кор был дваром крепости Джэтан. Сердце Гайи полно верности Гатолу и сочувствием своему сыну А-Кору, помещенному сейчас в тюрьму О-Тара. Эти чувства она передала У-Тору. Помогите мне освободить принцессу Тару из Гелиума, и я помогу вам всем освободиться. Подойдите поближе, рабы О-Тара, чтобы никакой враг не мог услышать мои слова. – И Гохан из Гатола прошептал им чуть слышно составленный им план.

– Теперь, – потребовал он, закончив говорить, – пусть тот, кто не хочет в этом участвовать, скажет. – Все молчали. – Есть кто-нибудь?

– Клянусь сражаться с тобой до конца и не предавать тебя, – сказал один из рабов дрожащим от сдерживаемого волнения голосом.

– И я! И я! И я! – подхватил шепотом хор голосов.

17. Игра со смертью

Ясный и чистый звук трубы послышался над полем Джэтан. Из высокой крепости ее пронзительный голос летел над столицей Манатора, над людским столпотворением, над толпами, заполнившими сиденья стадиона. Это был вызов игроков на первую игру. Одновременно на тысячах шпилей крепости, на зубцах крепостных стен, на больших стенах стадиона взвились яркие знамена и вымпелы борющихся вождей Манатора. Это означало открытие Игр Джэтана, наиболее значительных в году и вторых по значению после больших Десятилетних Игр.

Гохан из Гатола внимательно следил за игрой. Это было разрешение небольшого спора между вождями, и разыгрывалась партия профессиональными игроками в джэтан. Никто не был убит, и пролилось лишь немного крови. Игра продолжалась около часа и, по предложению одного из вождей, прекратилась. Победитель был выявлен при помощи жребия.

Вновь прозвучала труба, означая начало второй и последней в этот день игры. Это тоже не была главная партия. Наиболее интересные встречи откладывались на четвертый или пятый день игр. Тем не менее эта партия обещала доставить зрителям удовольствие, так как это была игра со смертью.

Разница между партией, разыгрываемой живыми людьми, и партией, разыгрываемой неодушевленными фигурами, заключалась в том, что если фигуру просто снимают с доски, а другая занимает ее место, то два живых бойца, претендующие на одно поле, бьются между собой за обладание им. Следовательно, важно не только умение играть в джэтан, но и отвага, храбрость, воинское искусство каждой живой фигуры, так что для вождя представляют большую ценность знание достоинств и недостатков как фигур противников, так и своих.

В этом отношении у Гохана было преимущество – преданность его людей заменила ему близкое знакомство с ними: они помогали ему правильно расставить фигуры и честно рассказывали о своих достоинствах и недостатках. Один сильнее в безнадежной и проигранной позиции, другой слишком медлителен, третий слишком вспыльчив, четвертый храбр и искусен, но ему не хватает выносливости. О противнике они, однако, знали мало или совсем ничего, и пока фигуры занимали свои места на черных и оранжевых квадратах большого поля, Гохан внимательно изучал его. Вождь оранжевых еще не показывался на поле, но все его фигуры были на местах. Вал Дор повернулся к Гохану:

– Это все преступники из тюрьмы Манатора. Среди них нет ни одного раба. Нам не придется бороться против соотечественников, и каждая жизнь, которую мы возьмем, будет жизнью врага.

– Это хорошо, – сказал Гохан. – Но где же их вождь, где две принцессы?

– Они, идут, видишь? – И Вал Дор указал на дальний конец поля, где показались в сопровождении стражи две женские фигуры.

Когда они приблизились, Гохан увидел, что одна из них действительно Тара из Гелиума, а другую он не узнал. Женщин провели в центр поля между двумя сторонами, и здесь они ждали появления вождя оранжевых.

Флоран издал возглас удивления, узнав его.

– Клянусь моими предками, это один из их больших вождей, – сказал он, – а ведь нам говорили, что будут сражаться только рабы и преступники.

Его речь была прервана хранителем крепости, чьей обязанностью было не только объявлять открытие игр и ставки на игру, но и вообще служить судьей поединков.

– Начинается вторая партия первого дня Игр Джэтана джеддака в 433 году правления О-Тара, джеддака Манатора. Принцессы обеих сторон служат единственной ставкой, и выжившие фигуры победившей стороны будут обладать обеими принцессами. Оранжевая из принцесс – рабыня Лан-О из Гатола. Черная принцесса – рабыня Тара, принцесса Гелиума.

Черный вождь – У-Кал из Манатая, доброволец. Оранжевый вождь – двар У-Дор из восьмого утана джеддака Манатора, тоже доброволец. Битва продолжается до смерти.

Начальный ход был выигран У-Дором. Вожди отвели своих принцесс на предназначенные им места. Впервые с тех пор, как они появились на поле, Гохан оказался рядом с Тарой. Он видел, что она внимательно рассматривала его, когда он подходил, и подумал, узнала ли она его. Но даже если и узнала, то не подала виду. Он не мог не вспомнить ее последних слов: «Я ненавижу тебя!» И того, что она оставила его закрытым в камере таксидермиста И-Госа, потому не спешил открыть ей, кто он такой. Он будет сражаться за нее, умрет, если потребуется, а если не умрет, то будет бороться за ее любовь. Гохана из Гатола нелегко было обескуражить, но он вынужден был признать, что его шансы завоевать любовь Тары из Гелиума уменьшились. Она уже дважды отвергла его. В первый раз как джеда Гатола, во второй – как наемника Турана. Но прежде следовало позаботиться о ее безопасности, а уж потом добиваться ее любви.

Пройдя между рядами игроков своей партии, принцессы заняли поля. Слева от Тары располагался вождь черных Гохан из Гатола, справа от нее – двар принцессы Вал Дор из Гелиума. Каждый из них знал, что должен выиграть или умереть, и то же знали все черные фигуры. Когда Тара заняла свое место, Вал Дор низко поклонился ей.

– Мой меч у твоих ног, Тара из Гелиума, – сказал он.

Она повернулась, взглянула на него, выражение удивления и недоумения появилось на ее лице.

– Одвар Вал Дор! – воскликнула она. – Вал Дор из Гелиума, один из лучших капитанов моего отца! Возможно ли, что мои глаза не обманывают меня?

– Да, я Вал Дор, принцесса, – ответил ей воин, – и я умру за тебя, если понадобится, как и каждый игрок черных на поле Джэтан сегодня. Знай, принцесса, – прошептал он, – что в нашей партии нет ни одного человека из Манатора. Мы все враги Манатора.

Тара бросила быстрый и осторожный взгляд на Гохана.

– А как же он? – прошептала она, затем прижала руки к груди от удивления. – Клянусь тенью первого джеддака! – воскликнула она. – Я не узнала его в этом маскараде.

– Ты веришь ему? – спросил Вал Дор. – Я не знаю его, но он хорошо говорил и показался нам храбрым воином, мы поверили ему на слово.

– И вы не ошиблись, – ответила Тара. – Я ручаюсь за него жизнью, своей душой. Вы можете ему верить.

Как счастлив был бы Гохан из Гатола, если бы он мог слышать эти слова! Но судьба, которая привыкла играть любящими, распорядилась иначе.

Партия началась. У-Дор двинул одвара принцессы на три поля по диагонали направо, где он занял место против одвара черного вождя. Ход показывал, что У-Дор рассчитывает на кровавую схватку, а не на искусное маневрирование, а также свидетельствовал о презрении вождя оранжевых к своему противнику.

Гохан ответил ходом пантана со стороны одвара на одно поле вперед. Это был искусный ход, открывавший линию вождю черных. Этот ход означал, что вождь черных намерен сам участвовать в схватке, когда обстоятельства игры будут вынуждать его. Этот ход вызвал взрыв аплодисментов с той стороны стадиона, где сидели простые воины и их жены. Аплодисменты показывали, что У-Дор не слишком популярен среди простых воинов, и значительно улучшили моральное состояние фигур черных. Вождь может, как часто он и поступает, провести всю игру, не покидая своего поля, откуда, сидя на тоте, он видит все поле и руководит движением фигур. Если он выберет такой план, никто не упрекнет его в отсутствии храбрости. Если вождь будет убит или ранен, его партия лишается всех преимуществ, добытых тонкой игрой и мужеством бойцов. На индивидуальный поединок может решиться лишь очень храбрый и искусный боец, и на эти качества своего вождя надеялись черные фигуры, видя, что он решил принять участие в схватке.

Следующим ходом У-Дор передвинул одвара Лан-О к одвару Тары, напав тем самым на принцессу. Еще один ход – и положение черных могло сильно ухудшиться. Нужно было либо уничтожить оранжевого одвара, либо переместить принцессу в поисках безопасного места. Но передвинуть Тару – означало признать превосходство оранжевых. Сам Гохан не мог передвинуться на три поля и напасть на одвара оранжевых. Лишь одна фигура могла противостоять одвару оранжевых – это был одвар вождя, стоявший слева от Гохана.

Гохан повернулся и посмотрел на него. Это был молодой красивый воин, одетый в роскошный наряд одвара, с пятью бриллиантовыми перьями, торчавшими из его густых черных волос и означавшими занимаемую им позицию. Как все игроки на поле и все зрители, он знал, о чем думает вождь. Он не осмеливался сказать вслух, этика игры запрещала это, но глаза красноречиво говорили: «Честь черных и безопасность принцессы я сумею защитить!»

Гохан больше не колебался.

– Одвар вождя – вперед на одвара принцессы! – скомандовал он. Это был смелый ход: вождь черных бросал перчатку своему противнику.

Воин выступил вперед и вступил на поле, занятое фигурой У-Дора. Это было первое сражение на поле в игре. Глаза игроков были прикованы к противникам. Зрители подались вперед со своих сидений после первого всплеска аплодисментов, встретивших этот ход, затем наступила тишина. Если фигура черных потерпит поражение, У-Дор двинет свою победившую фигуру на поле, занятое Тарой, и игра будет окончена – окончена в четыре хода и проиграна Гоханом из Гатола. Если же потерпит поражение фигура оранжевых, У-Дор потеряет одну из наиболее важных фигур и утратит все преимущества первого хода.

По сложению и силе противники были схожи. Каждый боролся за свою жизнь, но по первому впечатлению было ясно, что черный одвар более искусный фехтовальщик. Гохан знал, что у него есть еще одно, и более значительное преимущество перед противником; оранжевый боролся только за свою жизнь, а черного побуждало еще рыцарство и верность. Силу черного одвара увеличивали и те слова, что прошептал Гохан на ухо игрокам перед началом игры. Поэтому черный одвар боролся не только за жизнь, но и за честь.

Эта дуэль держала зрителей в напряженном молчании. Соприкасающиеся лезвия сверкали на солнце, звенела сталь от ударов. Варварские доспехи сражающихся составляли великолепный фон этой дикой батальной сцены. Оранжевый одвар, вынужденный защищаться, отчаянно боролся за свою жизнь. Черный с ужасным хладнокровием теснил его заставлял шаг за шагом отступать в угол поля – эта позиция означала победу черного одвара и немедленную позорную смерть оранжевого на виду всех зрителей. Побуждаемый кажущейся безнадежностью своего положения, оранжевый одвар перешел от защиты к яростному наступлению и вынудил черного отступить на полдюжины шагов. Затем меч фигуры У-Дора задел плечо противника, и показалась первая кровь. Зловещий сдавленный крик торжества вырвался из глоток людей У-Дора. Оранжевый одвар, ободренный этим успехом, хотел в быстрой атаке добить своего противника… Его меч двигался с такой быстротой, что глаза зрителей не могли за ним уследить. Но все же черный одвар сумел увидеть единственную ошибку своего противника. Отразив очередной удар, он внезапно прыгнул вперед и пронзил сердце оранжевого одвара, по самую рукоять погрузив меч в его тело.

Крик раздался из уст игроков и зрителей – это была прекрасная схватка, и победил в ней сильный и искусный. Черные вздохнули с облегчением, сбросив напряжение последних минут.

Не буду передавать вам последующие детали игры, важен лишь ее конец. Через четыре хода после победы черного одвара, Гохан был рядом с У-Дором. Справа по горизонтали от него поле занимал оранжевый пантан, он был единственной фигурой, преграждавшей путь к вождю противника.

Из предыдущих ходов для всех игроков и зрителей было ясно, что Гохан движется прямо в расположение вражеских фигур и ищет схватки с оранжевым вождем, что он все поставил на это, надеясь на свое превосходство в фехтовальном искусстве: схватка вождей, по правилам, решала исход встречи. У-Дор мог двинуться вперед и напасть на Гохана, он мог двинуть пантана своей принцессы на поле, занятое Гоханом, в надежде, что пантан вождя черных и выиграет всю встречу.

У-Дор переместил свою принцессу на четыре поля к востоку от Гохана, так как ее позиция была угрожающей, и надеялся вслед за ней избежать встречи с черным вождем. Но в этом он потерпел неудачу. Он увидел, что теперь только его одвар может сражаться с Гоханом. Но он уже потерял одного из них и боялся рисковать второй фигурой. Его позиция была трудной: он хотел избежать схватки с вождем противника, но вероятность того, что ему это удастся, была мала. Единственная надежда заключалась в пантане принцессы, поэтому без дальнейших колебаний он приказал этой фигуре вступить на поле, занятое черным вождем.

Симпатии зрителей были полностью на стороне Гохана. Если он потерпит поражение, игру отложат, а на Барсуме это любят не больше, чем на Земле. Если он победит, это будет, несомненно, означать схватку вождей, которую все надеялись увидеть. Вообще толпа любила игры с многочисленными схватками. В записях сообщалось о грандиозных исторических играх, в которых две-три принцессы доставались победившему в игре вождю…

Зрители осудили У-Дора, обвиняя его в недостатке храбрости. Он был великим вождем и решил овладеть Тарой. Ему не делало чести сражение с рабами, преступниками или неизвестным воином из Манатая. Ставка в игре не оправдывала такого риска. Но уж если обстоятельства игры требовали схватки, избегать ее не следовало.

Но вот началась схватка между Гоханом и оранжевым пантаном. Впервые жители Манатора видели фехтовальное искусство Гохана из Гатола, но Тара из Гелиума знала, что он мастерски владеет мечом. Если бы он видел, какой гордостью сверкали ее глаза, когда он ранил оранжевого! Вождь черных удивился бы, что эти самые глаза сверкали огнем ненависти, когда он покрыл ее губы бурными поцелуями в подземельях дворца О-Тара. Глядя на него, она не могла не сравнить его с величайшим фехтовальщиком двух миров – ее отцом, Джоном Картером из Виргинии, принцем Гелиума, Главнокомандующим Барсума, – и она видела, что искусство черного вождя не проигрывает в сравнении.

Схватка была короткой. Зрители приготовились следить за обычной, средней продолжительности дуэлью, но прежде чем они успели перевести дыхание, последовал блестящий удар. Зрители увидели, как черный вождь отступил и опустил меч острием вниз, а его противник выронил оружие, схватился за грудь, опустился на колени и затем упал ничком.

Тогда Гохан из Гатола взглянул прямо на У-Дора из Манатора. Тот был от него на расстоянии трех полей. Три поля вождь может преодолеть одним ходом и в любом направлении. Зрители поняли намерение Гохана. Все встали со своих мест, когда он двинулся к полю, занятому оранжевым вождем.

О-Тар, сидя в ложе джеддака, нахмурился при виде этой сцены. О-Тар был разгневан. Он сердился на У-Дора, который принял участие в игре за обладание рабыней, в то время как О-Тар хотел, чтобы ее разыграли лишь рабы и преступники. Он сердился на воина из Манатая, который так легко победил жителя Манатора. Он сердился на зрителей, которые проявили открытую враждебность к одному из тех людей, которые много лет грелись в лучах милости джеддака. О-Тар не радовался завтрашнему дню. Окружавшие его тоже хмурились, они тоже были недовольны игрой, игроками и зрителями. Среди них был морщинистый, согбенный старик, глядевший своими слабыми водянистыми глазами на поле и игроков.

Когда Гохан вступил на его поле, У-Дор прыгнул к нему с обнаженным мечом с такой яростью, которая подавила бы менее искусного и сильного фехтовальщика. Через одно мгновение закипела яростная схватка, которая по напряженности превосходила все предыдущие. Встретились два действительно великолепных фехтовальщика. Не прошло и нескольких минут, как многие стали предсказывать, что они являются свидетелями дуэли, которая станет исторической в хрониках джэтана в Манаторе. Все приемы и удары, уходы и атаки, известные в фехтовании, использовали бойцы. Время от времени они касались друг друга остриями своих мечей, и на медной коже обоих появлялась кровь; вскоре оба были красны от засохшей крови, но казалось, ни один из них не в состоянии нанести решающий удар.

Со своей позиции на противоположной стороне поля Тара следила за схваткой. Ей все время казалось, что, когда черный вождь защищается или когда он вынуждает противника отступать, он пренебрегает тысячами возможностями для решающего удара. Она видела эти возможности. Он ни разу не оказывался в настоящей опасности и в то же время ни разу не хотел нанести удара, который принес бы ему победу.

Дуэль продолжалась. И день клонился к вечеру. Приближался внезапный переход от дневного света к ночной тьме. Учитывая очень разреженную атмосферу Барсума, этот переход не сопровождался сумерками, обычными для Земли. Неужели же схватка так и не кончится? Неужели после всего этого игру отложат? Что случилось с вождем черных?

Тара хотела получить ответы на эти вопросы, она была уверена, что ее Туран сражается не в полную меру. Она не думала, что страх делает менее уверенной его руку. Но было ясно, что что-то удерживает Турана от последнего удара. Что это было, она, однако, не догадывалась.

Однажды она заметила, как Туран бросил быстрый взгляд на опускавшееся солнце. Через тридцать минут наступит темнота. А затем и она, и все зрители увидели необычайную перемену в ходе боя. Все предыдущие часы схватки черный вождь играл с великим одваром У-Дором; он продолжал играть с ним и сейчас, но была в этой игре большая разница. Он играл с ним теперь, как хищник играет с добычей, прежде чем убить ее. Оранжевый вождь был теперь совершенно беспомощен перед фехтовальщиком, который несравненно превосходил его своим искусством. Люди смотрели с раскрытыми от удивления глазами и ртами, как Гохан из Гатола ударил своего противника по ребрам, а затем мощным ударом рассек его голову до подбородка.

Через двадцать минут сядет солнце.

18. Испытание верности

Громкие аплодисменты разнеслись над всем полем Джэтана в Манаторе, когда хранитель крепости вызвал двух принцесс и победившего вождя на центр поля. Здесь вождю черных вручили плоды его победы, и затем, как требовал обычай, победившие игроки, возглавляемые Гоханом и двумя принцессами, образовали процессию. Хранитель крепости провел их к месту победителей перед ложей джеддака, где они должны были получить благодарность.

Всадники отдали своих тотов рабам, так как в церемонии участвовали только пешие. Прямо перед ложей джеддака начинался туннель, который, проходя под сиденьями, кончался выходом в поля. Перед входом в туннель отряд остановился, и О-Тар посмотрел на воинов сверху. Вал Дор и Флоран, постепенно пробравшиеся в голову колонны, прошли прямо в ворота и там скрылись от взгляда тех, кто находился в ложе О-Тара. Хранитель крепости мог заметить это, но он был так занят своими обязанностями и необходимостью представить победителей самому джеддаку, что не обратил на это внимания.

– Представляю тебе, О-Тар, джеддак Манатора, У-Кала из Манатая, – воскликнул он громким голосом, слышимым на всем стадионе, – победителя оранжевых во второй Игре Джеддака 433 года правления О-Тара, и рабынь Тару и Лан-О, чтобы ты мог достойно наградить победителей.

Пока он говорил, маленький сморщенный старик, наклонившись над перилами ложи джеддака, всматривался в трех человек, стоявших сразу за хранителем; казалось, он напрягал свои слабые водянистые глаза, чтобы удовлетворить старческое любопытство, ибо чем были две рабыни и простой воин из Манатая для одного из приближенных джеддака О-Тара?

– У-Кал из Манатая, – сказал О-Тар, – ты выиграл ставку. Не часто приходится видеть такое искусство владения мечом. Если оставишь свой город, для тебя всегда найдется место в столице Манатора в личной охране джеддака.

Пока джеддак говорил, старик безуспешно пытался разглядеть черты лица черного вождя. Вдруг он вытащил из кармана пару очков с толстыми стеклами и надел их на нос. Какое-то время он продолжал разглядывать Гохана, а затем, указав на него пальцем, повернулся к О-Тару. Когда он встал, Тара схватила черного вождя за руку.

– Туран! – прошептала она. – Это И-Гос, я думала, что убила его в подземельях О-Тара. Это И-Гос, он узнал тебя…

И тут же выяснилось, что собирался сделать И-Гос. Своим резким фальцетом он закричал:

– Это раб Туран, который похитил рабыню Тару из твоего тронного зала, О-Тар. Он осквернил покойного вождя И-Мала и надел его доспехи.

Мгновенно все превратилось в ад. Воины выхватили свои мечи и вскочили на ноги. Победившие игроки Гохана в полном составе двинулись вперед, сбив с ног хранителя крепости. Вал Дор и Флоран проникли через ворота в королевскую ложу, открыв проход в туннель. Гохан, окруженный своими людьми, повел туда же Тару и Лан-О, и весь его отряд быстро двинулся следом за ним, пока преследователи не разобрались, в чем дело. Они выполнили задуманное, и когда вышли в город, солнце село и все вокруг освещалось лишь древними и неэффективными осветительными системами, бросавшими слабый отблеск на затемненные улицы.

Только теперь Тара догадалась, почему черный вождь затягивал дуэль с У-Дором, и поняла также, что он мог убить его в любой момент. Ей стал понятен план, который прошептал на ухо своим игрокам Гохан перед игрой. Они выйдут из города через Ворота Врагов и предложат свою службу У-Тору, великому джеду Манатоса. То обстоятельство, что большинство из них были гатолийцы и что Гохан мог провести освободителей в тюрьму, где томился А-Кор, сын жены У-Тора, по мнению джеда Гатола, подкрепляло их надежды на согласие У-Тора. Но даже если У-Тор откажет им, они будут держаться вместе и пробьются через его войска – двадцать человек против целой армии, но уж из такого материала были сделаны воины Барсума.

Они уже прошли значительное расстояние по безлюдному городу, когда послышались звуки преследования, и вот их уже нагнала дюжина всадников на тотах. Очевидно, это была гвардия джеддака, вернее, ее авангард. Немедленно улица огласилась звоном мечей, топотом тотов и криками сражавшихся.

В первой стычке с обеих сторон пролилась кровь. Двое из людей Гохана упали, а у противника три тота без всадников свидетельствовали о судьбе их хозяев.

Гохан сражался с воином, который казалось, искал только его. Он подскакал прямо к нему, не обращая внимания на остальных, пытавшихся остановить его. Гатолиец, владевший приемами сражения пешего воина с всадником, хотел оказаться слева от тота и немого позади противника – это была единственная позиция, в которой он мог успешно бороться со всадником. Манаторианин понял его намерение и повернул тота, в то время как Гохан пытался занять удобную позицию или найти какую-нибудь брешь в защите своего противника.

Пока они так примеривались друг к другу, мимо быстро проскакал какой-то всадник. Гохан услышал возгласы тревоги.

– Туран! Они схватили меня! – донесся до него голос Тары.

Быстрый взгляд через плечо – и он увидел ее на холке тота этого всадника. С яростью демона Гохан их Гатола прыгнул на своего противника, стащил на землю и одним ударом расколол ему голову своим коротким мечом. Не успело тело убитого коснуться мостовой, как гатолиец был уже на тоте и быстро скакал по улице вслед за уменьшающейся фигурой похитителя Тары.

Звуки схватки замолкли вдалеке, а Туран мчался по улице, ведущей от дворца О-Тара к Воротам Врагов.

Тот Гохана, несший лишь одного всадника, скакал быстрее тота манаторианца, так что, когда враг достиг ворот дворца, Гохан был всего в ста ярдах за ним. И тут, к своему ужасу, он увидел, что похититель свернул в ворота дворца. На мгновение он был остановлен охраной, затем проскакал внутрь. Гохан уже почти нагнал его, но тут послышались окрики, и стражники преградили ему путь. Но нет! Похититель не знал, что за ним гонятся, он не видел Гохана и не ожидал, что тот сумеет так быстро последовать за ним. Если он прошел здесь, то и Гохан сумеет пройти. Разве не одет он в доспехи манаторианина? Эти мысли стремительно пронеслись в голове гатолийца, когда он остановил своего тота и произнес:

– Именем О-Тара!

Стража колебалась.

– Прочь! – крикнул Гохан. – Кто смеет препятствовать посланнику джеддака?

– К кому ты послан? – спросил падвар.

– Разве вы не видели того, кто только что проскакал? – воскликнул Гохан, и, не дожидаясь ответа, пустил своего тота прямо во дворец, и пока стража колебалась, было поздно его останавливать – он был уже во дворце.

Гохан направил тота по мраморным коридорам, и, поскольку он уже проходил здесь, то знал, куда везут Тару – в тронный зал О-Тара. На втором этаже он встретил раба.

– Куда проскакал всадник с женщиной? – спросил он.

Раб показал на ближайший пандус, который вел на третий этаж, и Гохан быстро продолжил преследование. В то же самое время еще один всадник, мчавшийся бешеной рысью, подскакал ко входу во дворец.

– Видели ли вы всадника, преследовавшего другого всадника с женщиной? – крикнул он стражникам.

– Он только что проскакал, – ответил падвар стражи. – Он сказал, что его послал О-Тар.

– Он лгал! – воскликнул вновь прибывший. – Это был Туран, раб, похитивший два дня назад женщину из тронного зала. Тревога! Он должен быть схвачен, по возможности живым. Таков приказ О-Тара.

Стражники немедленно отправились разыскивать гатолийца и передавать тот же приказ тем, кто находился во дворце. Поскольку большинство отправились на игры, тут находилось сравнительно немного людей, но все они включились в поиски, и вскоре не менее пятидесяти воинов рыскали по бесконечным комнатам и коридорам огромного дворца О-Тара.

Когда Гохан достиг третьего этажа, перед ним промелькнула и тотчас же скрылась за поворотом фигура похитителя Тары. Подгоняя тота, он поскакал вперед, но за поворотом обнаружил лишь пустой коридор. Проскакав по нему, он оказался на пандусе, ведущем на четвертый этаж, и поднялся по нему. И здесь вновь настиг воина, который въезжал в дверь в пятидесяти ярдах впереди… Доскакав до двери, Гохан увидел, что тот спешился и тащит Тару к маленькой двери в противоположной стороне комнаты. В то же время сзади раздался звон оружия. Взглянув вдоль коридора, по которому он только что проскакал, Гохан увидел трех бегущих пеших воинов. Соскочив с тота, Гохан захлопнул дверь и защелкнул массивную задвижку. Затем выхватил меч и направился к манаторианину. Тот, увидев угрозу, громко приказал Гохану, остановиться, и приставил острие короткого меча к груди Тары.

– Стой! – воскликнул он. – Эта женщина умрет, но не попадет в твои руки. Таков приказ О-Тара.

Гохан остановился. Всего несколько футов отделяло его от Тары и ее похитителя, но он был бессилен. Воин медленно пятился к раскрытой позади него двери, таща Тару за собой. Тара вырывалась, но воин был очень сильным человеком и легко удерживал ее таким образом, что она не могла даже пошевелиться.

– Освободи меня, Туран! – кричала она. – Не допусти, чтобы меня ожидала участь, которая хуже смерти. Пусть лучше я умру сейчас, когда мои глаза видят верного друга, чем потом, когда я одна буду бороться с врагами за свою честь!

Туран сделал шаг вперед. Воин угрожающе приблизил острие меча к смуглой коже принцессы, и Гохан остановился.

– Я не могу, Тара! – воскликнул он. – Не осуждай меня за эту слабость, я не могу видеть твою смерть! Слишком велика моя любовь к тебе, дочь Гелиума!

Манаторианский воин с презрительной усмешкой продолжал пятиться. Он уже почти достиг двери, как из нее вышел другой. Этот воин двигался медленно, почти украдкой, неслышно ступая по мраморному полу, и приблизился к похитителю Тары сзади. В правой руке он сжимал длинный меч.

– Двое против одного, – прошептал Гохан, и угрожающая усмешка тронула его губы, ибо он не сомневался, что нападут на него. Если он не спасет ее, то по крайней мере умрет за нее.

И друг в глазах Гохана отразилось крайнее удивление, вызванное действиями воина, вышедшего из комнаты, в которых была некоторая нелогичность. Он увидел выражение злорадства и удовлетворения на его лице. Он увидел, как большой меч вновь пришедшего описал в воздухе большой круг и нанес быстрый удар. Он увидел, как этот удар рассек сардоническую усмешку похитителя, расколов его череп и все тело до середины груди.

Мертвая рука ослабила хватку, и Тара отпрыгнула в сторону Гохана. Левой рукой он обхватил ее и ждал с обнаженным мечом, что еще приготовила им судьба. Между тем освободитель Тары вытер кровь с меча о волосы своей жертвы. Это был, очевидно, манаторианин. Его доспехи указывали на принадлежность к гвардии джеддака, и тем более необъяснимым для Гохана и Тары был его поступок. Он подошел к ним, вложив меч в ножны.

– Когда человек, стараясь скрыть свое подлинное имя, принимает другое, – сказал он, глядя прямо в глаза Гохану – плохим будет тот друг, который, проникнув в эту тайну, разгласит ее.

Он замолчал, как бы ожидая ответа.

– Твоя честность видна по твоему лицу, и твои губы неизменно говорят правду, – ответил Гохан, мучительно размышляя над задачей, которую ему задали: неужели этот манаторианин раскрыл его инкогнито?

– Мы с тобой согласны, – продолжал тот, – и могу сказать тебе, что, хотя я известен здесь как А-Сор, мое подлинное имя Тасор. – Он остановился и ждал, какое впечатление произведут его слова на Гохана. И был вознагражден быстрым, хотя и трудноуловимым выражением, с каким узнают человека, на лице Гохана.

Тасор! Друг его юности! Сын видного гатолийского придворного, отдавшего свою жизнь в героической, хотя и напрасной попытке защитить отца Гохана от кинжалов убийц. Тасор – и в гвардии О-Тара, джеддака Манатора! Это было невероятно, но факт, в этом не было никаких сомнений.

– Тасор, – громко повторил Гохан. – Но это не манаторианское имя.

Утверждение его было полувопросом, ибо любопытство Гохана было возбуждено до крайности. Он хотел знать, как его друг и верный помощник стал манаторианином. Много лет прошло с тех пор, как исчез Тасор, так же удивительно, как и принцесса Гайя и многие другие жители Гатола. Джед Гатола долгое время считал его мертвым.

– Нет, – ответил Тасор, – это не манаторианское имя. Пойдем, я отыщу для вас укрытие в одной из комнат нежилой части дворца. Там я расскажу в двух словах, как Тасор из Гатола стал А-Сором из Манатора.

Случилось так, что я ехал вдоль восточной границы Гатола с дюжиной моих воинов в поисках цитидаров, пропавших из моего стада. Мы были окружены большим отрядом манаториан. Они взяли нас в плен после того, как половина моего отряда погибла, а оставшиеся были беспомощны из-за полученных ран. Так я стал пленником в Манатае, дальнем городе Манатора, и там был продан в рабство. Меня купила принцесса Манатая, чьи богатства и положение не имели себе равных в этом городе. Она полюбила меня. Ее муж обнаружил эту любовь, и она стала упрашивать меня убить его. Когда я отказался, она наняла другого убийцу. Потом она вышла за меня замуж. Но с ней после этого в Манатае никто не хотел знаться, так как ее подозревали в убийстве мужа. Поэтому мы уехали из Манатая в Манатор в сопровождении большого каравана с лучшими вещами, драгоценностями и золотом. По пути она распустила слух, что мы погибли. Прибыв в Манатор, она взяла новое имя, а я стал называться А-Сором, чтобы нас не могли отыскать по старым именам. Благодаря своему богатству, она купила мне место в гвардии джеддака, и теперь уже никто не знает, что я не манаторианин, так как моя жена умерла. Она была прекрасна, но это был дьявол!

– И ты никогда не пытался вернуться в родной город? – спросил Гохан.

– Никогда надежда не исчезала из моего сердца, – ответил Тасор. – Я мечтал об этом днем и ночью, но всегда приходил к одному и тому же выводу – что есть только один способ бежать. Я должен был ждать, пока судьба не поможет мне попасть в отряд, направляющийся за рабами Гатола. Тогда они меня больше не увидели бы.

– Возможно, у тебя есть сейчас такая возможность – сказал Гохан. – Если преданность твоему собственному джеду не угасла за годы службы в Манаторе.

И это предложение звучало, как вопрос.

– Если бы мой джед стоял передо мной, – воскликнул Тасор, – мое признание не раскрыло бы его инкогнито, и я сложил бы свой меч у его ног и просил бы о высшей милости умереть за него, как мой отец в свое время умер за его отца.

Больше нельзя было сомневаться ни в его искренности, ни в том, что он опознал Гохана. Джед Гатола улыбнулся.

– Если бы твой джед стоял перед тобой, то, несомненно, он приказал бы приложить все твои возможности и отвагу для спасения принцессы Тары из Гелиума, – сказал он многозначительно. – Если бы он располагал сведениями, которые я получил во время своего плена, он сказал бы тебе: «Иди, Тасор, в тюрьму, где томится А-Кор, сын Гайи из Гатола, освободи его, подними вместе с ним всех рабов из Гатола, затем отправляйтесь к Воротам Врагов и предложите свою службу У-Тору из Манатоса, мужу Гайи из Гатола, попросите его атаковать дворец О-Тара и освободить принцессу Тару. А затем попросите освободить рабов из Гатола, дать им оружие и помочь вернуться на родину». Так, Тасор из Гатола, приказал бы тебе Гохан, твой джед.

– Обещаю тебе, раб Туран, что приложу все свои усилия, чтобы выполнить все это, после того как мы найдем подходящее убежище для Тары из Гелиума и ее пантана, – ответил Тасор.

Взгляд Гохана выразил Тасору благодарность. Оба они понимали, что Тасор или выполнит поручение, или же умрет. Любимый вождь возложил на его плечи не только ответственность за жизнь Гохана, Тары, но и за благосостояние, а возможно, и само существование Гатола. И он быстро повел их по заплесневелым коридорам старого дворца, где пыль веков лежала нетронутой на мраморных плитах. Вновь и вновь пытался он открыть двери, пока ему не попалась незапертая. Он ввел их в комнату, серую от пыли.

Рассыпанные меха и шелка лежали у стен. На стенах висело древнее оружие, видны были фрески, краски которых поблекли от времени.

– Здесь будет легче всего, – сказал он. – Сюда никто не придет. Я сам никогда не был здесь, поэтому знаю об этих коридорах не больше вас. Но все равно я сумею найти вас вновь и принести пищу и питье. Эту часть дворца занимал король О-Май во времена своего правления за пять тысяч лет до О-Тара. В одной их этих комнат он был найден мертвым, и его лицо было так искажено, что все, кто видели его, сходили с ума. Но на нем не было никаких следов насилия. С тех пор никто не занимал помещений О-Мая, так как, согласно легенде, духи корфалов преследуют здесь дух убитого джеддака со стонами и скрежетом. Но, – добавил он, как бы желая подбодрить себя и своих товарищей, – вряд ли культура Гатола и Гелиума признает подобные сказки.

Гохан засмеялся.

– Если все, кто смотрел на него, сходили с ума, то кто же подготовил его тело к погребению, которое положено джеддаку?

– Никто, – ответил Тасор. – Его оставили там, где нашли, и до сих пор его распадающиеся кости лежат в одной из забытых комнат этих заброшенных покоев.

Тасор оставил их, уверив, что использует первую же возможность, чтобы увидеться с А-Кором, и что на следующий день принесет им пищу и воду.

После ухода Тасора, Тара подошла к Гохану и взяла его за руку.

– События развертывались так стремительно после того, как я узнала тебя под этой маской, – сказала она, – что я не успела выразить тебе признательность и восхищение твоей отвагой и искусством. Позволь мне еще раз подтвердить, что я у тебя в долгу, и обещаю, что твоя доблесть не останется невознагражденной. Ты получишь награду из рук моего отца в Гелиуме.

– Мне не нужна иная награда, – ответил он, – кроме счастья знать, что женщина, которую я люблю, счастлива.

На мгновение глаза Тары сверкнули прежним высокомерием, затем смягчились, и она печально покачала головой.

– Я не хочу упрекать тебя, Туран, – сказала она. – Ты храбрый и верный друг, но ты не должен произносить слов, которые мои уши не должны слушать.

– Ты хочешь сказать, – спросил он, – что уши принцессы не должны слышать слова любви простого наемника?

– Нет, Туран, – ответила она, – но честь не позволяет мне слушать слова любви ни от кого, кроме того человека, с которым я помолвлена, моего соотечественника, Джор Кантоса.

– Значит ли это, Тара из Гелиума, – вскричал он, – что если бы ты не была помолвлена…

– Стой! – приказала она. – Ты не должен добиваться большего, чем то, что услышал.

– Глаза часто более красноречивы, чем уста, Тара, – ответил он. – А в твоих глазах я прочел, что ты никогда не испытывала ненависти и презрения к пантану Турану – мое сердце говорит, что твои уста лгали, когда ты в гневе кричала «Я ненавижу тебя!»

– Я не ненавижу тебя, Туран, но и не могу любить, – просто ответила девушка.

– Когда я выбрался из комнаты И-Госа, то готов был поверить, что ты на самом деле ненавидишь меня, – сказал он. – Мне казалось, что только ненависть может объяснить твой уход, даже без попытки освободить меня, но теперь сердце и рассудок говорят мне, что Тара из Гелиума не оставила бы товарища в беде. Но я все еще не знаю, как это случилось.

– Едва И-Гос упал от удара моего кинжала, – сказала девушка, как я услышала, что приближаются воины. Я побежала в поисках убежища, рассчитывая переждать и вернуться обратно, чтобы освободить тебя, но попала в руки другого отряда. Они спросили, где ты, я ответила, что ты пошел вперед, а я иду за тобой; так я увела их от тебя.

– Понятно, – только и сказал Гохан, но на сердце у него было радостно, как это бывает у человека, услышавшего от возлюбленной признание в верности и любви.

Пока они беседовали в полутемной комнате, где свет шаров был затемнен толстым слоем пыли, согбенная фигура медленно шла по коридорам, всматриваясь в следы, оставленные на пыльном полу, через мощные стекла очков.

19. Смертельная угроза

Ночь только начиналась, когда некий человек подошел ко входу в пиршественный зал, где О-Тар из Манатора делил трапезу со своими вождями. Этот человек высокомерно прошел мимо стражи как имеющий на это право. Он действительно имел его. Он подошел к большому столу, и О-Тар его заметил.

– Здравствуй, старик! – крикнул он. – Что привело тебя сегодня к нам из твоих любимых благоухающих нор? Мы думали, что вид множества живых людей на играх заставит тебя вернуться к твоим мертвецам как можно скорее.

Кашляющий смех И-Госа был ответом на эту королевскую остроту.

– Да, да, О-Тар, – проскрипел старик. – С удовольствием вернулся бы И-Гос в свои приятные комнаты. Но когда безжалостно оскорбляют мертвецов И-Госа, должно наступить мщение.

– Ты имеешь в виду раба Турана? – спросил О-Тар.

– Турана, да… и рабыню Тару, которая ударила меня кинжалом. Дюйм в сторону, О-Тар, и сейчас старое и славное тело И-Госа было бы в руках какого-нибудь начинающего чучельника.

– Но они вновь скрылись от нас! – воскликнул О-Тар. – Даже во дворце великого джеддака они дважды убежали от этих тупых ножей, которые называются гвардией джеддака. – Он встал, сопровождая свои гневные слова ударами кулака по столу, уставленному золотыми кубками.

– Да, О-Тар, они скрылись от твоей гвардии, но не от мудрого старого И-Госа.

– Что это значит? Говори! – приказал О-Тар.

– Я знаю, где они скрываются, – сказал старый таксидермист. – Следы в пыльных нежилых коридорах выдали их.

– Ты шел за ними? Ты видел их?

– Я шел за ними, слышал их разговор за закрытой дверью, – ответил И-Гос, – но не видел их.

– Где же эта дверь? – Воскликнул О-Тар. – Я пошлю туда воинов и велю схватить их. – Он посмотрел на стол, как бы решая, кого послать с этим поручением. Дюжина вождей вскочила на ноги и положила руки на мечи.

– Я проследил их до комнат джеддака О-Мая, – скрипел И-Гос, – там вы их найдете, там, где стонущие корфалы преследуют дух О-Мая, да! – И он перевел взгляд с О-Тара на воинов, которые, услышав его слова, торопливо сели на места.

Кашляющий смех И-Госа нарушил воцарившуюся тишину. Вожди в смущении глядели на еду в золотых тарелках. О-Тар в нетерпении сжимал пальцы.

– Неужели среди вождей Манатора одни трусы? – воскликнул он. – Дважды эти дерзкие рабы оскорбляли величие вашего джеддака. Могу ли я приказать привести их сюда? Медленно встал один из вождей, еще двое последовали его примеру.

– Ага, – прокомментировал О-Тар, – значит, вы не трусы. Пойдемте втроем и возьмете столько воинов, сколько захотите…

– Но не называйте добровольцев, – перебил его И-Гос. – А то вам придется идти одним.

Трое вождей повернулись и покинули пиршественный зал. Медленно двинулись они к своей судьбе, будто осужденные на казнь.

Туран и Тара оставались в комнате, в которую их привел Тасор. Туран стряхнул пыль с глубокого и удобного дивана, на котором они устроились со сравнительным комфортом. Древние спальные меха и шелка уже никуда не годились, они рассыпались от прикосновения; устроить сколько-нибудь удобную постель для девушки было невозможно, поэтому они сидели и тихо разговаривали о пережитых приключениях и размышляли о будущем, строили планы бегства и надеялись, что Тасор будет отсутствовать недолго. Они говорили о многом: о Гасторе, Гелиуме, Птарсе, и наконец разговор напомнил Таре о Гатоле.

– Ты служил там? – спросила она.

– Да, – ответил Гохан.

– Я вспомнила Гохана, джеда Гатола, во дворце моего отца, – сказала она. – За день до того, как буря унесла меня из Гелиума, я вместе с ним была на приеме во дворце моего отца, это был самонадеянный нахал, богато украшенный платиной и бриллиантами. Никогда в жизни я не видела таких великолепных украшений, как на нем; наверное, великолепие всего Барсума сосредоточено при дворе Гатола. Но я не могла себе представить, как этот разукрашенный джед извлекает свой драгоценный меч в смертельной схватке. Мне казалось, что джед Гатола, несмотря на все свои богатства, плохой боец.

В полутьме комнаты Тара не заметила, как исказилось лицо ее собеседника.

– Ты впоследствии не думала о джеде Гатола? – спросил Туран.

– Ни тогда, ни сейчас, – ответила она со смехом. – Как было бы задето его самолюбие, если бы он узнал, что бедный пантан завоевал большее уважение Тары из Гелиума. – И она положила руку ему на колено.

Он схватил пальцы ее руки и прижал их к губам.

– О Тара! – воскликнул он. – Не думаешь ли ты, что я сделан из камня?

Одной рукой он обхватил девушку за плечи и привлек к себе ее податливое тело.

– Пусть первый предок простит мою слабость! – воскликнула она и, обхватив руками его шею, прижалась к его губам. Надолго застыли они так в первом поцелуе, а затем она мягко отстранила его.

– Я люблю тебя, Туран, – полурыдала она. – Я так тебя люблю! Единственное мое оправдание в том, что теперь я знаю: я никогда не любила Джор Кантоса. И если ты действительно любишь меня, Туран, как говоришь, ты защитишь меня от большего бесчестья, ведь я как глина в твоих руках.

Он вновь прижал ее к себе, затем внезапно отстранил и принялся шагать взад и вперед по комнате, как бы пытаясь подчинить непокорное желание, поднимающееся из глубины его души… Как торжественный гимн звучали у него в мозгу и сердце ее слова: «Я люблю тебя, Туран! Я так люблю тебя!» И это произошло так внезапно. Он думал, что она испытывает к нему лишь благодарность за верность, и вот все преграды рухнули, она больше не принцесса, наоборот… Но тут его размышления были прерваны звуками, донесшимися из-за запертой двери. Не производя ни малейшего шума, он подошел к ней и прислушался – откуда-то издалека доносился лязг металла – несомненный признак приближения вооруженных людей.

Несколько мгновений Гохан внимательно прислушивался, прижавшись к двери, пока у него не осталось никаких сомнений в том, что в эту часть дворца могут прийти лишь с единственной целью – в поисках Тары и его самого. Это заставило его искать немедленный выход. В комнате, где они находились, было еще несколько дверей, и их следовало проверить в поисках более безопасного убежища. Подойдя к Таре, он рассказал ей о своих подозрениях и повел к одной из дверей, которая оказалась незапертой. За ней была полуосвещенная комната, на пороге которой они остановились в замешательстве и быстро отступили назад: четыре воина, сидевших вокруг доски джэтана.

То, что их приход остался незамеченным, Гохан объяснил увлеченностью этих четырех игрой. Осторожно прикрыв дверь, беглецы молча двинулись к следующей, но она была закрыта. Оставалась еще одна дверь, и они быстро направились к ней, так как отряд приближался к их убежищу. Но, к их досаде, и эта дверь оказалась запертой.

Они оказались теперь в сложном положении: если воины знали, где они скрываются, то беглецы погибли. Вновь Гохан повел Тару к двери, за которой сидели игроки в джэтан. Выхватив меч, он ждал, прислушиваясь. Звуки шагов доносились теперь отчетливо, отряд приближался и скоро будет здесь. За дверью всего четыре воина, к тому же не ожидающих нападения.

Оставался только один выход, и Гохан распахнул дверь в соседнюю комнату, держа Тару за руку. Четверо игроков по-прежнему не замечали их присутствия. Один из них сделал или собирался сделать ход, так как его пальцы застыли над фигурой, стоящей на доске. Остальные трое ждали хода. Еще мгновение Гохан смотрел на игроков, сидевших в забытых и запрещенных покоях дворца, потом слабая улыбка понимания тронула его черты.

– Идем! – сказал он Таре. – Их нечего бояться. Они сидят здесь более пяти тысячелетий. Это работа какого-то древнего таксидермиста.

Подойдя ближе, они увидели, что эти фигуры покрыты толстым слоем пыли, но кожа их так хорошо сохранилась, как и на недавно приготовленных И-Госом чучелах… Потом они услышали, как отворилась дверь в комнату, которую они только что оставили, и поняли, что преследователи близко. В противоположной стороне была дверь, ведущая в коридор, который оканчивался другой комнатой. В центре располагался богато украшенный спальный помост. Помещение, подобно всем остальным, было слабо освещено, время притушило свет радиевых ламп и покрыло их пылью. Можно было разглядеть множество богатых одежд, украшений. Они заметили нечто похожее на фигуру человека, лежавшую наполовину на полу, в наполовину – на постели. Другого входа, кроме того, которым они вошли, не было видно, хотя они понимали, что под занавесами могут скрываться другие двери.

Гохан, чье любопытство было возбуждено легендами, окружавшими эту часть дворца, подошел к помосту, чтобы осмотреть фигуру, очевидно упавшую с него. Он увидел сморщенный, ссохшийся труп мужчины, лежавшего на спине с вытянутыми и широко расставленными пальцами. Одна нога у него была подогнута, а вторая запуталась в мехах и шелках постели. После пяти тысячелетий его высохшее лицо и безглазые орбиты выражали такой ужас, что Гохан понял, – что перед ним тело короля О-Мая.

Вдруг Тара, стоявшая рядом, схватила воина за руку и указала в дальний угол комнаты. Гохан взглянул туда и почувствовал, как волосы встают дыбом. Обхватив левой рукой девушку, правой он вытащил меч и стоял так между нею и занавесами, на которые смотрел. Потом медленно попятился, так как в этой угрюмой и заброшенной комнате, в которую уже пять тысяч лет не ступала нога человека и ни одно дыхание не колебало воздух, тяжелые занавеси в углу двигались. Но двигались они не как от сквозняка, если только тут мог быть сквозняк. Они внезапно выпячивались, будто кто-то пытался пробиться сквозь них. Гохан пятился к противоположному углу, пока они не прижались спинами к висевшим там занавескам, и тут они услышали приближение преследователей. Тогда Гохан протолкнул Тару за занавеси, последовал за ней сам, и, задернув их, оставил лишь небольшую щель, через которую мог наблюдать за комнатой и дверью.

Между шторами и стеной было пространство примерно в три фута, и так по всей комнате. Так обычно устроены все спальни богатых и влиятельных людей на Барсуме. У такого устройства несколько целей. Здесь дежурит охрана, будучи в комнате своего хозяина и в то же время оставаясь невидимой. Здесь скрывались потайные выходы из комнаты. Наконец, здесь можно спрятаться от убийц и других недругов, ворвавшихся в комнату.

Трое вождей и дюжина воинов без труда шли по следам беглецов, оставленным на пыльном полу. Тем не менее посещение этой части дворца потребовало от них большой храбрости, и теперь, когда они находились в покоях самого О-Мая, их нервы были на пределе – еще один поворот, и они не выдержат; все люди Манатора были суеверными. Войдя в комнату, они медленно продвигались вперед с обнаженными мечами. Казалось, ни один из них не хотел возглавить отряд. Двенадцать воинов, трусливо, держались позади, а трое вождей, подгоняемые страхом перед О-Таром и гордостью, подбадривая друг друга, медленно вошли во вторую полутемную комнату.

Идя по следам Гохана и Тары, они подошли к каждой двери, но только одна поддалась их усилиям: осторожно открыв ее, они увидели четырех игроков за доскою джетана. Мгновение – и они были готовы обратиться в паническое бегство, так как знали, что в этих покоях можно встретить только духов мертвых. Но вновь собрав все свое мужество, они миновали группу игроков и по узкому коридору прошли в спальню короля О-Мая. Они не знали, что это за ужасная комната прямо перед ними, и прошли туда. У входа они остановились, пока их глаза привыкли к тусклому свету. Вдруг один из них указал пальцем на фигуру, лежавшую на полу с одной ногой на постели.

– Смотрите! – крикнул он. – Это тело О-Мая! Предки предков! Мы в проклятой комнате!

Одновременно из-за занавески в углу раздался глухой стон, сопровождаемый пронзительным воплем; занавески зашевелились и стали вытягиваться перед их глазами.

Все как один, вошедшие повернулись и побежали к дверям. В узком проходе они теснились, отталкивая друг друга, крича от ужаса и стараясь как можно быстрее убежать. Они отбросили мечи и цеплялись друг за друга. Некоторые упали, другие топтали их. Наконец, предводительствуемые самым быстрым, они пробежали две соседние комнаты и оказались в пустом коридоре. Они не останавливались до тех пор, пока, бледные и дрожащие, не оказались в пиршественном зале О-Тара. При виде их воины, оставшиеся в зале, вскочили с обнаженными мечами, думая, что за тремя вождями гонится множество врагов. Но никто не последовал за теми в зал. Трое вождей стояли перед О-Таром со склоненными головами и дрожащими коленями.

– Ну? – потребовал ответа джеддак. – Что случилось? Говорите!

– О-Тар! – воскликнул один из них, овладев наконец своим голосом. – Разве мы трое уступали в сражении или поединке? Разве наши мечи не были всегда обнажены для защиты твоей безопасности и чести?

– Но ведь я не отрицаю этого!

– Слушай тогда, о джеддак, и рассуди со снисходительностью. Мы вошли в проклятые помещения и не дрогнули. Наконец мы оказались в ужасной комнате, куда уже пять тысяч лет не заглядывал глаз человека, и тут мы увидели лицо мертвого О-Мая, лежащего так, как его нашли. Мы прошли в эту ужасную комнату и были готовы идти дальше. Вдруг раздался ужасный стон, и занавеси задвигались в этом мертвом воздухе. О-Тар, это было выше человеческих сил. Мы бросили мечи и дрались друг с другом, чтобы выбраться первыми. С печалью, но без стыда я рассказываю тебе это, ибо нет человека в Манаторе, который не сделал бы то же самое. Если они не корфалы, они уже мертвы в комнате О-Мая и их нужно там оставить… Я не вернусь в это проклятое место, даже если меня там ждут доспехи джеддака и пол-Барсума впридачу. Я сказал.

О-Тар сдвинул нахмуренные брови.

– Неужели все мои вожди трусы? – спросил он презрительно.

Один из тех, кто оставался в зале, встал и повернул свое хмурое лицо к О-Тару.

– Джеддак знает, – сказал он, – что в Манаторе джеддак всегда был самым храбрым из воинов. Я пойду туда, куда поведет мой джеддак. Но он не имеет права называть меня трусом, если посылает туда, куда не идет сам. Я сказал.

Когда он сел, наступила мертвая тишина.

Все поняли, что говоривший сделал вызов храбрости О-Тара, джеддака Манатора, и ждали его ответа. У всех была одна и та же мысль: О-Тар должен повести их в комнату О-Мая, иначе он проявит трусость, а на троне Манатора не должен сидеть трус.

Но О-Тар колебался, он смотрел в лица тех, кто окружал его в пиршественном зале – но на лицах безжалостных воинов видел лишь угрюмые усмешки. Ни следа снисходительности не было на этих лицах. Но друг его глаза удивленно остановились на маленькой двери в одной из стен зала. Выражение облегчения появилось у него на лице.

– Смотрите! – воскликнул он. – Смотрите, кто пришел!

20. Обвинение в трусости

Гохан, спрятавшись между занавесами и стеной, видел паническое бегство преследователей. Угрюмая усмешка появилась на его губах, когда он смотрел на безумную драку, видел, как воины отбросили свои мечи и боролись друг с другом за возможность первыми выйти из этой комнаты ужаса. Когда они все исчезли, он с улыбкой повернулся к Таре. Но его улыбка тотчас же исчезла – рядом с ним никого не было!

– Тара! – громко позвал он. Опасности, что преследователи вернуться, больше не было. Но ответа не последовало, только откуда-то издалека донесся слабый звук кашляющего смеха. Быстро осмотрев все пространство за занавесами, он обнаружил несколько дверей, одна из которых была приоткрыта. Через эту комнату он проник в соседнюю, ярко освещенную в этот момент прямыми лучами Турии, совершающей свой стремительный бег по небу. Здесь он увидел следы сандалий на пыльном полу. Они проходили здесь – Тара и то существо, которое ее похитило.

Но кто это мог быть? Гохан, человек высокой культуры и разума, не был суеверным. Как и большинство народов Барсума, он склонялся, более или менее по привычке, к разновидности восторженного преклонения перед предками, но это была скорее легендарная память об их добродетелях и героических подвигах. Он не ожидал никакого материального проявления их существования после смерти. Он вообще не верил в материализацию духов.

Если есть какая-то жизнь помимо нашей, то он ничего не знал об этом. Он знал, что наука обнаружила материальные причины тех, казавшихся сверхчеловеческими феноменов, которые легли в основу древних религий и суеверий. Тем не менее он не мог себе представить, какая сила похитила Тару так внезапно и незаметно из комнаты, в которой человек не появлялся почти пять тысяч лет.

В темноте он не мог разглядеть, были ли здесь иные следы, кроме сандалий Тары, но было заметно, что пыль тронута чем-то. А когда следы привели его в темный коридор, он потерял их окончательно. Покои О-Мая, через которые он спешил, представляли собой настоящий лабиринт переходов, коридоров и комнат.

Здесь был древний бассейн – несомненно, купальня самого джеддака, – затем он прошел мимо комнаты, где на столе стояла еда, поставленная пять тысяч лет назад, – возможно, нетронутый завтрак О-Мая. Его глазам предстали украшения из драгоценных камней и металлов, удивившие даже джеда Гатола, чьи доспехи разукрашены камнями и платиной и чьи богатства не имели себе равных на Барсуме.

Наконец помещения О-Мая кончились небольшим кабинетом, в полу которого был люк. В нем виднелась спиральная лестница, ведущая прямо вниз, в непроглядную темноту. Пыль у входа в кабинет была недавно тронута, и это заставило Гохана продолжать здесь поиски Тары. Поэтому без колебаний он начал спускаться вниз в абсолютную темноту. Осторожно ощупывая следующую ступеньку, он спускался медленно, ибо был барсумцем и знал, какие ловушки могут подстерегать его в этой темной и заброшенной части дворца джеддака.

Он опустился уже, по его представлениям, на три этажа, как вдруг услышал приближение снизу какого-то шарканья и скрежета. Он приостановился. Кем бы ни было это существо, оно приближалось и скоро должно было быть рядом. Гохан положил руку на рукоять меча и медленно вытащил его из ножен, чтобы ни малейшим шумом не выдать своего присутствия. Он хотел, чтобы в темноте был бы хоть малейший проблеск света. Если бы он мог разглядеть очертания приближающегося существа, у него было бы гораздо больше шансов на победу при встрече. Но он ничего не видел. Больше того, в полной темноте он задел концом ножен каменную стену, тишина узкого прохода усилила получившийся при этом звук.

Приближающийся скрежет смолк. Некоторое время Гохан стоял в ожидании, затем, отбросив осторожность, продолжил спуск по спиральной лестнице. Существо, кем бы оно ни было, не издавало больше ни звука, и Гохан не мог определить, где оно. В любой момент оно могло оказаться рядом, поэтому он держал меч наготове.

Вниз и вниз уходила спираль лестницы. Темнота и могильная тишина окружили его в этом ужасном месте, кто-то, кого он не мог ни видеть, ни слышать, скрывался рядом – в этом он был уверен. Возможно, это существо, которое похитило Тару. Возможно, сама Тара, беспомощная во власти безымянного ужаса, совсем рядом с ним.

Он ускорил спуск, он почти бежал при мысли об опасности, угрожавшей любимой женщине, – и наткнулся на деревянную дверь, широко распахнувшуюся от толчка. За ней был освещенный коридор. С каждой стороны коридора были комнаты. Он мог разглядеть лишь небольшую его часть со дна спирального спуска, но понял, что находится в подземельях дворца. Мгновением позже он вновь услышал за собой скрежещущий звук, который привлек его внимание при спуске. Повернувшись, он увидел источник звуков, появившийся из-за двери.

Это был калдан Чек!

– Чек! – воскликнул Гохан. – Это был ты? Ты видел Тару?

– Да, на спиральной лестнице был я, – ответил калдан. – Но я не видел Тару. Я ищу ее, где она?

– Не знаю, – ответил гатолиец, – мы должны найти ее и забрать ее отсюда.

– Да, мы должны найти ее, – согласился Чек, – но сомневаюсь, сможем ли мы выбраться отсюда. Покинуть Манатор гораздо труднее, чем войти в него. Я могу идти куда хочу благодаря древним ходам ульсио, но вы слишком велики для этого, и ваши легкие требуют слишком много воздуха, которого не хватает в глубоких ходах.

– Но У-Тор! – воскликнул Гохан. – Что ты знаешь о его намерениях?

– Я слышал многое, – ответил Чек. – Он стоит лагерем у Ворот Врагов. Это место он удерживает, а его воины окружили Ворота. Но попытка ворваться в город ему не удалась. Час назад ты свободно мог бы присоединиться к нему, но теперь каждая улица охраняется, с тех пор как О-Тар узнал, что бежал А-Кор и присоединился к У-Тору.

– А-Кор бежал и присоединился к У-Тору? – воскликнул Гохан.

– Час назад. Я был у него, когда пришел воин – он сказал, что его зовут Тасор, и передал твое поручение. Мы решили, что Тасор будет сопровождать А-Кора в его попытке достичь лагеря У-Тора, великого джеда Манатоса, и передаст ему твою просьбу. Затем Тасор вернется и принесет пищу для тебя и принцессы Гелиума. Я пошел с ними. Мы легко разыскали У-Тора и узнали, что он согласен исполнить твою просьбу, но когда Тасор хотел вернуться во дворец, путь был уже закрыт воинами О-Тара. Поэтому я вызвался пойти к вам с новостями, разыскать для вас пищу и воду, затем отправиться к рабам из Гатола и подготовить их к выполнению плана, выработанного У-Тором и Тасором.

– Что же это за план?

– У-Тор послал за подкреплением. Он послал гонцов в Манатос и во все остальные районы. Потребуется не менее месяца, чтобы собрать и прислать сюда подкрепление, а тем временем рабы в городе организуются и раздобудут оружие, чтобы быть готовыми ко дню прихода подкрепления. Когда этот день настанет, войска У-Тора начнут штурм Ворот Врагов. Тогда часть рабов нападет на них с тыла, а часть захватит дворец. Они надеются отвлечь от Ворот так много воинов, что У-Тору нетрудно будет ворваться в город.

– Возможно, их ждет успех, – сказал Гохан, – но у О-Тара много воинов, а те, кто защищает свои дома и своего джеддака, всегда имеют преимущество. О Чек, если бы здесь были военные корабли Гатола или Гелиума, они залили бы своим беспощадным огнем улицы Манатора, в то время как У-Тор двигался бы ко дворцу по телам убитых. – Он остановился, погрузившись в раздумье. Затем вновь пристально взглянул на калдана. – Что ты знаешь об отряде рабов, бежавших вместе со мной с поля Джэтана: о Флоране, Вал Доре и остальных? Что с ними?

– Десять из них попали к У-Тору через Ворота Врагов и были хорошо приняты. Восемь погибли в схватках по пути. Вал Дор и Флоран, я думаю, живы: я слышал, что так У-Тор называл двух воинов.

– Хорошо! – воскликнул Гохан. – Тогда отправляйся по ходам ульсио к Воротам Врагов и передай Флорану записку, которую я напишу на его языке. Пойдем.

В ближайшей комнате они обнаружили скамью и стол. Гохан сел и принялся писать странными иероглифами марсианского письма записку Флорану из Гатола.

– Почему же, – спросил он, закончив писать, – ты искал Тару на спиральной лестнице, где мы встретились с тобой?

– Тасор рассказал мне, где вы скрываетесь. Так как я, пользуясь ходами ульсио, исследовал большую часть дворца, я приблизительно знал, где вас искать. Этот тайный спиральный ход поднимается из подземелья к крыше высочайшей из башен дворца. У него тайные выходы на каждом этаже. Но я думаю, что ни один живой манаторианин о его существовании не знает. Я не встречал ни одного, хотя пользовался этим ходом много раз. Трижды побывал я в комнате, где лежит О-Май, но ничего не знал о нем и его судьбе, пока мне не рассказал об этом Тасор в лагере У-Тора.

– Ты хорошо знаешь весь дворец? – прервал его вопросом Гохан.

– Даже лучше, чем О-Тар или кто-нибудь из его слуг.

– Отлично! И ты послужишь принцессе Таре из Гелиума, Чек! И лучшей службой будет, если ты доставишь Флорану мою записку и будешь следовать его указаниям. Я все напишу, ибо и стены имеют уши, Чек, записку же может прочесть только гатолиец. Он переведет ее тебе. Могу ли я тебе верить?

– Я никогда не вернусь в Батум, – ответил Чек. – У меня во всем Барсуме есть лишь два друга. Что же мне остается, как не верно служить им? Ты можешь верить мне, гатолиец. Ты и эта женщина доказали мне, что неразумное сердце бывает совершеннее высокоразвитого мозга. Я иду.

Когда О-Тар указал на маленькую дверь, взгляды всех собравшихся устремились туда: велико же было удивление воинов, когда они узнали двоих, вошедших в пиршественный зал. Один из них был И-Гос. Он тащил за собой второго человек со связанными руками и заткнутым ртом. Этим вторым человеком была Тара. Кашляющий смех И-Госа раздался в тишине зала.

– Да, да! – проскрипел он. – То, что не смогли сделать молодые воины О-Тара, сделал И-Гос, и сделал один!

– Только корфал может пленить корфала! – крикнул один из вождей, побывавших по приказу О-Тара в комнате О-Мая.

И-Гос засмеялся.

– Ужас превратил ваши сердца в воду, – ответил он, – и склонил ваши уста к клевете. Она не корфал, а всего лишь женщина из Гелиума: ее товарищ – воин, который может сразиться с любым из вас и проткнуть ваши гнилые сердца. Не так было в дни молодости И-Госа. О, какие тогда были люди в Манаторе! Я Хорошо помню тот день, когда…

– Замолчи, слабоумный дурак, – приказал О-Тар. – Где мужчина?

– Там, где я нашел женщину – в мертвой комнате О-Мая. Пусть твои мудрые и храбрые вожди пойдут и приведут его оттуда. Я старый человек и смог привести лишь ее одну.

– Ты хорошо сделал, И-Гос, – О-Тар поторопился похвалить старика. Узнав, что Гохан все еще скрывается в проклятых покоях О-Мая, он хотел успокоить гнев И-Госа, хорошо зная едкий язык и раздражительный характер старика. – Ты думаешь, И-Гос, что мужчина не корфал? – спросил он.

– Не больше, чем ты, – ответил старый таксидермист.

О-Тар долго и внимательно разглядывал Тару. Ее красота, казалось, проникала во все уголки его сознания. Она все еще была одета в богатые доспехи черной принцессы джэтана, и джеддак О-Тар понял, что никогда раньше его глаза не останавливались на такой совершенной фигуре, на таком прекрасном лице.

– Она не корфал! – бормотал он про себя. – Она не корфал, и она принцесса – принцесса Гелиума. И, клянусь золотыми волосами святого хеккадора, она прекрасна… Вытащите кляп у нее изо рта и развяжите ей руки, – громко приказал он. – Подготовьте комнату для принцессы Тары из Гелиума в покоях О-Тара. Она будет обедать как подобает принцессе.

Рабы исполнили приказание О-Тара, и Тара, сверкая глазами, стояла возле предложенного ей кресла.

– Садись! – приказал О-Тар.

Девушка опустилась в кресло.

– Я сажусь как пленница, – сказала она, – а не как гость, за столом своего врага О-Тара из Манатора.

О-Тар приказал всем удалиться.

– Я буду говорить с принцессой Гелиума наедине, – сказал он.

Вожди и рабы вышли, и джеддак Манатора повернулся к девушке.

– О-Тар из Манатора – твой друг, – сказал он.

Тара сидела, прижав руки к груди, глаза ее сверкали, губы были чуть сжаты. Она даже не соизволила ответить. О-Тар приблизился к ней. Он заметил ее враждебность и вспомнил свой первый разговор с ней. Она самка бенса, но она прекрасна. Она намного превосходила красотой красивейших женщин, когда-либо виденных О-Таром, и он хотел обладать ею. Он сказал ей так:

– Я мог бы взять тебя как рабыню, но я хочу сделать тебя своей женой. Ты будешь джеддарой Манатора. Даю тебе семь дней для подготовки к той великой чести, которую оказывает тебе О-Тар. В этот же самый час через семь дней ты станешь женой О-Тара в тронном зале джеддаков Манатора. – Он ударил в гонг, стоявший рядом с ним на столе, и приказал вошедшему рабу позвать всех в зал.

Вожди медленно заняли свои места за столом. Их лица были хмуры, так как вопрос о храбрости их джеддака все еще не был решен. Если О-Тар надеялся, что они забудут об этом, то он ошибался в своих людях.

О-Тар встал.

– Через семь дней, – объявил он, – состоится большой праздник в честь новой джеддары Манатора. – И он указал рукой на Тару. – Церемония будет происходить в начале седьмого цода (примерно в 8:30 по земному времени) в тронном зале. До того времени принцесса Гелиума будет находиться в женских покоях дворца. Проведи ее туда, Э-Тас, с соответствующей ее званию охраной, и последи, чтобы в ее распоряжении были рабы и евнухи, они должны исполнять все ее желания.

Э-Тас понял подлинное значение этих слов: он должен под сильной охраной отвести пленницу в женские покои дворца и стеречь ее там семь дней, расположив вокруг преданных воинов, чтобы помешать возможному побегу и попытке освободить ее.

Когда Тара была готова в сопровождении Э-Таса и охраны покинуть зал, О-Тар наклонился к ней и прошептал:

– Подумай о высокой чести, которую тебе предлагает О-Тар. Другого выхода у тебя нет.

Девушка прошла мимо, будто ничего не слыша, и с высоко поднятой головой покинула проклятое место.

После ухода Чека Гохан бродил по подземельям и древним коридорам нежилой части дворца, надеясь найти хоть какие-нибудь указания на судьбу Тары. Он исследовал спиральный ход, проходящий через все этажа, пока хорошо не изучил каждый фут его от подземелья до самой вершины. Он знал выходы на каждый этаж так же хорошо, как и остроумно скрытые механизмы, управляющие замками и поворотами дверей. Пищу он добывал в позабытых подземных кладовых, а спать ложился на королевскую кровать О-Мая в запрещенной комнате.

А во дворце царило смятение. Воины и вожди забывали о своих обязанностях, группами собирались тут и там, хмуро и сердито обсуждая тему, которая у всех была на уме. На четвертый день после заключения Тары, Э-Тас, мажордом дворца и один из приближенных О-Тара, пришел к своему повелителю по какому-то делу. О-Тар был один в самой маленькой из своих комнат. Когда Э-Тас изложил дело, по которому пришел, и хотел удалиться, О-Тар знаком приказал ему остаться.

– Из простого воина, Э-Тас, я сделал тебя вождем. В пределах дворца твои приказы имеют такую же силу, как и мои. Поэтому тебя не любят, Э-Тас, и если другой джеддак займет трон Манатора, что будет с тобой? Ведь твои враги в Манаторе очень сильны.

– Не говори так, О-Тар, – попросил его Э-Тас. – Я много думал об этом в последнее время. И я постарался смягчить своих врагов. Я был с ними очень добр и снисходителен.

– Ты тоже уловил беззвучную угрозу в воздухе? – потребовал ответа джеддак.

Э-Тас явно чувствовал себя неловко и ничего не ответил.

– Почему ты не пришел ко мне со своими опасениями? – продолжал О-Тар. – Твоя верность, вот какова она!

– Я боялся, о могучий джеддак! – воскликнул Э-Тас. – Я боялся, что ты не поймешь меня и разгневаешься.

– Что ты знаешь? Говори правду! – приказал О-Тар.

– Среди вождей и воинов большая смута, – ответил Э-Тас. – Даже твои друзья боятся власти тех, кто выступает против тебя.

– Что же они говорят?

– Они говорят, что ты испугался войти в покои О-Мая в поисках раба Турана. О, не сердись на меня, джеддак: я повторяю лишь то, что они говорят. Я, твой верный Э-Тас, не верю в подобную глупость.

– Нет, нет, чего мне бояться? – спросил О-Тар. – Мы не знаем, там ли он еще. Разве мои вожди не были там и не увидели ничего?

– Но они говорят, что ты не захотел идти, – продолжал Э-Тас, – и что они не желают видеть труса на троне Манатора.

– Это измена! – вскричал О-Тар.

– Они говорили не только это, великий джеддак, – сказал мажордом. – Они говорят, что ты не только боишься войти в покои О-Мая, но что ты просто боишься раба Турана. Они бранят тебя за то, что ты наказал А-Кора. Они уверены, что А-Кор убит по твоему приказанию. Многие из них громко заявляют, что А-Кор был бы прекрасным джеддаком.

– Как они смеют? Как смеют они прочить на трон О-Тара бастарда, сына рабыни?

– Он твой сын, О-Тар, – напомнил Э-Тас, – и в Манаторе нет более любимого воинами человека. Я передаю тебе лишь факты, которые нельзя игнорировать. Я говорю так лишь потому, что только зная правду ты можешь противостоять тем, кто угрожает твоему трону.

О-Тар тяжело опустился на скамью: внезапно он почувствовал себя усталым и старым.

– Будь проклят тот день, – воскликнул он громко, – когда эти трое чужестранцев появились в столице Манатора! Мы не потеряли бы У-Дора. Он был силен, мои враги боялись его, но он погиб, умер от руки проклятого раба Турана, пусть падет на него проклятие Иссы!

– Мой джеддак, что нам делать? – спросил Э-Тас. – Проклиная этих рабов, ты не решишь проблему.

– Но через три дня большой праздник и свадьба, – ответил О-Тар. – Будет торжественный прием. Все воины и вожди знают это, таков обычай. В этот день раздаются награды, подарки, звания. Скажи мне, кто больше всех настроен против меня? Ты пойдешь к ним и скажешь, что я награжу их за прошлую верную службу трону. Мы сделаем вождей джеддами, а воинов вождями, подарим им дворцы и рабов. А, Э-Тас?

Тот покачал головой.

– Не поможет, О-Тар. Они не примут твоих подарков. Они говорили об этом.

– Чего же они хотят?

– Они хотят, чтобы их джеддак был храбрейшим из храбрых, – ответил он, хотя во время ответа у него дрожали колени.

– Они думают, что я трус? – воскликнул джеддак.

– Они говорят, что ты испугался пойти в покои короля О-Мая.

О-Тар долго сидел, свесив голову на грудь и глядя в пол.

– Скажи им, – сказал он наконец усталым голосом, не похожим на голос джеддака, – скажи им, что я пойду в покои короля О-Мая и буду искать там раба Турана.

21. Риск во имя любви

– Да, да, и этот трус назвал меня слабоумным дураком!

Говорил это И-Гос, и обращался он к группе вождей в одной из комнат дворца О-Тара, джеддака Манатора.

– Если бы А-Кор был жив, какой бы это был джеддак!

– Кто говорит, что А-Кор умер? – спросил один из вождей.

– Где же он тогда? – спросил И-Гос. – И разве не исчезли также и другие, кого О-Тар считал слишком близкими к трону?

Один из вождей покачал головой.

– Если ты прав, я присоединяюсь к У-Тору у Ворот Врагов.

– Тсс! – предупредил один из них. – Идет лизоблюд. – И все повернулись к подходившему Э-Тасу.

– Каор, друзья! – воскликнул он, но его дружеское приветствие было встречено лишь несколькими угрюмыми кивками. – Слышали новость? – продолжал он, не смущаясь оказанным ему приемом.

– Неужели О-Тар увидел ульсио и упал в обморок? – иронически спросил И-Гос.

– Люди умирают и за меньшее, старик, – предупредил его Э-Тас.

– Я жив, – возразил И-Гос, – потому что я не замечательный, храбрый и любимый народом сын джеддака Манатора.

Это был открытый вызов, но Э-Тас сделал вид, что ничего не слышал. Не обращая внимания на И-Госа, он повернулся к остальным.

– Этой ночью О-Тар отправляется в покои О-Мая на поиски раба Турана, – сказал он. – Он сожалеет, что у его воинов не хватает храбрости выполнить эту обязанность, и их джеддак вынужден сам задержать простого раба. – И с этой насмешкой Э-Тас отправился разносить новость дальше. Последние слова были выдуманы им самим, и он получил большое удовольствие, приведя в смущение своих врагов. И-Гос окликнул его:

– В котором часу О-Тар отправится в покои О-Мая?

– В конце восьмого цода (около часа ночи по земному времени), – ответил мажордом и ушел.

– Посмотрим… – сказал И-Гос.

– Что мы можем увидеть? – спросил воин.

– Увидим, на самом ли деле О-Тар посетит комнату О-Мая.

– Как?

– Я сам там буду, и если я увижу его, то буду знать, что он там был. Если же не увижу, значит, он там не был, – объяснил старый таксидермист.

– Есть ли там что-нибудь, что наполнило бы сердце человека ужасом? – поинтересовался вождь. – Что ты там видел?

– Я видел немногое, и кое-что слышал, – сказал И-Гос.

– Расскажи нам, что видел и слышал?

– Я видел мертвого О-Мая, – сообщил И-Гос собравшимся. Все вздрогнули.

– И ты не сошел с ума? – спросил они.

– Разве я сумасшедший? – спросил И-Гос.

– И ты снова пойдешь туда?

– Да!

– Ты на самом деле сумасшедший! – воскликнули они.

– Ты видел мертвого О-Мая, но что ты слышал? – шепотом спросил один из них.

– Я видел мертвого О-Мая на полу его спальни, одна нога короля запуталась в спальных мехах и шелках на кровати. И я слышал ужасные вопли и стоны.

– И ты не боишься идти туда снова?

– Мертвец не может повредить мне, – сказал И-Гос. – Он лежит там уже более пяти тысяч лет. Звук тоже не причинит мне зла. Я слышал его только раз и остался жив – могу послушать еще раз. Эти звуки доносились из-за занавески, где я стоял и следил за рабом Тураном.

– И-Гос, ты очень храбрый человек, – сказал вождь.

– О-Тар назвал меня слабоумным дураком, и я пойду навстречу большей опасности, чем та, что лежит в комнате О-Мая, чтобы узнать, на самом ли деле он побывает там…

Наступила ночь, цоды тянулись один за другим, и наконец пришло время, когда джеддак Манатора О-Тар должен был отправиться в покои О-Мая на поиски раба Турана. Нам, сомневающимся в существовании злых духов, его страх может показаться неправдоподобным, ибо он был сильным мужчиной, отличным фехтовальщиком и воином с блестящей репутацией, но в действительности О-Тар дрожал, проходя по коридорам дворца к забытым покоям О-Мая, и когда он наконец оказался перед дверью, что вела непосредственно в апартаменты О-Мая, он был почти парализован ужасом. Он пришел один по двум очень важным причинам. Во-первых, никто не увидит его страха, никто не будет свидетелем, если в последний момент он повернет назад. Во-вторых, если он проделает это один или хотя бы заставит вождей поверить, что он сделает это, храбрость его будет оценена очень высоко, выше, чем если бы его сопровождала группа воинов.

Но, хотя он отправился один, он был уверен, что кто-то следит за ним. Он знал, что найдет раба Турана. Он не слишком хотел отыскать его, ибо, хоть он и был хорошим фехтовальщиком и храбрым воином, он видел, как Туран играл с У-Дором, и понимал, что в фехтовальном искусстве тому нет равных.

Так и стоял О-Тар, положа руку на дверь, – он боялся войти и боялся отступить. Наконец страх перед собственными воинами, следящими за ним, оказался сильнее, чем страх перед неизвестностью, ожидавшей его за древней дверью. Он толкнул тяжелую створку и вошел. Тишина, полумрак и пыль столетий покрывали комнату. От своих воинов он знал путь, по которому предстояло добираться до ужасной комнаты О-Мая. Он прошел через первое помещение, прошел через второе, где игроки в джэтан разыгрывали свою вечную партию, и оказался в коридоре, ведущем к проклятой комнате. Обнаженный меч дрожал в его руке. После каждого шага он останавливался и прислушивался, сердце у него замирало, холодный пот покрывал тело. Наконец он у двери.

И тут из спальни О-Мая до него донеслось приглушенное дыхание. О-Тар был близок к паническому бегству от безымянного ужаса, перед тем, чего он не видел, но что ожидало его впереди. Но вновь возник страх перед гневом и презрением воинов и вождей. Они сместят его и вдобавок убьют. Единственная его надежда – превратить неизвестное в известное.

Он двинулся вперед. Несколько шагов – и он у двери. Комната перед ним была менее освещена, чем коридор, поэтому сразу он почти ничего не мог в ней разглядеть. Он увидел в центре спальный помост, рядом с помостом на полу виднелось какое-то пятно. Он сделал шаг вперед и с громким скрежетом задел концами ножен за каменную стену. К своему ужасу, он увидел, что шелка и меха на постели зашевелились. Он увидел фигуру, медленно поднимающуюся с мертвой постели короля О-Мая. Колени его подогнулись, но он собрал все свое мужество, крепче сжал меч в дрожащей руке и приготовился сражаться. Но тут раздался протяжный и дьявольский стон, и О-Тар без чувств свалился на пол.

Гохан, улыбаясь, встал с постели О-Мая, и тут его внимание привлек какой-то шум в стороне. Оглянувшись, он увидел между чуть раздвинувшимися занавесами согнутую фигуру. Это был И-Гос.

– Спрячь меч Туран, – сказал старик. – Тебе нечего опасаться И-Госа.

– Что ты здесь делаешь? – спросил Гохан.

– Я пришел, чтобы убедиться, что этот большой трус не обманет нас. Подумать только, он назвал меня слабоумным дураком. А взгляни на него! Лишился чувств от ужаса. Да, но тот, кто слышал издаваемые звуки, поймет его. Они чуть не поколебали мою храбрость. Значит, это ты стонал и скрипел перед воинами в тот день, когда я похитил у тебя Тару?

– Это ты, старый негодяй? – Гохан угрожающе двинулся к И-Госу.

– Подожди, – увещевал его старик. – Да, тогда я был твоим врагом. Но теперь я не враг тебе: обстоятельства переменились.

– Что случилось? – спросил Гохан.

– Тогда я еще полностью не понимал трусости нашего джеддака, так же как и вашей с этой девушкой храбрости. Я старик, и я пришел из прошлых времен, к тому же я люблю храбрость. Вначале я возмущался нападением девушки на меня, но затем я оценил ее мужество, оно вызвало мое восхищение, как и все ее действия. Она не боялась О-Тара, она не боялась меня, она не боялась всех воинов Манатора. А ты! Кровь миллионов отцов! Как ты сражался! Я сожалею, что выдал вас на поле Джэтана. Я жалею, что вернул Тару О-Тару. Я исправлю свою ошибку. Я ваш друг. Мой меч у твоих ног. – И он положил свое оружие на пол перед Гоханом.

Гатолиец знал, что отказ был бы величайшим оскорблением, поэтому он шагнул вперед, поднял меч и протянул его рукоятью вперед И-Госу, принимая его дружбу.

– Где принцесса Тара из Гелиума? – спросил Гохан. – Она в опасности?

– Она содержится во дворце в женских покоях, ожидая церемонии, которая сделает ее джеддарой Манатора, – ответил И-Гос.

– Этот трус хотел сделать Тару своей женой? – нахмурился Гохан. – Я прикончу его, если он еще не умер от испуга. – И он подошел к лежащему О-Тару, собираясь пронзить его сердце.

– Нет! – воскликнул И-Гос. – Не убивай его и молись, чтобы он не умер, иначе ты потеряешь принцессу.

– Как?

– Как только известие о смерти О-Тара достигнет женских покоев, принцесса Тара умрет. Женщины знают о намерении О-Тара жениться на ней и сделать ее джеддарой, и можешь быть уверен, что ее ненавидят, как только могут ненавидеть ревнивые женщины. Только власть О-Тара защищает ее от смерти. Если О-Тар умрет, Тару отдадут воинам и рабам, и никто не защитит ее.

Гохан вложил меч в ножны.

– Ты хорошо объяснил, но что делать с ним?

– Пусть он лежит, – сказал ему И-Гос. – Он не умер. Придя в себя, он возвратится в свои покои с отличной сказкой о своей храбрости, и никто не сможет разоблачить его хвастовства – никто, кроме меня, И-Госа. Идем! Он может прийти в себя в любую минуту и не должен видеть нас здесь.

И-Гос подошел к телу джеддака, на мгновение наклонился над ним и вернулся к постели.

Вдвоем они покинули спальню О-Мая и направились к спиральной лестнице. И-Гос провел Гохана на верхний этаж и оттуда на крышу дворца. Здесь он указал на высокую башню рядом.

– Тут, – сказал он, – находится принцесса Гелиума, и тут она будет жить до церемонии.

– Возможно, она будет в безопасности от чужих рук, но не от своих собственных, – сказал Гохан. – Она никогда не станет джеддарой Манатора, скорее убьет себя.

– Она сделает это? – спросил И-Гос.

– Сделает, если ты не сможешь передать ей, что я жив и что есть еще надежда, – ответил Гохан.

– Я не могу передать ей этого, – сказал И-Гос. – Помещения своих женщин О-Тар строго охраняет. Здесь его наиболее преданные рабы и воины, и среди них множество шпионов, так что никогда не знаешь, кто перед тобой. Даже тень не упадет в этих помещениях без того, чтобы ее не заметили сотни глаз.

Гохан стоял, пристально глядя на освещенные окна башни, в верхнем этаже которой находилась Тара.

– Я найду себе дорогу, И-Гос, – сказал Гохан.

– Но туда нет дороги, – ответил старик.

Некоторое время они стояли на крыше под бриллиантами звезд и торопливыми лунами умирающего Марса, обсуждая планы на тот момент, когда Тару приведут из высокой башни в тронный зал О-Тара. Гохан рассказал И-Госу о том, что он передал через Чека Флорану и Вал Дору, но уверил старого таксидермиста, что если тот искренне хочет, чтобы О-Тара низвергли с трона, то они сумеют это сделать в день, когда джеддак захочет жениться на принцессе Гелиума.

– Тогда придет твое время, И-Гос, – уверил его Гохан, – и если у тебя есть друзья, думающие так же, как и ты, подготовь их к такой возможности, которая наступит после того, как О-Тар самонадеянно попытается жениться на дочери Главнокомандующего. Где я смогу вновь увидеть тебя и когда? Сейчас я хочу поговорить с Тарой, принцессой Гелиума.

– Мне нравится твоя уверенность, – сказал И-Гос, – но ты ничего не добьешься. Ты не сможешь говорить с принцессой Гелиума, хотя, несомненно, кровь многих манаториан прольется в женских покоях, прежде чем они смогут тебя убить…

Гохан улыбнулся.

– Меня не убьют. Где и когда мы встретимся? Ты сможешь найти меня ночью, в комнате О-Мая. Кажется, это самое безопасное место для врагов джеддака Манатора, и находится оно во дворце самого джеддака. Я иду!

– Пусть духи наших предков окружают тебя, – сказал И-Гос.

После ухода старика Гохан по крыше подошел к высокой башне. Она была сделана из камня, и поверхность ее была покрыта сложными рисунками, глубоко вырубленными в каменной поверхности стен. Столетия почти не тронули эти стены благодаря сухости марсианской атмосферы, редкости дождей и пыльных бурь. Подъем по такой стене представлял большую опасность, которая отпугнула бы любого. Удержала бы она, несомненно, и Гохана, если бы он не знал, что жизнь любимой женщины зависит от выполнения им этого рискованного поступка.

Сняв сандалии, доспехи и все оружие, кроме кожаного пояса и висевшим на нем кинжала, гатолиец начал опасное восхождение.

Используя углубления руками и ногами, он медленно поднимался, избегая окон и держась в затененной стороне крепости, куда не падал свет Турии и Хлоруса.

Башня на пятьдесят футов возвышалась над крышей остальной части дворца. В ней было пять этажей с окнами, выходящими во все стороны. У нескольких из них были балконы, и их он прежде всего стремился избежать, хотя был уже девятый од и решительно все в крепости спали.

Продвижение его было бесшумным, и наконец он, никем не замеченный, добрался до окон верхнего этажа. Они, подобно тем, что он миновал, были закрыты прочными решетками, так что не было никакой возможности проникнуть внутрь. Темнота скрывала внутренность помещения за первым достигнутым им окном. За вторым окном оказалась освещенная комната, где спал на своем посту охранник.

Была видна также лестница, ведущая на нижние этажи. Двигаясь вдоль стены, Гохан добрался до следующего окна. Но теперь он висел с той стороны башни, которая обрывалась во двор в ста фурах под ним, а через некоторое время его настигнет свет Турии. Он понял, что должен поторопиться.

Подобравшись к окну, он увидел маленькую, тускло освещенную комнату. В центре ее был спальный помост, на нем под шелками и мехами лежала человеческая фигура… Обнаженная рука, высунувшаяся из-под одеяла, откинулась на шкуру – рука удивительной красоты; на ней был браслет, который Гохан узнал. Ему была видна вся комната, в ней больше никого не было. Прижав лицо в решетке, гатолиец прошептал дорогое имя. Девушка вздрогнула, но не проснулась. Он позвал ее вновь, на этот раз громче. Тара села на постели и взглянула на него. В ту же минуту показался огромный евнух, видимо, лежавший на полу у помоста с дальней от Гохана стороны. Одновременно за окном засверкала бриллиантовым светом Турия, и висящего снаружи Гохана стало отчетливо видно из башни.

Тара и евнух вскочили на ноги. Евнух выхватил меч и подбежал к окну. Гохан, совершенно беспомощный, представлял легкую добычу – от малейшего толчка он сорвался бы и разбился о камни двора. Но Тара ухватилась за охранника и потащила его назад. В то же самое мгновение она выхватила тонкий кинжал и, хотя евнух стоял к ней спиной, нашла его сердце. Без звука он свалился на пол. Тара подбежала к окну.

– Туран, мой вождь! – воскликнула она. – Что за безумие искать меня здесь, где даже твое храброе сердце не сможет мне помочь!

– Не будь так уверена в этом, сердце моего сердца! – ответил он. – Хотя я принес своей любимой лишь слова, они предвещают дела. Я боялся, что ты убьешь себя, Тара их Гелиума, чтобы спастись от бесчестья. И я хочу дать тебе новую надежду и просить, чтобы ты жила для меня, что бы ни случилось. Знай, что если все пойдет хорошо, мы будем свободны. Следи за мной в тронном зале О-Тара, когда он захочет жениться на тебе. Но что же нам делать с этим? – И он указал на мертвого евнуха на полу.

– Не стоит беспокоиться, – сказала девушка. – Никто не осмелится причинить мне зла из страха перед гневом О-Тара – иначе я давно была бы мертва: женщины здесь ненавидят меня. О-Тар защищает меня, а что для О-Тара жизнь какого-то евнуха? Нет, бояться нечего!

Их руки соединились через решетку, и Гохан был рядом с ней.

– Один поцелуй, – сказал он, – прежде чем я уйду, моя принцесса.

И гордая дочь Деи Торис, принцессы Гелиума, и Главнокомандующего Барсума прошептала: «Мой король, мой вождь!» и прижалась своими губами к губам Турана, простого пантана.

22. Во время свадьбы

Могильная тишина тяжело нависла вокруг, когда О-Тар, джеддак Манатора, открыл глаза в темноте комнаты О-Мая. В его сознании возникло воспоминание об ужасном видении. Он прислушался, но ничего не услышал. В поле его зрения ничто не вызывало тревоги. Он медленно поднял голову и огляделся. На полу рядом со спальным помостом лежал какой-то предмет, который привлек его внимание и привел в ужас, когда он разобрал, кто это, но он не двигался и не говорил. О-Тар встал на ноги. Он дрожал каждой своей жилкой. На постели, где поднимался призрак, никого не было. О-Тар медленно пятился из комнаты. Наконец он выбрался в коридор. Там было пусто. О-Тар не знал, что коридор мгновенно опустел, когда чей-то стон, и крик самого О-Тара, достиг ушей воинов, посланных шпионить за ним. Он взглянул на часы на массивном золотом браслете, надетом на левую руку. Прошла половина девятого цода. Около часа О-Тар лежал без чувств. Он провел час в комнате О-Мая и не умер! Смотрел в лицо своего предшественника и не сошел с ума! О-Тар вздрогнул и улыбнулся.

Постепенно он овладел своими разыгравшимися нервами, так что, достигнув жилой части дворца, уже полностью пришел в себя. Он шел с важным видом, высоко задрав подбородок. Направлялся он в пиршественный зал, зная, что там его ждут вожди.

Когда он вошел туда, все встали со своих мест. На лицах многих было выражение недоверия и смущения, так как они не ожидали вновь увидеть джеддака О-Тара после того, как шпионы рассказали об ужасных звуках, донесшихся из помещений О-Мая.

Как счастлив был О-Тар, что он один пошел в эту комнату ужаса. Теперь никто не сможет усомниться в его рассказе!

Э-Тас вышел вперед, чтобы встретить его, – он видел, какие взгляды бросали на него вожди, и знал, что его ждет, если его покровитель не вернется.

– О, храбрый и славный джеддак! – воскликнул мажордом. – Мы радуемся твоему благополучному возвращению и ждем рассказа о твоих приключениях.

– Ничего не было! – воскликнул О-Тар. – Я внимательно обыскал комнату и, спрятавшись на случай, если он на время вышел, стал поджидать возвращения раба Турана, но он не пришел. Его там нет, и сомневаюсь, был ли он там вообще. Вряд ли кто-нибудь хотел бы оказаться в таком ужасном месте.

– На тебя не нападали? – спросил Э-Тас. – Ты не слышал стонов и криков?

– Я слышал ужасные звуки и видел призраков, но они разбежались при моем приближении, я смотрел в лицо О-Мая и не сошел с ума. Я даже отдохнул в комнате возле его трупа…

В дальнем углу зала сгорбленный старик спрятал улыбку за золотым кубком с крепким пивом.

– Пойдем! Будем пить! – воскликнул О-Тар и хотел извлечь кинжал, рукоятью которого он собирался ударить в гонг, желая вызвать рабов, но кинжала в ножнах не оказалось. О-Тар удивился. Он хорошо помнил, что перед уходом в покои О-Мая проверил, все ли его оружие на месте, и кинжал был у него с собой. Он схватил со стола кубок и ударил в гонг, а когда пришли рабы, приказал принести самого крепкого пива для О-Тара и его вождей. Много восторженных слов было произнесено за пивом, все восхищались храбростью своего джеддака, однако некоторые вожди сохраняли угрюмое выражение.

Наконец настал день, когда О-Тар должен был взять в жены принцессу Тару из Гелиума. Несколько часов готовили к церемонии не желающую брака невесту, семь благоухающих ванн заняли три долгих часа. Затем ее тело растер маслом из листьев пималии и массировал своими чуткими пальцами раб из далекого Дузара. Ее одежда, специально подготовленная к этому случаю, была сшита из кожи больших белых барсумских обезьян и увешана различными украшениями и бриллиантами. Тяжелая масса блестящих черных волос была уложена в высокую прическу: они сверкали, как звезды в безлунную ночь.

Но это была угрюмая и непокорная невеста. И вот ее повели из высокой башни в тронный зал О-Тара. Коридоры дворца были заполнены рабами, воинами, женщинами из дворца и города, которым было приказано присутствовать на церемонии. Вся гордость и власть, все богатство Манатора были здесь.

Тара, окруженная сильной охраной, медленно двигалась по мраморным коридорам с бесчисленными толпами народа. У входа в Зал Вождей ее встретил мажордом Э-Тас. Зал был пуст, если не считать рядов мертвых вождей и мертвых тотов. По этому длинному залу она в сопровождении Э-Таса прошла в тронный зал, который тоже был пуст: брачная церемония в Манаторе проходит не так, как в других странах Барсума.

Здесь невеста должна была ждать жениха на ступеньках трона. Гости вошли вслед за ней и заняли свои места, оставив широкий проход от Зала Вождей к трону. По этому проходу О-Тар должен был пройти к своей невесте после непродолжительной беседы с духами мертвых в Зале Вождей. Таков был обычай.

Гости цепочкой прошли через Зал Вождей. Двери в обеих комнатах закрыли. Вскоре после этого открылась дальняя дверь и вошел О-Тар. Его черные доспехи были украшены рубинами и золотом, лицо покрыто маской из драгоценного металла. В ней были сделаны две узкие щели, через которые можно было видеть. Поверх короны шла лента, поддерживающая перья из того же металла, что и маска. До мельчайших деталей его наряд соответствовал требованиям и обычаям королевского ритуала Манатора, и теперь, в соответствии с этими обычаями, он один шел в Зал Вождей просить благословения и совета у своих великих предшественников на троне Манатора.

Когда дверь в дальнем конце зала закрылась за ним, джеддак О-Тар остался наедине с великими мертвецами. По обычаям веков, ни один смертный не мог видеть сцену, происходящую в этой священной комнате.

Могучий Манатор уважает свои обычаи, давайте и мы не нарушим традиций этих гордых и чувствительных людей. И что нам до того, что происходит в безлюдной комнате мертвецов?

Прошло пять минут. Невеста молча стояла на ступеньках трона. Гости переговаривались шепотом, и вскоре зал наполнился гулом множества голосов. Наконец дверь, ведущая в зал Вождей, раскрылась, в дверном проеме на мгновение застыл великолепный жених. Наступило молчание. Размеренной и горделивой походкой шествовал он к невесте. Тара почувствовала, как по мере его приближения, неотвратимого, как сама судьба, у нее сжималось сердце.

И никаких знаков Турана! Где он? И чем он может ей помочь? Окруженная воинами, не имея вокруг ни одного друга, Тара, казалось, совершенно лишилась надежды на освобождение.

– Я еще жива! – прошептала она про себя в последней храброй попытке победить ужасную безнадежность, овладевшую ею. Но ее пальцы нащупали рукоять кинжала, который она сумела незаметно перепрятать из старой одежды в новый наряд. Жених был уже рядом. Взяв за руку, он повел ее вверх по ступенькам трона. Перед ним они остановились и стояли, глядя на собравшихся внизу.

Из бокового помещения вышла процессия, возглавляемая верховным жрецом, который должен был объявить их мужем и женой. За ним богато одетый юноша нес шелковую подушку, на которой лежали золотые браслеты, соединенные золотой цепочкой. Во время церемонии жрец должен был надеть их на руки жениха и невесты, символизируя их нераздельность в браке.

Неужели обещанная Тураном помощь придет слишком поздно? Тара слушала длинную монотонную брачную службу. Она слышала, как превозносили достоинства О-Тара и красоту невесты. Страшный момент приближался, а Турана все не было. Но что бы он мог сделать, если даже ему удалось бы пробраться в эту комнату! Только умереть вместе с ней. Надежды на спасение не было.

Жрец взял с подушки золотые браслеты. Он расстегнул их и взял Тару за руку. Вот и пришло время. Дальше церемония не должна продолжаться, ибо, живая или мертвая, она, по всем законам Барсума становилась женой О-Тара из Манатора, как только браслеты будут соединены. Даже если придет освобождение, она никогда не сможет разорвать эти цепочки. И Туран будет для нее потерян, как если бы их разделила смерть.

Ее пальцы сжали рукоять кинжала, но немедленно рука жениха перехватила ее руку и заставила выпустить рукоятку. Он предвидел ее намерение. Сквозь прорези маски она видела его глаза: ей казалось, что у него на лице улыбка. Несколько мгновений они стояли молча. Люди внизу в молчании затаили дыхание: происшествие у трона не осталось незамеченным.

Этот драматический момент был прерван грохотом распахнувшейся двери, ведущей в Зал Вождей. Все глаза повернулись в том направлении и увидели другую фигуру в дверном проеме – полуодетую и растрепанную фигуру О-Тара – джеддака Манатора.

– Стойте! – крикнул он и прыгнул вперед в проход к трону. – Хватайте самозванца!

Все взоры обратились к фигуре жениха у трона. Все увидели, как он поднял руку и снял с лица золотую маску. Тара из Гелиума широко раскрыла глаза и недоумевающе смотрела в лицо пантана Турана.

– Раб Туран! – раздались крики в зале.

– Смерть ему! Смерть!

– Подождите! Крикнул – Туран, выхватывая меч, так как дюжина воинов выступила вперед.

– Подождите! – прозвучал другой голос, старческий и дрожащий, и И-Гос, древний таксидермист, вышел вперед из толпы гостей и перед наступающими воинами поднялся на ступени трона.

При виде старика воины остановились: у всех обитателей Барсума возраст пользуется большим уважением, как у всех народов, чья религия строится на преклонении перед предками. Но О-Тар не обратил на него никакого внимания и продолжал двигаться к трону.

– Стой, трус! – воскликнул И-Гос.

Люди глядели на маленького старика в изумлении.

– Люди Манатора! – прокричал он своим тонким и пронзительным голосом. – Может ли править нами трус и лжец?

– Тащите его вниз! – крикнул О-Тар.

– Нет, пока я не кончу говорить, – возразил И-Гос, – это мое право. Я могу поплатиться за свои слова жизнью – я знаю это, и все вы тоже. Поэтому я требую, чтобы вы меня выслушали. Это мое право!

– Это его право! – как эхо, послышалось множество голосов с разных сторон.

– Я могу доказать, что О-Тар трус и лжец! – продолжал И-Гос. – Он утверждал, что смело смотрел в лицо ужасам в комнате О-Мая и не нашел там раба Турана. Я был там, спрятавшись за занавесами, и видел все. Туран скрывался в этой комнате – лежал в постели О-Мая, когда О-Тар, дрожа от ужаса, вошел в комнату. Туран, проснувшись, сел в постели, и в это время раздался испуганный крик. О-Тар вскрикнул и потерял сознание.

– Это ложь! – вскрикнул О-Тар.

– Это не ложь. Когда О-Тар вернулся из покоев О-Мая и хвастал своими подвигами, он собирался вызвать рабов, чтобы приказать принести питье. Он хотел ударить своим кинжалом в гонг, как делал это всегда. Все заметили это. А был ли у него кинжал? О-Тар, где кинжал, который ты брал с собой в комнату О-Мая? Ты не знаешь, а я знаю. Пока ты лежал без памяти от страха, я вытащил его из твоих ножен и спрятал среди спальных шелков на постели О-Мая. Он и сейчас там лежит, а если кто-то сомневается, давайте пошлем туда людей: они найдут кинжал, и все убедятся в лживости джеддака.

– Но что делать с этим самозванцем? – крикнул один из вождей. – Будет ли он все так же стоять безнаказанно у трона Манатора, пока мы спорим о своем джеддаке?

– Благодаря его отваге мы знаем о трусости О-Тара, – ответил И-Гос, – и благодаря ему у нас будет лучший джеддак.

– Мы сами выберем джеддака! Схватить и убить раба! – раздались крики из разных концов зала.

Гохан между тем внимательно прислушивался, как бы надеясь на что-то. Он видел, как воины, приближаются к помосту, где он стоял с обнаженным мечом, обхватив одной рукой Тару. И если его план не удастся, это будет означать для него смерть. И он знал, что Тара тоже умрет. Неужели все его усилия были напрасны?

Несколько воинов настаивали на необходимости отправиться в покои О-Мая и поискать там кинжал. Если его найдут, то это докажет трусость О-Тара. Наконец трое согласились пойти.

– Не бойтесь, – сказал им И-Гос. – Там нет опасности. Я часто бывал в этой комнате, а Туран спал там много ночей. Стоны и крики, напугавшие вас и О-Тара, издавал он, чтобы отпугнуть всех от своего убежища.

Полные стыда, трое вождей отправились на поиски кинжала О-Тара.

Теперь все взоры вновь обратились к Гохану.

Воины с обнаженными мечами приблизились к трону, но двигались они медленно, все видели этого раба на поле Джэтана и знали силу его оружия. Когда они достигли ступеней трона, откуда-то издалека донесся сильный гул, затем вновь и вновь, и Туран улыбнулся, вздохнув с облегчением. Возможно, в конце концов помощь в конце концов придет вовремя. Все находившиеся в зале прислушались. Теперь до их ушей донесся звук ружейных выстрелов, а сверху, с крыши дворца, послышался грохот.

– Что это? – спрашивали все друг друга.

– Большая буря пришла в Манатор, – предположил один.

– Не думайте о буре, пока не убьете вот этого врага, осмелившегося стоять у трона вашего джеддака! – настаивал О-Тар. – Хватайте его.

Но в это время шпалеры за троном раздвинулись, и из-за них выступил воин. Восклицания удивления и страха вырвались из уст воинов О-Тара.

– У-Тор! – воскликнули они. – Измена!

– Это не измена, – сказал У-Тор низким голосом. – Я привел вам нового джеддака всего Манатора. Не лживого труса, а храброго человека, которого вы все любите.

Он отступил в сторону, и другой воин вышел из прохода, скрытого за шпалерой. Это был А-Кор, и при виде его зазвучали возгласы удивления, восторга, гнева: все поняли, что произошел умело организованный государственный переворот. Вслед за А-Кором появились другие воины, пока помост не заполнился ими – все это были воины Манатоса.

О-Тар призывал своих воинов к атаке, но в это время окровавленный падвар вбежал в зал.

– Город пал! – громко крикнул он. – Войска Манатоса ворвались через Ворота Врагов. Рабы из Гатола восстали и обезоружили дворцовую охрану. Большие воздушные корабли высаживают воинов на крыше дворца и на поле Джэтана. Люди Гелиума и Гатола в Манаторе. Они громко выкрикивают имя принцессы Гелиума и клянутся превратить Манатор в погребальный костер. Небо черно от кораблей. Огромными флотилиями движутся они с востока на юг.

Вновь широко распахнулась дверь в Зал Вождей. Повернувшись, люди Манатора увидели еще одну фигуру – мощного мужчины с белой кожей, черными волосами и серыми, сверкавшими, как сталь, глазами. За ним в Зал Вождей хлынули воины в доспехах далеких стран. Сердце Тары из Гелиума при виде вновь прибывших забилось от восторга.

Это был джед Джон Картер, Главнокомандующий Барсума; он пришел во главе победоносных войск, чтобы освободить свою дочь, а рядом с ним был Джор Кантос, с которым она была помолвлена. Джон Картер произнес:

– Сложите оружие, воины Манатора. Я вижу, моя дочь жива, ей не причинили вреда, поэтому кровь не прольется. Ваш город полон людей У-Тора, воинов Гатола и Гелиума. Дворец в руках рабов из Гатола, и около тысячи моих воинов находятся в окружающих этот зал коридорах и комнатах. Судьба вашего джеддака в ваших руках. Я не хочу вмешиваться. Я пришел, чтобы освободить свою дочь и рабов из Гатола. Я сказал! – И не ожидая ответа, будто зал был полон его людей, а не вражеских воинов, он направился к Таре.

Вожди Манатора были ошеломлены. Они смотрели на О-Тара, но он мог лишь беспомощно смотреть, как враги выходят из зала Вождей и окружают трон. Затем вошел одвар армии Гелиума.

– Мы задержали трех вождей, – доложил он Главнокомандующему, – они просят, чтобы их допустили в тронный зал к их товарищам и говорят, что их сообщение решит судьбу Манатора.

– Приведите их, – сказал Главнокомандующий.

Трое вождей, окруженные конвоем, подошли к ступенькам трона. Один из них повернулся к манаторианам и высоко поднял в правой руке украшенный драгоценными камнями кинжал.

– Мы нашли его, – сказал он, – там, где указал И-Гос. – И он многозначительно посмотрел на О-Тара.

– А-Кор – джеддак Манатора! – послышался возглас, подхваченный сотнями голосов.

– В Манаторе может быть только один вождь и джеддак, – сказал вождь, державший кинжал. Его глаза по-прежнему были устремлены на злополучного О-Тара. Он подошел к нему и протянул кинжал низвергнутому правителю. – В Манаторе может быть лишь один джеддак, – повторил он многозначительно.

О-Тар взял протянутый ему кинжал и по самую рукоять вонзил себе в грудь, одним – единственным поступком вернув уважение своего народа и заняв вечное место в Зале Вождей.

Когда он упал, в огромном зале наступила тишина. Ее прервал голос У-Тора.

– О-Тар умер! – воскликнул он. – Пусть А-Кор правит до тех пор, пока вожди всего Манатора не соберутся для выборов нового джеддака. Каков ваш ответ?

– Пусть правит А-Кор! А-Кор – джеддак Манатора! – такие возгласы заполнили зал. Никто не возражал.

А-Кор поднял меч, призывая всех к молчанию.

– Воля А-Кора, – сказал он, – воля великого джеда Манатоса, командующего войсками Гатола, знаменитого Джона Картера, Главнокомандующего Барсума, – их воля такова: пусть будет мир в Манаторе. Я приказываю: жители Манатора должны встретить воинов других городов и стран как гостей и друзей, показать им все, что есть интересного в нашей столице, проявив гостеприимство. Я сказал.

И У-Тор и Джон Картер в сопровождении своих воинов смешались с жителями Манатора.

Когда зал опустел, Джор Кантос подошел к Таре. Счастье девушки померкло при виде человека, который, как она считала, был ею обманут. Она страшилась предстоящего объяснения. Джор Кантос, преклонив колено, поцеловал пальцы ее руки.

– Прекрасная дочь Гелиума, – сказал он, – как осмелюсь я начать разговор, как мне рассказать о том бесчестье, которое я, не желая того, нанес тебе? Могу лишь положиться на твое великодушие, но если ты потребуешь, я возьму кинжал и последую примеру О-Тара.

– Что это значит? – спросила Тара. – О чем ты говоришь, почему ты говоришь загадками с той, чье сердце разбито?

– Ее сердце разбито! – Молодой падвар ничего не понимал, ему легче было умереть, чем произнести те слова, которые он должен был сказать. – Тара из Гелиума, – продолжал он. – Мы все считали тебя мертвой. Меня долго не было в Гелиуме. Я искренне оплакивал тебя, но потом, совсем недавно, женился на Оливии Мартис. – Он встал и взглянул на нее, как бы говоря: «Теперь пошли меня на смерть».

– О, какой же ты глупый! – воскликнула Тара. – Ничего лучшего ты не мог сказать. Джор Кантос, я должна поцеловать тебя.

– Не думаю, что Оливия Мартис будет протестовать, – ответил он, и его лицо озарилось улыбкой.

Пока они говорили, группа людей вошла в тронный зал в простых доспехах, совершенно лишенных украшений. Когда они приблизились, Тара позвала к себе Гохана.

– Джор Кантос, – сказала она. – Это пантан Туран, его верность и храбрость завоевали мою любовь.

Джон Картер и предводитель вновь вошедших, стоявшие рядом, быстро взглянули на троих у трона. Первый из них загадочно улыбался, а второй обратился к принцессе Гелиума.

– Пантан Туран! – воскликнул он. – Знаешь ли ты, дочь Гелиума, что тот, кого ты называешь пантаном, – Гохан, джед Гатола?

Мгновение Тара казалась удивленной, затем пожала прекрасными плечами и повернулась к Гохану.

– Джед или пантан, – сказала она, – какая разница для той, кто стала рабыней? – И она шаловливо засмеялась, глядя в улыбающееся лицо возлюбленного.

Закончив свой рассказ, Джон Картер встал со стула и потянулся, как большой лев.

– Ты уходишь? – воскликнул я. Мне была невыносима сама мысль о его уходе. Казалось, он только что пришел.

– Небо за этими прекрасными холмами покраснело, – ответил он, – скоро день.

– Только один вопрос, – попросил я.

– Ну что ж, – добродушно согласился он.

– Как Гохан смог появиться в тронном зале в одежде О-Тара? – спросил я.

– Очень просто, – ответил Главнокомандующий. – С помощью И-Госа он пробрался в зал Вождей перед церемонией, когда тронный зал и зал Вождей опустели перед приходом невесты. Он прошел из подземелий по проходу, кончавшемуся за шпалерами у трона. В зале Вождей он занял место на спине у одного из тотов, лишившихся всадника; которые реставрируются И-Госом. Когда вошедший О-Тар оказался рядом, Гохан прыгнул на него и ударил рукояткой тяжелого копья. Он думал, что убил джеддака, и весьма удивился его появлению.

– А Чек? Что стало с ним?

– Чек отвел Вал Дора и Флорана к аэроплану Тары. Они починили его и вместе улетели в Гатол. Оттуда было послано известие ко мне в Гелиум. Затем Чек провел большой отряд воинов, включавший А-Кора и У-Тора, с крыши, где спустились наши корабли, вниз по спиральной лестнице во дворец и в тронный зал. Мы взяли его с собой в Гелиум, где он и живет сейчас со своим единственным рикором. Его рикор ждал его в подземелье О-Тара, он не пострадал, только очень проголодался. Но пойдем… Больше никаких вопросов.

Я проводил его на восточную аркаду, куда сквозь арки пробивался розовый рассвет.

– Прощай! – сказал он.

– С трудом верю, что это ты, – воскликнул я. – Завтра мне будет казаться, что это мне приснилось.

Он засмеялся и провел своим мечом царапину на каменной стене одной из арок.

– Если завтра усомнишься, – сказал он, – посмотри на нее.

Через мгновение он исчез.

Джэтан, или Марсианские шахматы

Для тех, кто интересуется подобными вещами, я пересказываю правила джэтана, как слышал их от Джона Картера. Написав названия фигур и их ходы на клочках бумаги и расположив их на обычной стоклеточной доске, можно играть так же успешно, как и украшенными перьями живыми фигурами на Марсе.

Доска состоит из ста чередующихся черных и оранжевых квадратов.

Фигуры, как они стоят по порядку в первом ряду слева направо у каждого игрока, и порядок их ходов:

Воин (два пера) – две клетки прямо в любом направлении или в комбинации.

Падвар (два пера) – две клетки по диагонали в любом направлении или комбинации.

Двар (три пера) – три клетки прямо в любом направлении или комбинации.

Летчик (три пропеллера) – три клетки по диагонали в любом направлении и в комбинации, может перепрыгивать через встречные фигуры.

Вождь (диадема с десятью жемчужинами) – три клетки в любом направлении, прямо и по диагонали или в комбинации.

Принцесса (диадема с одним драгоценным камнем) – ходит как вождь; кроме того, может перепрыгивать через фигуры.

Летчик – см. выше.

Двар – см. выше.

Падвар – см. выше.

Воин – см. выше.

Во втором ряду слева направо:

Тот (всадник с двумя перьями) – две клетки – одна прямо, одна по диагонали и в любом направлении.

Пантаны (восемь у каждого игрока, одно перо) – одна клетка, прямо, в стороны, по диагонали, но не назад.

Тот – см. выше.

Один игрок располагает двадцатью черными фигурами, его противник – двадцатью оранжевыми. Игра представляет собой отражение действительной борьбы между черной расой юга и расой севера. На Марсе доска обычно располагается так, что черные фигуры с южной стороны, а оранжевые – с северной.

Игра считается выигранной, если удастся поместить свою фигуру в клетке, занимаемой принцессой противоположной стороны, и если вождь собьет вождя.

Исход игры решается жребием, если вождь взят фигурой противоположной стороны или если с обеих сторон осталось по три фигуры или меньше и игра не кончается выигрышем в ближайшие десять ходов, по пять с каждой стороны.

Принцесса не может передвигаться в клетку, находящуюся под боем, и не может брать фигуры противоположной стороны. У нее есть право на один ход через десять клеток в любой момент игры. Этот ход называется бегством.

Две фигуры не могут занимать одну и ту же клетку, за исключением последнего хода, которым берется принцесса.

Когда игрок, делающий свой очередной ход, ставит фигуру на клетку, занятую фигурой противоположной стороны, она считается сбитой и убирается с доски.

Объяснение ходов. Прямые ходы – на север, юг, восток и запад. Диагональные ходы – на северо-восток, юго-восток, северо-запад и юго-запад. Двар может двигаться прямым ходом на север на три клетки, или на одну клетку на север и две клетки на восток, или любой другой комбинацией прямых ходов. Он только не имеет права за один ход дважды пересекать одну и ту же клетку. Этот пример объясняет движение в комбинации.

Право первого хода предоставляется по соглашению играющих. После первой игры победитель имеет право на первый ход, но он может передать это право противнику.

Ставки. Марсиане играют в джэтан по-разному. Обычно назначается ставка, которую получает победитель, но они могут также оценивать каждую фигуру в соответствии с ее ценностью и за каждую потерянную фигуру игрок платит противнику.

Content

Эдгар Райс Берроуз
Джон Картер с Марса. Книга 1

Принцесса Марса

Предисловие

1. В горах Аризоны

2. Избавление от смерти

3. Мое вступление на Марс

4. Пленник

5. Я ускользаю от своей сторожевой собаки

6. Битва, одарившая меня друзьями

7. Дети марсиан

8. Небесная пленница

9. Я изучаю язык

10. Победитель и вождь

11. Дея Торис

12. Пленник, облеченный властью

13. Ухаживание на Марсе

14. Борьба на смерть

15. Сола рассказывает мне свою историю

16. Мы надеемся бежать

17. Счастливое освобождение

18. В плену у уорухунцев

19. Сражение на арене

20. На атмосферной фабрике

21. Воздушный разведчик в Зоданге

22. Я нахожу Дею

23. Заблудился в пространстве

24. Тарс Таркас находит друга

25. Зодангская добыча

26. От сражений к радости

27. От радости к смерти

28. В пещере Аризоны

Боги Марса

К читателю

1. Растительные люди

2. Битва в лесу

3. Таинственная комната

4. Тувия

5. В подземном лабиринте

6. Черные пираты Барсума

7. Древо жизни

8. В глубинах Омина

9. Исса, богиня вечной жизни

10. В плену на острове Шадор

11. Когда разверзается ад

12. Приговоренные к смерти

13. Путь к свободе

14. Глаза в темноте

15. Бегство и погоня

16. Под арестом

17. Смертный приговор

18. Рассказ Солы

19. Черное отчаяние

20. Воздушный бой

21. Через огонь и воду

22. Победа и поражение

Владыка Марса

1. На реке Исс

2. Под горами

3. Храм солнца

4. Потайная башня

5. По дороге в Каол

6. Герои в Каоле

7. Новые союзники

8. Через пещеры Кариона

9. Желтые люди Барсума

10. Новый соперник

11. Муки Тантала

12. «Следуй за веревкой»

13. Магнитная стрелка

14. Бой в тронном зале

15. Награда

16. Владыка Барсума

Тувия, дева Марса

1. Оскорбление

2. Рабство

3. Предательство

4. Пленница зеленого человека

5. Раса светлокожих

6. Джеддак Лотара

7. Призрачные стрелки

8. Зал смерти

9. Битва на равнине

10. Кар Комак – стрелок

11. Зеленые люди и белые обезьяны

12. Спасти Дузар

13. Турджун – солдат фортуны

14. Жертва Кулан Тита

Марсианские шахматы

Вступление Джон картер появляется на Земле

1. Тара в Тантруме

2. Во власти бури

3. Безголовые люди

4. В плену

5. Совершенный мозг

6. В объятиях ужаса

7. Отталкивающее зрелище

8. В крепости

9. Над чужими землями по воле случая

10. В ловушке

11. Выбор Тары

12. Чек откалывает шутки

13. Отчаянный поступок

14. По команде чека

15. Старик из подземелья

16. Новая смена имени

17. Игра со смертью

18. Испытание верности

19. Смертельная угроза

20. Обвинение в трусости

21. Риск во имя любви

22. Во время свадьбы

Джэтан, или Марсианские шахматы