Андрэ Нортон

Тройка мечей (сборник)

Тройка мечей

Часть первая

ЛЕДЯНОЙ МЕЧ

Глава 1

Моя мать принадлежала к Древней расе, которую герцог Ивъян изгнал из Карстена, объявив вне закона всех, чья кровь более стара, чем род этого выскочки, любителя запретного, якшавшегося даже с ненавистными колдерами.

Из всего состояния, унаследованного от предков с времён более давних, чем появление самого Карстена, матушке, спасаясь от гибели, удалось привести с собой в Эсткарп лишь трёх телохранителей, служивших ещё её отцу. Однако и тех она вскоре отправила к Пограничникам под командование Лорда Саймона Трегарта — для защиты от зла, которое пришло в наши края. Мать же нашла убежище у своей дальней родственницы — Леди Крисвиты. А потом она вышла замуж за человека из рода салкаров и, таким образом, оторвалась от своих.

Через некоторое время её муж был убит во время набега на южные порты. Ничем более не связанная с салкарами, мать вернулась в дом Леди Крисвиты, вынашивая во чреве ребёнка, зачатого во время своего короткого замужества. Внезапная болезнь подкосила её здоровье. Жизнь в ней едва теплилась, и в конце того самого дня, когда родился я, она тихо угасла, как свеча, задутая порывом ветра.

Леди Крисвита приняла меня в свою семью. Она была замужем за Лордом Хорваном, также бежавшем с юга. Вся семья погибла во время резни, он же был обучен военному делу и оказался весьма полезным на Границе. Пограничники доверяли ему и охотно подчинялись его приказам. У лорда Хорвана и Леди Крисвиты было трое детей — две дочери и сын Имхар, двумя годами старше меня: здоровый, крепкий парень, всегда готовый встать в строй по первому сигналу тревоги, потому что он вырос рядом с войной.

Со мною всё обстояло иначе. С рождения я рос болезненным, слабым, нуждался в постоянном уходе и внимании, капризничал и тем самым раздражал окружающих. Хотя я и пытался соперничать с Имхаром на протяжении всех наших мальчишеских лет, он не давал мне ни единого шанса на успех. Рукоятка меча сидела в его ладони настолько крепко, что казалось, будто он и родился с мечом. А владел он им с таким изяществом и ловкостью, будто клинок являлся продолжением руки. Наблюдать за ним было одно удовольствие.

Имхар бесстрашно ездил верхом, а в дозор начал ходить ещё до того, как просто смог сосчитать годы своих юношеских тренировок. Лорд Хервон по праву гордился наследником, ещё в юности получившим всё для того, чтобы пробить себе дорогу в жизни.

Я тоже тренировался с мечом и арбалетом, но боевое оружие было слишком тяжёлым для моих рук. Среди темнокожих из расы Древних я казался чужаком не только из-за своей слабосильности, но ещё и потому, что у меня светлая кожа и светлые волосы, присущие салкарам, хотя, к сожалению, ни роста, ни силы, свойственных этому народу, я не унаследовал.

Несмотря на постоянное соперничество с Имхаром, в глубине души я тяготел совсем к иному: привлекала меня не воинская слава, что было бы вполне естественно для сына военачальника, а учёба, забытая всеми ныне учёба, которая когда-то была неотъемлемой частью жизни Древних.

Это правда, что нет мужчин, которые могли бы обладать силой. По крайней мере, именно так провозглашали Мудрые Женщины — Колдуньи, которые правили Эсткарпом. Однако в старых легендах, обрывки которых хранились в моей памяти, говорилось, что так было не всегда. Иногда по разным причинам на эту стезю мог ступить и мужчина.

Я выучился читать достаточно бегло и жадно выискивал всё, что имело отношение к нашему исчезнувшему прошлому. Я никогда не говорил о таких вещах с окружающими поскольку они могли подумать, что я повредился в уме и пожалуй, сочли бы меня даже опасным для их Дома, если бы колдуньи узнали о моей ереси.

В тот год, когда я получил свой меч и впервые отправился верхом в дозор с Пограничной Стражей, главную угрозу для нас представлял Карстен. Преследуя Колдеров, Лорд Саймон и Леди Джелит предприняли рискованную вылазку за море и закрыли Врата, через которые приходил к нам этот ужас. Ивъян, лорд всего юга, был уничтожен как приспешник Колдеров. И затем там на некоторое время воцарился хаос, лорды боролись друг с другом за власть.

Победил Пагар из Клина и, чтобы примирить и объединить враждующих, провозгласил крестовый поход против Ведьм. Как всегда в подобной ситуации, хитрец направил усилия своего народа не на восстановление собственной мирной жизни, а на новую кровопролитную войну.

Произошло великое сражение, причём на пути захватчиков встали не столько наши мечи, сколько Сила Совета Владычиц. В течение одного дня и одной ночи Колдуньи вызывали всю мощь, какую только могли собрать. Сама земля повиновалась командам Совета. Двигались горы, вздымалась и разрывалась почва, реки текли вспять. Победа далась нелегко, многие Колдуньи при этом и сами погибли, так как их использовали в качестве проводящих каналов для этой Силы, пока они не сгорали.

Чтобы на нашей земле не воцарился хаос, как это случилось в Карстене, когда был умерщвлён Ивъян, Корис из Горма взял управление страной в свои руки, и вскоре вся власть целиком перешла от Совета к нему.

К тому времени Лорд Саймон и его Леди Джелит давно уже затерялись где-то в северных морях, и не было другого, достаточно крупного полководца, который заставил бы противника с должным уважением относиться к свободе и независимости Эсткарпа, так что Колдуньи не могли простить Лорду Саймону его исчезновения.

От поместья к поместью, от фермы к ферме передавалась смутная и пугающая весть о том, что дети из Дома Трегартов вынуждены спасаться бегством от великого гнева Колдуний, и что теперь они изгнанники, которым никто не смеет оказать помощь.

Шептались о том, что Сила, которой обладал лорд Саймон, передалась так же и его сыновьям, и они, вопреки всем обычаям, устроили заговор, чтобы помочь своей сестре выбраться из Обители, где она обучалась. И будто бы оба сына и дочь родились у Леди Джелит сразу друг за другом, в течение получаса, то есть являются близнецами! Я упоминаю об этой троице потому, что она внесла немалые изменения в мою жизнь, как и в жизнь всего Дома Хорвана. В то время я и сам горел нетерпением узнать как можно больше о молодых лордах Трегартах, которые, как и их отец, так отличались от людей нашей расы.

Когда угроза со стороны Карстена миновала, Лорд Хорван приступил к осуществлению своих заветных планов. За время военных походов он присмотрел райский уголок, который как нельзя лучше подходил для обустройства поместья. Местечко это находилось на востоке страны, в давно покинутом и почти позабытом крае, так что притязания его некому было оспорить.

Нам всё никак не верилось, что настал мир, и, даже приступив к строительству, мы ходили вооружённые, привычно ожидая сигнала тревоги, и расставляли часовых вокруг новостройки. Нас было около пятидесяти человек, в основном мужчины. Правда, под руководством Леди Крисвиты пять женщин занимались хозяйственными делами. В её собственную семью входили дочери, обе сестры и их мужья, а ещё девочка, племянница, на два года моложе меня, мать которой, младшая сестра Леди Крисвиты, впоследствии умерла.

Звали её Крита. Я должен рассказать о ней, хотя это и нелегко. Дело в том, что с того самого мгновения, как я заглянул в её колыбель на женской половине, возникло нечто, связавшее меня с ней. Это не было ни родственным чувством, ни симпатией к противоположному полу, ибо по древнему обычаю нашего народа она должна была, когда придёт время, выйти замуж за Имхара, заложив таким образом фундамент объединённого лордства Хорвана.

Крита бесспорно принадлежала Древней расе, темнокожая и стройная. На мой взгляд, в ней было что-то особенное, какая-то отстраняющая сосредоточенность, будто она порой слышала то, что недоступно слуху и пониманию окружающих.

Из-за слабого здоровья в детстве я больше дружил с Критой, нежели с Имхаром, и она часто обращалась ко мне по разным пустяковым поводам — например, просила помочь ей выходить птичку со сломанным крылышком и тому подобное. С самых ранних лет она обладала особым даром врачевания.

Были у Криты и другие таланты, о чём я узнал гораздо позже, приблизившись к тому возрасту, когда юноши имеют право поступить на службу к Пограничникам. Это случилось, когда я совершенно неожиданно встретил её у ручья, бежавшего вдоль ограды фермы, которую Леди Крисвита называла в то время «домом».

Крита притаилась в траве, та скрывала её почти с головой. Глаза девушки были закрыты, как будто она спала, но руки плавно двигались взад и вперёд. Я в замешательстве глядел на неё и вдруг меня передёрнуло от отвращения и ужаса: перед Критой извивалась змея длиной, пожалуй, с мою руку вместе с мечом. Голова змеи была поднята и качалась, следуя мановениям руки Криты. Я хотел было выхватить меч и изрубить её, но не мог пошевелиться.

Вдруг девушка хлопнула в ладоши и открыла глаза. Змея опустила голову и исчезла в траве, как будто её и не было, как будто мне всё это привиделось.

— Не бойся, Йонан.

Она не оборачивалась и не видела меня, но всё же знала, что это именно я. Как только она заговорила, оцепенение, так внезапно сковавшее меня, прошло. Я сделал к ней пару шагов, и во мне поднялся гнев, равносильный тому страху, который я только что пережил.

— Что это ты делаешь? — строго спросил я. Она обернулась ко мне.

— Подойди и сядь, иначе я вывихну свою бедную шею, разговаривая с тобой. Ну и гора!

Прежде чем сесть, я тщательно осмотрел траву, борясь с сильным желанием потыкать туда мечом, чтобы не угодить на её недавнего «собеседника» (можно себе представить, какие бы это имело последствия для нас обоих), и только потом опустился рядом с ней.

— Я думаю, это — часть врачевания… — голос её звучал неуверенно. — Меня не боятся ни крылатые, ни мохнатые, а сегодня я убедилась, что и чешуйчатые — тоже. Я думаю, мы напрасно ограничиваем своё сознание и отгораживаемся от явлений, подобных тому, что ты сейчас видел, — она чуть наклонилась вперёд и, прикоснувшись кончиками пальцев к моему мечу, вложенному в ножны, продолжала:

— Вот из-за этого мы и не можем слышать многое из того, что составляет окружающий нас большой мир!

Я перевёл дух, гнев мой поостыл. К тому же какое-то внутреннее чувство подсказывало мне, что Крита так же хорошо знает, что делает, как я знаю приёмы обращения с мечом.

— Йонан, помнишь те старые сказки, которые ты мне когда-то рассказывал?

Обрывками легенд и словами из древних песен я делился с одной только Критой.

— В том мире Силой обладали и мужчины, — сказала она.

— Эту Силу кое-кто имел и в Эсткарпе, — уточнил я. И вдруг во мне всколыхнулся новый страх. Эти Колдуньи… Они всегда стремились пополнить свои ряды и прибирали к рукам всех девочек, у которых обнаруживались необычайные способности. Нет, это не для Криты, она не должна исчезнуть за глухими серыми стенами Обители Мудрости, отдав весь окружающий мир за право обладать Силой!.. Крита всё поняла, хотя я не произнёс ни слова и мягко сказала:

— Йонан, я не Колдунья и не собираюсь ею стать. Всем что я знаю и умею, я делюсь только с тобой. Потому что ты понимаешь, что свобода превыше Силы, хотя так думают, наверное, только единицы.

Я крепко сжал её запястья и встретился с пристальным взглядом её глаз.

— Поклянись, что больше не будешь так делать ни с кем из чешуйчатых! — запальчиво воскликнул я.

Она усмехнулась.

— Я не стану клясться, Йонан. Самое большее, что я могу тебе обещать, это не очень рисковать.

Мне пришлось довольствоваться этим, хотя в глубине души я вовсе не был удовлетворён, особенно когда думал о том, что она ещё может вытворить. Но больше мы об этом не говорили. Вскоре я ушёл к Пограничникам, и с Критой мы виделись теперь очень редко.

Но когда мы начали строить новое поместье, всё изменилось. Крита приближалась к возрасту, когда девушке пора выходить замуж. Ещё несколько месяцев — и она будет принадлежать Имхару. Мысли об этом окутывали меня тёмным покрывалом горя. Я старался избегать её, старался совладать со своими чувствами, но ничего не получалось.

А уже в самом конце строительства пришёл этот чужеземец.

Его привёл один из наших часовых, к Лорду Хорвану он обратился с должным приветствием, как гость к уважаемому хозяину. Однако все заметили в нём некую странность — глаза. Он был молод и в его жилах явно текла кровь Древней расы, но глаза у него были не серыми, как у всех Древних, а синими. Держался он с достоинством, словно имел право приветствовать взрослых воинов, как равный среди равных.

Сначала он предупредил, что находится под заклятьем, но вскоре открылся. Он оказался одним из сыновей Саймона Трегарта, объявленных вне закона, и пришёл вербовать добровольцев для заселения земель, простиравшихся далеко на востоке, — Эскора, той прародины расы Древних, откуда происходили все мы.

Лорд Хорван усмотрел в появлении молодого Трегарта опасность, и капитан его воинов, Годар, разделял его опасения. Решено было отдать юношу в руки стражников Совета, иначе мы бы тоже оказались вне закона.

Годар и молодой лорд ускакали, а нами вдруг овладели нетерпение и охота к перемене мест. Все заговорили о восточных землях. Нам надо было идти рубить лес, а вместо этого мы топтались вокруг недостроенного дома и поглядывали на горы, которые высились на востоке. В нас зрело напряжение и желание что-то предпринять.

Затем вернулся Годар со своими людьми и рассказал невероятную историю, хотя мы и без того знали, что на этой призрачной земле происходит много странного. Едва они пустились в путь, как откуда-то появились огромные стаи птиц и зверей и преградили им путь на запад. Двигаться можно было только на восток. В сопровождении этого эскорта пернатых и мохнатых молодой Лорд Кайлан Трегарт отправился к горам, а Годару и его людям позволили беспрепятственно вернуться домой.

Когда Годар закончил свой рассказ, поднялась Леди Крисвита и обратилась к собравшимся:

— Этому можно верить. Неужели хоть кто-нибудь здесь в доме станет отрицать, что у него не возникло сильное желание сесть на коня? Я говорила с Кайланом Трегартом наедине — он прав, приглашая нас туда. Я думаю, мы должны последовать его совету и побыстрей отправиться в путь. Нам уже трудно противиться нашему стремлению.

Я почувствовал, что она передала и мои ощущения, во мне поднималось страстное желание отправиться в путь, как будто меня ожидало какое-то великое и радостное событие. Взглянув по сторонам, я прочёл на лицах собравшихся те же чувства.

Вот так и получилось, что мы отправились неведомо куда, бросив недостроенное поместье, которое собирались сделать своим домом, устремившись навстречу неизвестным опасностям, может быть, даже более страшным, чем Карстен или Колдеры.

Глава 2

Таким вот образом мы и оказались в Эскоре, стране давным-давно погубленной волшебством адептов, возомнивших себя выше законов природы и человеческих. На протяжении многих поколений, сменявших друг друга, эта местность являлась миром, в котором сохранялось неустойчивое равновесие между Силами Света и Тьмы. Постепенно Великие исчезли — часть их погибла в диких ссорах между собой, оставив после себя осквернённую и погубленную землю. Другие сотворили Ворота в иные миры и ушли через них — кто из любознательности, кто в погоне за властью.

Прошло ещё какое-то время, и на месте исчезнувших Великих оказались их потомки. Они творили посредством мутаций различные жизненные формы, нечеловеческие по облику. Некоторые из них были достаточно близки к человеку, чтобы угадать родство с ним. Другие принадлежали Тьме и действовали по её законам, продолжая опустошать страну.

Ещё до того, как раса Древних вызвала к жизни свою Силу, на этой земле жил другой народ — не людей, но существ, похожих на них. Они имели более тесную связь с природой, поскольку не стремились противоборствовать ей или изменять её, как это в обычае у людей. Напротив, они жили в единении с ней, подчиняясь сезонным ритмам, и жизнь их была тесно связана с жизнью окружающей природы.

Это был народ Зелёного Безмолвия. Когда катастрофа, вызванная войной Великих, обрушилась на эту землю, они переселились в долину, расположенную восточнее, и прихватили с собой некоторых из существ, созданных адептами, — кого добровольно, а кого и насильно. В своей долине народ Зелёного Безмолвия жил уединённо и замкнуто, не поддерживая никаких связей с остальными жителями этой несчастной страны.

Были ещё и другие побочные ветви расы Древних, которые не сумели овладеть запретным знанием и потому были обречены на прозябание. Гонимые порождениями Мрака, они переселялись на запад, пока не достигали Эсткарпа и Карстена. Там, подобно тому как поступили Колдуньи с войском Пагара, те из них, кто обладал Силой, вызвали мощные землетрясения, отрезавшие их от древней родины. Заклятие, которое они наложили на людей, было таким сильным, что мы даже думать не могли о востоке, он стёрся, исчез из нашей памяти. Так было до тех пор, пока полукровки, молодые лорды из Дома Трегартов и их сестра, на которых заклятие не действовало, не осмелились вернуться и позвать за собой других.

Путешествие было нелёгким. Сама местность, казалось, воздвигала бесчисленные преграды на нашем пути. У границы нас встретил Кайлан и повёл дальше знакомым ему путём, но вскоре нас выследили создания Тьмы, так что до Зелёной Долины мы добирались с таким же трудом, как предыдущее поколение спасалось от бойни в Карстене.

Зелёная Долина сама по себе в какой-то мере могла предоставить безопасность. Древние скалы, пещеры и валуны до сих пор хранили старинные знаки и руны. Тем не менее посланцы Тьмы проникали и сюда, и от соприкосновения с ними никто не был застрахован. Тьма могла вторгаться в жизнь людей и других созданий.

Дома Зелёного Народа выглядели странно, хотя и радовали глаз. Они были построены не из дерева, камня или других материалов, а скорее выращены. Кусты и деревья сплетались ветвями, образуя как сплошные зелёные стены, так и небольшие перегородки внутри, а крышей служил зелёный навес, населённый птицами. И птицы здесь повиновались Леди Дагоне.

Она словно вышла из самых древних наших легенд — лесная женщина, способная заставить растения цвести или плодоносить по одному лишь её желанию. Как и весь этот народ, она выглядела чуждой. В глазах мужчин она не была одной и той же, меняясь каждую минуту. Так в какой-то миг она имела волосы салкаров — рыжие солнечного цвета на концах прядей, а в следующий — чёрные локоны и кожу цвета слоновой кости, как у расы Древних.

Её соправителем здесь был Эфутур. Он тоже непрерывно менялся, хотя и не так разнообразно, как Леди Дагона. При всех его видоизменениях единственное, что оставалось постоянным, так это маленькие рожки, которые начинались надо лбом, от первых завитков волос. По приказанию Лорда Хорвана мы разбили в долине палаточный лагерь, потому что приближалась зима, скоро должны были наступить холода.

Казалось, сами легенды здесь претворились в жизнь. Вокруг нас летали, ходили, резвились странные создания, известные по древним песням. Мы долго считали, что создания эти — всего лишь плод нашего воображения. Так, там были фланнаны — очень маленькие, но в достаточной мере человекоподобные существа, издали кажущиеся детьми. Крылатые, они иногда танцевали в воздухе, доставляя окружающим истинное наслаждение своим видом. Там были рентаны — большие, как лошади, но с пушистыми хвостами, которыми они неторопливо обмахивались. У каждого на лбу торчал рог — красный, светлый, изгибающийся наподобие серпа. Это они привезли нас с гор, но их никак нельзя было назвать рабами своих всадников. Гордый, образованный народ, союзники, а не слуги.

Среди обитателей долины был и народ Ящериц, их я вскоре узнал достаточно хорошо, потому что мой первый здешний друг принадлежал именно к Ящерицам.

Для Криты Долина стала раем, землёй обетованной. Она расцвела, превратившись из подростка в красивую загадочную девушку, которую даже я не мог понять. Крита очень привязалась к Дагоне и неотступно следовала за ней в страстном желании познать всё, чему бы волшебница не стала её учить.

Имхар всё свободное время пропадал на совете воинов, большинство которых было старше нас; он жадно, как губка, впитывал в себя сведения о военном деле.

Мы пришли в Долину, где царил мир, однако Долина была лишь малой частью этого обширного края. Эскор вокруг нас прямо-таки бурлил. Сам Эфутур и молодой лорд Кимок Трегарт отправились к жителям вод кроганам, предлагая заключить союзнический договор. В разные стороны устремились и другие посланники, чтобы в случае войны собрать всех наших сторонников под боевые знамёна.

Мы обладали оружием, испытанными кольчугами, но всего этого могло оказаться недостаточно, чтобы успешно противостоять врагу, потому что здесь нам придётся иметь дело не с людьми, а с чуждой нам жизнью, дьявольским порождением.

Я наряду со всеми другими занимался военной подготовкой, но чувство одиночества не оставляло меня. Во всём нашем отряде не было никого, кто мог бы стать мне братом-защитником или хотя бы собутыльником. С Критой же мы теперь встречались совсем редко.

И вот наступил день, когда буря грянула! Собственно, с этого дня и начинается истинная история Йонана, потому что, если окинуть взором прошлое, приходится признать, что до этого я был всего лишь заготовкой, грубо обработанной болванкой.

В тот день проводник из народа Зелёного Безмолвия повёл на разведку меченосцев Лорда Хорвана, среди которых был и я. Нам предстояло подняться на скалистый хребет, который окружал и защищал от злых ветров нашу Долину. Нам предстояло перевалить на ту сторону и, произведя рекогносцировку, выбрать подходящее место для отражения вражеского нашествия. Когда мы выходили из лагеря, стоял солнечный день, но вскоре небо затянули тучи, и наш предводитель Ягат, глянув на них, объявил, что надо вернуться до того, как на горную цепь налетит буря.

Тучи (порождение Тьмы или каприз природы?) надвигались так быстро, что мы и в самом деле заторопились. Я был в колонне замыкающим, и когда на скалы с рёвом обрушился ураганный ветер, заглушивший предостерегающий крик нашего проводника, я потерял равновесие и начал соскальзывать вниз, пытаясь уцепиться за камни и обдирая пальцы в кровь. Каким-то чудом мне удалось задержаться в небольшой расщелине. Хлынул ливень, и водяные струи обрушились на меня. Я как можно глубже втискивался в узкую щель, пытаясь укрыться хотя бы от ветра, но это были напрасные попытки.

Кусочек неба, который я мог видеть, непрерывно озаряли молнии, и это напомнило мне о самом грозном оружии народа Зелёного Безмолвия — силовых кнутах. Одна из молний ударила где-то совсем рядом, земля содрогнулась, раздался оглушительный треск, сопровождаемый характерным запахом разряда.

Расщелина моя начала заполняться водой. Быстрые мутные струи несли с собой клочки сухой травы, ветки, мелкие камешки. Вода очень быстро поднялась мне до колен, затем до бёдер. Я извивался всем телом, пытаясь забраться повыше, но мне не за что было ухватиться, не на что опереться.

Я был совсем один в этой каменной мышеловке, под секущими струями дождя, сопровождаемыми непрерывными громовыми раскатами; мутный поток, достигавший уже моей груди, каждый миг грозил сбить меня с ног и унести в пропасть. В довершение всего я сделал неловкое движение, и лодыжку пронзила боль — такая острая, что я на секунду потерял сознание.

Внезапно при очередной вспышке молнии в стене расщелины как раз над моей головой что-то блеснуло отражённым светом. Наверно, какой-нибудь кристалл, каких немало можно найти среди скальных пород. Сбитыми до крови пальцами я дотянулся до этого «чего-то» и ощутил холодную отполированную поверхность, удивительно приятную на ощупь. В полной темноте я попытался исследовать свою находку.

Она была размером с мой большой палец, может быть, чуть побольше, и походила на обломок жезла. Я попробовал выдернуть его из скалы, и мне показалось, что он поддаётся моим усилиям, но их явно недоставало, чтобы всё-таки выдернуть эту штуковину. Что-то привлекало меня в находке, какая-то странная магнетическая сила исходила из этого отполированного куска… я не знаю чего. Поверхность его была слишком гладкой для камня и напоминала грань кристалла или отполированный металл. И можно было не сомневаться: находка моя — явно нерукотворного происхождения — она буквально вырастала из скалы.

Стихия понемногу утихомиривалась. Их своей западни я пытался рассмотреть, что делается внизу, но темнота стояла кромешная. Видны были только вспышки молний, они смещались вместе с грозой в сторону, яркость их ослабевала, изменялся цвет. Я знал, что голубые вспышки указывают безопасное место, где можно найти приют, тогда как зелёные или, ещё хуже, чёрно-красные, указывают места-ловушки. В своих походах по горам мы всегда старались отмечать такие места.

Гроза стихала, небо прояснялось. Мне показалось, что прошло очень много времени. Бурный поток, устремившийся в мою расщелину, резко пошёл на убыль. Я высунулся из-под каменного навеса, под которым пытался укрыться от грозы, и сделал попытку распрямиться. Тело моё закоченело, я промок до нитки, а повреждённая лодыжка делала болезненным каждое движение. Кое-как я всё-таки выбрался из расщелины, но двигаться дальше не мог — острая боль в ноге буквально не давала ступить.

И тут я застыл. Внезапно над моей головой раздался какой-то шорох, посыпались мелкие камешки. Казалось, кто-то спускался по склону. Может быть, это создание Тьмы и мне следует остерегаться?

Сверкнула молния, и я разглядел сверху зубастую физиономию существа народа Ящериц, а потом и его передние лапы, так похожие на детские ручонки с растопыренными пальчиками. В них он держал тонкую сеть с мелкой ячеёй в которой лежал небольшой округлый камень, от которого исходило неяркое свечение.

Народ Ящериц, подобно другим негуманоидам, общается с помощью обмена мыслями. Но я и подумать не мог что Крита так быстро сумела научиться этому. Ясно было только одно: Ящерицу послала ко мне она. Я поднял руку и взял светящийся камень. С его помощью мне удалось осмотреть ногу. Ступня и лодыжка распухли: я основательно подвернул ногу.

Жестами я попытался объяснить своё положение. Мой спаситель безмолвно глядел на меня изумрудно-зелёными глазами, а затем исчез. Хотелось надеяться, что он отправился за помощью. Но я не знал, радоваться мне по этому поводу или огорчаться. Моя неприспособленность и без того долгое время была предметом насмешек и грубоватых шуток, которыми меня осыпали в отряде. И теперь в первом же серьёзном походе я опять попал впросак…

С уходом Ящерицы любопытство потянуло меня назад, под выступ, посмотреть, что же я нашёл в скале. Я протянул вперёд свой неяркий светильник, и в глаза мне брызнул ослепительный луч.

Да, скорее всего, это был жезл, увенчанный кристаллом. Свет, который он испускал под воздействием тусклого светильника Ящерицы, был синеватого оттенка. Жезл торчал прямо из скальной породы, но в том, что это продукт иного разума, сомнений быть не могло. Удивляло то, что он так плотно находился в породе, будто упакованный в неё.

Я протянул руку и дёрнул изо всей силы. Кристалл даже не шелохнулся. Для того, чтобы извлечь его, надо было разрушить окружавшую его породу. Но как? Однако я знал, что должен это сделать. На всех нас, пришедших в Эскор, влияли некие чары. Теперь я почувствовал, что мною движет какая-то сила. И я мог бы поклясться, что находка моя имеет большое значение.

Сверху опять послышался шорох, и я быстро обернулся. Это Ящерица с необычайной лёгкостью спускался вниз по почти отвесной стене. С плеча его свисала смотанная в кольцо верёвка. Спустившись ниже, он сделал мне знак, чтобы я обвязался её концом.

Вот так и случилось, что в эту грозовую ночь я узнал своё предназначение на этой земле, столь долго покрытой Тьмой, и нашёл друга. Этим другом стал Тсали из народа Ящериц, существо, которое готово было отдать за меня не только жизнь, но и нечто большее…

Глава 3

Итак, на какое-то время я стал пленником Долины. Но сразу по возвращении в Долину Крита, применяя полученные от Леди Дагоны знания, принесла мне пузырящейся красной глины. Нога так распухла, что снять ботинок оказалось невозможно, и его просто разрезали. Крита обмазала глиной всю лодыжку, боль постепенно утихла, и я уснул.

Мои сны никогда не совпадали с реальностью, ни один из них нельзя было назвать и посланием Силы, какие время от времени получали люди моей расы как предостережения. Однако на этот раз сон мой был настолько реален, будто я вовсе и не спал и всё происходившее в нём случилось наяву. Я держал меч, который подходил к моей руке так, словно являлся частью тела, и в своём сне я не мог представить жизни без него.

Но вместе с тем я испытывал великую печаль и великий страх, но не за себя, а за других. Я шёл и безмолвно оплакивал потерю, великую потерю, которая давила меня к земле сильнее, чем самый тяжёлый заплечный мешок. Кольчуга, в которую я был одет, местами порвалась и пошла пятнами ржавчины; левая рука, прижатая к боку, была окровавлена и при малейшем прикосновении вызывала боль. Это угнетало меня больше всего, потому что тело должно было ещё послужить мне. Мне необходимо было кое-что сделать на этой земле, прежде чем умереть.

Смерть настигала меня, и это была истина, которую я знал. Всё потеряно, всё отдано Тьме, оставалось лишь то, что висело у меня на поясе, — мой меч. Угасающим сознанием я понимал, что этот меч не должен достаться тем, кто меня преследовал буквально по пятам.

Я шатался, боль и слабость гнули моё тело к земле. Перед глазами всё мелькало и расплывалось. Время моё кончалось, жизнь вытекала капля за каплей. Я знал, что если упаду, то уже не смогу подняться.

На ноги будто привесили камни, и каждый шаг становился короче предыдущего. Но я ещё двигался вперёд. Всё вокруг было как в тумане. С губ слетали слова, непонятные мне самому. Однако когда-то я понимал смысл этих слов, они были для меня оружием столь же надёжным, как и сам меч…

Пожалуй, именно Сила слов помогла мне перешагнуть пределы человеческой выносливости. Дыхание прерывалось, я уже не мог совладать с болью, пронзавшей всё моё тело, хотя пока и держался огромным усилием воли.

Наконец я доковылял до края пропасти, слизывая с губ капли влаги. Вот и конец моего пути. Снизу поднимался туман, но я понимал какой-то частичкой моего изнурённого сознания, что туман этот рождался в глубине пропасти, лежавшей передо мной. Там горная порода бурлила, пенилась и вдруг начинала кипеть, словно вода. В это бурление я и швырнул свой меч. И некая сила, которая всё это время помогала мне держаться на ногах и прийти сюда с поля боя, где восторжествовала Тьма, та Сила оставила меня окончательно.

Я рухнул на землю и беспомощно распластался на ней, зная, что сделал всё как надо и теперь могу с готовностью принять смерть. И в этот момент я проснулся. Я осмотрел себя, ожидая увидеть порванную кольчугу и пятна запёкшейся крови на ней, но вместо этого увидел свою гладкую, чистую, молодую кожу. Только тогда я понял, что мне все приснилось.

В этом сне я не был Йонаном, нет. Я не мог назвать имя человека, которым был во сне, зато вынес из него главное: тот кристалл, тот обломок жезла, который я обнаружил в стене расщелины во время недавней грозы, — это и есть меч. Однажды его рукоять уже лежала в моей ладони удобно и надёжно, да пребудет и снова так!

У меня возникло ощущение, что всё происходящее следует сохранить в тайне. Не знаю, почему я так решил. Имхар стал глумиться над моей неприспособленностью — я смолчал, терпеливо вынося насмешки. Когда пришла Крита, чтобы осмотреть мою ногу, я попросил её позаботиться о мужчине из народа Ящериц, который нашёл меня и помог выбраться.

Она-то и назвала мне его имя — Тсали — и сказала, что он один из проводников через хребет. Я вновь позавидовал её дару общения с другими существами и попросил передать Тсали мою благодарность. Однако удивлению моему не было границ, когда позже, вскоре после того, как ушла Крита, он проник в маленькое помещение, где я лежал, и присел на корточки рядом, разглядывая меня своими изумрудными глазами.

Среди своего народа он слыл очень рослым — доставал мне почти до плеча. Сейчас он сидел на задних лапах, откинув назад для равновесия хвост. Одно из его запястий охватывал браслет, состоявший из чередовавшихся красных и белых бусин, которые он перебирал поодиночке своими тонкими пальцами, как будто пересчитывал. Я и прежде видел такие браслеты у существ его народа и вспомнил замечание кого-то из наших, что таким образом Ящерицы производят свои записи.

Я посмотрел на его голову, украшенную гребнем, и заговорил, хотя знал, что слова, звучащие даже на древнем языке моей расы, лишены для него всякого смысла. Передавать информацию из мозга в мозг, минуя язык, умеют только народы Зелёного Безмолвия, и адресуется это тем, кто, как и они, часть Светлых сил и противостоят Тьме.

Внезапно Тсали перестал перебирать свои бусины на запястье и достал из мешочка на поясе, который был единственным элементом одежды на его радужно раскрашенном теле, плоский гладкий камень размером с мою ладонь. На нём виднелись вырезанные строчки рун. Буквы первой строчки были заполнены золотой краской, второй — красной, третьей и последней — зловещей чёрной.

Мне и прежде доводилось видеть такие плитки. Они служили для предсказаний, ими пользовались Мудрые Женщины, у которых недоставало Силы, чтобы стать истинными Колдуньями. Однако, когда Тсали поднёс плитку к моим глазам, стало ясно, что эти руны чем-то отличаются от виденных ранее мною.

Держа камень с письменами в одной руке, мужчина-Ящерица другой взял меня за запястье, прежде чем я понял, что он собирается делать. Своей рукой он поднимал мою до тех пор, пока пальцы не ощутили гладкую поверхность камня и не почувствовали неровности глубоко врезанных знаков. Странно, но камень был не холодным, как я ожидал, а тёплым, будто находился неподалёку от огня.

Под пальцами символы стали гораздо чётче и как бы засветились. Первая строчка — золотым, вторая — красным, и наконец, третья — чёрным. Правда, от последнего ряда мои пальцы сами собой отдёрнулись, потому что я знал, хотя и не соприкасался близко с Силой, что чёрные письмена могут оказаться знаками дурных предзнаменований и отчаяния.

Тсали наблюдал, как под моими пальцами руны возрождаются к жизни и снова гаснут, и в его Чешуйчатом теле ощущалось растущее напряжение. Мне почудилось, что он удивился, когда я оказался не в состоянии прочесть то, что оживало под моими пальцами, а он — мог. Когда я наконец коснулся последнего символа, он взял у меня из рук плитку и положил обратно в мешочек.

Мне показалось, что он сейчас встанет и уйдёт, но он лишь подался вперёд и устремил на меня настойчивый взгляд, как будто требовал какого-то ответа. Медленно, очень медленно в моём мозгу что-то слабо зашевелилось. Вначале меня даже отшатнуло от него. Я был изумлён и никак не мог поверить, что это более, чем игра моего воображения.

Это не было полноценным общением на уровне сознания, я был начисто лишён такой способности. Однако заданный мне вопрос определённого смысла я смог ощутить. Вопрос этот имел какое-то отношение к отдалённому прошлому.

Но к чему это? В моём прошлом не было ничего примечательного, что заставило бы Тсали так глубоко проникать в мой мозг. В Доме Хорвана я считал себя наименее значительным лицом. Я даже не был чистокровным Древним. Или…

Кем же я был на самом деле? На миг мне показалось, что я вернулся обратно в свой сон, сон, в котором я шёл прямо к смерти, чтобы сохранить что-то важное, гораздо более ценное, чем собственная жизнь, хотя оно и не принадлежало мне. Оказывается, даже наяву я в подробностях помнил, как поднимался к жерлу вулкана и как бросил в кипящую магму меч, который был словно частицей меня самого.

Но то был лишь сон, всё в нём происходило не здесь и не сейчас, не я был тем чужестранцем, смертельно раненым в неизвестной мне битве. А я — это я, Йонан, полукровка, слабак…

Я — и он! Оба! Оба во мне!..

Теперь я знал это, но каким образом — объяснить не мог. Мне доводилось слышать утверждения некоторых чудаков, что кроме Великих, способных прожить много жизней, были и другие, обычные люди, которые после смерти снова возвращались в эту жизнь, рождённые заново, если не выполнили какую-то миссию, возложенную на них свыше. Таким образом, им снова предоставлялась возможность завершить свою миссию.

Был ли я таким человеком? Был ли мой сон вещим или просто игрой воображения? Никто не мог ни доказать, ни опровергнуть это. Однако та моя дорога к смерти стала для меня настолько реальной, как будто я действительно совсем недавно — вчера или позавчера, — спотыкаясь, шёл этим путём.

Теперь я знал, что должен выяснить для самого себя. Но чтобы сделать это, остаётся только одно: я должен вернуться на скалы, где нас застигла гроза, отыскать расщелину и извлечь из камня то, что в нём заключено. Если бы я увидел ЭТО ещё раз, ещё раз взял в руку, тогда, пожалуй, то знание, которое было моим и которому предначертано снова стать моим, могло бы возвратиться ко мне.

Тсали издал тихое шипение. Что бы оно ни означало, я стряхнул охватившее меня оцепенение. Тсали всё ещё глядел на меня, но уже не так пристально и требовательно. Голова его, украшенная гребнем, несколько раз дёрнулась сверху вниз — он кивал мне, тем мыслям, которые прочёл в моём мозгу и одобрил.

Я заговорил, хотя и не был уверен, что издаваемые мною звуки понятны его слуховому аппарату, устроенному совершенно иначе, чем у нас:

— Туда! Я должен вернуться в скалы!

Казалось, он понял, потому что с важным видом кивнул ещё раз. Этот кивок являлся как бы разрешением поступить так, как я задумал.

Теперь я нетерпеливо ждал, когда снова смогу ходить, и надоедал Крите просьбами избавить меня от тяжёлого глиняного комка. Надоедал до тех пор, пока она не разбила его и не освободила мою ногу. Боли я не испытывал. От опухоли не осталось и следа, а когда я встал, то почувствовал себя совершенно нормально.

Тем не менее, чтобы выполнить задуманное, мне необходимо было время, а улучить его оказалось очень не просто. Я не мог оставить лагерь, не имел права уклониться от ежедневных обязательных упражнений с оружием — ведь из всех этих поверок, ходьбы строем, тренировок и состояла жизнь нашего маленького гарнизона. Не мог я и отпроситься у Лорда Хорвана — не знаю, почему, но во мне появилась твёрдая убеждённость, что я никому, кроме Тсали, не должен рассказывать о своей находке. Но вот после трёх дней нетерпеливого ожидания мне всё же удалось ускользнуть. Предстояло ещё раз взобраться на те скалы. Прежде чем я достиг первых уступов, откуда-то появился мужчина-Ящерица, мелькая среди скал с проворством, на какое не способен ни один человек.

То, что ко мне присоединился Тсали, порадовало меня. Той ночью я не заметил надёжных ориентиров и теперь стоял в растерянности: я не знал даже, в каком направлении начать поиск расщелины, в которую так неожиданно свалился. Тсали догадался о моём затруднении и ясно дал понять, что поведёт меня.

В этот день не было облаков, и суровые вершины гор, окружавших Долину, были хорошо видны. Горы оказались изрезаны множеством расщелин, и все они походили друг на друга как две капли воды. Но Тсали сразу взял нужное направление и уверенно повёл меня за собой.

Очень скоро я оказался перед знакомой расщелиной. На поясе у меня висели в мешочке небольшой молоток, который я тайком взял в кузнице, и острое зубило. С их помощью я надеялся вырубить из скальной породы заключённое в ней ЭТО, хотя и не был уверен, сможет ли металл одолеть камень скалы.

Я влез в расщелину и пробрался до знакомого каменного козырька, под которым пытался укрыться от ливня. Где-то здесь… Тсали улёгся брюхом прямо на камне с краю расщелины и спокойно наблюдал за мной, а я никак не мог найти то, что искал, потому что по цвету ЭТО никак не отличалось от заключавшей его породы.

Мне помогло то, что оно чуть высовывалось из каменной стенки, и я нашёл его на ощупь. Да, ЭТО действительно имело форму кристалла, но серого, непрозрачного, не отличимого от любого выступа рядом. Каким же образом тусклый свет камня-фонаря заставил его так сверкнуть? Я тронул ЭТО пальцем. Да, оно чуть заметно шевельнулось. Присмотревшись, я обнаружил едва заметную границу, отделявшую находку от породы.

Я пустил в ход зубило и молоток, с величайшей осторожностью отбивая от скалы мелкие осколки вокруг кристалла.

Работа поглотила меня целиком. Я не замечал, как палит солнце, превращая расщелину в раскалённую сковородку. Пришлось сбросить сперва кольчужную рубашку, затем жилет из многослойной кожи. Спину жгли солнечные лучи, но я ничего не чувствовал. Руки мои начали дрожать, я прервал работу и привалился к стенке расщелины, внезапно испугавшись, что неосторожным движением могу повредить ЭТО. Сверху послышалось шипение. Я поднял голову. Тсали спускал мне выдолбленную тыкву, некое подобие фляжки.

Выдернув затычку, я с благодарностью напился воды. Болели руки, горели обожжённые на солнце плечи, но когда я вернулся к прерванной работе, дух мой воспрянул, подобно глотке, утолившей жажду. Штырь с кристаллом, по мере того как я отбивал вокруг него породу, всё больше напоминал рукоятку меча. Но тогда сколько же потребуется времени и сил, чтобы высвободить весь клинок, и возможно ли это вообще? Любой металл расплавится, попав в раскалённую магму, как это произошло в моём сне.

Я протянул руку и обхватил кончик рукоятки пальцами. Ощущение, которое я испытал во время сна, вновь овладело мной. Эта вещь была моей! Никогда прежде у меня не возникало такого сильного чувства собственности, как будто эта рукоятка предназначалась только для моей руки и ничьей больше. Я ухватился покрепче и, смутно осознавая, что делаю, рванул рукоятку на себя. Что-то треснуло, она оказалась у меня в руках, а я не удержался и упал, отлетев назад, к противоположной стене расщелины.

Разочарование моё было так велико, что я чуть не заплакал, как ребёнок, которого обманули. В руке оказалась одна только рукоять, а клинка — стального, острого, разящего — не было! Меч был, но главная часть его исчезла, расплавилась в клокочущей магме…

Но я не мог выбросить этот обломок. Пальцы сжимали его так, будто отказывались мне повиноваться и не хотели отдавать то, что по праву когда-то принадлежало им.

Вместе со своей находкой я выбрался на солнце. Пожалуй, кто-нибудь из кузнецов Долины смог бы выковать мне по заказу клинок. Насколько я понимал, сама рукоятка ничего ценного из себя не представляла. Она была невзрачного серого цвета, даже на солнце улавливались лишь слабые внутренние блики. Крупно вырезанные руны предназначались, судя по всему, для того, чтобы рукоять не проворачивалась в руке. Правда, они теперь стёрлись настолько, что выглядели лишь слабо различимыми бугорками и впадинами. Поперечина была сделана из того же кристаллообразного материала, что и сама рукоять. При этом то, что я считал кристаллом, не походило ни на один известный мне минерал.

Я снова покрутил рукоять в пальцах, потом зачем-то потёр её о кожу жилета.

Не знаю, что это было — проблеск ли прежней памяти или что-то другое, сверхъестественное, но только я снова ощутил твёрдую уверенность в том, что эта вещь мне совершенно необходима, и раз она снова попала в мои руки, значит, тому имелась веская причина.

Глава 4

В последующие дни я несколько раз порывался отдать рукоять кузнецу, чтобы он выковал для неё клинок, но всякий раз что-то удерживало меня. Существовал только один клинок, пригодный для этой рукояти. Но всему своё время… Пока же моя находка оставалась бесполезной вещью.

Но я обнаружил, что всегда, как только я оказывался в темноте или там, где меня никто не мог увидеть, рукоять неизменно попадала мне в руки. Может быть, мне нужен был ключ, отпирающий прошлое? Хотя часть меня вовсе не желала этого. Тем не менее я никогда не расставался с ней.

Как бы то ни было, рукоять, пожалуй, приносила мне удачу, хотя всё можно было объяснить и тем, что я взрослел и жизнь под небом Долины оказала на меня благотворное влияние. Я стал лучше владеть мечом и однажды, во время учебного боя, даже сумел выбить оружие из рук Имхара — тем же способом, каким он часто проделывал это со мной чтобы лишний раз подчеркнуть мою никчёмность.

Иногда я даже начинал верить, что если бы нашёл меч целым, то смог бы противостоять в поединке любому из нашего отряда, а ведь большинство из них были закалённые в боях воины.

Мы, обитатели Дома Хорвана, были не единственными людьми, пришедшими в Эскор через горы. Многие последовали за нами. Встретившись на границе с проводниками Зелёного народа, мы продолжили путь, (Леди Дагона узнала о перебиравшихся через горы от своих крылатых вестников).

Как я уже говорил, большая часть Эскора находилась под властью Зла, за исключением тех мест, которые охранялись остатками Силы. Вот почему мы всегда были настороже, когда отваживались предпринять очередной переход. И вот однажды ночью, несмотря на то, что мы расположились на месте, охраняемом силами Света, нас атаковали фасы.

Они живут в подземных норах и на поверхность вылезают только по ночам или в непогоду. Конечно, они не были главными последователями тёмных сил, но в это время их привлекла к себе Тьма, и, таким образом, они становились нашими врагами. Они атаковали нас едва пришла ночь, и были побеждены лишь благодаря тому, что Годар и Лорд Кимок сумели пустить на них водный поток. Однако в бою лорд Кимок получил тяжёлое ранение и вскоре на переправе был унесён от нас той же самой водой, которая недавно спасла нас.

Это была тяжёлая потеря. Дело в том, что, хотя Лорд Кимок и был мужчиной, он изучал древние рукописи в Лормте. И было признанным фактом, что он бросил вызов и на этот вызов ответил один из Великих, хотя считалось, что все они покинули Эскор. Его сестра, волшебница Каттея, удалилась в святилище, пытаясь там найти ответ на вопрос, жив или мёртв Лорд Кимок. Потому что она была уверена, что он не проходил Последней дорогой.

Таким образом, ближайшей компаньонкой Леди — Дагоны стала Крита, хотя она, в отличие от Леди Каттеи, и не получила колдовского образования. Теперь я видел её ещё реже. Время было не подходящее для свадеб, и эта мысль грела меня. Имхар не мог заявлять свои права на неё, когда вокруг нас разгоралась война.

Но не только фасы угрожали нам. Со всех сторон нас окружали горные хребты, но именно в их пещерах и ущельях таились всевозможные чудовищные твари, пытавшиеся проникнуть в Долину и принести смерть всему живому. Там были Серые — полуволки — полулюди — беспрестанно беспокоившие нас, какие-то крылатые чудища, а иногда приходилось сражаться с такими созданиями, что перед ними побледнели бы самые жуткие ночные кошмары.

Всякий раз, когда я участвовал в патрулировании на вершинах гор, меня издали сопровождал Тсали. И я с радостью понял, что наше безмолвное товарищество стало частью моей жизни. Когда мы оказывались наедине, что случалось не часто, он знаками давал мне понять, что хочет взглянуть на рукоять меча. Я уже говорил, что она постоянно была со мной, и мне не составляло труда исполнить просьбу мужчины-Ящерицы.

Возможно, как я только догадывался, несмотря на то, что меч до недавнего времени находился в скале, Тсали, пожалуй, знал о нём побольше моего. Не раз я мысленно спрашивал его об этом. У людей свои легенды, у народа Ящериц — свои. Может, в одной из них и рассказывается о том умершем мужчине, который не был Йонаном.

Более подробного общения, у нас, к сожалению, не получалось, передавать свои мысли на расстояние мне никак не удавалось научиться. Хотя в другом я испытал большие перемены. И что могло бы произойти, если бы другая судьба не коснулась моей жизни, я не могу даже предположить.

Именно Крита положила конец одной части моей жизни и начало другой. Потому что однажды утром она пропала из жилища Леди Дагоны. Предводительница народа Зелёного Безмолвия пришла в лагерь Хорвана с озабоченным лицом. В руках у неё была грубо слепленная из глины кукла, к голове которой прилепилась прядь женских волос, а одеждой служил обрывок шали, в которую Крита любила кутаться в сырую или прохладную погоду.

Взглянув на куклу, Леди Крисвита побледнела. Руки её дрожали, когда она протянула ладонь, чтобы прикоснуться к ней, и тут же отдёрнула её, не решаясь сделать это. А глаза вспыхнули таким гневом, какого никто прежде не видел. Она воскликнула:

— Но вы же уверяли нас, что эта земля безопасна!

— Так прежде и было, — ответила Леди Дагона. — Да и мерзость эта сделана не здесь, — она кивнула на уродливую поделку из глины. — Не знаю, как она попала в постель вашей дочери. Я выяснила, что Крита вышла из дома на рассвете, сказав моим людям, что хотела бы собрать лекарственные травы, пока лежит роса. Выглядела она как обычно, но, судя по всему, на этот раз ею определённо управляла чужая воля.

Леди Крисвита глядела поверх наших голов, будто желая проследить путь Криты. Она взяла себя в руки, губы её плотно сжались.

— Вы можете проследить её путь? — спросила она.

— Мы так и сделали, — ответила Леди Дагона, — но конец её пути оказался вон там!

Она жестом указала на вершину, стены которой спускались в Долину почти отвесно.

— Но почему именно Крита? — требовательно вопрошала моя приёмная мать. — И кто её похитители? Её непременно нужно найти!

— Почему Крита? — усмехнулась Леди Дагона.

— Потому что она хранит в себе зародыш ещё не развитой Силы. И находится в том возрасте, когда эту Силу могут использовать другие. Откуда оно пришло — зловонное дыхание фасов? Они обладают многими способностями, о которых мы можем только догадываться, и развивают их до неизвестной нам степени. Где сейчас находится девушка, я не знаю, но попытаюсь выяснить с помощью магического кристалла, потому что передо мной глухая стена, за которой простым взглядом ничего не видно.

Я думал о фасах, которых видел во время сражения, когда их наступление было отражено потоками воды. Ростом они ниже людей, их приземистые тела покрыты жёсткой корнеподобной растительностью. У людей они вызывают отвращение, подобно легендарным демонам. Как если бы они были не рождены, но сделаны. И жутко представить себе, что именно они утащили Криту!

В тот момент я совсем забыл, что являюсь вассалом своего господина, что я воин и подчиняюсь приказу. Не раздумывая, я протянул руку к небрежно слепленной кукле, которую всё ещё держала Леди Дагона.

— Йонан! — Леди Крисвита уставилась на меня, будто я внезапно принял облик одного из жителей подземного мира. — Что с тобой?

Но я уже больше не был тем Йонаном, которого она вырастила, слабаком, обязанным всей своей жизнью её заботам. Едва мои пальцы коснулись сырой холодной глины, я почувствовал, что где-то глубоко внутри меня, как тогда во сне, что-то шевельнулось. Во мне находился ещё кто-то, сильный и свободолюбивый, не то, что слабак Йонан, и теперь обе эти половинки слились воедино, сделав меня сильным и смелым. Я даже не ответил Леди Крисвите, ибо не мог снова раздвоиться.

— Где именно вы потеряли её след на вершине? — обратился я к Леди Зелёного Безмолвия.

Я говорил с ней, как равный с равным. Она взглянула на меня, и глаза её расширились, мгновение она колебалась, а леди Крисвита успела тем временем промолвить:

— Йонан, ты же не можешь… Я обернулся, забыв приличия.

— Это моё дело! Либо я верну Криту, либо умру.

На этот раз удивление превзошло гнев и страх, только что владевшие ею.

— Но ты…

Я сделал ей знак помолчать и вновь обратился к Леди Дагоне.

— Где? — повторил я резко.

Её глаза изучали моё лицо, как мне показалось, слишком уж долго. Затем она сказала:

— Ни один человек не может без риска для жизни пробраться через норы фасов. Это их земля, и она помогает им.

— Разве? Я не верю этому, Леди.

Моя левая рука легла на грудь, закрытую кольчугой, и я будто наяву ощутил, как рукоять древнего меча шевельнулась у меня на теле. Дагона закусила нижнюю губу. Её правая рука поднялась и начертила в воздухе какой-то символ. Там, где она провела рукой, сначала возникло слабое свечение, а потом медленно растаяло. После этого Дагона кивнула.

— Рискуй, воин. Но помни, что даже мы не осмеливаемся вторгаться в норы фасов без высшей защиты, какой сейчас не располагаем. Может быть, фасы похитили Криту для того, чтобы присвоить себе её расцветающий талант, а может, и для того, чтобы ослабить наши воинские силы, необходимые для защиты Долины.

— С уходом одного человека ваша защита ослабнет ненамного, Леди. С вашего позволения или без него — но я это сделаю!

— Что ж, ты сам определил свой путь, — заметила она серьёзно, — но вот о чём я хочу предупредить тебя. Не исключено, что фасы похитили Криту не по своим побуждениям, а по желанию кого-то из Тёмных. Человек немного может противопоставить Тьме. Учти это!

— Учту, — сказал я. — Но кто знает, укладываясь спать, что принесёт ему восходящее солнце?

Слова эти принадлежали не мне, их произнёс кто-то другой во мне, тот, кто внезапно пробудился и потрогал рукоять меча.

Внезапное шипение заставило вздрогнуть нас обоих. Слева от меня поднялся Тсали. Его яркие глаза на мгновение встретились с моими, после чего он перевёл взгляд на Леди Дагону. Я знал, что между ними сейчас происходит разговор, которого мне не дано услышать. Захотев было смять омерзительную куклу из глины, волос и куска материи, я тут же спохватился, что в действительности никогда этого не сделаю. Мне было известно, как проявляет своё воздействие Тьма, потому не следовало пытаться уничтожить глиняную куклу. Это могло лишь навредить той кого я так хотел защитить и спасти. К тому же кукла олицетворяла хоть какую-то связь с Критой. Мою грудь наполнило тепло и ощущение единства с моей второй, более значительной половиной, которую я пока что ощущал в себе весьма смутно.

— С тобой пойдёт Тсали, — объявила Леди Дагона.

Настала моя очередь удивляться. Народ Ящериц любит солнечный свет и ненавидит сырую темноту подземных нор, тогда как у фасов всё обстоит наоборот.

— Он сумеет помочь тебе, как ни один человек, — продолжала Дагона. — И он добровольно вызвался пойти с тобой.

Я ещё не решил, принять это предложение или отказаться. Какую пользу может принести мне Ящерица в скрытых от дневного света обиталищах фасов? Однако та половина во мне, которая была Йонаном, более нерешительная, воспрянула от этого предложения. К тому же только Тсали знал тайну рукоятки меча. И разве дело в том, что его кожа чешуйчатая, а моя — гладкая, что он может передавать свои мысли, а я — нет? Я почувствовал, что Тсали прав, и я должен взять его с собой.

Я надел ранец с провизией, взял две фляги с водой, а из оружия — только меч. Арбалет я решил оставить, их и так недоставало для защиты Долины.

Леди Дагона принесла мне мешочек со снадобьями для врачевания ран, и я прикрепил его к поясу. Леди Крисвита напутствовала меня, поскольку Лорд Хорван находился в дозоре. Я уже собрался идти и тут снова услышал голос Леди Крисвиты:

— Она уже помолвлена, Йонан.

Моя приёмная мать говорила торопливо, будто ей было трудно и она стремилась побыстрее высказать то, что её тяготит.

— Знаю, — коротко сказал я.

— Если бы Имхар был здесь…

— Он поступил бы точно так же. Но его нет, а я — здесь. И тогда она сделала то, чего не делала с тех пор, как я перестал быть хилым болезненным ребёнком, — взяла в ладони мои щёки. Сквозь тонкую кольчугу, свободно свисавшую со шлема, я чувствовал тепло её рук.

— Йонан-Йонан, — повторяла она, — на что ты идёшь? Прости мою слепоту. Мы с Критой одной крови, но в ней есть что-то, чуждое моему духу. В ней живо то, что умерло в других, то, что принадлежало девам Эсткарпа. Другой бы этого не понял, а ты — поймёшь. И всё-таки она из моего рода и…

— И помолвлена с Имхаром, — продолжил я мрачно. — Миледи, я полукровка, но чести своей расы не утратил. Крита вернётся, или я умру. Но клянусь, что если она вернётся, я и тогда не стану домогаться её.

В глазах Леди Крисвиты блеснули слёзы, а она не из тех, у кого глаза на мокром месте. Тихо и грустно она вновь произнесла:

— Йонан-Йонан…

В имя моё она вложила всё своё одобрение и всю тревогу.

Глава 5

Глиняную куклу я взял с собой, завернув в пояс и крепко привязав двойной мёртвой петлёй. Как бы там ни было, даже если эта поделка вылеплена силами зла, в чём я не сомневался, она каким-то образом связана с похищением Криты и, возможно, укажет место, где её искать.

К полудню мы поднялись на скалы, следуя тем путём, которым похитители вели Криту. Проводником моим был Тсали, его когтистые лапы цепко держались на крутых скалистых склонах. Он далеко опередил меня и поджидал, разлёгшись на камне, у края узкого и глубокого ущелья, куда никогда не проникают лучи солнца. В это ущелье нам и предстояло спуститься.

Я присел рядом с Тсали, перевёл дыхание и заглянул в пропасть, пытаясь разглядеть хоть что-нибудь. Оттуда тянуло гнилью и смрадом, ещё более ощутимыми после чистого воздуха Долины. Проверив снаряжение, я начал спуск. Тсали следовал за мной, но медленнее обычного, движения его сковывала висевшая на шее сетка с камнями. Когда мы углубились в этот зловещий разлом и дневной свет померк, камни в сетке у Тсали начали тускло светиться.

Чем глубже мы спускались, тем невыносимей становилась вонь. Мы старались двигаться как можно бесшумнее, я сдерживал дыхание, а Тсали вообще не издавал ни звука. Тем не менее всё вокруг напоминало нам о том, что мы находимся на вражеской территории, и призывало к предельной осторожности.

Наконец я почувствовал под ногами горизонтальную поверхность и пошарил ногой, думая, что это выступ в стене, но оказалось, что мы достигли дна. Тсали вынул из своей сетки светящийся камешек, и при его неверном мерцании мы увидели, что находимся на краю болота, размеры которого представить было трудно, потому что кругом стоял непроницаемый мрак. Мы разглядели только, что по краю трясины шли две тропинки, слева и справа. Тсали без колебаний указал на левую, и мы двинулись дальше.

Я подозревал, что он во многом смыслит больше меня, и потому не стал спорить. Тропинка то и дело терялась между камней, нам приходилось карабкаться по огромным шатким глыбам. Постепенно стены ущелья расширились, и мы оказались у входа в пещеру. Оглянувшись, я в последний раз увидел высоко над головой клочок голубого неба и шагнул в густую темноту.

Внезапно шедший впереди Тсали стал что-то выцарапывать когтями из стены, а затем протянул мне что-то похожее на кусочки толстой мягкой проволоки. От них исходил резкий неприятный запах, но я обрадовался его находке. Это были волоски из шкуры фаса, который, как видно, зацепился боком об острый край выступа в стене.

Тсали яростно зашипел и отшвырнул от себя эту находку. Его жест явно выражал отвращение. Прежде я не знал, как он относится к фасам, и теперь этот жест стал для меня красноречивее слов. Узы, связывающие нас, стали ещё крепче.

Тропинка пошла под гору. Было очень сыро. Влага каплями собиралась на стенах пещеры, сочилась сквозь трещины, скапливалась лужицами внизу. К счастью, тропинка скоро снова привела нас на возвышенное место, но валуны под ногами всё равно были скользкими от влаги.

Камни Тсали давали очень слабый свет, мы могли различать что-либо вокруг не дальше, чем на шаг, хотя Тсали и поднимал свою сетку над головой как можно выше. Вскоре свод пещеры круто снизился, и нам пришлось встать на четвереньки, чтобы двигаться дальше. Ранец я снял и теперь толкал его перед собой. Тем не менее плечи мои то и дело задевали за камни, больно царапавшие кожу.

Если не считать устойчивого запаха и пучка волосков, которые Тсали отскрёб от стены, на всём дальнейшем пути не попадалось никаких признаков того, что фасы пользовались именно этим проходом. Может быть, он был открыт недавно, может быть, служил лишь запасным. Вообще-то в долину вело множество ходов, но большинством из них фасы не имели возможности пользоваться, потому что Зелёный народ давно уже оградил себя знаками Силы, которых никакие служители Тьмы не могли переступить.

Не знаю, долго ли мы пробирались, где на четвереньках, где ползком, но эта длинная нора привела нас к следующей пещере, судя по всему огромной, мы не могли составить истинного представления об её размерах, поскольку располагали слишком слабым источником света. Со дна пещеры рядами, словно клыки свирепых хищников, поднимались сталагмиты, стремясь соединиться со сталактитами, свисавшими со свода как ножи. Тсали припал к земле, ворочая головой из стороны в сторону.

Даже моё обоняние, куда более слабое, чем у мужчины-Ящерицы, улавливало царивший здесь тяжёлый гнилостный запах. Тсали обеими передними лапами накрыл свою сетку с камнями, убирая даже этот слабый источник света. Я понял, что таким образом он даёт мне понять о необходимости соблюдать крайнюю осторожность.

Ничего не видя в темноте, я весь обратился в слух. И до меня донёсся звук, напоминающий равномерное падение капель. Однако приходил он издалека, и только позже я разобрал, что слышу ритмичные всплески то ли завывания, то ли песни… Что это было на самом деле — я не знал, ясно стало только одно: звуки издаёт не сама пещера, а те, кто в ней находятся.

Слева от меня что-то блеснуло — это Тсали снял свою когтистую лапу с сетки со светящимися камнями. Пальцы его сомкнулись вокруг моего запястья. Я понял, что это приглашение двигаться дальше, в мрак неизвестности.

Я слышал, что существа народа Ящериц способны простым глазом видеть более широкую часть спектра, могут даже различать предметы в полной темноте. Казалось, мой компаньон решил доказать справедливость такого утверждения.

Надев ранец, я встал, сделал шаг, другой… Так мы и двигались — шаг за шагом. Сетку с камнями Тсали спрятал в светонепроницаемую сумку. Нас окружал теперь полный, абсолютный мрак. Держа меня за руку, Тсали двигался зигзагами, очевидно, обходя гигантские сталагмиты или каменные глыбы, образовавшие здесь лабиринт, ловушку для неспособных видеть в полной темноте.

Ритмичные звуки становились слышнее по мере того, как мы приближались к ним; они то повышались, то понижались, напоминая странную мелодию. Но если те, за кем мы охотились, находились уже в пределах видимости, должен же здесь быть хоть какой-нибудь источник света!

Крутой поворот, и я увидел неподалёку какое-то свечение — зеленоватое, слабое, но достаточное для того, чтобы раздвинуть темень. Напротив нас сталактиты и сталагмиты образовали уродливые решётки, поэтому я пока не мог ничего толком рассмотреть.

Пение стало громче, слышались отдельные слова, но языка фасов я не знал. Звуки этого пения действовали на меня странным образом, кожу на теле как будто стягивало и лихорадило. В этом заключалось предупреждение людям моего вида, когда они собираются вступить в противоборство с Тьмой. Тсали отпустил мою руку и пополз впереди, поскольку я уже мог ориентироваться без его помощи. Я же, пригнувшись, крался следом, стараясь не издавать ни малейшего звука или шороха.

За решёткой из сталагмитов находилась ещё одна пещера, поменьше. Там толкались фасы, чьё уродство ни с кем не перепутаешь. Я насчитал по крайней мере дюжину их. И среди всего этого безобразия возвышалась Крита.

Пещеру тускло озарял неприятный зеленоватый свет, источник которого находился где-то сбоку, а посреди неё возвышалась колонна из какого-то полупрозрачного материала. Перед колонной, если смотреть от меня, стояла Крита. Глаза её были закрыты, а лицо безмятежно, как у человека, погружённого в глубокий сон.

Уродливые, сгорбленные, мохнатые фигуры фасов едва достигали Крите до пояса и выглядели омерзительно. Они окружили её полукольцом, но их низко посаженные головы были обращены не к ней, а скорее к колонне. Некоторые из фасов вздымали над собой чадящие факелы, свитые из каких-то стеблей, как паломники держат свечи перед немой святыней.

Колонна, очевидно, была хорошо отполирована, поскольку прямо-таки сверкала в свете факелов. И тут мне показалось, что внутри колонны заключён пленник или нечто иное…

Никакого оружия я у фасов не заметил; по всей вероятности, они чувствовали себя здесь в полной безопасности, потому что даже не выставили часовых. Медленно и осторожно я вынул из ножен меч. Нас двое, их больше дюжины, силы явно неравные, но там — Крита! Не оставалось сомнений в том, что она сейчас вовлечена по велению Тьмы в какое-то загадочное колдовство. Но что будет, если я сейчас внезапно вмешаюсь? Не нанесу ли я вред Крите? О себе я в тот момент и не думал.

Я измерил взглядом расстояние между собой и этой грязной компанией, прикидывая, чем же всё-таки они ответят на моё нападение. Нет, здесь что-то не так, не могут они быть такими беспечными.

Крита подняла руку и повернулась к колонне. Не касаясь её поверхности и не открывая глаз, она сделала подметающий жест сначала сверху вниз, затем вперёд и назад. Горбатые приземистые фасы продолжали свои песнопения. Я приготовился к прыжку. Только бы достичь Криты. Может быть, мне тогда удастся разрушить колдовские чары, которыми её несомненно опутали…

Тсали предостерегающе зашипел. Что-то коснулось моего плеча. Я обернулся. Из темноты к нам тянулись длинные тонкие щупальца, подобные уродливым корням. Прежде чем я осознал опасность, одно из щупалец обвило мои лодыжки и рывком повергло меня наземь. Я поднял меч, чтобы разрубить путы.

Сталь звякнула, будто ударила по металлу, на щупальце не осталось даже зазубринки. Я снова замахнулся мечом, но запястье перехватило другое щупальце, невзирая на моё яростное сопротивление. Таким образом, всего через несколько мгновений я оказался обезоруженным и распростёртым на каменном дне пещеры.

Щупальца тянулись и к Тсали, но тот ловко увёртывался от их прикосновений. Они явно избегали светящихся камней, которые лежали в сетке у мужчины-Ящерицы, и он, размахивая сеткой, умудрялся держать их на расстоянии. Наконец он сделал большой прыжок и исчез, оставив меня в плену.

Пение позади меня не прерывалось ни на секунду, и, к моему бесконечному удивлению, ни один из фасов не счёл нужным даже взглянуть в нашу сторону. Мною занимались только щупальца, и занимались, надо признать, очень умело. Создавалось впечатление, что они действуют совершенно самостоятельно, независимо от фасов. Хотя видел я просто длинные цепкие корни.

От них тоже исходил мерзкий запах тлена, запах зла, он окутывал меня и забивал дыхание. Я давился и кашлял, глаза мои наполнились слезами, как у тех, кто надышался едким дымом. Значит, фасы всё-таки имели часовых, таких, о которых я никогда не слышал. Хорошо, если Тсали удалось убежать. Только он может теперь спасти меня. Если же нет, то мне предстоит умереть, задушенному этим ужасным зловонием. Вокруг меня всё закружилось, быстрей и быстрей, и я провалился в бездонную черноту…

Не знаю, сколько времени длился обморок, но очнулся я от того, что где-то очень далеко отсюда кто-то называл имя. Оно было незнакомо, но принадлежало мне, я это чувствовал. Зов становился всё более настойчивым…

Я попробовал шевельнуть руками, потом ногами. Призыв требовал ответа. Я открыл глаза. Справа от меня пробивался слабый свет. Запах тлена не исчез, но сделался слабее. Я попытался повернуться на бок. Меня что-то удерживало, потом путы разом ослабели. Новая волна мерзкого запаха словно ударила меня. Задохнувшись, я едва не потерял сознание.

Свет шёл сверху. Я повернул голову и обнаружил, что лежу у подножия ледяной колонны, от которой исходил страшный холод. Передняя часть колонны была гладкой и прозрачной, как стекло, и… Внутри неё находился человек!

Во всяком случае, это было человеческое тело обычных размеров и пропорций. Вот только лицо его было закрыто странным образом тремя пластинами мерцающего металла, огранёнными как бриллиант и скреплёнными цепями из того же металла. Две из них закрывали глаза, а третья — рот, оставляя на виду только нос и скулы.

Голову его венчал воинский шлем дорогой работы с гребнем в форме дракона, глядевшего на меня изумрудными глазами. Тело прикрывала кольчуга, а руки он держал на рукоятке боевого топора с двумя лезвиями.

Зловоние, волнами накатывавшееся на меня, было просто невыносимым. Я приподнялся на корточки, затем встал. Взглянул вниз и увидел, что щупальца-корни, ранее удерживавшие меня, почернели, частично сгнили и безжизненными нитями валялись у моих ног. Несомненно, у этих странных охранников фасов была недолгая жизнь. Но всё же у них хватило времени подтащить меня к ледяной колонне, той самой, перед которой фасы занимались песнопениями, а может, они решили, что я умер, и положили сюда как ещё одну жертву тому, кто заключён внутри колонны…

Действовать — вот что я должен был сейчас делать, действовать, а не тратить время на всякие домыслы. Я не сводил взгляда с топора в руках замурованного во льду человека. Ему он уже ни к чему. А мне очень даже пригодился бы, чтобы выбраться из этой клетки.

Оглядевшись, я увидел, что кроме ледяной колонны в пещере находилось ещё много свисающих со сводов сосулек — длинных, с острыми кончиками. «Ну чем не оружие?» — подумал я и тут же отогнал прочь эту мысль. Только помешанному придёт в голову использовать в качестве меча или пики хрупкие ледяные сосульки…

«Толар!» — я быстро обернулся. Кто назвал это имя? Именно оно прозвучало несколько минут назад в окружавшей меня темноте и вернуло к жизни. Имя было не моё, но что-то во мне отозвалось на него.

Едва ли отдавая себе отчёт в том, что делаю, я ослабил шнуровку на кольчужной рубашке и вытащил из-под неё рукоять меча. И она засветилась здесь, в темноте! Невзрачный с виду сероватый кристалл возродился к жизни и ярко засиял изнутри.

Эх, если бы эта рукоять обладала клинком!

Я обвёл взглядом пещеру и вновь посмотрел на спускавшиеся со свода длинные тонкие сосульки. Подойдя к ним и понимая, что просто делаю очевидную бессмыслицу, я отломил одну из них — самую острую, длиною как раз с клинок меча.

Сосулька отломилась легко и бесшумно, будто только этого и ждала. Действуя совершенно неосознанно, словно мною кто-то руководил, я приложил рукоять меча к сосульке. Внезапная вспышка ослепила меня.

Возможно, я так до конца и не проснулся или на самом деле тронулся умам, но в руках у меня оказался меч! Не изо льда, а настоящий, стальной, прекрасно сбалансированный меч, возрождённый из небытия ради Света!

Глава 6

Держа в руках вновь обретённый меч, я вернулся к ледяной колонне. Какая-то тревога снедала меня. Человек в толще льда, без сомнения, был мёртв и помочь ему нечем, но я почему-то чувствовал, что не могу оставить его в таком положении и уйти, как не мог бы бросить боевого товарища.

Я подошёл ближе к колонне, отшвыривая ногами полусгнившие путы. Стояла глубокая тишина. И вдруг где-то внутри меня слабо, отдалённо, вновь прозвучало то же имя:

«Толар!»

Меч в моей руке продолжал излучать сияние, правда, не такое сильное, как в тот момент, когда я присоединил сосульку к рукоятке, но всё же достаточно яркое, гораздо ярче, чем светящиеся камешки Тсали. Я забеспокоился, как бы этот свет не выдал меня, но отложить меч в сторону было выше моих сил. В этой подземной пещере, где свершались таинственные обряды, он был моей единственной опорой.

Крита, Тсали — где они? Удастся ли отыскать их в этом лабиринте, или мне самому суждено остаться здесь навсегда? Как вообще найти дорогу назад? Здесь только запах фасов и ничего больше, под ногами — скальная поверхность, следов на ней не остаётся…

Мои глаза то и дело возвращались назад, к неподвижной фигуре в толще льда, как будто между нами существовала некая связь, более важная для меня, чем побуждение броситься на поиски Криты. Против воли я вновь подошёл к дышавшей холодом ледяной колонне. Да, она источала холод, как мой меч источал сияние, мой необыкновенный меч… Но рукоять его была успокаивающе тёплой.

Кем был этот пленник фасов? Как попал сюда? Очевидно что в облике его нет ничего общего с приземистыми, уродливыми мохнатыми обитателями подземных пещер. А не был ли он их божеством? Или олицетворением врага? Может быть, в давние времена его пленили и поместили в лёд, дабы насмехаться над ним в веках? Но тогда при чём здесь Крита, зачем её-то приводили сюда?

Ни на один из этих вопросов я не мог получить ответа. И совершенно бессознательно кончиком меча коснулся поверхности ледяной тюрьмы. Едва я это сделал, как почувствовал, что неодолимо связан чьей-то другой волей, значительно превосходящей мою собственную, и рукой моей задвигала другая могучая рука, от которой я уже не мог освободиться.

Я поднял меч и рубанул по колонне. Нерукотворное оружие столкнулось с неподдающимся материалом. Мускулы мои едва не рвались, я бил и бил мечом в одну точку, хотя колонна, как я видел, оставалась совершенно невредимой. Я уже не мог остановиться, как человек, опутанный колдовством, обречённый рубить этот лёд бесконечно и безуспешно, вздрагивая, как от боли, каждый раз, когда меч со звоном ударялся о несокрушимую поверхность. Или её всё-таки можно разрушить? Твёрдой уверенности у меня не было, но потихоньку тонкая сеточка трещин стала появляться в том месте, по которому без устали бил и бил мой меч. Это же верх глупости — прилагать такие усилия для того, чтобы высвободить тело человека, столь давно умершего. Умом я понимал это, но то, что двигало моей рукой, не признавало житейской логики.

Я бил мечом по ледяной колонне до тех пор, пока моя обессиленная рука не повисла вдоль туловища, но…

Труд мой оказался не напрасным, трещины всё-таки появились! Приглядевшись, я видел, как они расширялись, соединялись друг с другом, змеились по всей поверхности. И вскоре кусок льда размером с мою ладонь, вывалился наружу, звякнув на каменном полу пещеры, а за ним другой, третий…

Человека внутри теперь не было видно, трещины затянули всю поверхность колонны, и она стала мутной и матовой. Кусок продолжал вываливаться за куском, хотя я уже не прилагал никаких усилий, просто стоял и смотрел, а из колонны тянуло таким холодом, будто это было цепенящее дыхание самого Ледяного Дракона. Я отступил, чтобы не обморозиться, и укрылся за большим камнем.

Теперь расколотый лёд валился уже изо всей колонны, она оседала на глазах, превращаясь в груду ледяных осколков, и вот тело узника полностью освободилось. Всё это время клинок моего меча пульсировал странным голубоватым светом.

«Толар… Как долго!..»

Я чуть не вскрикнул от изумления, но слова застряли у меня в горле.

«Толар, помоги…»

Я не слышал этих слов, но они отчётливо прозвучали в моём сознании как призыв о помощи. И я знал, что исходили они от этого вмёрзшего в лёд тела, которое я освободил.

Движения мои снова стали быстрыми и энергичными, как будто другой ум и другая воля, поселившиеся в каких-то тайных уголках внутри меня, отдали приказ конечностям, как будто Йонан отодвинулся на второй план, а его место занял некто, кому эти приказания и адресовались.

Я опустил меч, положил его на камни и двинулся вперёд, перешагивая через глыбы льда, чтобы побыстрей дотянуться до плеч человека, которого я вызволил из ледяного плена. Коснувшись его, я постарался не обращать внимания на жгучий холод. Тело человека казалось каменным, кольчуга была холоднее льда, но я шатал и тормошил его до тех пор, пока оно не рухнуло вперёд, чуть не придавив меня своим весом.

Кое-как мне удалось перевернуть упавшего на спину. Руки его по-прежнему сжимали рукоять боевого топора, а лицо под металлическими пластинами было теперь обращено вверх. Я стал рядом на колени, раздумывая, как же мне поступить. Мне всегда казалось, что человек из плоти и крови не в состоянии выжить при таком холоде. Но ведь в Эскоре в минувшие времена жили Великие маги и люди, владевшие Силой. Этот человек мог быть одним из тех, кто умел побеждать смерть способами, которые ныне давно забыты или утрачены…

Отогреть его плоть… Но огня здесь не было, а доставить его на дневную поверхность я при всём своём желании не смогу. Зелёные часто предупреждали нас, что многие из обитателей Эскора, находившиеся вне Долины, предпочитают поклоняться Тьме, нежели Свету. Возможно, человек этот был лордом из Тёмных, и кто-то из его соплеменников, обладавший большими знаниями и большей силой, победил его в поединке или из-за угла и навеки заточил в ледяной столб. Если так оно и было, то мне не следовало его освобождать, хотя я сделал это не по своей воле. Неужели мною руководило зло?

Приподняв меч, который продолжал светиться голубоватым сиянием, я разглядывал лежавшего передо мной. Тело по внешнему виду было вполне человеческим, но это ещё ничего не значило. Тьма умеет устраивать такие штучки, когда под личиной человека скрывается любое дьявольское порождение.

Шлем его и кольчуга отличались от всего виденного мною прежде. Никогда не встречал я и топора с обоюдоострым двойным лезвием. И эти странные пластины на лице… Они прилегали слишком плотно, и что там под ними кроется, я не мог разглядеть.

Вместе с тем я почувствовал, что принуждение, владевшее мной, исчезло. И в сознании не звучал больше призыв «Толар!» Любое решение, которое я приму, будет только моим, Йонана.

Самое время было оставить его здесь и отправиться искать Криту. Но…

У воинов существует кодекс чести, законам которого мы следуем, желая того или нет. Я вполне мог оставить этого человека, если он принадлежал Тьме. А если он пленник фасов и принадлежит Свету?

Я положил меч не на камень, а поперёк его груди так, что клинок коснулся топора. Пальцы мои потянулись к цепям, удерживавшим пластины на глазах. Они крепились прямо к шлему. Мне хотелось взглянуть на его лицо, прежде чем принять окончательное решение.

Цепи держались не очень крепко, я сумел ослабить их и приподнять одну пластину над одеревеневшей плотью, а затем и вовсе снять. Вторым рывком я снял пластину, которая прикрывала рот и подбородок.

Передо мной открылось чистое человеческое лицо, не искажённое злом, насколько я понимал. Однако я мог и ошибаться, зло способно таиться и внутри. Я внимательно разглядывал его черты. Казалось, освобождённый мною человек не имел возраста, как это бывает у людей Древней расы после того, как они достигают зрелости и до самой кончины, если та происходит естественно, а не на поле битвы.

И вдруг глаза его открылись! Взгляд их, вначале мутный, стал осмысленным, поймал и удержал моё лицо в поле зрения. Моя рука замерла на полпути к рукоятке меча. Между тёмных бровей лежавшего появилась складка недоумения.

— Толар?

Опять это имя! Но теперь его произнесли губы человека, которого я вызволил из ледяного плена, губы, которые медленно оставляла холодная синева.

— Я — Йонан!

Голос мой прозвучал сердито. Довольно шуток, я есть я, и никаких Толаров. Я вовсе не тот умирающий человек, который приснился мне однажды…

Морщинка на его лбу стала глубже, а я вдруг вскрикнул. Он безжалостно вторгался в мой мозг, читая всё, что я думал, а я корчился от боли, не в силах отвести взгляд в сторону.

— Урук, — он назвал своё имя и умолк, вонзив в меня взор, как будто ожидал ответа от моей памяти. Я убрал меч с его тела и отодвинулся в сторону. В этот момент мне показалось, что я возвратил к жизни врага. Но тем не менее прикончить его, такого беспомощного, я не мог.

— Я не из Тьмы… — произнёс он. Голос его прозвучал сипло, грубо, словно заржавев от долгого молчания.

— Я Урук, Воин Топора. Неужели прошло столько времени, что даже имя моё позабыто?

— Так оно и есть, — вяло ответил я. — Тебя похоронили здесь фасы, — я показал левой рукой на груду льда, которая осталась от колонны, держа в правой меч.

— Фасы? — переспросил он, стараясь приподнять голову, и походил сейчас на жука, перевёрнутого на спину.

— А как насчёт Бэннера из Ерка… Форса из Клингзельда… и битвы, да, битвы?..

При каждом имени, которое он называл, я отрицательно качал головой.

— Ты, кто называет себя Уруком! Слишком много времени провёл ты в этом подземелье. Мы не знаем ни Бэннера, ни Форса, ни других. Но мы боремся с Тьмой. Для этого мы объединились с Зелёным народом и другими, больше половины населения страны на нашей стороне.

Сзади раздался шорох, и я поспешно обернулся с мечом на изготовку. Судя по всему, моя воинственность оказывала влияние на меч, так как клинок вспыхнул ярче. Сзади, на расстоянии большого прыжка, стоял на задних лапах Тсали, на груди его висела всё та же сетка со светящимися камнями.

Он взглянул на меня, затем на Урука и двинулся к нему. Рот его был приоткрыт, полоска языка играла, но он не издал ни звука.

Урук приподнялся на локтях, хотя даже это простое движение потребовало от него немалых усилий. Теперь он смотрел на мужчину-Ящерицу тем же испытующим взглядом, что и на меня. Я понял, что они ведут меж собой разговор на уровне сознания, и снова пожалел, что не владею этим даром. Я пододвинулся поближе, башмаки мои скользнули на ледяных осколках. Урук прервал этот безмолвный разговор.

— Я начинаю понимать… Прошло много лет, и мир, который я знал, исчез. Но…

Морщина недоумения снова пересекла его лоб.

— Толар!.. Меня же вызволил Толар! Только он может держать в руках Ледяное Жало. Однако я вижу его в твоих руках, а ты называешь себя иначе… — в его словах слышался вопрос, на который я должен был ответить.

— Я не Толар, — сказал я твёрдо. — Рукоять меча я нашёл в скале совершенно случайно. Когда я попал в плен к фасам, они отняли моё оружие. Что-то заставило меня отломить одну из сосулек, вон тех. Я приложил её к рукояти, и меч стал вдруг цельным. Я не наделён Даром и не понимаю, как такое могло произойти.

— Этот клинок не попал бы в твои руки, если бы в тебя не перешла часть силы Толара. То, что у тебя в руках, носит имя Ледяное Жало. Этот меч служит лишь одному человеку и приходит к нему по своему выбору. Он приносит с собой частицу сознания того, кто владел им последним. И, наверное, справедливы домыслы Белых Магов о том, что человек, не завершивший своего предназначения на этой земле, может родиться повторно. Поэтому, раз Ледяное Жало выбрало тебя, частицей твоей памяти и твоего сознания владеет теперь прежний хозяин меча, которого звали Толар…

Он с усилием закончил своё объяснение и умолк, до предела утомлённый.

Тсали отложил в сторону сетку со светящимися камнями и щёлкнул застёжкой кармана на поясе. Он вынул оттуда круглый предмет, по виду тоже напоминавший камень. Зажав его в когтях, он начал водить им по телу Урука — от шлема с драконом до башмаков. Соприкосновение этого камня с телом воина рождало розовый туман, который частично рассеивался, а частично оседал в виде мельчайших капель на белую холодную плоть.

Вскоре Урук приподнялся и сел.

— Ты говорил о фасах… — произнёс он хриплым скрежещущим голосом. — Я бы с ними встретился ещё раз. У меня тоже есть тому причины…

У меня же была одна причина — Крита, и я прижал к груди своё оружие, которое этот пришелец из прошлого назвал Ледяным Жалом.

Глава 7

Наш новый товарищ первое время двигался судорожными рывками, как будто за то долгое время, что он провёл в ледяном плену, у него закаменели все суставы.

Однако по мере того, как мы продвигались, походка его становилась всё более плавной. Ещё я заметил, что он поворачивает голову, поглядывая по сторонам, следовательно, глаза его были способны видеть в темноте, которая окружала нас со всех сторон. Для меня же только обнажённый клинок Ледяного Жала да камешки Тсали чуть раздвигали тьму у наших ног.

Я снова вынужден был довериться мужчине-Ящерице как проводнику, поэтому он уверенно шагал впереди, лавируя между каменными клыками, и всем своим видом показывал, что идёт в нужном направлении. Я надеялся, что, избежав плена, в который угодил я, он проследил, куда фасы увели Криту после того, как оставили меня у подножия ледяной колонны.

Ни я, ни Урук не произносили ни слова, потому что любой звук мог выдать наше приближение. Но я заметил, что Урук начал на ходу разминаться и помахивать топором — сперва в правой руке, затем в левой. Похоже, он одинаково свободно владел обеими руками.

Великий Топор Вольта, который затем оказался у Кориса из Горма… Боевой топор, насколько я помнил. Когда он оказался в руках у Кориса, тело самого Вольта рассыпалось в прах — так гласит предание. Топор не был излюбленным оружием ни у салкаров, ни у людей Древней расы, по крайней мере, в обозримом прошлом. Но Урук обращался с ним так сноровисто и ловко, что становилось ясно: топор для него гораздо привычнее, чем меч или арбалет.

Голова моя распухала от вопросов. Кто такой этот Урук? Как случилось, что его поместили в ледяной склеп? Какую роль играл он в те последние дни хаоса, поглотившего Эскор, после того, как Великие вдоволь натешились своими безнравственными и дикими играми с Силой? Он и сам мог быть магом, во всяком случае, в нём ощущалась причастность к Силе…

Мы миновали большую пещеру и двинулись дальше по проходу, которым пользовались фасы, судя по стойкому запаху. Урук взял топор на изготовку и насторожился.

Мы пробрались ползком сквозь узкий переход, но и далее каменный коридор был таким тесным, что двигаться можно было только поодиночке. Мужчина-Ящерица шёл первым, следом Урук; мне он кивком указал место замыкающего — так командир расставляет своих подчинённых в опасном походе. При этом Урук выразительно посмотрел на всё ещё мерцающий клинок моего меча, давая понять, что с таким оружием мне следует находиться именно в арьергарде.

Туннель, которым мы двигались, несколько раз круто поворачивал то вправо, то влево, и я уже не пытался угадать, где относительно поверхности мы находимся. В одном месте нам пришлось пройти по ребру каменного столба, положенного в качестве мостика через глубокую расщелину, далеко внизу которой слышалось журчание воды.

Внезапно Тсали остановился. Я едва не ткнулся лицом в спину Урука. Он приложил палец к губам, требуя полной тишины. Мой слух не был таким острым, как у Тсали, и всё же я уловил какие-то отдалённые звуки и заметил, что окружавший нас мрак чуть посерел. Вероятно, туннель привёл нас в ещё одну пещеру, имевшую какое-то освещение.

Теперь Тсали сделал предостерегающий знак. Дальше мы должны были двигаться с величайшими предосторожностями. Сам он припал к земле на все четыре лапы, что существа народа Ящериц редко делают в присутствии людей. Я зажал в зубах клинок Ледяного Жала и на четвереньках пополз в направлении этого слабого света. Через несколько мгновений мы достигли выхода из туннеля. Перед нами открылась пещера, размеры которой превзошли все ожидания о величине подземных пещер. Куполовидный свод, вознёсшийся над нашими головами, терялся в дали, его пересекал длинный и широкий разлом, и сквозь него сочился неяркий сероватый свет, напоминавший раннее утро пасмурного дня. Но его было явно недостаточно, чтобы осветить хотя бы дно этой гигантской полости.

Пещера оказалась обитаемой. Перед нами раскинулся город, точнее поселение. Камни разных размеров слагали неуклюжие, уродливые стены построек, между которыми змеились узкие кривые переулки. Стены, пожалуй, были высотой с рослого человека, привставшего на цыпочки. Сооружения эти не имели ни крыш, ни окон, только низенькую дверь у самого пола.

Над скоплением уродливых построек, в самом его центре возвышалось некое сооружение с круглыми стенами, напоминавшее башню. Тяжёлое, прерывистое дыхание послышалось рядом со мной, и я слегка повернул голову. Урук стоял, плотно прижавшись к стене, обе его ладони лежали на рукоятке топора. Он уставился вниз, на странное поселение, кишевшее фасами, и на лице его не было ни любопытства, ни брезгливости, одна только холодная решимость.

— Наверняка они утащили девушку в главную башню, — шепнул он мне. — Надо любой ценой добраться туда. «Башней» это сооружение можно было назвать с большой натяжкой. Высота её не намного превышала мой рост, так что в верхнем мире она выглядела бы скорее тумбой. Впрочем, в данный момент меня больше интересовала постройка, вблизи которой мы находились.

Казалось, камни в стене были уложены как попало, хаотично, но только на первый взгляд. Ощупав их взглядом до самого верха, я понял, что, независимо от формы и размеров, лежат они очень даже прочно. В моей памяти всплыло давнее детское наблюдение: мастер-каменщик клал «всухую», без скрепляющего раствора, такую же стену, выбирая у камней подходящие грани и со сверхъестественным чутьём укладывая их так, что они плотно соединялись друг с другом.

Улочки, пересекавшие это поселение в разных направлениях, изобиловали тупиками, крутыми поворотами и представляли собой подходящее место как для засад, так и для ловушек. Было бы непростительной глупостью вступить в схватку с фасами именно здесь, тем более, что в их распоряжении имелись щупальца-верёвки и прочие штучки, о действии которых мы и не догадывались. Пробиваться следовало другим путём.

Я мысленно провёл взглядом прямую линию от того места, где мы стояли, до «башни», где, по нашим предположениям, находилась Крита. Можно было попробовать влезть на стену и двигаться поверху, перепрыгивая с одной стены на другую. Вот только открытое пространство перед самой «башней» преодолеть простым прыжком вряд ли удастся.

Фасы низкорослы, самый высокий воин макушкой не достаёт мне до плеча. Но их много, и если нам не удастся преодолеть расстояние от окраины до «башни» и обратно, перепрыгивая улочки по вершинам стен, фасы попросту стащат нас вниз и разделаются с нами. Однако в критические минуты приходят решимость и уверенность в себе, о которых в обычной обстановке и не подозреваешь.

Я быстро объяснил Уруку этот план, справедливо полагая, что он в свою очередь лучше сможет передать всё Тсали мысленно, нежели я с помощью моих неуклюжих жестов. Так и произошло. Мужчина-Ящерица присвистнул и, освобождая руки, укрепил свою сетку со светящимися камнями на шее.

Как ни жаль, пришлось и мне спрятать Ледяное Жало в ножны, потому что руки должны быть свободными. Свет клинка погас, лишь рукоять продолжала мерцать глубокими синеватыми тонами. Урук после двух неудачных попыток тоже пристроил свой топор за спину так, чтобы его в любой момент можно было выхватить из-за плеча.

Приготовившись таким образом, мы стали спускаться по склону, прижимаясь к земле, и вскоре оказались у первой с краю коробки дома, от которой я наметил наш маршрут.

Гортанная речь фасов звучала совсем неподалёку. Я почему-то вспомнил о своей неудаче на каменистом склоне во время грозы и тут же постарался выбросить эти мысли из головы. Сейчас надо думать не о прошлых неудачах, а о будущей победе.

Подняться на стену не составило особого труда; к счастью, она была достаточно широкой, так что можно было поставить ногу. Тсали забрался следом за мной и перепрыгнул на следующую стену с лёгкостью и грацией, свойственными его народу. В комнате под нами никого не было, но это вовсе не означало, что нам и дальше будет так везти. Стоит кому-нибудь из фасов взглянуть вверх, и мы замечены…

Я отбросил эту неприятную мысль и последовал за Тсали. Мой прыжок не был же таким лёгким и грациозным, но приземлился (а, вернее, «пристенился») я удачно, сразу за спиной у мужчины-Ящерицы. Не было возможности оглядываться и проверять, следует ли за нами Урук, но я слышал его затруднённое дыхание.

Мы преодолели уже больше половины пути к «башне», когда нас всё-таки заметили жильцы одного дома, стенами которого мы так бесцеремонно воспользовались. Раздался пронзительный крик. Я вздрогнул, хотя постоянно ожидал его — в глубине души я не надеялся, что мы проберёмся незамеченными через этот странный город.

Тсали сделал следующий прыжок, я прыгнул за ним, но неудачно. Взволнованный тем, что нас обнаружили, я не удержался на вершине стены, еле успев ухватиться руками за камни, чтобы не упасть в комнату подо мной.

Теперь крики доносились со всех сторон, впору было заткнуть уши. Пространство перед самой «башней» одним прыжком мне было не одолеть. Но там, за этими круглыми стенами, Крита… Я увидел, что Тсали всё-таки прыгнул и очутился у самой «башни», но мне такой прыжок был не под силу.

Пока я колебался, рядом оказался Урук.

— Слишком далеко.

Он высказал мои опасения вслух.

Внизу пронзительно галдели фасы, крики их отражались от стен, а из улочек выплёскивались всё новые и новые группы, и скоро внизу собралась целая толпа. Поняв, что дальше нам придётся прокладывать себе путь с помощью оружия, я обнажил Ледяное Жало. Казалось, оно поняло, что мы в опасности, и засияло по всей длине клинка ярким всполохами.

Фасы внизу завопили ещё громче. Не теряя ни секунды, чтобы воспользоваться этим неожиданным и поразившим их эффектом, я спрыгнул прямо им на головы, сбив с ног, по крайней мере, двух или трёх, а остальные в страхе отпрянули. Я поднял меч над головой и стал описывать им круги в воздухе. Клинок издавал при этом лёгкое жужжание, но свет его сразу померк.

Фасы отхлынули. Ко мне на помощь спрыгнул Урук с топором на изготовку. Его появление внесло переполох в ряды фасов. Им приходилось сражаться с людьми из Долины, и они знали, что такое светящийся меч и боевой обоюдоострый топор. Урук размахивал топором и пел военную песню, слова которой были мне непонятны. Вспышка памяти из прошлого, новое глубинное проявление моего второго «я» подсказали, что такое бывало и прежде: Великий Топор и Ледяное Жало не раз сражались рядом против общего врага.

Разя направо и налево, мы прокладывали себе дорогу к «башне». Тсали давно уже находился внутри её. Когда он услышал, что мы рядом, он отворил дверь и, двигаясь задом наперёд, вывел Криту, держа её обеими руками.

Лицо её по-прежнему выглядело безмятежным, а глаза были закрыты, как у спящей. Урук тут же оказался рядом и, прежде чем я успел шевельнуться или запротестовать, обвил рукой её хрупкое тело и перебросил себе через плечо, оставив свободной правую руку, которая сжимала топор. Девушка лежала у него на плече, свесив руки, словно неживая.

Теперь и Тсали вступил в битву. Из кармана на поясе он доставал полные пригоршни какого-то порошка и швырял в морды фасов, которые окружили нас сплошным кольцом. Они вскрикивали, роняли свои дубины и колья и закрывали глаза ладонями, как это делают внезапно ослеплённые ярким светом.

Но забраться обратно на стену мы уже не могли, а самая большая группа фасов отрезала нас от туннеля, по которому мы пришли сюда. Теперь командование принял на себя Урук.

— За мной!

Команда была отдана таким уверенным тоном, как будто он точно знал, как надо поступить. Поскольку я не мог предложить ничего определённого, мне оставалось только подчиниться.

Мы начали отступление, но не по переулку, ведущему к туннелю, а назад, к «башне», что показалось мне большой глупостью. Расшвыряв фасов, мы заскочили внутрь и закрыли за собой дверь. Урук всё ещё держал на плече Криту, а я и Тсали встали у двери, на случай, если фасы попытаются проникнуть внутрь, и глядели на него как на командира, который хорошо знает, что нужно делать.

— Что бы здесь ни происходило, — сказал он, — ЭТО должно было остаться на месте. Охраняй дверь, Толар. Не думаю, чтобы они знали о существовании подземного хода.

Он опустил Криту на пол и навалился плечом на каменный стол, который занимал всю середину помещения. Стол не шелохнулся. Тогда Урук обрушил на него свой топор, и я почти физически ощутил силу удара. Поверхность стола раскололась, буквально распалась на куски, которые Урук нетерпеливо отшвыривал ногой, пока не открылся тёмный треугольный провал подземного хода.

Тут я услышал предостерегающий шипящий свист Тсали. В дверь принялись ломиться фасы. Они держали перед собой плоские камни, укрываясь за ними, как за щитами, позади неистовствовала толпа.

— За мной! — снова скомандовал Урук. Тсали задержался, чтобы швырнуть в фасов последнюю пригоршню своего удивительного порошка, который вспыхнул маленьким облачком. Фасы отпрянули, благодаря чему мы выиграли крошечное жизненное пространство. Урук с Критой через плечо уже по пояс стоял в подземелье.

— Быстрее!

Воин уже полностью спустился вниз, пальцы его руки были вровень с моими ботинками. Мы с Тсали кинулись к нему и полезли следом. Спуск был недолгим. Камни Тсали и мой меч давали достаточно света для того, чтобы разглядеть узкие сырые стены и низкий потолок подземного каменного хода, уходившего куда-то в темноту.

— Возьми её! — скомандовал Урук. Я подхватил Криту, чуть не уронив её, и прижал к себе. Урук снова поднялся по лестнице и обломками стола принялся заваливать отверстие лаза.

Последним крупным камнем он уже снизу закрыл отверстие, в котором орудовала его рука, как бы запечатав всех нас в подземелье. После этого он спустился по короткой лестнице и присоединился к нам.

— Идёмте! — я услышал его мрачный смешок. — Лишний раз убеждаюсь, что человек никогда не забывает того, что когда-то знал, — сказал он. — Сейчас, Толар — Йонан, ты увидишь подземный ход, который был старым уже тогда, когда в этих горах появились первые фасы. И я уверен, что мы пройдём по нему беспрепятственно. За мной!

Крита всё ещё не выходила из своего состояния, подобного трансу, хотя чем дальше уходили мы от поселения фасов и чем чище становился воздух, тем твёрже делались её шаги. Да, шаги, потому что она шла уже самостоятельно, правда, Тсали продолжал поддерживать её, пока мы пробирались по этим древним переходам, о существовании которых забыло, казалось, само время. И чем дальше мы шли, тем больше она возвращалась к жизни. В конце пути она уже почти очнулась, начала узнавать меня и Тсали, лишь Урук вызывал у неё смутное беспокойство.

Подземный ход упёрся в тупик. Урук принялся ощупывать стену, нажимая то на один, то на другой камень, и вот какой-то из них со скрежетом отодвинулся и в лицо нам ударил дневной свет! Мы выбрались наружу. Я поглядел вокруг, отыскивая знакомые ориентиры, но они оказались прямо передо мной. Мы стояли на склоне одной из вершин, окаймляющих Долину. Мы почти дома! И как только вернёмся, Леди Дагона сразу займётся Критой и, несомненно, возвратит ей прежнее здоровье.

Урук подбросил в воздух свой топор и поймал его за рукоять.

— А неплохо снова быть живым! — воскликнул он. Мои пальцы погладили рукоять Ледяного Жала.

— Неплохо, — согласился я.

Я ещё не знал, какого союзника привёл в наши ряды, но в том, что он друг, сомнений не возникало. Не сомневался я теперь и в том, что отныне могу вступить в бой с такой же лёгкостью, как любой другой из моих товарищей. Со мной был мой меч, моё Ледяное Жало, и я чувствовал себя уверенным, как никогда прежде.

Часть вторая

МЕЧ ПРОИГРАННЫХ БИТВ

Глава 1

Далеко внизу, в голубоватой дымке, под лучами утреннего солнца безмятежно нежилась живая изумрудная чаша Зелёной Долины. Для нас четверых, взиравших на неё с гористого склона, после всех пережитых треволнений она показалась землёй обетованной, обещая покой и безопасность, насколько можно только чувствовать себя в безопасности в этой расколотой распрями стране.

Я стоял рядом с Критой, поддерживая её за плечи. В эту минуту не хотелось думать, что я не вправе требовать от неё чего-нибудь другого, кроме дружеского расположения или, самое большее, сестринской привязанности. Ведь она уже была обещана Имхару, сыну моего воспитателя и господина Лорда Хорвана. А я — всего лишь Йонан, один из самых незначительных его вассалов, хотя его супруга, Леди Крисвита, с самого моего рождения заменила мне мать.

Руки Криты безвольно повисли вдоль туловища. Она не смотрела на меня и стояла, как человек, пробуждающийся от тяжёлого сна. Ведь она столько времени полностью находилась во власти фасов, похитивших и околдовавших её для каких-то своих тёмных целей, пытавшихся использовать её принадлежность к Силе, — это я понял сразу, едва увидев девушку в окружении этих подземных жителей. В поясе у меня до сих пор лежала отвратительная глиняная кукла с прядью волос, тайно подброшенная в её постель. А Тсали, мужчина из породы Ящериц, постоянно поддерживал с ней связь на уровне сознания, пока мы возвращались из подземного города фасов. Но теперь к ней полностью вернулись чувства, хотя говорить она пока ещё и не могла.

Я осмелился нарушить молчание.

— Крита!

Голова её медленно повернулась ко мне, и глаза встретились с моими. Я вздрогнул. Во взгляде девушки не было ни выражения, ни глубины. Она всё ещё смотрела внутрь себя.

— Крита! — настойчиво повторил я, надеясь достучаться до её души при помощи слуха, потому что на уровне сознания мне это никогда не удастся.

В глазах девушки что-то промелькнуло, на лбу появились морщинки, как у ребёнка, когда он чем-то озабочен. Она потрясла головой — словно для того, чтобы освободиться от звука имени, которое я только что произнёс. Затем Крита очень тихо проговорила:

— Толар…

— Нет! — воскликнул я и провёл между нами рукой, вооружённой мечом. «Толар…» Это имя, постоянно теперь преследовавшее меня, как наваждение, пришло из прошлого, из мрачного сна об умирающем воине, и всё же при воспоминании о нём в душе моей всегда возникал отклик — как тогда, когда я возвратил к жизни этот сверхъестественный меч. Мне никогда не забыть, как рукоять его словно прилипла к моей ладони, будто они — ладонь и рукоять — изначально были созданы друг для друга.

— Я — Йонан! — почти выкрикнул я.

Она недоумённо пожала плечами и отшатнулась от меня. Тсали со свистящим шипением метнулся и встал между нами. А Урук… Это он первым назвал меня «Толар», он, проведший в плену у фасов, в ледяной колонне, целую вечность. Сейчас он изучающе смотрел на меня из-под надвинутого на лоб шлема с драконом с сиявшими глазами из драгоценных камней. Его топор упирался в камень, но руки по-прежнему сжимали рукоять. Кого я вызволил из ледяного плена, кого привёл сюда, в стан друзей?

Да, он в старой вражде с фасами, но это вовсе не означает, что враг твоего врага может быть тебе другом. Что я вообще знаю об этом человеке? Беспокойство всколыхнулось во мне с новой силой, и я вызывающе уставился на Урука. Взгляд его, обращённый на меня, оставался спокойным и невозмутимым.

— Она слишком долго была во власти Тьмы, — пояснил он, имея в виду Криту. — Даже на неё это подействовало так же, как и на всех.

— Я — Йонан, — угрюмо повторил я. Выдернув из ножен Ледяное Жало, я хотел было отшвырнуть его от себя и не смог.

— Ты держишь Ледяное Жало, — сказал Урук. — Возрождённый, меч служит своему собственному могуществу и является Великим Оружием, одним из Четырёх, а потому сам выбирает себе хозяина. Сейчас его выбор пал на тебя — кем бы ты ни был и каково бы ни было твоё настоящее имя.

Свободной рукой я пытался разжать пальцы, вцепившиеся в рукоять, и не мог. Рукоять больше не была туманно-серой, какой я впервые её увидел. Она сияла ослепительным голубоватым светом, и я понял, что мне теперь никогда не избавиться от Ледяного Жала. Я был уже не хозяином его, но слугой. И если мне не удастся овладеть им…

Я увидел, как Урук кивнул мне. И понял, что он может читать мои мысли, как любой из владеющих Силой.

— Время — змея, которая постоянно свивает и развивает свои кольца. Может случиться так, что человек попадёт, вследствие какой-либо случайности, из своего кольца в другое. Если это случается, остаётся только примириться, поскольку возврата не бывает.

— Толар из ХаГарка… — Крита тоже качала головой, словно наконец получила ответ на какую-то загадку.

ХаГарк? Груда развалин с таким названием располагалась за Долиной и была настолько разрушена временем (а, может быть, и изуродована Тенью), что никто, проходя мимо этого места, не мог сказать, где здесь дорога, а где дом. Люди говорили, что холмы плясали, когда он пал. Но плясали они под звуки флейты, доносившиеся из темноты. Даже легенда, связанная с этим местом, сохранилась плохо.

— Я — Йонан! — я с лязгом бросил Ледяное Жало в ножны. — ХаГарк давно мёртв, и те, кто жили в нём, давно забыты и людьми, и нелюдями.

— Значит, ХаГарка больше нет, — тихо проговорил Урук. Он больше не смотрел на меня, а задумчиво глядел на расстилавшуюся перед нами долину. — Таково твоё твёрдое убеждение, Толар, ставший Йонаном?

— Таково убеждение народа Зелёного Безмолвия, их союзников, и нас, тех, кто пришёл из-за гор.

— Значит, это они идут? — и я увидел, что по скале в нашем направлении действительно движется группа людей.

Крита коротко вздохнула и осела, словно ноги её больше не держали. А Тсали бросился вниз, навстречу взбиравшимся. Мне надо было бы последовать за ним, чтобы быстрее оказать помощь Крите, но я обнаружил, что не могу сделать ни шага.

Во мне поднялся страх. Долина охранялась, и не только доблестью тех, кто защищал её стены, но и древнейшими и сильнейшими знаками Силы. Кто бы ни носил на себе отметину Тени, он не смел пересечь границ Долины, будучи сторонником Тьмы.

Но я-то им не был! Хотя… Я посмотрел на Урука и стиснул зубы. Я освободил этого человека против своей воли, но сделанного не воротишь. И если он — представитель сил Тьмы, этот поступок плохо скажется на моей репутации.

— Ты!..

Он не дал мне времени что-либо добавить к этому обвинению — или угрозе. Вместо ответа он прошёл мимо меня, слегка наклоняясь над краем скалы, затем вернулся, склонился над Критой и осторожно поднял её, а я даже не мог шевельнуться.

Во мне боролись ярость и отчаяние. Теперь стало ясно, что опасность для обитателей Долины представляет не Урук, а в некотором смысле я сам, вооружённый мечом, который будет руководить моими действиями. Правда, рукоять я нашёл, можно сказать, в пределах Долины, выковыряв её из каменной стены, окружавшей Долину, и это обстоятельство повергало меня в страх. Как попала туда рукоять волшебного меча? Может, через тайную брешь в защитном кольце гор? Или там, в расщелине, был не я, а тот, кого называют Толаром? А может, я всё ещё сплю, вижу во сне умирающего воина с мечом и никак не могу проснуться?

Трясущимися руками я попытался расстегнуть пряжку пояса, на котором висели ножны. Попробую ещё раз избавиться от этой обузы, или Йонан никогда больше не станет самим собой. Может быть, мне удастся выбросить меч, если я не буду касаться его рукой?

Вероятно, я оказался прав в своём умозаключении, потому что как только перевязь упала с пояса я смог перешагнуть через ножны с мечом и подойти к самому краю утёса. И тут вновь раздался предостерегающий голос Урука:

— Ни один человек не избегнет участи, возложенной на него!

Вспышка гнева ослепила меня, из груди вырвалось рычание, похожее на рык барса:

— Посмотрим!

Я уже занёс было ногу, чтобы сбросить этот меч вместе с ножнами и перевязью с утёса. В скалах много трещин и расщелин, если он угодит в одну из них, то будет похоронен так же надёжно, как незадолго до этого — рукоять в скале.

И тут я увидел, как снизу поднимается группа людей. Впереди с ловкостью и быстротой, которым мог бы позавидовать даже Тсали, карабкалась по скалам Леди Дагона, она первой и достигла нас. Следом поднимались молодой лорд Кайлан, Имхар и сопровождавшая их охрана.

Крита сделала шаг навстречу и с радостным вскриком упала в раскрытые объятия Леди Дагоны, по-детски обняв её за шею и припав головой к груди; рыдания сотрясали всё её хрупкое тело. Леди Дагона гладила девушку по голове, по плечам, что-то нашёптывала, и Крита постепенно успокаивалась.

Мужчины подошли ко мне и Уруку. Владелец Топора приветственно кивнул им, улыбка чуть приподняла уголки его губ, но глаза смотрели по-прежнему серьёзно и насторожённо. Лорд Кайлан и Имхар довольно бесцеремонно разглядывали его.

Урук заговорил первым, но обратился не к мужчинам из Долины, а к Леди Дагоне. Он вскинул свой топор и отдал им салют.

— Привет тебе, госпожа Зелёного Безмолвия — бывшего некогда Мерхартом!

Всё ещё прижимая к себе Криту, она подняла голову и пытливо взглянула ему в лицо.

— Уже очень давно это имя не произносили ничьи уста.

— Я так и думал, Леди. Столь же долго мои ноги были лишены возможности ступать по земле, поэтому мало кто знает обо мне сейчас.

Она кивнула с серьёзным лицом.

— Да, Урук, Владелец Топора. Кто сосчитает эти годы, канувшие в прошлое…

Он пожал плечами.

— Для меня они прошли как сон. Тарги взял меня в плен и решил славно позабавиться. Он сделал меня божеством фасов, если допустить, что у фасов может быть божество. Но мне кажется, что даже столь долгое моё заточение не разрешило наших противоречий.

— Это так. Мы понесли большие потери и позволили Тьме разрастись, но всё же сумели противостоять её ярости. Исчезло большинство Великих, и следы, что они оставили на земле, теперь скорее напоминают пятна грибка, поразившего древесину. И меч войны ещё только поднимается.

Урук усмехнулся.

— Тогда будем считать, что меня разбудили вовремя. Урук, Владелец Топора, никогда не уклонялся от битвы.

В разговор вклинился Лорд Кайлан, и я понял, что он тоже испытывает к Уруку скорее недоверие, нежели симпатию. Он спросил Леди Дагону:

— Этот человек стоит доверия, Дагона?

— Он — сама легенда, — ответила она. — И теперь легенда эта получила продолжение.

— Вы несколько преувеличиваете, — мягко произнёс Урук и повернулся к Кайлану. — Да, Лорд, я не из сторонников Тьмы и никогда им не был. Некогда я правил городом и воевал за эту землю, но теперь всё в далёком прошлом. Считайте меня всего лишь боевой единицей: пара рук, голова, нашпигованная устаревшими понятиями о ведении военных, действий, и ещё вот это…

Он взглядом указал на свой поднятый топор.

— Это — Великое Оружие, одно из Четырёх.

Помедлив, он вполоборота кивнул в мою сторону.

— А вот ещё одно, у него меч Ледяное Жало, возродившийся в его руке.

Я услышал, как Леди Дагона судорожно вздохнула. Она взглянула на меня, потом на перевязь с мечом, которую я сбросил, и снова на меня. Взгляд её выражал недоумение.

— Меч проигранных битв! — тихо проговорила она.

— Да, — подтвердил Урук. — И молодой воин, которого вы зовёте Йонан, только что открыл первый из его секретов: владелец меча не может пройти мимо ваших охранных рун.

— Не нужен он мне! — выкрикнул я и наконец сделал то, что и собирался, — откинул ногой перевязь. Но меч не упал в пропасть, а остался лежать на краю площадки. Леди Дагона укоризненно покачала головой.

— Ты можешь оставить его здесь, — сказала она, — но только он тебя не оставит. Каждое Великое Оружие из Четырёх выбирает лишь одного владельца и сливается с ним в единое целое. Думаю, ты составил неверное представление о нём. Изначально он призван служить Свету. Но когда прежний владелец по какой-то причине вынужден был расстаться с ним навеки, в нём появилась скрытая трещина. Поэтому новому владельцу он принесёт болезнь, ибо так называется трещина в человеческом организме. Но тем не менее он не из Тьмы, никогда не принадлежал к ней и ненавидит любое её порождение.

— Да, — подтвердил Урук, — пока Ледяное Жало не вернётся к истокам, оно будет приносить несчастье своим владельцам. Но кто сказал, что время возвращения уже не пришло?

Я покачал головой и решительно отошёл от меча.

— Тогда пусть он лежит здесь и ржавеет. Мне не нужны новые несчастья, мне нужна удача. Зачем мне прошлое, если я живу в настоящем?

Я засунул правую руку под локоть левой и держал её там, потому что всё моё естество восставало против, и пальцы рвались снова схватить этот злосчастный меч, который, оказывается, приносил своему владельцу одни только неприятности.

Глава 2

Языки пламени высоко вздымались и освещали то одно, то другое лицо собравшихся у костра, а собрались здесь представители разных народов, происхождения как высокого, так и низкого. Леди Дагона и Лорд Эфутур от народа Зелёных; лорд Кайлан и лорд Хорван от пришельцев из-за гор; кто-то из правителей рентанов, форлонгов, крылатых, народа Ящериц. За каждым толпился его конвой, состоявший из лучших воинов, но свет костра не достигал их. Среди людей высокого ранга сидел Урук, положив топор на колени, но так и не выпуская его из рук.

Леди Дагона держала ту самую глиняную куклу, которая выманила Криту из дома и отдала во власть фасов. На эту уродливую поделку и были устремлены глаза всех присутствующих. Недолгое молчание прервал Лорд Эфутур.

— Возможно, наша защита недостаточно совершенна, но всё же не настолько, чтобы пропустить вот это, — он указал взглядом на игрушку в руках Леди Дагоны. — Эта вещь не могла попасть к нам извне…

Я крепко сцепил руки перед собой. Правая ладонь зудела, пальцы судорожно сжимались, как будто стремились что-то ухватить. Чувство, напоминавшее голод, томило меня, но я знал, что утолить его не смогут самые изысканные блюда, и боролся с ним изо всех сил. И всё потому, что я сделал так, как поклялся, и мог теперь собой гордиться: Ледяное Жало лежало там, где я его оставил, и я не собирался жалеть о нём!

Леди Дагона взвесила на ладони отвратительную куклу.

— Это сделано не за пределами Долины, а внутри её.

Наши взгляды беспокойно и насторожённо забегали по лицам сидящих вокруг костра. Неужели?.. Она дала понять, что среди нас есть предатель? Не может быть! А с другой стороны, кто смог бы преодолеть барьеры, защищающие от Тёмных Сил, установленные так надёжно и часто возобновляемые?..

— Эта глина, — продолжала Леди Дагона, — с берега нашего ручья, эти волосы — с головы Криты, эта ткань, в которую замотана кукла, тоже принадлежит ей.

— Кто?

Рука Лорда Кайлана легла на рукоять меча. Молодое лицо его было угрюмым, сам он выглядел так, будто пытался заглянуть в будущее и угадать битву, в которой он может потерпеть поражение.

— Крита.

Леди Дагона ответила так спокойно, что нам потребовалось несколько мгновений, чтобы осознать её слова. Я собрался было решительно запротестовать, но Лорд Хорван опередил меня.

— Как, неужели она сама устроила себе ловушку? Это бессмысленно, Леди!

— Она и не делала этого осознанно, милорд. Девушка из вашего Дома обладает гораздо большим Даром, чем вы себе представляете. Однако нетренированная Сила может творить не только добро, но и зло; она извлекает из души девушки все скрытые в ней проявления Дара так жадно, как человек, томимый жаждой, пьёт воду из источника; при этом он не думает ни о чём плохом и даже не догадывается, что вода в этом источнике может быть заражена или отравлена… Крита — природный врачеватель, но Дар в ней ещё не оформился. Её нетренированная Сила может открыть дверь тому, чего мы так все боимся…

Да, мы поставили надёжную охрану, и наша Долина стала неприступной для зла. Но чей-то изощрённый мозг нашёл способ воздействовать на неискушённое сознание девушки. Не обладая соответствующими навыками, Крита, скорее всего, ни о чём и не догадывалась. Заключённый в ней Дар использовали против её воли. Но теперь всё кончено, зло обнаружило себя и не сможет впредь использовать Криту для своих целей… Урук, кто сейчас правит фасами?

Он ответил не сразу, и голос его был задумчив, как если бы он столкнулся с трудной загадкой.

— Леди, ты сказала, что я — легенда в вашем новом мире. Это так. Я жил в другие времена, в другом Эскоре. Моим врагом был Тарги. Фасы платили ему какую-то дань, кроме того, он использовал их норы в качестве тюрьмы для меня. Вот всё, что я знаю. Жив ли он? Я и сам бы хотел это знать! Мы слишком связаны враждой.

— Тарги убит в Эмнине… — слова эти слетели с моих губ, но принадлежали не мне. Со всех сторон на меня обратились изумлённые взгляды.

— Это была проигранная битва. Проигранная Бэннер-сами из Эфта, братством ХаГарка…

И это тоже сказал не я, не Йонан.

— Однако Тьма тоже была отброшена, так что ни одна из сторон не могла провозгласить победу в тот день.

Моя ладонь взлетела к губам и плотно прикрыла их. Я и сам был потрясён внезапным пробуждением того, ДРУГОГО. И мне было хорошо видно как сидевшие вокруг костра отшатнулись от меня, будто я обнаружил себя как скрытый враг. Но почему, я же выбросил Ледяное Жало!..

— Я — Йонан!

Эфутур, нахмурившись, смотрел на меня. Его губы шевельнулись, будто он хотел что-то сказать, но Леди Дагона жестом остановила его. Она подняла руку и начертала в воздухе нужные символы. Они загорелись сначала зелёным, потом синим огнём. Мне показалось, что я стремительно, до головокружения, мчусь через этот огонь, возникший в воздухе, обнажённый и беззащитный перед её могуществом.

— Кто ты? — властно спросила она. Я слышал её слова неясно, как бы издалека, и догадался об их смысле только по движению губ. Между нами словно разверзлась бездна.

Я изо всех сил сопротивлялся, говорил себе: «Я — Йонан, Йонан!», но глубинный голос внутри меня отчётливо произнёс моими устами:

— Толар… Владелец Ледяного Жала.

— Зачем ты здесь, Толар?

— Прошлое должно предать уничтожению, замыслы зла — должны быть разбиты.

— Это твоё желание, Толар?

— Моя воля здесь ни при чём. На меня накинута волшебная сеть. Но прошлая моя неудача, возможно, прощена, и начался новый отсчёт времени…

И вот я, или тот, кто был частью меня, больше не стоял перед Леди Зелёного Безмолвия. Каким-то образом я вернулся в своё тело — но уже не как человек Хорвана. Я стоял, открытый всему, не чувствуя, как языки пламени костра чуть ли не облизывают мои сапоги. С горечью я осознал, что тот, с кем я так упорно боролся, всё-таки одолел меня. Теперь мне предстоял путь в странный и пугающий мир, не имеющий ничего общего с тем, какой я знал от рождения.

— Я должен вернуться…

Губы мои были скованы, весь я продрог, несмотря на жар костра. Даже, можно сказать, окоченел, как тогда, когда разбивал ледяную колонну, чтобы освободить Урука. Во мне росло убеждение, что я иду к смерти, но я был уже не в силах противостоять внутреннему принуждению, которое правило мной.

Урук поднялся.

— Это также и мой путь. Когда-то Тарги удалось победить меня, теперь настал мой черёд.

Он отсалютовал Дагоне топором.

— Леди, мы идём во Тьму. Пожелай нам счастливого пути, потому что нас ожидают большие трудности и такие опасности, которым мало кто подвергался в жизни.

— Мальчик…

Я осознал, что это Лорд Хорван рядом со мной, и его рука сжимает мою правую руку. В ней возникло ощущение боли, которая всё усиливалась, и я понимал, что боль эта не оставит меня до тех пор, пока я снова не надену перевязь с Ледяным Жалом в ножнах.

— Йонан, как ты намерен поступить?

В голосе его звучало участие, он одобрял мужество юноши, который вырос в его семье и которого звали Йонан. Но того юноши оставалось во мне всё меньше и меньше, поэтому я даже не знал, кто именно ответил Лорду Хорвану:

— Милорд…

Я обращался к нему так, как требовал ритуал, но голос мой звучал словно издалека.

— Я иду туда, куда должен идти, и намерен поступить так, как должен поступить. Я уже не принадлежу себе, моим господином является Меч, и я должен служить ему до конца. Надеюсь только, что на этот раз конец окажется более счастливым.

Во всяком случае, я надеялся на это. Я снова почувствовал острую боль в своём израненном теле, когда мысленно устремился к той площадке на склоне, где оставил Ледяное Жало. Хотелось думать, что оно по-прежнему находится там.

Лорд Хорван отпустил мою руку. И уже через минуту мы с Уруком плечом к плечу уходили в темноту от весёлого пламени костра. Я буквально чувствовал, как внутри меня какая-то частица моего естества разрушается и начинает отмирать. Когда она полностью отомрёт, я лишусь последних надежд в этой жизни и мне останется служить одной только идее.

Стояла непроглядная темень, но мои ноги, казалось, сами находили дорогу, да и руки часто помогали им, так как склоны были крутыми и иногда приходилось карабкаться по ним на четвереньках. Однако я никогда ещё не испытывал такой лёгкости и никогда не поднимался в горы так быстро, как в этот раз. Урук двигался справа от меня, но сознание этого не приносило мне облегчения. Он-то хорошо знал, что именно держало меня в плену и убивало Йонана так уверенно и безжалостно, будто разрывало ему грудь, чтобы вырезать сердце.

Когда мы достигли вершины, то сразу чуть в стороне я увидел свет, и он магически потянул меня. Оставленный мною меч светился, как факел. Я нагнулся, поднял перевязь и надел её, крепко застегнув пояс. Дотронувшись до рукояти, я почувствовал, что она до сих пор хранит тепло руки, державшей её когда-то.

Урук заговорил — впервые с тех пор, как мы ушли от костра. Он произнёс одно-единственное слово, которое прозвучало не вопросом, а утверждением принятого раньше решения.

— ХаГарк!

— ХаГарк, — отозвался я, соглашаясь. Этот находившийся во мне человек, которого они называли Толаром, подавлял волю и подчинял себе тело, но над разумом моим был не властен. Не перешла ко мне и его память, за исключением отдельных обрывочных и разрозненных во времени картин. Поэтому, только когда Урук произнёс название давно разрушенного города, я понял, что он и является целью нашего похода.

Но нам не удалось добраться до этих почти забытых руин незамеченными. Как только мы стали спускаться по наружному склону горной цепи, защищающей Долину, я почувствовал, как спину между лопаток будто бы кольнуло что-то. Я невольно напряг слух, зрение, даже обоняние. И понял, что в ночи разлито зло. Угроза была явной и достаточно сильной для того, чтобы принять все меры предосторожности. Я не мог, не имел права рисковать жизнью, ибо моя жизнь мне уже не принадлежала.

И вдруг в сознании моём вспыхнули слова, которые снова были не моими:

«Внимание, приближаются Тёмные…»

Я не был наделён Даром, вернее, не я, а Йонан. Но что я знал о способностях Толара?

Порыв ветра принёс снизу густое зловоние. Это были не фасы, нет, это — Серые. Не люди и не звери, но хуже тех и других, беспредельно преданные злу… Я замедлил спуск и прислушался.

Мне показалось, что я слышу крадущиеся шаги нескольких пар ног, но не внизу под нами, а левее. Я вгляделся вниз, в кромешную темноту. И вскоре заметил светящиеся точки — их глаза. Они приближались.

«Давай налево».

На этот раз мысленное послание было совершенно отчётливым.

«Здесь выступ. Я уже стою на нём».

Серые не издавали ни звука. Я тихо двинулся на мысленный голос. Карниз оказался довольно широким, и я перебрался к Уруку без особого труда. Он вновь беззвучно сообщил:

«Обычно эти Серые нападают молча. И их только пятеро», — он сказал это так, будто пятеро Серых — сущий пустяк для двух вооружённых мужчин. Я мимолётно удивился его самоуверенности.

Светящиеся огоньки, насколько я мог судить, находились на высоте человеческого роста или чуть выше. Серые скапливались внизу, как раз под нами. Я обнажил Ледяное Жало.

Впечатление было такое, будто я внезапно зажёг факел, хотя сияние клинка вовсе не было таким уж ярким. Меч в моей руке сам собой рванулся вперёд так резко, что я наверняка выронил бы его, если бы пальцы мои не прилипли к рукоятке так прочно.

В старинных легендах прославлялись «поющие мечи» — удивительные клинки, которые перед боем издавали высокий мелодичный звук. Но Ледяное Жало не пело — оно рычало! Именно так, другого слова не подберёшь.

Его рычание вызвало ответный рык снизу. Что-то тёмное рванулось к нам, но не из числа Серых, потому что не имело светящихся глаз.

Урук замахнулся и рубанул топорам эту тёмную массу, та с ужасающим воем рухнула вниз. Серые яростно взвыли и полезли вверх, ничуть не обескураженные гибелью своего союзника. Но наше положение давало нам неоспоримое преимущество.

Топор Урука крушил налево и направо, Ледяное Жало с рычанием разрубало мохнатые уродливые тела. Снизу доносились стоны поверженных. И только мы с Уруком молча исполняли свою ратную работу.

Наконец раздался голос Урука:

— Всё! С ними покончено.

Я опустил меч и внимательно осмотрелся, вглядываясь во мрак, не промелькнёт ли где-нибудь отблеск зловещих светящихся глаз. Нет, никого! Ночь, как и раньше, была тиха и черна. Я ощутил вдруг страшную усталость, как будто Ледяное Жало опустошило мою душу.

— Можно двигаться дальше, — добавил Урук. Превозмогая слабость, я подошёл к нему. — У Серых наверняка есть хозяева, которые скоро узнают об их гибели, поэтому нам следует поторопиться.

Я вытер клинок пучком травы и, по-прежнему держа меч в руке, стал осторожно спускаться. Когда под ногами у нас наконец оказалась ровная поверхность, Урук решительно повернулся спиной к месту недавней схватки.

— В ХаГарк! — сказал он. — Мы ещё не хозяева времени.

Я не понял, что он имеет в виду, но послушно двинулся следом.

Глава 3

Луны не было, звёзды мерцали так далеко, что вовсе не давали света, однако мы вдвоём шагали также, как уходили от костра в Долине — плечом к плечу. Можно было идти гуськом по тропе, освещая дорогу факелом, но Толар во мне решил, что так лучше — никто не подкрадётся и не ударит заднего в спину.

Я толком не отдохнул после рискованного путешествия по запутанным подземным коридорам фасов, потом сразу — совет у костра, и вот новый поход. Но усталости я почему-то не испытывал, во мне росло желание двигаться вперёд, к своему предназначению, хотя в чём именно оно заключалось, я не знал.

Урук не нарушал тишины ни словом, ни мыслью. Когда-то Леди Дагона назвала его легендой, хотя и приняла его сразу же, что означало, что он не был представителем Тени. Кроме того, он знал Толара, хотя я опасался даже припоминать наши с нам более ранние связи. Йонан во мне ещё давал о себе знать, и жившего в нём страха было достаточно для того, чтобы сделать последнюю безнадёжную попытку к сопротивлению.

Если зло и кралось по нашему следу, то при этом сохраняло приличную дистанцию. Возможно, это бойня, которую мы учинили на склоне, сделала врагов осторожнее; впрочем, не исключено, что они хотели выманить нас подальше от спасительной Долины и разделаться с нами на своей территории. Как бы то ни было, я ни на минуту не ослаблял бдительности.

Серый сумрак, предвестник рассвета, чуть разбавил непроглядный мрак. Взгляду нашему постепенно представала дикая, искорёженная земля, подвергшаяся каким-то хаотическим катаклизмам. Урук замедлил шаги. Голова его, увенчанная шлемом с драконом, поворачивалась то влево, то вправо, будто он разыскивал некий исчезнувший знак или ориентир.

Мы продирались теперь сквозь густые заросли между огромными, беспорядочно нагромождёнными каменными глыбами, и можно было лишь догадываться, какой силы землетрясение разыгралось здесь много лет назад.

Урук остановился. Я взглянул на него и увидел, что лицо его напряжённо застыло, а рот искривлён гримасой. Свирепо выкатив глаза, он всматривался в развалины стен, будто хотел усилием воли вырвать у них какой-то очень важный секрет.

— ХаГарк…

Он не воспользовался мыслью, а произнёс это вслух, словно не мог поверить своим глазам. Затем взмахнул топором, выразив этим движением всю свою ярость, хотя грозное боевое оружие обезглавило всего лишь жалкий куст. Казалось, Урук бесполезным своим ударом мстил прошлому.

Он некоторое время стоял молча, не шевелясь, опершись топором о землю, на которой лежали отсечённые ветви с увядающей листвой, затем сокрушённо покачал головой и ещё раз внимательно огляделся. Чувствовалось, что он ищет на местности какую-то очень важную для себя примету. Тут я снова ощутил упадок сил и потерял всякий интерес к тому, что нам предстояло.

Урук снова двинулся вперёд, но без прежней уверенности. Похоже, он так и не нашёл того, что искал. Начало рассветать, и можно было лучше разглядеть окрестности. Долина, в которой находился ХаГарк, имела узкий вход, защищённый фортификационными укреплениями, протянувшимися от одного края долины до другого по всей её глубине. Правда, сейчас от этих укреплений мало что осталось. Создавалось впечатление, что земля сама стряхнула с себя оковы, да так оно, видимо, и произошло на самом деле.

Дальше долина расширялась, и обломки стен попадались реже. Хотя камни выглядели сильно выветренными, на них заметны были следы резьбы. Слабая предутренняя дымка постепенно таяла, и, казалось, вместе с ней исчезали призрачные тени прошлого.

Мы остановились посреди улицы, вымощенной булыжниками, между которыми проросла трава, а кое-где и невысокий кустарник. Она вела прямо к центру этого города-крепости, ибо перед тем, как быть разрушенным, ХаГарк действительно являлся и городом, и крепостью. Да, он знавал лучшие времена и, подобно Зелёной Долине, представлял собой надёжный оплот Света…

Урук ускорил шаги и больше не смотрел по сторонам, видно было, что он наконец сориентировался. Вскоре мы оказались на некоем подобии площади. Со всех сторон её окружали каменные плиты, испещрённые письменами, и изваяния полузвериных-получеловеческих голов, призванные, по всей видимости, защищать город от врагов и отпугивать их зловещими гримасами. Некоторые из них напоминали изваяния народа Зелёного Безмолвия и наводили на мысль о братстве по разуму народов и городов.

Некоторые статуи валялись на мостовой, разбитые вдребезги, другие, хотя и накренившись, всё ещё стояли. В центре площади высилось нечто, отдалённо напоминавшее башню, разрушенную почти до основания. Камни, из которых она была сложена, отличались от остальных блеклыми голубоватыми тонами. Я уже знал, что в Эскоре голубой цвет означал защиту, безопасность.

Урук остановился перед входом в башню. Тёмная арка открывала взору беспорядочно наваленные внутри глыбы.

— Башня Иучара, — вслух произнёс Урук, и эхо, отразившись от стен, повторило: «Иучара, Иучара…»

И тут пробудилась моя вторая память. Иучар… Я же знал его…

Высокий, как Урук, хотя я и не видел его в человеческом облике… Скорее всего, он и не был человеком, а лишь призраком, которого можно было вызвать для того, чтобы ободрить воинов; в последние дни ХаГарка они очень нуждались в нравственной поддержке, потому что видели: война проиграна… Иучар из ХаГарка. Сколько времени прошло с тех пор, как он умер?

Мне не хотелось верить ни в Иучара, ни в его башню. Урук, опершись на свой топор, повернулся ко мне. Глаза его под ободком шлема с драконом на гребне горели мрачным огнём.

— Иучар!

Он повторил это имя ещё раз и замер, как бы в ожидании ответа. Затем поднял топор и отсалютовал им бывшей башне. Толар во мне обнажил Ледяное Жало и тоже сделал им приветственный жест в направлении зияющего дверного проёма.

Мы вошли внутрь. На стенах сохранились следы копоти от пожара, но не это удивило меня. Ледяное Жало засияло у меня в руке, и, как бы в ответ, обоюдоострое лезвие топора Урука так же осветилось. В этом месте, несомненно, была сосредоточена энергия, восходящий поток Силы, под влиянием которой кожу начало покалывать, а сознание испуганно встрепенулось, не желая подвергнуться зондированию.

Тяжёлые испытания изменили внешний вид ХаГарка, город подвергся тотальному разрушению, но здесь, в его истинном сердце, сохранился былой дух, жаждущий возрождения. И то, что ощущал попавший сюда человек, оказывалось не чувством страха перед разрушительной силой Тьмы, а скорее предощущением нового призыва к великой битве. Это место казалось средоточием мужества и твёрдости духа, проникнуться которыми должен был каждый, оказавшийся здесь.

Ледяное Жало затрепетало в моих дрогнувших руках, но я не уронил меч. Как можно допустить такое! Урук шагнул в самый центр круглой комнаты и поманил меня.

Не думая ни о чём плохом, я сделал несколько шагов и присоединился к нему. Как ни странно, каменный пол под ногами был чистым, словно подметённым — ни мусора, ни камней, обломки которых громоздились вдоль стен. Казалось, царящая здесь Сила стремилась сохранить в чистоте сердцевину своих владений. Я увидел, что каменный пол в разных направлениях испещрён линиями, в которые тем не менее всё же набилась пыль, так что образованный ими узор чётко не просматривался.

Урук взял топор и, опустившись на колени, начал с величайшей осторожностью вычищать эти бороздки. И вскоре стало ясно, что мы находимся внутри контура пентаграммы. Во мне снова зашевелился Толар, и я тоже стал кончиком Ледяного Жала прочищать каждую бороздку, чтобы ещё чётче проявились письмена и символы, нанесённые у каждого луча пентаграммы. Кое-какие из этих знаков были мне известны, они использовались для охраны Долины. Другие… Я мог бы обратиться к памяти Толара, но мне не хотелось этого делать.

В то же время повсюду вокруг нас, подавляя ум и волю, росло ощущение накапливавшейся Силы. Неужели она не истощилась за века разрухи ХаГарка? Скорее всего, это была накопленная прежде энергия, которую мы теперь освободили, сами того не желая.

Окончив выскабливать из бороздок пыль, Урук поднялся и кивком указал на лучи звезды.

— Зажечь!

Я понял, что он имеет в виду; разум Йонана не верил, что это можно сделать, в то время как меч Толара уже шевельнулся, готовый выполнить приказ.

Я медленно прошёл по кругу, начертанному внутри звезды. Кончиком сверхъестественной ледяной сосульки, непонятно как превратившейся в металл, я прикоснулся к вершине каждого луча звезды, выбитой на каменном полу, и прикосновение это рождало огонь. Ничто не питало его, но светлое пламя поднималось почти до потолка.

Потом Урук высоко поднял свой топор, и голос его загремел, как гонг в святом храме, где властвуют колдуны. Я не понимал произносимых им слов и не задумывался о том, что Толар, пожалуй, мог знать их. У каждого адепта — своя тайна, к тому же я был уверен, что Толар никогда не причислялся к Великим Эскора.

Был ли им Урук — тоже вопрос, во всяком случае, он не подавал виду. Но в его возможностях призвать сюда НЕЧТО я не сомневался.

Из костров, вызванных к жизни моим мечом, поднимался голубоватый туман и постепенно заволакивал всё вокруг.

Голос Урука то возвышался, то спадал до шёпота и снова гремел; голубой туман становился плотнее. Я чувствовал, что вокруг нас собираются призрачные тени прошлого, которые вызвал Урук. Ледяное Жало у меня в руке было наготове, хотя Толар оставался спокойным, не чувствуя опасности. Странное возбуждение горячило меня, ускоряло дыхание, быстрее гнало кровь в жилах.

Туман заполнил всю комнату, кроме того пространства внутри звезды, где стояли мы. Голова у меня кружилась. Тело теряло устойчивость, и появилась странная мысль, что снаружи, за стеной голубоватого тумана, мир кружится колесом в сумасшедшем танце, который никто из простых смертных даже представить себе не может.

Голос Урука начал стихать. Он упёрся рукоятью топора в пол и склонился на неё, как человек, нуждающийся в опоре. Вся его поза говорила о крайнем переутомлении, полном истощении собственных энергетических ресурсов. Я шагнул к нему и поддержал за плечи. Он безропотно принял мою помощь — должно быть, действительно в ней нуждался.

Голос его стал хриплым, напряжённым и вскоре совсем смолк. Глаза закрылись, пот струйками стекал по щекам и капал с подбородка. Он шатался, и я прилагал немало усилий, чтобы удержать его на ногах.

Огни на концах лучей звёзды мерцали всё слабее. За пеленой тумана что-то происходило. Затем он стал редеть, таять, рваться в клочья, и вскоре можно стало увидеть окружавшие нас стены. Я понял, что всё вокруг нас чудесным образом изменилось. Комната оставалась той же самой, это я понимал, но не было уже нагромождений глыб у стен, и пол казался зеркально чистым, а за огнями, которые я зажёг, виднелись другие огни, огни ламп, расставленных в стенных нишах, а между ними — полосы гобеленов. Цвета их, местами неясные, были всё же достаточно различимы: голубой, зелёный, золотисто-жёлтый с металлическим отливом и проблесками, как будто сотканный с золотой нитью.

Вдруг огни на лучах звезды одновременно погасли, будто задутые дыханием гиганта. Мы остались в сиянии ламп в нишах, а позади, из открытого дверного проёма, лился яркий солнечный свет. Я увидел неподалёку стол, а на нём сосуды с вином и чаши.

Поддерживая вконец обессилевшего Урука, я подвёл его к этому столу. Положив на столешницу Ледяное Жало, я свободной рукой налил из сосуда в одну из чаш бесцветную жидкость и поднёс кубок к губам моего товарища. Лицо его осунулось, глаза были закрыты, но он жадно выпил то, что я ему предложил, как будто это было ему жизненно необходимо.

И как только он осушил чашу, я услышал странные звуки — голоса, городской шум. Взглянув через плечо Урука, я в окне увидел движение на улицах, гомон толпы… Руки у меня задрожали, только сейчас я осознал, что же произошло на самом деле. Мы оказались… В ПРОШЛОМ!

НЕТ!

Память Толара теперь боролась не с Йонаном, а сама с собой. Я не мог, не хотел снова проходить через эти муки! Боль, которую я испытал во сне, вновь пронзила моё тело. Я слишком живо помнил всё случившееся тогда, чтобы пережить это ещё раз… НЕТ!

Глава 4

В тот день солнца не было с утра. Хмурые облака покрыли часть небосвода, а от земли клубился туман, похожий на дым бесчисленных костров. Густым и недобрым был этот туман, ни один взгляд не мог пронзить его завитки, ни один мозг не мог передать сквозь него свою мысль. Туман этот был рождён волшебством, и мы знали, что тот, кто его создал, — наш враг.

Вместе с Уруком я стоял на холме в группе воинов, одетых в боевые кольчуги и шлемы, увенчанные причудливыми сказочными существами. Большинство из этих людей было моими товарищами, я знал их по именам, но мы не разговаривали друг с другом. Наше упорное молчание окутывало нас, как туман внизу, на равнине.

Урук изменил позу. Я мог догадаться, что у него на уме, так как памятью моей теперь полностью завладел Толар.

Однако память эта непостижимым образом обращена была и в будущее. Нам предстояла Проигранная Битва. Правда, я не знал, с кем придётся сражаться, не мог даже просто перечислить по памяти названия и виды тех, кто собрался там, внизу, в тумане.

Но в одном я был твёрдо уверен: никто, ни человек, ни Великий, не пытался ещё выполнить ту задачу, которая предстояла нам — мне и Уруку. Неужели мы, зная будущее, можем изменить прошлое? Или мы просто окажемся его рабами, вынужденными повторить то, что однажды уже происходило, ту злую судьбу, которая застала врасплох жителей ХаГарка?

Да, Йонан во мне интересовался древними легендами, по крохам собирая заключённые в них сведения, но ни разу мне не встретилось ни одного предания о перемещениях во времени и о возможности изменить то, что уже произошло. А если изменения такого рода возможны, то каков будет результат, каковы последствия? Падёт ли ХаГарк позже от другого нашествия Тьмы?

Время… Что оно такое? Форма последовательной смены явлений, измерение которой мы сами навязали миру, — чередование дней и ночей, строительство городов, длина человеческой жизни, даты правления именитых лордов… Сейчас время как бы остановилось, потому что мы, выстроившись в боевой порядок, смотрели, как стелется внизу туман.

— Будь наготове!

Полушёпот Урука достиг моих ушей только потому, что мы стояли плечом к плечу. ЭТО приближалось. По моей коже поползли мурашки, тело напряглось. Первое, что нам предстояло, — бороться с памятью о том, как всё происходило в первый раз. Мой рот был полон слюны, я часто сглатывал её.

Если бы мы не являлись пленниками времени, его марионетками…

В гуще тумана внезапно возникло завихрение, из которого выплыла тёмная человекоподобная фигура, стоящая прямо, на двух ногах. Но это был не человек.

— Приспешник Тарги.

Топор Урука поднимался медленно, очень медленно.

Память подсказала, что сейчас произойдёт. В прошлый раз Урук тоже встретился с этим порождением Тьмы, убил его и потом сам оказался поглощённым туманом. Я был настороже, предвидя, что всё может произойти также, как тогда, и готовясь на этот раз удержать его. Я видел: Урук пошатывается, словно притягиваемый неведомой силой.

— Нет! — его голос загремел, как в битве. — В эту игру я дважды не играю!

Мужчины вокруг нас зашевелились, зароптали, обратив на Урука изумлённые взгляды. Для них-то время не было закольцовано, всё происходило здесь и сейчас, а не в отдалённом прошлом.

Тот, кого Урук назвал приспешником Тарги, не был защищён ни шлемом, ни кольчугой. Необъятная туша, покрытая жёсткими спутанными волосами, голова не то кошачья, не то обезьянья… Издав низкое грозное рычание, он приподнял верхнюю губу, обнажились чудовищные клыки. Огромной когтистой лапой существо держало короткое копьё с длинным зазубренным наконечником. Окружающие всё ещё смотрели на Урука. И тут мы услышали вызов. Стоящее внизу существо не прибегло к помощи копья. Это был сосуд, который Тарги наполнил своей ненавистью. Ноги его подгибались под тяжестью огромного бочкообразного туловища; двигаясь к нам, он покачивался из стороны в сторону.

Вызов достиг нашего разума — страстное желание броситься в пылающую неистовством битву, красный сгусток неукротимой ярости. Перед нами стояло существо, непостижимым образом выхваченное из хаоса, готовое ринуться вперёд и смять наши ряды. Раньше так всё и происходило.

Но Урук не шевелился. Ему приходилось напрягать все силы, чтобы не тронуться с места. Вызов был послан ему. Однажды он уже ответил на него…

— Нет! — сорвалось с его губ ещё раз. В нём самом клокотала ярость, которую всё трудней становилось сдерживать, даже зная, к чему она приведёт.

Если бы Урук принял вызов и шагнул этому чудовищу навстречу, чтобы вступить в схватку, мы лишились бы нашего небольшого преимущества, которое заключалось в том, что мы находились выше противника, и туман поглотил бы нас.

А если Урук не двинется с места? Двое из наших уже сбегали по склону, чтобы принять этот ошеломляющий вызов. В это же время воины вокруг нас роптали, укоризненно глядя на Урука. Они все погибли бы, ринувшись вниз, в этот туман. Только Урук мог удержать их от такой глупости, но…

Обнажив меч, я кинулся вниз по склону. У меня не было никакого чёткого плана, я видел пред собой только безобразное чудовище, уши которого прижались к голове, как у рассерженной рыси. Пена хлопьями покрывала его клыки. Ледяное Жало встрепенулось в моей руке, и я снова услышал его низкое рычание, собственный боевой клич.

Когда я приблизился к слуге Тарги, меня обуял страх. Волосатое чудовище, как башня, возвышалось надо мной. Оно замахнулось своим копьём, чтобы выбить меч из моей руки, и, если я не изловчусь, ему это вполне могло удастся.

Ещё несколько смутных фигур очертились в тумане, раздался человеческий вскрик, но я боялся оторвать взгляд от монстра, который угрожающе высился передо мной. Толар так бы не поступил. Всё-таки нас в какой-то степени разъединял поток прошлого.

Я ни о чём не мог думать, видимо, мною управляло нечто, не зависящее от моего сознания. Эта тварь при всей своей неуклюжести передвигалась куда проворнее, чем я мог предположить. Я упал на одно колено, Ледяное Жало выскользнуло из моей руки, и на меня обрушился мозговой натиск врага, что было гораздо ощутимее, нежели удар кованой стали.

Может быть, я ТОГДА закричал от боли и страха, приняв этот удар? Я поискал в ТОЙ памяти и не нашёл ничего подобного. Но на этот раз я использовал свой меч не так, как обычно поступают в честном и открытом поединке. Я перехватил его за рукоятку и метнул как нож.

Он не был сбалансирован для этого, но мой стремительный бросок достиг цели. Я увидел точку, в которую вонзился пламенный клинок — недостаточно глубоко, чтобы сразить чудовище, но всё же распоров кожу и плоть.

Косматая тварь остановилась и уставилась вниз, на меч, вонзившийся ей в брюхо. Она попыталась ухватиться за клинок, чтобы выдернуть его, взвыла от боли и отдёрнула лапу. Налившиеся кровью глаза метали молнии. Я почувствовал, как страдает эта тварь, и мой собственный дух воспрянул. Чудовище не могло прикоснуться к моему мечу! Сила, которая изготовила Ледяное Жало, была абсолютно враждебна ко всякому порождению Тьмы.

Теперь монстр попытался выдернуть из своего тела меч при помощи копья. Зазубренный край наконечника каким-то образом поймал рукоять и выдернул меч. Ледяное Жало упало в траву неподалёку от меня.

Я потянулся за ним с такой стремительностью, что ноги мои скользнули по земле, где среди жёсткой травы ко мне тянулись полоски тающего тумана. Но едва я достиг меча и вытянул пальцы, чтобы схватиться за рукоять, огромная когтистая лапа наступила мне на запястье. Вес чудовища припечатал меня к земле, зловоние его тела чуть не лишило сознания. Итак, если в прежней Проигранной Битве я умер от колотых и рубленых ран, сейчас меня ожидала другая смерть. Кто сказал, что нам удастся изменить конечный результат, даже если мы повернули время вспять?

Я с усилием повернул голову в сторону возвышавшейся надо мной туши. Смерть надо встречать лицом к лицу, даже если перед тобой отвратительная морда приспешника Тарги. Вокруг раздавались крики, звон мечей, но мой мир сузился до огромного толстого брюха, нависшего надо мной. Из открытой раны сочилась кровь. Он отшвырнул прочь копьё, одной лапой стараясь зажать рану на брюхе, а вторую нацелил на меня. Она приближалась. Ещё мгновение, и я буду разодран на части вместе с кольчугой. Я извивался всем телом, пытаясь освободить руку, но чудовищная тяжесть намертво вдавила её в землю. Силы покидали меня.

В последнем проблеске сознания я нащупал лежавшее рядом Ледяное Жало. До рукояти мне было не дотянуться, я схватился за клинок, порезав себе ладонь, и поставил его стоймя.

Я успел! Неимоверная сила чудовища в данном случае помогла мне. Меч пропорол насквозь когтистую лапу. Чудовище взвыло от боли и отдёрнуло лапу, потянув за собой вонзившийся меч. Клинок разрезал мне ладонь, и это всё, чего я сумел добиться. Чудовище выдернуло меч, как занозу, и отшвырнуло его куда-то.

Балансируя на одной ноге, которая вдавливала моё запястье в землю с такой силой, что от боли я едва не терял сознание, он занёс надо мной вторую ногу. Я знал, что за этим последует: сейчас я буду раздавлен, растёрт в мокрое место, как насекомое под башмаком.

Никто не мог меня спасти, я был обречён. Боль в искалеченном запястье стала такой невыносимой, что глаза мои подёрнула пелена слёз, и я молил только об одном: чтобы эта мука скорее кончилась. Однако удара, который должен был оборвать мои страдания, так и не последовало. Чудовище пошатнулось, странно хрюкнуло и горой обрушилось рядом со мной. Из огромной раны в горле хлестала кровь, потому что уродливая голова его была почти отделена от туловища.

— Нет! — раздался громовой голос моего друга. Несмотря на волны боли, которые буквально захлёстывали меня, я понял, что произошло, и ошибиться было невозможно — это ударил боевой топор! Спасая мою жизнь (может быть, потому что ПРОШЛОЕ побуждение оказалось сильнее нынешних опасений), Урук повторил то же самое, что сделал в прошлом, — убил слугу Тарги.

Я видел, как он идёт: полусогнувшись, с топором на изготовку. Не знаю, каким образом я снова поднялся на ноги, ибо каждое движение болью отдавалось во всём теле, особенно в искалеченных руках. Первой мыслью было: где моё Ледяное Жало?

Но тут я заметил ещё кое-что, вихрем вытянувшееся из тумана. И у меня хватило сил, чтобы крикнуть Уруку:

— Сзади!

Он повернулся с проворством, рождённым долгими часами тренировок, но топор повернулся ещё раньше его. Что-то тёмное, напоминавшее верёвку или щупальце, коснулось его лезвия и мягко отпрянуло, порезавшись. Но это была лишь первая атака. Урук взмахнул топором, рубя всё новые и новые щупальца, тонкими нитями вылетавшие из тумана, лавировал, увёртывался и вдруг нечаянно споткнулся о тело поверженного чудовища. И этого мгновения хватило, что бы одна из нитей захлестнулась вокруг обеих его рук, стянув их таким образом, чтобы он уже не мог дотянуться до топора, упавшего тут же рядом.

Теперь я знал, что представляют из себя эти живые путы — недремлющая защита фасов. Кое-как встав на колени, я прижал к груди размозжённую кисть руки. Другая моя ладонь, пораненная клинком, вся была в запёкшейся крови. Казалось, даже не руками, но одними лишь пальцами было просто невозможно пошевелить, однако…

Как раз позади того места, где неумолимые щупальца атаковали Урука, я заметил Ледяное Жало, которое торчало, воткнувшись в землю. Его рукоять служила мне путеводной звездой, маяком в бушующем море. Кое-как поднявшись на ноги, я обошёл отсечённые Уруком кончики щупалец, которые всё ещё извивались, и приблизился к мечу. Я не мог взяться за рукоять ни одной рукой. Голова кружилась, я снова опустился на колени, наклонился к ярко сиявшему клинку, повернул голову набок и сжал рукоять зубами.

Пришлось приложить немалое усилие, чтобы выдернуть меч из земли. Мне это удалось. Урук… Я обернулся. Он теперь уже полностью был пленён, и как ни напрягался, даже отсечённые концы щупалец подползали, чтобы сплестись вокруг него.

У меня не было сил ещё раз встать на ноги, поэтому я пополз к нему на коленях.

«Руку…» — послал я ему мысль.

Глаза его расширились, когда он увидел меня. Он ничем не мог помочь мне, это должен был сделать я. Туман вокруг всё так же стоял плотной стеной, но нам хорошо слышны были выкрики и удары оружия по оружию. Несмотря на все наши уловки, воины ХаГарка всё-таки оказались втянутыми в битву, и не на своей территории. Если бы Урук был свободен, он не допустил бы этого!

Я добрался до него. Рукоять Ледяного Жала по-прежнему была зажата у меня в зубах. О том, чтобы нанести клинком хотя бы подобие удара, даже говорить не приходилось. Оставалась одна слабая надежда на то, что создания Тарги не смогут вынести даже прикосновения Ледяного Жала.

Нагнув голову, я надавил остриём клинка на щупальце, сплетавшее кисти Урука; у меня не было сил, клинок не в состоянии сам, без моей помощи, перерезать щупальце, попытка моя почти безнадёжна, но…

Щупальце под кончиком меча извивалось, стараясь избежать соприкосновения с ним, как всякое порождение Тьмы боится Света. Дёргая головой сверху вниз, я принялся перепиливать щупальце. Внезапно, как будто клинок проломил панцирь и добрался до сердцевины, мягкой, как глина, острие беспрепятственно погрузилось в живую ткань.

Щупальце со щелчком освободило запястье Урука, прянуло вверх и оплело уже моё плечо. Я больше был не в силах удерживать Ледяное Жало, меч выпал у меня изо рта. Падая, он ударился о топор Урука, и тот сверкнул от этого соприкосновения так же, как прежде это случилось с мечом.

Щупальца, в мгновение ока оплётшие меня, скорчились от этой вспышки и распрямились, вместо того, чтобы продолжать опутывать меня в мстительной злобе. И тут, частично освобождённый, Урук занёс свой топор… Изрубив путы на себе и на мне, он вскочил на ноги, и очень вовремя.

Из тумана одна за другой начали возникать уродливые приземистые твари, облик которых был мне уже знаком. Фасы! Но вот они расступились, пропуская вперёд нечто громадное…

И я услышал выкрик Урука:

— Тарги!

Глава 5

Как и поверженный его слуга, Тёмный Лорд башней возвышался над сворой низкорослых фасов. Выглядел он так, будто только что встал прямо из могилы. Тёмную тусклую кольчугу покрывали капли росы от сконденсировавшегося тумана. Плешивую продолговатую голову, не защищённую шлемом, окружали ярко-рыжие волосы. Кожа была мертвенно-бледной — свидетельство того, что средой его обитания была Тьма. А волосы, похожие на жёсткую щётку, пламенели ярко красным цветом. Единственным оружием ему служил тонкий чёрный жезл, увенчанный побелевшим черепом какого-то мелкого животного.

Лицо Тарги напоминало застывшую уродливую маску, лишённую всякого выражения, на нём жили только глаза. И в них пылала такая злоба, которую не смог бы выдержать ни один человек. Урук крепко стоял на ногах, топор его светился, и тут я увидел Ледяное Жало. Меч лежал на земле. Фасы метнулись было к нему и тут же отскочили с гортанными криками. Я изо всех сил держался, чтобы не потерять сознание.

— Какая приятная встреча! — голос Урука прозвучал не очень громко, но слышен был отовсюду. — Но она должна была состояться гораздо раньше, Тарги!

Маг не ответил. Его бледное лицо казалось совершенно безжизненным. Взгляд перешёл с Урука на топор и обратно на Урука.

— Ты мёртв!

Слова эти буквально взорвались у меня в мозгу — холодные, равнодушные, лишённые каких бы то ни было эмоций, произнесённые с такой непоколебимой самоуверенностью, что робкая надежда, которая забрезжила было в моём сознании, снова уступила место глухому отчаянью. Ведь с того момента, как мы изменили прошлое, Урук больше не был пленником фасов.

Я увидел, как Урук рассмеялся, хотя звуков смеха не слышал. Они оба совсем забыли обо мне. Всё ещё прижимая к груди раздроблённую руку, я попытался подняться.

Что-то коснулось моего тела — это новое щупальце захлёстывало на мне свою петлю. Я кое-как сорвал его порезанной рукой. Фасы приблизились, но меня пока не трогали. Они просто стояли и смотрели на своего повелителя и на Урука.

Вдруг один из них издал кашляющий звук и упал. За его плечами трепетало оперение вонзившейся стрелы. Остальные припали к земле, чтобы лишний раз не служить мишенью. Из тумана прыжками выскочил Серый. С минуту он стоял, наблюдая за происходящим, вывалив язык из клыкастого рта, затем убрался прочь. Уж не покидают ли Тарги его соратники?

Чёрный жезл соткал в воздухе перед лицом Урука некие символы. Тот поднял топор и рубанул сверху вниз по этим повисшим в воздухе красноватым иероглифам. Как только топор прошёл сквозь них, они распались и превратились в клочья кроваво-красного тумана.

Мой мозг переполняли звуки, но я не мог выкрикнуть их. Казалось, мысли мой теряли смысл, прежде чем я мог осознать его. Тарги… Разве может устоять слабый человек перед Тарги?

Толар… Он-то, может быть, и устоял бы, его боевой опыт не чета моему. Но Йонан… И тут…

Я же и есть Йонан!

Я попытался погрузиться в глубь себя, борясь одновременно с болью телесной, муками подавляемого вражеским внушением сознания и отыскивая беднягу Йонана, который знать не знал ни Тарги, ни ХаГарка, ни вообще этого странного мира. Йонан, увы, не обладал Даром, и все его сомнительные достоинства не могли перевесить один этот недостаток, который отравлял всю мою сознательную жизнь.

Голова моя тоже как бы превратилась в поле битвы. Злое внушение мага адресовалось Уруку, но часть его проникла и в мой мозг, смешивая и затемняя мысли. И всё же мне удалось сконцентрировать внимание прежде всего на боли, это сейчас представлялось самым важным. Сначала я сосредоточился на боли во всей руке, потом локализовал её в размозжённом запястье, и мне удалось-таки подавить её, взять над ней верх. Лишь после этого я принялся за Йонана.

Он был чуть жив во мне, находился у того крайнего предела, за которым начинается небытие. Но он существовал! И люди, давно умершие, не имели над ним власти, не было у них способа подчинить себе Йонана, какими бы большими и разносторонними талантами они ни обладали. А Йонан — это я сам!

Теперь я был только рад своей боли, используя её как барьер, пока я искал способ вернуть себя, раздуть эту крошечную искорку жизни из отдалённого будущего.

— Йонан! — призвал я другую мою половину.

Тарги опять поднял жезл и нацелил на Урука. Каждой клеточкой, каждым нервом своего тела, умом, который тщетно пытался найти защиту от чародейства, я ощущал потоки Силы зла, направленного на Урука. Я почти видел эти сгустки и завихрения из прозрачного розоватого тумана.

Однако Урук как ни в чём не бывало продолжал размахивать перед собой топором. По всей вероятности, этим непрерывным движением он выстраивал защитное поле. Потом Урук медленно двинулся вперёд.

Крючковатые руки фасов сомкнулись на моём теле и потащили прочь, подальше от места предстоящей схватки. Силы, собранные там, могли оказать смертоносное влияние прежде всего на небольших существ. Но я был Йонаном, и пытался пробиться к нему, хотя насылаемые Тарги силовые потоки легко сминали мою ненадёжную защиту; на меня волнами накатывало такое чёрное отчаяние, что будь я свободен и имей в руках Ледяное Жало, то не задумываясь обратил бы клинок против самого себя. Да, простому смертному не устоять против Тарги, хозяина Тьмы!

Само его тело в тусклой чёрной кольчуге, казалось, увеличивалось и росло. А глаза были двумя пылающими солнцами, яростное сияние которых могло пронзить любую толщу облаков. И кто же тот человечек, который осмелился противостоять ему, Тарги? Кто он такой? Вопрос красной вспышкой взорвался у меня в мозгу, и тут же прозвучал ответ:

— Кто я, Тарги? Тот, кого ты сам сделал таким! — это вслух произнёс Урук. Он даже не счёл нужным отвечать на уровне сознания. — За каждое зло, Тарги, приходится нести ответ. Вот почему мы так прочно связаны.

Его топор ещё раз качнулся.

Властелин Тьмы, казалось, задался целью поразить наше воображение. Он продел жезл между пальцами левой руки, и тут я увидел — да, я на самом деле увидел это, потому что мозг мой в тот момент не подвергался насилию, что череп, венчавший жезл, открыл свои лишённые плоти челюсти, и услышал пронзительный вопль, словно по умершему.

Этот жуткий вопль мгновенно отозвался во мне, многократно усилив боль, которую я призывал, чтобы хоть как-то защититься от воздействия Тарги. Казалось, розовый туман проник в мою голову и сжигал мозг, пульсируя вместе с переливами звука. Фасы попадали наземь и узловатыми руками, похожими на переплетённые ветви, плотно зажали себе уши.

Сквозь невыносимую боль мне показалось, что раскачивание топора Урука замедлилось. Теперь Тарги стал поигрывать жезлом, словно балансируя лёгким металлическим копьём. Даже существующий во мне Толар не знал, что произойдёт, если оружие Тьмы поразит Урука. Можно было только догадываться, что воздействие его будет посильнее любого меча или топора.

Ледяное Жало… Я бросил взгляд на меч, который сверканием своего клинка как бы бросал вызов пасмурному дню и густому туману… Он был так далеко от меня, будто и в самом деле пребывал в другом времени.

«Ледяное Жало повинуется только одному хозяину». Разве Урук однажды не сказал мне этого? Но в какой мере повинуется? Осмелюсь ли я позволить Йонану отойти на второй план, притаиться внутри меня? Я был уверен, что внимание Тарги сейчас всецело занято Уруком. Что будет, если болевой удар, предназначенный человеку с топором достанет и меня? Толар и Ледяное Жало… Странно почему я прежде не пытался использовать возможности того чужака внутри себя, который знал о могучем оружии куда больше моего?

Нет, это неверно! Пытался, и не раз. И сейчас Толар всплыл в моей памяти как по команде. Ледяное Жало становится частью своего владельца лишь в том случае, если повинуется этому владельцу. Знал ли Толар все возможности волшебного оружия?

Я решил использовать последний и единственный шанс спасти Урука и снова направил все силы на то, чтобы обуздать боль и открыть внутри себя дорогу Толару.

Хотя фасы сидели на корточках вокруг меня и я, несомненно, мог считать себя их пленником, разум мой принадлежал пока что мне. И я сосредоточил на мече всё своё внимание.

«Ледяное Жало!» — мысленно воззвал я. Из своего желания и необходимости помочь Уруку я лихорадочно сплёл нить, крепкую и гибкую, как щупальца-верёвки фасов. В тот момент я поступал бессознательно, потому что всё предпринимаемое мною находилось за пределами знаний не только Йонана, но и Толара. Окружающий мир исчез для меня, в нём сейчас существовали лишь два понятия: Ледяное Жало и моя воля.

Я немало слышал о самодисциплине тех, кто владел Силой. За всеми волшебными чудесами, которые они могли являть, стояли годы упорных тренировок. Зато потом они направляли свою энергию куда угодно, и сама земля повиновалась им; при этом они иногда и сами погибали, испепелённые вызванной энергией.

«Ледяное Жало!..»

Неужто правда? Клинок засверкал ярче, подобно языку пламени в траве, вытоптанной нашими ногами во время схватки. Я отринул всё постороннее и попытался предельно сосредоточить волю. Если представить это в виде длинного коридора, то я шёл по нему и последовательно закрывал за собой все двери, кроме последней, в самом дальнем конце.

«Ледяное Жало!..»

Под моим пристальным взглядом меч начал приподниматься как будто его подбирала невидимая рука, делая гигантский замах.

Предощущение удара на миг ослабило мою сосредоточенность, но я тут же спохватился и снова сфокусировал волю на том, что мне предстояло сделать.

«ЛЕДЯНОЕ ЖАЛО!..»

Я вложил в этот призыв всю свою силу и препоручил Толару послать мечу приказ, используя данный ему Дар.

Меч приподнялся над землёй и заскользил клинком вперёд, будто мои мысли и в самом деле были верёвкой, обвившей его рукоять. Он достиг места поединка и упал на траву между Уруком и Тарги.

Властелин Тьмы всё ещё балансировал своим жезлом, как копьём, но пока ещё так и не метнул его. Намеревался ли он это сделать или просто накапливал новый заряд энергии? Урук отступил на шаг, затем ещё на шаг.

«Ледяное Жало!»

Я вложил в свой безмолвный приказ весь остаток сил. Мог ли я прежде думать, что обладаю такой способностью, или ЭТО проявилось только сейчас, в результате предельного напряжения внутренних сил?

Меч на земле дёрнулся, клинок приподнялся, но кристалл рукояти оставался на земле, и клинок тут же упал обратно, так как энергия моя полностью иссякла. Но всё-таки, падая, он ударил остриём Тарги по ноге.

Чудовищная вспышка ярости ослепила, обожгла невыносимой болью мой открытый и незащищённый мозг. Всё, конец! И, проваливаясь в небытие, я успел только подумать, уловить угасающим сознанием:

«Вот она, смерть…»

Но это была ещё не смерть, потому что через какое-то время я начал приходить в себя, и вновь первым ощущением стала боль. Она переполняла всё моё существо, пульсировала в самых дальних клеточках и превращала меня в съёжившееся животное, не знавшее, куда укрыться.

Что-то коснулось моего лба прямо между глаз. Сначала это лёгкое, почти невесомое прикосновение только усилило боль. Потом пылающий мозг почувствовал живительное дуновение прохлады и несказанное чувство облегчения словно щедрый дождь пролился на иссушённую зноем землю.

Я открыл глаза.

Сначала я увидел небо, по-прежнему сплошь серое потом лицо склонившегося ко мне человека. Где-то я его видел, но где — этого мой отупевший, изнурённый мозг не в состоянии был вспомнить.

— Урук? — через силу проговорил я непослушными губами. Он кивнул, и морщины под козырьком шлема разгладились.

Память постепенно возвращалась ко мне. Я припомнил и второе имя.

— А Тарги? — спросил я. Чело Урука вновь омрачилось.

— Мы обманулись, он жив, — сказал Урук вслух, и я понял, почему он не решился использовать мысленное касание. Мозг мой походил на взбитое яйцо, и коснуться его сейчас значило бы сделать меня умалишённым.

— Где он?.. — с трудом произнёс я.

— Сотворил мираж, иллюзию — и сбежал, прикрывшись ею. И раз Тарги жив и на свободе, мы не можем чувствовать себя в безопасности.

— А как же Проигранная Битва?

Во мне опять шевельнулась память и причинила такую боль, что я вздрогнул.

— Это нам удалось изменить. Когда Тарги сбежал, его воинство поступило так же.

— Но в прошлый раз он ведь умер…

Обе мои памяти смешались. Я попытался отделить одну от другой и мыслить последовательно, но процесс этот оказался столь болезненным, что вызвал у меня головокружение, и я опять чуть не лишился сознания.

— Умер, но не в этот раз. Как бы там ни было, дружище, мы изменили время, а к лучшему или нет — нам не дано знать. Насколько мне известно, Тарги должен быть побеждён.

— Почему? — попытался спросить я, и Урук сумел разобраться в хаосе моих мыслей и понять, что я имею в виду.

— Почему он сбежал? Это сделал ты, Толар. Твой меч, упав ему на ногу, помешал бросить в меня жезл, и Сила, предназначенная мне, поразила его самого. Так всегда бывает, когда чародейство не завершено. Но он остался жив и у него ещё достаточно энергии, чтобы где-нибудь в другом недоступном месте заново построить свой чародейский мир. Нам же остаётся теперь лишь пустить своих гончих по его следу…

Я закрыл глаза. Ни разбитое болью тело, ни погибающий разум мне уже не подчинялись. Хотелось лишь одного: покоя и темноты. Чьё-то милосердие даровало мне и то, и другое.

Глава 6

Запястье моё было жёстко закреплено лубком, порезанная ладонь обработана лечебной глиной, к которой при нужде обращаются и люди, и животные. Ледяное Жало покоилось в ножнах на боку. Мы всё ещё пребывали в прошлом, долина ХаГарка осталась у нас за спиной, а перед нами открывалась сельская местность. Хотя облака исчезли и на ясном небе сияло солнце, мне всё ещё мерещились призраки Тьмы.

Память больше ничем не могла помочь мне, потому что мы изменили вектор времени. Я уже не ковылял, смертельно раненый, прочь от тумана, сотворённого Тарги, чтобы уничтожить свой меч и умереть среди скал бессмысленной и бесполезной смертью. От Йонана тоже было бы мало толку, если бы я его и призвал. Несмотря на то, что когда-то я со всей старательностью изучал способы ведения войны, сейчас мне приличествовала роль зелёного юнца, которого пока ещё даже не брали в дозор.

Немного в стороне стоял, опёршись на топор, Урук. Отрешённым взглядом смотрел он вдаль, и я догадался, что мысли его далеки от мирного сельского пейзажа, который расстилался перед ним.

Были здесь и воины ХаГарка, добровольно вызвавшиеся помогать нам, однако Урук отказался от их услуг. Охотиться на Тарги предстояло только нам двоим.

— Он пойдёт к фасам, — нарушил молчание Урук, не отводя своего невидящего взгляда. — Он станет разыскивать своё сердце.

— Сердце? — переспросил я. — Какое сердце?

Что-то произошло со мной. Видимо, в момент величайшего успеха, когда неимоверным усилием воли я заставил Ледяное Жало двигаться, большая часть памяти Толара оказалась сожжённой. Точно так же Колдуньи Эсткарпа сжигали своё сознание, когда заставляли горы на юге обрушиваться на захватчиков из Карстена.

Лицо Урука оставалось неподвижным, лишь глаза чуть скосились в мою сторону.

— То, что я назвал сердцем, — его талисман, средоточие энергии. Он никогда не решается рисковать им, даже в битве с нами, хотя не считает нас серьёзными противниками. Когда ему нужно восстановить свою Силу, он достаёт из тайника этот талисман и подзаряжается энергией, взамен растраченной в бою.

— Значит, к фасам? Мы будем искать его под землёй?

Урук кивнул.

— Где же ещё? Но если мы сделаем это, то попадём в ловушку, уж он-то об этом позаботится. Он уже выстроил лабиринт, сквозь который не может проникнуть путеводная мысль. И жаждет заполучить не только наши тела, но и наше сознание. Таковы ставки в этой игре, и сейчас у него козырей больше. Но у нас нет выбора.

Слова его доносились до меня, как сквозь толстое одеяло.

— Раньше, — продолжал Урук, — когда его тело умирало, он помещал душу в другую оболочку. Как ты думаешь, почему он заключил меня в ту колонну живым? Ему нужно было тело. Однако фасы каким-то образом помешали ему в этом. По той же причине они похитили твою девушку из Долины. В ней таилось зерно Дара, который они и собирались использовать.

Мне припомнилась сцена, свидетелями которой оказались мы с Тсали: Крита, вся во власти неведомых нам чар, стоит перед колонной изо льда, внутри которой заключён Урук. Может быть, это и была первая попытка контакта?

Оттолкнувшись от этой картины, память нарисовала мне бесшумные неумолимые щупальца, охранявшие фасов вонючий мрак их подземных жилищ… И ведь теперь у нас не было проводника. А на другой чаше весов лежала моя убеждённость в полной правоте Урука: мы должны сокрушить Тарги либо в том, либо в этом времени. И, кажется, сама судьба выбрала для этой цели прошлое.

Моё запястье в лубке… Порезанная ладонь зажила, я уже мог держать Ледяное Жало, но взять меч обеими руками, как положено в битве, был ещё не в состоянии. Тем не менее меч прекрасно показал себя в стычках с фасами, на него вполне можно положиться.

— Когда мы тронемся в путь? — И куда? — голос мой прозвучал совсем утомлённо. Это спросил Йонан, который так мало знал и был лишён уверенности в себе.

— Прямо сейчас, — ответил Урук, — а Ледяное Жало поможет нам отыскать какой-нибудь лаз в подземные норы фасов. Уверен, что они изрыли все окрестные холмы и ведут подкопы под стены ХаГарка, чтобы ускорить его конец.

Предположение более чем правдоподобное. В памяти мелькнула старая легенда о том, что кто-то дунул в трубу, и стены ХаГарка от этого рухнули. Если под стенами целая сеть подкопов, то вполне возможно, что так и произошло в действительности.

Итак, мы отправлялись в путь прямо с недавнего поля битвы. Тела защитников ХаГарка, собранные отовсюду и сложенные в почётный погребальный костёр, уже превратились в тонкий чистый пепел.

Тёмные тоже собрали своих убитых, но почестей им не воздавали. Мы давно знали, что некоторые из Тёмных Лордов умеют оживлять мёртвых, хотя души не возвращались в них и глаза оставались пустыми. Скорее всего, эти бывшие мертвецы использовались лишь в качестве примитивной рабочей силы.

Монстры, Серые, Некоторые из них когда-то были людьми, иногда походили даже на тех, кого я знал при их жизни. Но встретив их сейчас, ни за что не догадаешься кто стал вечными рабами Великой Тьмы…

Так вот, тела убитых с той и другой стороны были большей частью убраны, но оставалось ещё много разбросанного оружия, и отряд воинов ХаГарка как раз собирал его и складывал на носилки. Они двигались прямо на нас редкой цепью, мы миновали друг друга, но никто не спросил, куда и зачем мы идём.

На почве виднелись следы колёс, кое-где валялись трупы Серых со вздутыми животами. Иногда нам попадались длинные канавы, дно и стенки которых покрывала мерзко пахнувшая слизь: они казались выдавленными в почве некими существами вроде гигантских червей или пресмыкающихся.

Некоторое время Урук шёл по следу тех, кто бежал с поля битвы, затем резко свернул. Судя по всему, мы теперь направлялись к линии холмов — не очень высоких по сравнению с горным хребтом, окружавшим Долину, но достаточно заметных, чтобы служить ориентирами на местности.

На вершине одного из холмов я заметил в лучах заходящего солнца три высокие скалы, напоминающие стволы деревьев, ветви которых в незапамятные времена обломил ураган. Скалы имели непривычный глазу ржаво-красный цвет и казались сильно выветренными. Надо сказать, что гладкие голубые камни, которые отмечали «безопасные» островки, нам давно уже не попадались.

Скалы эти мне не понравились с первого взгляда, и чем ближе мы подходили к ним, тем сильнее я ощущал беспокойство и отвращение. Рот мой наполнился слюной, и мне приходилось её сглатывать, как человеку, усиленно старающемуся преодолеть тошноту. Ледяное Жало, которое я вынул из ножен и неловко нёс в левой руке, потихоньку засветилось, что вскоре стало заметно даже при солнечном свете. Рука, лежавшая на рукояти, получила импульс предупреждения об опасности.

— Куда мы идём?

Я осмелился нарушить наше молчание, но Урук не ответил и даже не взглянул на меня. Шаг его оставался широким и размеренным. Без малейшего колебания он поднялся на холм и подошёл к зловещим скалам.

Ледяное Жало шевельнулось у меня в руке. Кончик клинка опускался к земле всё ниже по мере того, как я поднимался следом за Уруком, изо всех сил стараясь не отстать. Мне приходилось видеть, как Мудрые Женщины определяли места, где глубоко под землёй находится вода или металлические предметы; при этом жезлы у них в руках клонились к почве, независимо от их усилия, и указывали нужное место.

Подобно этому, теперь и мой меч, независимо от времени, действовал таким же способом. У меня едва хватало сил удерживать его в руке. Он прямо-таки рвался к подножию красных скал. Урук снова оказался прав: нашим проводником стал меч Проигранных Битв.

Урук осторожно обошёл первую скалу, стараясь не коснуться её даже краем одежды, и остановился возле второй. Ледяное Жало в моей руке указало на землю прямо под ногами. Клинок так и рвался у меня из рук, так и старался вонзиться остриём в землю, будто обладал собственной волей.

Губы Урука искривились, он издал скорее рычание, нежели смех.

— Ну, разве я не говорил? Мы нашли то, что искали, — вход в подземелье. Но думаю, лучше, в целях предосторожности, поискать другой лаз, менее заметный. Постарайся проследить направление хода.

Я с усилием выдернул меч из земли, где он, казалось, готов был остаться навсегда. Урук вновь обошёл первую из трёх скал, отыскивая на холме противоположную точку, потом отступил назад, уступая мне дорогу.

Меч продолжал указывать вниз, и Урук издал смех, похожий на карканье.

— Пошли!

Он обернулся, взглядом отмеряя расстояние от крайней скалы, затем быстро кивнул, как бы отвечая на какой-то невысказанный вопрос. Поднял топор и всем весом своего тренированного тела вогнал его в склон.

Топор проделал в дёрне глубокое отверстие, взметнулось облачко сухой земли. Урук вновь и вновь ударил в то же самое место. Четвёртый удар пробил слой земли насквозь, и образовалась дыра. Урук принялся расширять её, сбрасывая землю прямо гуда.

Дыра была лишь ненамного больше топора, когда я лёг плашмя и просунул в неё Ледяное Жало. Солнечный свет не проникал в узкое отверстие, но мерцание клинка позволяло рассмотреть, что под нами не пещера, а туннель, достаточно просторный для того, чтобы мы смогли им воспользоваться.

С тяжким вздохом, отбросив всякие предчувствия, я взял Ледяное Жало в зубы и когда, извиваясь, протиснулся в отверстие, то оказался в небольшой пещере. Спёртый воздух хранил мерзкий запах фасов, однако никаких признаков засады я не обнаружил и шагнул в сторону, уступая путь моему другу. Кровлю туннеля укрепляли корни растений, глубоко проникшие в землю. А грубо отёсанные обломки камней, которые через равные промежутки подпирали её снизу, были выложены таким образом, чтобы не загромождать проход.

— Тьфу, какая вонь! — воскликнул Урук.

Очень скоро мы обнаружили, что подземный коридор явно не был рассчитан на таких посетителей. Мы то и дело задевали свод и стены, на нас сыпались струйки земли. Урук снова пошёл впереди, как будто точно знал, куда мы направляемся.

Мы всё дальше уходили от того отверстия, через которое проникли в этот подземный мир, и нашим единственным источником света было Ледяное Жало. Я старался держать его повыше, чтобы лучше освещать дорогу. Земля под ногами оказалась плотно утрамбованной, как площадка для игр, и отовсюду разило фасами.

Вскоре проход расширился, пол уходил вниз. Урук, почувствовав под собой каменистую осыпь, опустился на колени.

— Здесь у них спуск в норы, — прошептал он. — Узко, но я думаю, протиснемся.

Он поднял топор на плечо и начал осторожно спускаться к тёмному отверстию. Я светил ему в спину Ледяным Жалом. Затем последовал за ним. Болело всё тело, зловоние стояло такое, что я боялся, как бы меня не стошнило. Вниз, вниз и вниз… Наконец ноги коснулись твёрдой поверхности. Проход сделался шире. Местами он был проложен уже в скальных породах и не закреплён корнями растений. Кое-где стены носили следы грубой обработки — по всей видимости, коридор пытались расширить и сделать более удобными. Дно прохода всё время шло под уклон, из чего можно было заключить, что мы находимся уже довольно глубоко под землёй.

— Стой!

По правде говоря, это предостережение Урука было излишним. Толар во мне ещё не совсем умер, и внезапное ощущение присутствия зла было таким сильным, что я тут же крепче сжал рукоять Ледяного Жала и приготовился отразить нападение. Над головой вдруг возникли извивающиеся струйки тумана, они напомнили мне туман в долине вблизи ХаГарка, который Тарги использовал, чтобы собрать и укрыть в нём свои силы. Струйки мерцали призрачным зеленоватым светом, они явно были порождением зла, в памяти моей шевельнулось что-то давно забытое, похороненное в самой глубине. И запах, ещё более омерзительный, чем вонь, которую издавали фасы…

Глава 7

Внезапно Урук засмеялся, и смех его буквально поразил меня, так как по-моему смеяться было абсолютно не над чем: зловещие пряди тумана уже тянулись к нам — тонкие, похожие на чудовищные водоросли, о которых рассказывали салкары, живущие далеко на юге. Не переставая смеяться, Урук завёл тихую песню.

И я УВИДЕЛ его слова. Не знаю, каким волшебством это объяснить, но они, слетая с губ Урука, образовывали во мраке голубые искры, которые веером разлетались в стороны и собирались затем в сияющие скопления.

Одно из этих скоплений прикоснулось к пряди тумана. Возникла вспышка, туманный жгут резко отпрянул и начал собираться в сгусток, втягивая в себя соседние пряди. Сгусток не увеличивался в размере, но чем больше тумана поглощал, тем чернее становился.

Скоро весь туман сконцентрировался в этот сгусток, который пока не принимал определённой формы, а просто колыхался в подвешенном состоянии и источал угрозу. Мы взялись за оружие, и тогда сгусток опустился на дно туннеля, растёкся лужей и пополз к нам.

— Тарги! — воскликнул Урук. Он уже не пел, а кричал, как всегда поступают мужчины, бросая вызов врагам. — Тарги, неужели ты всё ещё считаешь меня своей игрушкой? Сталь, из которой выкован Сокрушитель Шлемов, нерукотворна, ты должен знать это! — он впервые назвал своё оружие по имени.

Туман рассеялся. Урук удовлетворённо кивнул.

— Он, должно быть, сильно потрясён. Тарги не из Великих, как и я. Но он, по-моему, вообразил, что сильнее меня и лучше умеет пользоваться чарами Тьмы.

Голос Урука, обратившись ко мне, стал жёстче.

— Как он умер в тот раз?

Я обратился к памяти Толара. Тарги… Видел ли Толар его убитым или только слышал об этом, прежде чем смертельная рана вынудила его оставить поле боя? В мозгу моём замелькали отрывочные туманные видения, и чужой голос произнёс:

— Он умер от удара топором. Когда его нашли, поднялся страшный вой, это я помню…

— От удара топором, — повторил Урук. — Тогда…

Я понимал, что его тревожит. Если в гибели Тарги виновен Сокрушитель Шлемов, то убив его снова таким же образом, мы мало что изменим, пока не доберёмся до его, как выразился Урук, сердца. В противном случае он лишь сменит оболочку.

Итак, туман рассеялся, лужа на дне туннеля исчезла, и мы смогли двинуться дальше, однако ни на секунду не ослабляли бдительности. Путь перед нами терялся в темноте. Вскоре мы почувствовали опасность, и она не замедлила показать себя. Со всех сторон к нам потянулись уже знакомые тонкие щупальца, стараясь опутать наши конечности. В ход пошли Сокрушитель Шлемов и Ледяное Жало. Топор рубил направо и налево, я же не мог замахиваться мечом и поэтому колол кончиком клинка обрубленные и извивавшиеся на земле щупальца.

Мы с Уруком устроили настоящую бойню. Охранники фасов не могли серьёзно противостоять нашему оружию, когда мы, стоя в узком проходе спина к спине, опускали на них сверкающий смертоносный металл. Рычание моего меча напоминало волчье, когда зверь тянется окровавленной пастью к добыче. Ему вторило высокое прерывистое пение боевого топора.

Раздался громкий голос Урука:

— Довольно! Тарги прибегнул к помощи фасов, чтобы выиграть время. Он рассчитывал, что будет здесь в безопасности, поэтому надо добраться до него раньше, чем он окружит себя новой защитой.

Мы отошли от стены. Урук издал древний боевой клич воинов ХаГарка. В ограниченном пространстве туннеля голос его прозвучал оглушительно. Мы высоко подняли наше светящееся оружие и двинулись на фасов, которые, пока мы воевали со щупальцами, окружили нас плотным кольцом.

Фасы дрогнули и отступили. Я давно знал, что они бывают бойцами только в темноте. А может, Тарги снял с них заклятье, принуждающее к атаке. Как бы там ни было, когда мы двинулись вперёд, они разомкнули своё кольцо и рассыпались в темноте.

Урук быстро двинулся вперёд. Высота туннеля не позволяла выпрямиться в полный рост, поэтому он постоянно пригибался, но шаги его были широки и размашисты. Я прикрывал его со спины, а поскольку за мной уже никого не было, то вынужден был часто оглядываться.

В моём времени фасы пользовались отравленными копьями. К счастью для нас, сейчас их ещё не изобрели, в чём я с облегчением убедился, бегло осмотрев наконечники нескольких брошеных копий, через которые мы переступали.

Двигаясь по проходу, мы миновали несколько развилок, и каждый раз Урук без колебаний выбирал, куда свернуть. Я не задавал лишних вопросов и был уверен, что он знает, куда идёт.

Вскоре мы оказались в пещере со сталагмитами. Не могу с уверенностью утверждать, что это была та же самая пещера, где мы с Тсали уже побывали, но сходство имелось большое. В тусклом свете Ледяного Жала сталагмиты стеклянно поблёскивали. Я бы наверняка заблудился в этом странном лесу, но мой напарник двигался с прежней уверенностью. Топор чуть покачивался в его руке, указывая направление, словно компас, которым пользуются салкары на море.

Мы пересекли пещеру и пошли вдоль её края, пока не уткнулись в огромную глыбу породы. Обойдя её, мы увидели туннель, стены которого были на удивление гладко обработаны и испещрены письменами, которых я не знал. Они источали странный холод, пробуждающий тревогу и отчаяние. Борясь с этим наваждением, я крепче сжал в израненной ладони рукоять меча, черпая в нём мужество.

Урук замедлил шаг. Он больше не пригибался, как в проходах, проделанных фасами, и мог высоко держать голову. Туннель этот явно предназначался для человека или существа, подобного ему. Урук негромко сказал:

— Вот и свершилось. Бывшему некогда Толаром трудно представить себе, чтобы человек, рождённый Светом, сумел выследить Тарги в царстве Тьмы, но это так. И сейчас наступит решающая схватка. Мы или победим, или погибнем, потому что Тарги, припёртый к стенке, обратит против нас все свои силы и…

Он не успел договорить. Из глубины туннеля на нас обрушился мощный силовой удар, подобный порыву ураганного ветра. Меня отшвырнуло назад, за край каменной глыбы. Передо мной не было зримого противника, но всё равно я не мог безропотно покориться. Сжав Ледяное Жало, я осторожно выглянул из-за глыбы.

Урук тоже был отброшен назад, но только на пару шагов. Вся его поза — широко расставленные ноги, наклонённый вперёд корпус, опущенная голова в шлеме с драконом — свидетельствовала о том, что он не намерен отступать. Я постарался скопировать его позу, мне необходимо было присоединиться к нему.

Неведомая сила по-прежнему давила на нас. Я оказался не в состоянии продвинуться вперёд ни на ладонь, более того, даже вынужден был отступить на пару ладоней. Гнев и отчаяние переполняли меня, но из самых глубин естества поднималась холодная непреклонность, мрачная решимость. Ничего подобного я никогда прежде не испытывал. Толар… Мне сейчас следовало прислушаться к голосу того, которого возродило к жизни Ледяное Жало.

Выставив перед собой плечо, Урук понемногу двигался вперёд, напоминая человека, пробивающегося сквозь густую вязкую глину. Каждый его шаг был очень короток и давался ему с огромным напряжением, но он делал его. Перехватив меч в правую руку, я левой уцепился за стену, шероховатую от густо покрывавших её букв, оторвался от спасительной каменной глыбы и подставил свою грудь мощному давлению. Меня зашатало, но на этот раз я устоял на ногах, только крепче уцепился пальцами за стену и сделал крошечный шажок вперёд, в точности так, как продвигался Урук. Он по правой стенке туннеля, я — по левой.

Пожалуй, его заклятый враг не учёл, что нас двое, и не сумел рассредоточить усилия так, чтобы препятствовать нам обоим. Шаг за шагом, ладонь за ладонью мы медленно продвигались к цели. Воротник моей кольчуги свободно раскачивался, я тяжело дышал, сосредоточив все силы на этом напряжённом, неимоверно трудном движении. Сердце моё учащённо билось, удары его отдавались в ушах, я задыхался, но шаги наши становились длиннее и уверенней.

И вдруг давление исчезло так же внезапно, как и началось, я от неожиданности упал на одно колено. Но Урук и здесь удержался на ногах. Держа топор перед собой, он сорвался с места и побежал, я — за ним, стараясь не отставать.

И вот перед нами открылось некое пространство, наполненное серовато-зелёным свечением, которое, как я знал, отмечает скопления Тёмной Силы. Сталагмитов здесь не было. Вместо них возвышались каменные изваяния, вселяющие ужас. Каждое изображало чудовище или человека, испытывающего такую невообразимую муку, от которой не в силах избавить даже само время. Я взглянул на них один раз и больше старался не смотреть, чтобы не поддаться страху. А Урук устремился прямо к центру зала.

Вероятно, это был храм. Но какому бы божеству здесь ни поклонялись, оно не вызывало у меня добрых ощущений. Изваяния образовывали круг, в центре которого находился невысокий кроваво-красный постамент, а на нём — человеческий череп, но только не натуральный, а из какого-то прозрачного кристаллического вещества.

Возле подножия постамента лежало человеческое тело — огромное, со спутанными волосами тело существа, которого я видел на поле боя, — Тарги! Широко раскрытые глаза его невидяще уставились вверх, тело безвольно обмякло, как у недавно умершего.

Я мельком взглянул на эту пустую теперь оболочку Тарги и снова перевёл взгляд на череп.

Он беспрестанно пульсировал. Яркие цвета сменяли друг друга, смотреть на них было больно, и вместе с тем я не мог оторвать глаз от волнующего чередования красок. В них таился какой-то особый, глубинный смысл, разгадав который, я мог бы стать величайшим из людей, избранным среди избранных, правителем надо всеми!..

Вдруг я увидел, что Урук перешагнул через тело своего врага и поднял топор. Урук… Что он хочет сделать? Он может разрушить, уничтожить ЭТО… Он — враг! Убить его! Убить!..

Только благодаря повреждённому запястью удар мой получился слабым, скользящим: Ледяное Жало едва задело кольчугу, покрывавшую плечо, но этого оказалось достаточным — топор изменил движение и вместо того, чтобы расколоть череп, звякнул о колонну.

Череп по-прежнему возвышался на постаменте, и только пляска света, исходившего от него, стала ещё интенсивней. Цвета чередовались в сумасшедшем ритме. Меч подрагивал в моей руке.

«Урук опасен! С ним надо покончить!»

Чей-то вкрадчивый голос, совершенно мне не знакомый, проник в моё сознание:

«Впусти меня, друг».

Вспышка острой боли, и вновь:

«Мы друзья, мы сможем покончить с ним вместе!..»

Топор Урука снова поднялся над черепом, а я никак не мог помешать ему, даже имея Ледяное Жало.

«Ударь снизу! — советовал мне вкрадчивый голос. — Когда он поднимет руки, ударь ниже подмышки, там сердце…»

«Йонан!»

Я схватился за голову. Вкрадчивый голос причинял мне мучительнейшую боль. Меч тяжело оттягивал руку, кончик его целился на основание постамента.

«Йонан!» — вновь услышал я другой голос и начал догадываться, что происходит.

«Ударь снизу!» — по-прежнему настаивал вкрадчивый голос.

Я поднял меч обеими руками над головой и обрушил его сверху вниз. Опускался он только под действием собственного веса, потому что сил у меня почти не оставалось. Ледяное Жало ударило прямо по своду черепа.

Боль вспыхнула у меня в мозгу с такой силой, что я отшвырнул меч, сжал голову обеими ладонями и мучительно застонал.

Я не видел, как Урук снова поднял топор, но услышал треск, одно из лезвий вонзилось в череп, разбивая его вдребезги, как будто это действительно был старый, трухлявый, костяной череп. Я сходил с ума от боли и грохота в ушах. Пытаясь избавиться от мучений, я рухнул лицом вниз на каменный пол, а свет, от которого болели глаза, вихрился вокруг, пеленая серо-зелёной мантией…

Не знаю, как долго находился я под воздействием воли Тарги. Но частичка Йонана, которая сохранилась во мне и пряталась всё последнее время в самых потаённых глубинах, теперь заявила о себе. Я попробовал шевельнуть рукой — главным образом для того, чтобы убедиться, смогу ли я это сделать. Удалось. Эдак, чего доброго, я и подняться смогу без посторонней помощи…

Вокруг меня царил серый полумрак, без малейшего оттенка зеленоватого цвета, и от явственного ощущения угрозы осталась лишь слабая тень.

Неподалёку от меня на каменном полу лежал Урук. А позади него, там, где распростёрлось оставленное тело Тарги…

Разве эта горстка праха и кучка костей могли когда-нибудь быть человеком или чем-нибудь подобным ему? От кристаллического черепа, который царил в этой пещере, стремясь подчинить себе всех и вся, не осталось даже осколков. Но вместо него на постаменте лежало что-то другое… Там лежала рукоять меча, кристалл без клинка, такой же тусклый и серый, как и сам свет здесь.

Я подполз к Уруку. Его топор не претерпел никаких изменений и в целости и сохранности лежал у него под рукой. Сбоку на горле, там, где проходила сонная артерия, я уловил слабое биение пульса. Он был жив. Отстегнув от пояса бутыль с водой, я приподнял его голову, положил себе на плечо и смочил губы друга. Он шевельнулся. Я влил ему в рот несколько капель. Он глотнул, закашлялся, глаза открылись.

Несколько мгновений он глядел на меня, не узнавая, потом неуверенно спросил:

— Толар?

Я покачал головой. Отставив в сторону бутыль с водой, я дотянулся до рукояти меча и поднёс её к лицу, чтобы он мог видеть.

— Я — Йонан, потому что даже ты вызывал меня так.

Его губы изогнулись в слабой усмешке.

— Ты вернулся, чтобы спасти нас. Даже Тарги, каким бы великим колдуном он ни был, не смог подчинить себе того, кто ещё не родился… Итак, Ледяное Жало покинуло тебя. Интересно знать, к добру или к беде?

— Надеюсь, что к добру. Как бы там ни было, но я сражался им в древней битве, где надо было победить или умереть. И теперь будущее будет таким, каким я его сделал!

Мне захотелось узнать, находимся ли мы ещё в прошлом. Истлевшие останки Тарги красноречиво доказывали, что мы перешли в другое время.

Урук проследил мой взгляд и догадался, о чём я думаю.

— Да, Йонан, ты в своём времени, и теперь тебя можно называть Йонан-Который-Больше-Чем-Йонан. Тарги больше не существует, мы оказали добрую услугу Эскору. Выбравшись на поверхность, мы сможем убедиться в этом…

Я положил рукоять Ледяного Жала на постамент, где раньше находился череп. Рукоять была мертва. Я чувствовал, что она никогда больше не замерцает в руке воина. Но, может быть, ей теперь нужна другая рука?.. Впрочем, вряд ли её кто-нибудь здесь найдёт, кроме меня самого. А Тарги действительно больше не существует. Он приложил все усилия, чтобы использовать меня против Урука, но ему это не удалось. Мы уничтожили его навечно!

Ну, а что же Толар? Частица его осталась во мне, как рудимент памяти, и ему уже никогда не исчезнуть из меня полностью. Отныне я всегда стану ощущать его присутствие, и он будет помогать Йонану, шлифуя и оттачивая лучшее в нём, как заботливый воин точит и полирует свой клинок. Что было, то было, этого не сбросить со счётов и не стереть в памяти.

Да, прошлое и в самом деле выбросило нас в настоящее, как морской прибой рано или поздно выносит на берег всё, что отторгает пучина. А раз так, значит, меня ожидает новая жизнь, в которой будут другие мечи и другие битвы. И к этой жизни я должен приспосабливаться осторожно и осмысленно.

«Время было, время есть и время будет», — произнёс Урук, но на этот раз не словами, а мозговым касанием. Во мне вспыхнула опьяняющая радость. Спасибо, Толар, ибо я теперь всегда буду ощущать твоё присутствие и поддержку! Я поднялся на ноги и протянул руку своему товарищу, чтобы помочь и ему.

«Время будет!» — пело у меня в душе, и слова эти будили нетерпеливую радость. Ледяное Жало больше не держало меня. Меня ждал Эскор.

Часть третья

МЕЧ ТЕНИ

Глава 1

Стояла глубокая ночь, но я не спала и вслушивалась в темноту. Мне чудились чьи-то крадущиеся шаги. Я крепко сжала ладони, стараясь дышать медленно и глубоко, призывая не только всё своё мужество, но и ту загадочную частичку, которую ощущала в себе с детства, инстинктивно чувствуя, что частичка эта могла бы изменить в моей жизни многое, научись я ею пользоваться. А пока что я располагала только недоразвитым инстинктом, которого явно было недостаточно, чтобы чего-то достичь…

Я взглянула на свои сплетённые руки. Они были перепачканы липкой глиной… Нет, я не собиралась думать об этом. Воспоминание спрятано достаточно глубоко, пусть там и живёт. А выпусти его — и оно, чего доброго, потянет за собой другие воспоминания, откроет Врата, как у Великих в древности, и проложит дорогу тому, кто подкрадывается сейчас во мраке ночи.

Движение, которое я уловила, происходило теперь совсем близко. Любая другая на моём месте приняла бы меры предосторожности, чтобы оградить себя от наваждения Тьмы. Любая, но не я. Во мне с младых ногтей таилось что-то ущербное, что мешало мне поступать, как все нормальные люди. Вот и сейчас, вместо того, чтобы позвать на помощь, я лежала и вслушивалась, всматривалась в темноту, замирая от страха перед неизвестным и остро желая его…

Многие женщины моей расы считались такими же порчеными, хотя способности свои почитали за благо. В Эсткарпе этих «порченых» старались выявить как можно раньше, обучали различным премудростям, помогали развить свой Дар; их готовили иметь дело с Силой, что всегда считалось привилегией избранных.

Что до меня, то я родилась во время хаоса, когда народ мой спасался бегством от карстенцев, уходя через горы. Позже нас оставили в покое, но я так и не смогла самостоятельно развить таившиеся во мне задатки одарённости, потому что в Карстене не было колдуний, которые распознавали Дар и отбирали детей на обучение, а жившие среди нас Мудрые Женщины не вмешивались в деяния Силы, хотя и несли в себе крупицы Дара.

Я — приёмная дочь Леди Крисвиты, а по сути её племянница, поскольку моя мать — её родная сестра. Матушки я не помню, она умерла от горя, узнав, что муж её и господин погиб в схватке с карстенскими налётчиками; я была тогда совсем ещё крошкой.

У Леди Крисвиты большое сердце, его хватало и на собственных детей, и на меня, и на Йонана — наполовину салкара, наполовину Древней расы, ещё одного приёмыша, вместе с которым мы росли.

Дар целительницы обнаружился во мне рано. Дело в том, что стоило мне только взглянуть на человека, как я отчётливо видела болезнь, которая гнездилась в нём, и знала, чем её можно изгнать. Кроме того, я ощущала в себе родство с животными, поэтому не могла есть мяса или желать кому-нибудь доброй охоты. Правда, эту свою особенность я хранила в тайне.

Когда Колдуньи Эсткарпа совершили свой последний и величайший подвиг, собрав объединённую Силу и вызвав чудовищные катаклизмы, в результате которых горные цепи отделили нас от Карстена, всем казалось, что пришла новая мирная жизнь. Войны я совсем не помнила, и всякие разговоры о ней казались мне нелепыми в мирные дни.

Поэтому я не переставала удивляться таким, как Имхар, мой двоюродный брат. Он был прямо-таки создан для войны, ничто другое его не интересовало. Меня он, честно говоря, тоже мало интересовал, хотя именно он являлся моим суженым, поскольку наш брак должен был укрепить семью. Хотя, думаю, его подобные «мелочи» тоже мало волновали.

Йонан был мне гораздо ближе по духу. Мы говорили с ним о старинных легендах и песнях, в которых прославлялось прошлое. Возможно, он и сам бы сделался бардом, но когда его пальцы касались струн, они выглядели даже более неумелыми, чем когда держали меч или арбалет. Создавалось впечатление, что кровь Древних и рода салкаров смешалась в нём не самым лучшим образом.

Иногда я спрашиваю себя: как сложилась бы моя жизнь, останься мы в Эсткарпе? Наверняка я вышла бы замуж за Имхара, и способности мои, никем не востребованные, так и пропали бы втуне. Сердце моё ещё может примириться с таким исходом, но разум — протестует.

Но, когда шла работа по постройке Родового Дома, к нам с востока пришёл юноша. Рассказанное им настолько глубоко повлияло на нас, что, даже не отдавая себе в этом отчёта, мы сразу же отправились в путь, навстречу не только неизвестному, но и, как оказалось, навстречу самой мрачной и чёрной по существу битве в нашей истории.

Зато, оказавшись в Долине, я почувствовала себя словно растение, пересаженное на благодатную почву, ибо встретила Леди Зелёного Безмолвия, ту, которая наделена многими именами в наших древних сказаниях, а в нынешнем цикле отзывается на имя Дагона. Сама она и её народ не принадлежат ни к нашей расе, ни, возможно, даже к нашему виду, но по облику выглядят явными гуманоидами. С теми, кто не опорочил себя общением с Тьмой, они поддерживали родственные, дружеские отношения.

Когда мы с Леди Дагоной впервые увидели друг друга, то мгновенно поняли, что идём по одной и той же дороге. Она взяла меня к себе и начала учить всему, чему следовало. Как мало я знала, и как много мне предстояло узнать! Я уподобилась человеку, страдающему от жажды в пустыне которому предложили бутыль холодной воды. Но я понимала, что как воду иссушённому горлу следует пить понемногу, маленькими глотками, так и Дар следует использовать очень осторожно, в противном случае он может обернуться против своего владельца.

Долина, в которой мы поселились, напоминала осаждённую крепость. Древняя земля Эскора таила много зла. Правившие здесь когда-то адепты возомнили себя существами высшего порядка и старались по-своему переделать природу, создавая мутантов и монстров. Эти силы Тьмы обосновались за наружным кольцом защитных гор и пользовались любой возможностью, чтобы пробраться внутрь.

Нас уверяли, что в самой Долине вполне безопасно, что заклятья Силы окружают её надёжной защитой. И тем не менее воины всех собравшихся здесь народов постоянно патрулировали вершины гор и отражали атаки Тёмных, которые всеми силами стремились преодолеть отвесные скалы и пробраться к нам.

И вот, проснувшись однажды, я обнаружила, что руки мои испачканы вязкой глиной, будто я копала её на берегу реки. Душа изнывала от тревоги и чувства вины — сама того не желая, я приоткрыла дверь врагу. В этом я не могла признаться ни леди Дагоне, ни моей приёмной матери.

К счастью, у меня появилось занятие, которое отвлекло моё внимание. Йонан провалился в расщелину и повредил себе лодыжку. Я принялась лечить его той же глиной, и вскоре он смог ступать на повреждённую ногу. Но хотя от глины руки я отмыла, какое-то пятно на мне всё равно осталось, я чувствовала это. Беспокойство моё касалось той части разума, которая с самого начала была мне неподвластна. Я трижды пыталась заговорить об этом и каждый раз обнаруживала, что не могу произнести ни слова, поэтому беспокойство во мне со временем только возрастало. Используя знание, которому меня научила Леди Дагона, я начала подозревать, что некто из Тьмы уже проник сквозь наши барьеры.

Той ночью я долго не давала себе заснуть. Мне хотелось, чтобы рядом со мной был хоть кто-нибудь из наших и присмотрел за мной, но я никого не могла попросить об этом.

Сон пришёл внезапно, как будто я переступила порог в другое помещение и закрыла за собой дверь; он был настолько живым и ощутимым, что всё моё прошлое показалось менее реальным, чем место, куда я попала.

Огромный зал, стены которого терялись в тумане, не походил ни на что в Эсткарпе — разве что в древнем Эсе могло найтись такое помещение. Меня окружали высокие колонны с резными изображениями странных чудовищ, необычайно рельефными. От колонн исходило странное желтовато-зелёное свечение, не похожее ни на солнечный свет, ни на свет какой бы то ни было лампы.

Я чувствовала, что здесь находится некто, с кем я должна встретиться…

Я двигалась между колонн к центру зала, но не переступала ногами, как обычно, а словно летела по воздуху, лишённая собственного веса, не имея сил сопротивляться. И вот мне открылась площадка, посреди которой на круглом постаменте стоял череп, очень похожий на человеческий, но выполненный из какого-то кристаллического материала. Он сиял изнутри всеми цветами радуги, они постоянно менялись, пульсировали, кружились, как в волшебном танце.

Рядом, опёршись рукой на постамент, стояла женщина. Она выглядела точно так же, как и Леди Дагона, однако цвета её постоянно менялись. Волосы то вспыхивали алым пламенем, то темнели, становясь тёмно-коричневыми, почти чёрными. Кожа была то цвета слоновой кости, то в следующий миг принимала тона морского загара… Я знала, что эта женщина не из Долины и не имеет к ней никакого отношения.

Невзирая на изменяющиеся цвета, лицо её хранило но и то же выражение. Полные губы чуть изгибались в лёгкой загадочной полуулыбке, будто она знала что-то очень важное, но этим своим знанием ни с кем делиться не собиралась.

Одежду её составляли лишь завихрения тумана, которые непрерывно перемещались, открывая то багровый сосок груди, то гладкую кожу бедра, то плавные линии живота. Я была просто ошеломлена всем увиденным.

«Крита! — голос её прозвучал прямо в моём сознании, минуя слух. Она подняла руку в дружеском приветствии. — Какая встреча, сестрёнка!»

Меня задела её фамильярность, и эта смена настроения не укрылась от женщины. Улыбка исчезла с губ, а глаза, обращённые ко мне, загорелись злобой.

«Ты будешь тем, кем я захочу, и станешь поступать так, как я прикажу. Ко мне!»

Она спешила прибрать меня к рукам, как свою собственность. Воля моя оказалась полностью парализованной. Я послушно приблизилась.

«Сюда!» — она указала рукой на сияющий светом череп, который от её жеста замерцал ещё ярче. Он становился ЖИВЫМ.

Совершенно безотчётно я протянула вперёд ладони и коснулась висков черепа, слева и справа. И тут я почувствовала, как в меня ворвалась чужая воля — властная, непреклонная, подавляющая последние остатки моего собственного «я». Мне был отдан приказ, и я не имела сил ослушаться.

«Итак, мы сделали неплохой выбор, а, Тарги?» — усмехнулась женщина. Она говорила с черепом, как с живым существом. После этого она повернулась ко мне.

«Теперь иди и делай то, что тебе приказано».

Она смерила меня пренебрежительным взглядом и отвернулась. От колонн ко мне подскочили уродливые фасы, вожак крепко схватил меня за руку и увлёк за собой.

Мы двигались подземными коридорами, многократно переходя из одного в другой, а сколько их было и куда они вели — этого я сказать не могу. Во мне неугасимым огоньком горело стремление выполнить то, что внушил мне череп и чего не могли сделать ни он сам, ни та женщина, потому что пути, которыми мы пробирались, были для них запретными. Скорее всего, эти коридоры пролегали глубоко под землёй, так что охранные руны, которыми помечены все пути, окружающие Долину, имели здесь ограниченное влияние. Вероятно, это облегчало возложенную на меня задачу.

Потом сон мой стал распадаться на отдельные эпизоды, где одна картина сменяет другую без какой-либо логической связи. Во мне звучали слова, сказанные то ли черепом, то ли той женщиной, но что-то изменилось. Не скажу, что чары волшебства ослабли, нет, они по-прежнему крепко владели мной, но во мне стало расти сопротивление этим чарам, пробудился гнев. И я чувствовала, что невидимое вмешательство не даёт мне выполнить то, что приказал череп.

Фасы окружали меня, подталкивали, влекли куда-то по своим тёмным норам. Но того, что произошло потом, я никак не ожидала и не могла связать с тем, что происходило прежде.

Я вдруг поняла, что передвигаюсь по земле, увидела лица, которые показались мне знакомыми, но мозг мой всё ещё был скован заклятьем…

Ну, а затем я полностью пробудилась от сна и обнаружила, что стою на вольном воздухе, и меня обдувает прохладный ветерок, принося знакомые запахи Долины. Рядом стоял Йонан, а с ним ещё кто-то, в старинных доспехах и с огромным топором с двойным лезвием. Тсали тоже был там. А потом снизу поднялись те, кто правил Долиной, — Леди Дагона, Лорд Кайлан, Имхар и другие.

Я зарыдала, и слёзы мои были реальностью, хотя я ещё сомневалась в этом. Но только когда Дагона приняла меня в свои объятия, я наконец поверила, что это не сон.

Глава 2

Барьер, запрещавший мне говорить, рухнул, и я смогла подробно рассказать Леди Дагоне всё, что случилось со мной во сне. Хотя, во сне ли? Это был не сон. Меня действительно похитили, увлекли за пределы безопасной долины — и всё это с помощью моего предательского второго «я», ибо мне предъявили фигурку, вылепленную из глины. Волосы у неё на голове были моими волосами, тряпица, в которую она оказалась завёрнута, принадлежала мне. Эта глиняная фигурка олицетворяла древнее зло. Так меня настигло чужое колдовство, сумевшее просочиться сквозь все наши заслоны.

Когда я описала женщину, которая общалась с черепом, Дагона нахмурилась. Она оставила меня в своей обители, охраняемой волшебной силой, взяла свежеоструганную волшебную палочку и очертила подушки, на которых я лежала, большим кругом, а внутри этого круга начертала несколько символов. Она ещё не покончила с этим делом, а меня уже начало неодолимо клонить ко сну. Я как могла противилась, потому что боялась, что снова потеряю волю и сознание, и меня опять утащат, но сон всё-таки сморил меня.

Я вновь очутилась в зале с колоннами и черепом на постаменте, хотя на этот раз и не физически, и вновь увидала ту женщину. Теперь она выглядела иначе, но я была уверена, что это та самая, которая отправила меня в подземные норы фасов и наложила заклятье.

Женщина уже не казалась ни гордой, ни высокомерной, и красота её поблекла, но она по-прежнему внушала страх, хотя и не смотрела в мою сторону и ничем не выказывала, что знает о моём присутствии.

Она стояла перед постаментом, и руки её ласкали череп, как ласкают лицо любимого. На этот раз череп не сиял всеми цветами радуги, лишь в глубине его пульсировало слабое мерцание.

Губы женщины шевелились, она пела или разговаривала. Лицо её выражало страсть более сильную, чем гнев, хотя чувства эти сродни друг другу.

Потом она наклонилась и поцеловала оскаленный бесплотный рот, а затем сделала так, как — я уверена — делают женщины, поклоняющиеся предмету своей любви, тому, кто стал главным в жизни. Она склонилась ещё ниже, и рубиновые соски её обнажённой груди прикоснулись к отвратительному оскалу… Я содрогнулась от такого бесстыдства, но осталась на месте. Что-то удерживало меня здесь, хотя это и происходило во сне.

Внезапно женщина обернулась и уставилась на меня. Вероятно, она знала, что я не полностью освободилась от её чар. Глаза её блеснули злорадством.

«Ну что, заклятие всё ещё держит тебя, не так ли, сестричка?»

Руки её взлетели в воздух и начертали символы, смысла которых я не понимала, но которые сразу сковали страхом мою душу.

«Я славно поработала, сестричка, даже лучше, чем надеялась!»

Она отошла от черепа, и в ней разом затрепетала Тёмная Сила: волосы сами собой встали дыбом и образовали огненное облако вокруг головы, более впечатляющее, чем если бы она надела королевскую корону. Губы её полураскрылись, и их цвет напоминал пятно крови на чистой белой коже.

Она приблизилась на пару шагов и протянула ко мне руки. Глаза её светились торжеством.

«Превосходный инструмент, Тарги! — она на миг обернулась к черепу. — Я думаю, мы ещё повоюем!..»

Не знаю, что она имела в виду, однако намерениям её не суждено было осуществиться, потому что едва эти слова прозвучали у меня в сознании, как всё исчезло: и зал с колоннами, и череп, которого так вожделела эта женщина, и сама женщина. Я открыла глаза и увидела себя в гостиной Дагоны и её саму, стоявшую у меня в ногах. Она осыпала меня сухими целебными травами. Я уловила запахи килбея, древнего средства от болезней духа, лэнглона, трилистника, которые очищают разум.

Однако я понимала, что произошло, и сжалась на своём ложе, усыпанном душистыми травами. Из глаз моих полились слёзы, рождённые не только страхом, но и беспомощностью.

Дагона не подавала виду, что опасается меня, но не решалась приблизиться ко мне меньше, чем на расстояние вытянутой руки. Да я и сама держалась от неё подальше, понимая, что моё второе «я» находится в плену Тьмы, самого великого зла в этой жизни.

— Ты спала, — сказала Дагона. Она произнесла это вслух и таким тоном, каким разговаривают с ребёнком, напуганным кошмарным сном.

— Она меня снова похитила, — пробормотала я. — Она может похищать меня, когда захочет…

— Та же самая женщина?

— Та самая! И череп тот же, и зал с колоннами. Я была там же, где и в прошлый раз.

Дагона наклонилась вперёд, глаза её пристально смотрели мне в самую душу.

— Подумай, Крита, и вспомни, всё ли было В ТОЧНОСТИ таким же?

Вопрос был задан неспроста. Я убрала защиту и позволила ей заглянуть в мою память так, чтобы она сама смогла всё прочесть там. При этом меня не оставляло опасение заразить и её притаившимся во мне злом.

Дагона уселась, скрестив ноги, у меня на постели. Растерев в пальцах остатки килбея, она протянула руку и коснулась моих висков.

— Думай! Вспоминай! — уверенно скомандовала она.

Я напрягла память, и она прочла всё, что я видела во сне.

Прижав руки к груди, она сказала одно только слово:

— Лайдан…

И добавила:

— И… Тарги.

— Кто это — Лайдан? — я еле отважилась спросить.

— Одна из метисок. Я так и думала, что она до сих пор прячется в какой-нибудь подземной норе. От двух рас, соединившихся в ней, она взяла самое худшее. Мать её из людей. А отец… — Дагона даже вздрогнула. — В своё время по этому поводу было много домыслов и кривотолков, однако до сих пор нет полной ясности. Большинство считают, что отцом её был один из Лордов Холмов, который добровольно подчинился Тьме.

Она сделала паузу, задумавшись, потом продолжила:

— Лайдан и Тарги… Это многое объясняет. Те двое, что отправились в путь прошлой ночью, пожалуй, смогут добраться до Тарги и покончить с ним. Но Лайдан они там не встретят, потому что во время Битвы она находилась очень далеко отсюда и занималась совсем другим делом.

— Битвы? Какой битвы?

Всё, о чём говорила Дагона, было для меня загадкой. Посмотрев на меня долгим оценивающим взглядом, она не ответила на мой вопрос, а заговорила о том, что считала более важным.

— Похоже, что Лайдан и тот, кто ей покровительствует, наложили на тебя заклятие, Крита. Как это могло произойти, мне неизвестно, но корни всего уходят, должно быть, в глубокое прошлое. Однако, если она сумела принудить тебя прийти к ней даже во сне, то…

Она могла не продолжать, я уже знала, что она скажет. Тело моё оледенело от внутреннего страха, меня начала бить мелкая дрожь, которую я никак не могла унять.

— Тогда… я представляю для вас опасность, потому что через меня в Долину просачивается зло… — произнесла я тихим дрожавшим голосом. Я знала, что должна прибавить к этим словам, но губы и язык отказывались мне повиноваться. Если я приоткрываю дверь злу, тогда мне здесь не место — вот что я должна была сказать. Но я молча смотрела на Леди Дагону, не в состоянии произнести то, что повелевал мне долг.

Дагона медленно покачала головой.

— Мы не так уж беззащитны перед Тьмой. Но ты можешь оказаться пленницей, сестричка…

— Так… Так называла меня та женщина! — меня всю передёрнуло. Услышать то же самое слово из уст Леди Дагоны — нет, это уже слишком!

— Ну, что ж… — губы Дагоны сжались в тонкую линию. — Если она избрала такой путь… Но тебе следует кое-что уяснить, Крита, потому что ты не получила должной тренировки и оказалась уязвимой для таких, как Лайдан. Не знаю, чему она научилась за тёмные века между временем Проигранной Битвы и этим часом, но и у неё есть предел возможностей, ты должна это понимать. Она никогда не командовала народом Зелёного Безмолвия. В голосе Дагоны прозвучала былая гордая самоуверенность.

— Этому надо слишком долго обучаться, а она всегда была нетерпеливой и алчной. В прошлый раз Лайдан захватила твоё тело и управляла им. Но сейчас оно защищено вполне надёжно.

Дагона указала на письмена на полу и продолжила:

— Поэтому теперь она смогла вызвать тебя только во сне, но ей от этого никакой пользы, потому что сон — другая плоскость существования, во сне человек не может действовать физически. Если Урук и Йонан окажутся удачливыми…

Знакомое имя вывело меня из оцепенения, и я перебила Дагону:

— Йонан… Что с Йонаном? Он ушёл охотиться на эту Лайдан?

Дагона покачала головой.

— Там, куда они направились, её не окажется.

Больше она ничего не сказала, и я с горечью понимала — почему. Если Лайдан снова приберёт меня к рукам во время сна, ей ничего не будет стоить извлечь из меня эту информацию… Дагона прочла мои мысли и проговорила утешающим тоном:

— Она не сделает ни того, ни другого. Мы приняли необходимые дополнительные меры. Поверь, у тебя нет оснований казниться и упрекать себя за то, что тебя заманили в ловушку. Даже Великие в прошлом бывали околдованы своими противниками. Раз мы предупреждены, то уж позаботимся о твоей безопасности.

Вот так я и оказалась пленницей своего собственного народа — из боязни нечаянно причинить ему вред. Мне теперь не следовало доверять, что бы я ни собиралась сделать. Я жила в уединённом маленьком домике, где одна из женщин народа Ящериц обслуживала меня и приглядывала за мной. Она, как и все представители Ящериц, с помощью врождённых способностей умела распознавать любые проявления чужеродного влияния. Кроме того, мне запретили использовать свой Дар для чего бы то ни было, даже для врачевания, ибо такое использование могло проложить мысленную тропку между мною и той женщиной, которую Дагона называла Лайдан.

Йонан и Урук… Лишь через несколько дней я поинтересовалась, куда они ушли и почему исчезли. Никто не осмелился сказать мне, а я не посмела переспрашивать. Но вскоре ко мне пришла Леди Крисвита с предложением, приняв которое, я навсегда могла бы быть избавлена от своих страхов.

Дело в том, что, если девушка Древней расы выйдет замуж или просто отдастся мужчине, она теряет свою волшебную силу, свой Дар. Так иногда намеренно делали с колдуньями, взятыми в плен. За всё обозримое время было только одно исключение — Леди Джелит. Но её господин Саймон Трегарт — чужеземец, и сам, вопреки нашим представлениям, обладал Даром, пусть и не в полной мере. Однако даже после того, как она доказала; что Сила не покинула её в замужестве, Колдуньи Эсткарпа так и не приняли её обратно в свои ряды и смотрели на неё весьма косо.

Такое решение предлагалось и мне. Стоит выйти замуж за Имхара и лечь с ним в постель, как я тут же перестану представлять опасность для жителей Долины, поскольку лишусь своего Дара. В отчаянии я почти склонилась к этому решению.

Однако Имхара я не любила, хотя чувства здесь не имели особого значения. У моего народа считалось, что высшая цель брака — благосостояние семейного клана. Бывали, конечно, и исключения. К примеру, Леди Крисвита вышла замуж самостоятельно, потому что в семье не осталось никого в живых, кто мог бы выдать её замуж. Лорд Хорван, прежде чем жениться на Леди Крисвите, тоже потерял свою семью во время резни в Карстене.

Таким образом, их женитьба состоялась по собственному выбору. Тем не менее дочери, согласно традиции, получили в мужья безземельных воинов из Пограничников, которыми командовал Хорван, и таким образом пополнили и укрепили новый клан. Я была помолвлена с Имхаром чуть ли не с рождения, и лишь непрекращающиеся войны оттягивали нашу свадьбу, союз воды и огня.

Теперь обстановка несколько разрядилась, хотя опасность всё ещё подстерегала обитателей Долины, и серьёзных препятствий к свадьбе больше не было, требовалось лишь согласие невесты. Я стала бы Леди Критой и тем самым распрощалась со всеми своими надеждами, в том числе и с мечтой стать когда-нибудь обладательницей Силы.

Имхар, в общем-то, неплохой парень — был привлекателен внешне, мужествен, к тому же наследник Лорда Хорвана… И всё же, несмотря на все мои тревоги и сомнения, я не могла дать согласие на нашу свадьбу. Где-то в недрах моей души таилось упорное стремление сохранить в неприкосновенности то, что принадлежало мне с рождения, и я не могла произнести слов, которых ждала от меня приёмная мать, они буквально застряли у меня в гортани. Я боялась, что моя дорогая госпожа рассердится, и вместе с тем готова была прибавить её гнев и неудовольствие ко всему тому, что мне предстояло вынести. Но она не стала настаивать и после долгого молчания, которое я не осмеливалась нарушить, добавила:

— Все дети с рождения одарённые, дорогое дитя. Имхар — сын своего отца, и в нём бурлит энергия, которая с самого детства у него направлена на войну. Что касается Дэлхис и Мигэн, то они довольны своим замужеством, семейная жизнь и дети — вот предел их мечтаний. Ну, а если человеку дано ещё кое-что?..

Она умолкла и долго сидела так, глядя на свои руки, лежавшие на коленях, потом добавила:

— Мы в удивительном месте и удивительном времени, дитя моё. Поэтому люди старшего поколения не могут навязывать молодёжи свою волю, как делали это всегда. Имхар…

Она снова умолкла и покачала головой, как будто отвечая собственным мыслям.

— У него свои способности, и он счастлив использовать их по своему усмотрению. Поступай, как знаешь. Если хочешь оставаться тем, кто ты есть, никто не посмеет настаивать на твоём замужестве.

— Но я же помолвлена… — мною овладело смущение. С трудом верилось, что Леди Крисвита имела в виду только то, что произнесла.

— Подожди, Крита, — сказала она, выразительно глядя на меня, чтобы подчеркнуть значимость своих слов. — Подожди, пока не будешь уверена.

— Но такая, как сейчас, я опасна для всех вас и для Долины.

— Доверься Леди Дагоне и не торопись сделать свой выбор.

Она встала — немного тяжелее, чем обычно, и я впервые, может быть, заметила, какое у неё усталое лицо, хоть это не возраст отпечатался на нём. Женщины Древней расы до конца своей жизни не обнаруживают возраста. Но сейчас мне казалось, что ночной сон просто не приносит Леди Крисвите истинного отдыха.

Я взяла её руку в свою и крепко пожала.

— Спасибо!

Она мягко высвободила пальцы.

— Дитя, ты мне как дочь, и очень не хотелось бы, чтобы ты ошиблась.

Сказав это, она ушла, оставив меня испытывать груз времени.

Глава 3

Каждый вечер я засыпала с тревогой и перед сном аккуратно выпивала снадобье, которое Дагона присылала мне, так что похитить меня вряд ли кому-то удалось бы. И прошло немало ночей, когда однажды нашу защиту всё-таки прорвали. Должно быть, Лайдан долго копила силы колдовства, прежде чем решиться на это ещё раз.

У меня внезапно обострились зрение и слух, обострились настолько, будто я до этого момента была слепой и глухой. Ощущения мои стали несравненно богаче, казалось — весь мир открыл передо мной свои тайны. Однако не была уверена, в телесном ли облике я пребывала там, где оказалась, или только мысленно.

Холодный ветер пронизывал меня насквозь; там, на вершине горного хребта, всегда дул ветер. Снизу тянуло тяжёлым запахом — это росшие по краю долины деревья своими корнями и листьями впитывали проникающее в Долину зло и отсылали его обратно. На небе тускло сияла луна — старая, на ущербе, готовая скоро исчезнуть, чтобы через какое-то время возродиться в новом цикле.

Я осмотрела себя. На мне был костюм для верховой езды, руки исцарапаны, ногти обломаны, будто я долго пробиралась по скалам к этому месту. Как я сумела забраться на такую высоту? И как мне теперь вернуться?

Но я даже не успела придумать ответ, как чётко осознала, что нахожусь в плену чужого колдовства, которое не позволит мне своевольничать. Вперёд, и не оглядываясь! Я полезла дальше, цепляясь за камни, минуя опасные расщелины, крутые оползни, поминутно грозящие бедой. Впереди у меня была какая-то цель, но гнала меня к ней чужая воля.

Легко было догадаться, в чьей воле, под чьим волшебством я находилась, кто вырвал меня из безопасной обители и отправил в это путешествие. Я пыталась сопротивляться насилию над моим естеством, но чары, завладевшие моим умом и телом, были столь сильны и сосредоточенны, что противиться им было равносильно тому, как если бы я голыми руками пыталась взломать дверь, окованную оружейной сталью.

У меня действительно не было ни единого шанса, и пришлось смириться, покориться воле Лайдан. Я продолжала карабкаться по каменистому склону. Вскоре нога безошибочно привели меня к пещере, которая находилась неподалёку от вершины. Там я осмотрелась и пролезла в узкую щель, наполовину заваленную камнями и щебнем.

Фасами здесь, к счастью, не пахло. По всей вероятности, Лайдан была уверена: воля моя подавлена настолько, что я в точности стану выполнять её приказы, и к помощи фасов можно не прибегать.

Однако, хотя колдуньи Эсткарпа и не занимались моим обучением, я всегда помнила об их существовании и о тех усилиях, которые они затрачивают, чтобы добиться успеха. Я знала: чтобы подчинить себе другое существо и диктовать ему свою волю, необходима полная, всесторонняя концентрация всех усилий. Я не знала, насколько близка к Великим Лайдан, но хорошо помнила слова Дагоны о том, что даже адепты могли подвергнуться влиянию колдовства. Какой-то клеточкой своего сознания я понимала каких усилий стоит Лайдан каждый мой шаг, сколько энергии она затрачивает, чтобы полностью подчинить меня своей воле и направить на выполнение какой-то важной для неё задачи. И я всеми силами старалась не подчиняться ей, ослабить её влияние: шла медленно, как только могла, то и дело отклонялась в сторону, неожиданно испускала острые стрелы ментальной силы, стараясь нащупать слабое место у той, чья колдовская сила пыталась парализовать мою волю.

Пока что мне не стоило совсем уж отчаиваться. Лайдан — в этом я была уверена — полностью использовала мои задатки неразвившегося Дара. Но рано или поздно она ДОЛЖНА почувствовать усталость, надо только почаще проверять, не выдохлась ли она.

Путь мой пролегал в полной темноте. Казалось, что я нахожусь в утробе какого-то огромного животного, но я решительно отгоняла страх. Лайдан нуждается во мне и не позволит сделать неверный шаг, так что нечего бояться даже в такой темноте.

Внезапно я ощутила чьё-то мысленное касание. Это явно не Лайдан, ей сейчас не до мысленных разговоров со мной, вся её энергия сосредоточена на том, чтобы удержать меня в своей власти.

Скорее всего, это была не попытка установить контакт, а просто безотчётная вспышка памяти. Иногда мы видим какую-то местность, строения, и внутренний голос внезапно говорит нам: «Я уже был здесь», хотя рассудок подсказывает, что это — невозможно.

Так вот, то, что пробудилось тогда во мне, должно быть, и являлось импульсом такой вот ложной памяти. Или мы на самом деле проживаем не одну жизнь и являемся в тот мир снова, чтобы исправить ошибки, допущенные в прежней жизни? Кое-кто из расы Древних верил в такую возможность. Что же касается меня, то я и в этой жизни находила слишком много интересного, и у меня было впереди достаточно времени, чтобы исправить допущенные ошибки.

Меня никак не оставляло ощущение, что когда-то я уже шла этим путём. Я настолько уверовала в это, что знала, какие стены слева и справа от меня, и что за символы на них вырезаны. Коснувшись стены кончиками пальцев, я убедилась в своей правоте. Не нужно было даже ощупывать эти извилистые бороздки, я просто ЗНАЛА, что они ЕСТЬ, поскольку уже была тут.

Однако письмена эти не имели ничего общего с моим Даром, налёт зла покрывал их, как вековая пыль, и кончики пальцев испытали от прикосновения ожог, как от огня или крепкой кислоты.

Пол подземного коридора был сухим и гладким, путь мне не преграждали ни камни, ни трещины. Затем я почувствовала, что иду в гору.

Завихрения воздуха, слабые, словно дыхание спящего, отмечали движения силовых потоков, которые командовали моим телом. Вот меня резко шатнуло влево, вплотную к стене, руки мои упёрлись в неглубокие бороздки. Ногой я нащупывала дорогу, прежде чем ступить, и с уверенностью, будто видела всё своими глазами, знала, что в этом месте посреди коридора притаилась зияющая пропасть, и единственный путь в обход неё пролегает как раз в том месте, где ступают мои башмаки.

Шаг за шагом вдоль стены я миновала опасную ловушку, которую не видела, но о существовании которой прекрасно знала, и не только потому, что оттуда тянуло тухлятиной. Вскоре под ногами снова оказалась ровная поверхность.

Теперь я решила беречь силы и больше не предпринимала попыток уклониться от невидимых энергетических потоков, направлявших меня, потрясённая непонятным проявлением глубинной, неподвластной мне памяти.

Подъём становился всё круче, и вскоре нога нащупала ступеньку, за ней ещё и ещё. Я осторожно поднималась держась за стену, и размышляла: где же я сейчас нахожусь? Может, внутри какого-нибудь пика? Но в горной цепи окружавшей долину, нет высоких вершин, нам они встречались только на пути в Эскор…

Подчиняясь чужой воле, руки мои поднялись и ладонями упёрлись в поверхность, внезапно преградившую мне путь. Судя по всему, это была дверь. Я навалилась на неё всем телом — уже не по приказу Лайдан, а потому что хотелось побыстрей выбраться из этого бесконечного коридора.

В первое мгновение мне показалось, что дверь заперта или на неё наложено заклятье. Но потом она медленно и неохотно подалась. Серый полумрак, схожий с угасающим светом зимних сумерек, окружал с трёх сторон небольшую площадку. Последним усилием я переступила порог и услышала, как дверь захлопнулась за спиной. От движения воздуха взметнулась многолетняя пыль, заставив меня закашляться.

На мгновение я заколебалась, потому что не могла понять, что ждало меня там, наверху. Но я должна была идти вверх, и я пошла. Впереди возвышались груды камней, похожие на развалины стен, словно этот потайной путь когда-то вёл в зал больших размеров. Но если это так, то путь лежит…

Я моргнула раз, потом другой. Несколько секунд я ещё чётко видела разрушенные, обвалившиеся куски строения. Потом всё пропало. Из земли поднялись стены, они обрели плотность и вес. Крыша закрыла от меня небо. Не тот ли этот зал, где находится постамент с черепом?

Нет, в том зале колонны были другие. Вероятно, я попала на первый этаж какого-то сооружения. Оконные проёмы давали мало света, зал освещался в основном укреплёнными на стенах жезлами, пульсирующими внутренним зеленоватым сиянием.

Посреди одной из стен находилась арка, полузавешенная меховым ковром, на который пошла не одна шкура снежного барса. Виднелись стулья, резные скамьи, а ближе к стене — стол, на котором стояла большая чаша из ярко-красного стекла, искрящегося, как солнечная дорожка на воде и переливающегося радужными оттенками. Рядом возвышался металлический сосуд в оплётке из золотых и серебряных нитей, исполненный в традиционной форме дракона.

Все это иллюзия, решила я. Но, подойдя ближе, не удержалась и потрогала складки ковра, ощутив пальцами мягкий мех. Я шагнула дальше, но тут воздух заколебался, сгустился, формируя тело, и моему изумлённому взгляду предстала Лайдан собственной персоной.

Она засмеялась и небрежным жестом откинула с лица прядь волос цвета пламени.

— Удивлена, сестричка? — спросила она вполне обыденным тоном. — Пришло время покориться судьбе, потому что даже пространство имеет границы, которые люди со свойственной им самонадеянностью принимают за незыблемые и неизменные. Это Зефар…

Она пристально взглянула на меня, словно ожидая, какое впечатление произвело совершенно неизвестное мне название, и разочарованно пожала плечами.

— Не имеет значения, помнишь ты его или нет.

Она широко раскинула руки. Туманный покров, окутывавший её фигуру, стал прозрачнее и начал походить на тонкую кисею.

— Всё здесь, — продолжала она, — с готовностью откликается на любой мой призыв. Память здесь всего острее, и мы можем победить даже само время.

Я продолжала стоять, а она опустилась передо мной на один из стульев у середины стола. На фоне высокой тёмной спинки пышное облако её волос казалось ещё ярче.

— Да, мы в Зефаре, сестричка. В том самом Зефаре, где, несмотря на закольцованность времени, ты сможешь сделать кое-что полезное для меня…

Губы её продолжали улыбаться, но глаза походили на кусочки льда и источали такой холод, что мне вдруг стало зябко.

— В своей жизни ты связана с молодым человеком по имени Йонан, хотя прежде у него было другое имя и в той жизни он играл другую роль, а потом умер. Умер в том своём, времени…

Слово «время», казалось, прозвучало громко и торжественно, как удар гонга.

— Теперь тот, второй, — продолжала она, — ожил в Йонане и играет ту же роль, что и раньше. Но прошлое не должно повториться, напротив, его следует подправить. Сам из себя Йонан ничего особенного не представляет, но тот, кто в нём возродился, обязательно начнёт повторять прошлые ошибки. Этого нельзя допустить. Поэтому я воспользуюсь тобой, чтобы повлиять на Йонана. Вот так, сестричка, возьми себя в руки, и всё будет хорошо…

Наконец ко мне вернулся дар речи, и этому помогла мысль, что меня собираются сделать оружием против Йонана. Я раскрыла рот, и раздались хриплые, словно ржавые, звуки, как будто мне пришлось молчать добрых два десятка лет:

— Как хочешь…

Не было ли так, что мы уже стояли друг перед другом и вели переговоры? Дразнящий призрак памяти вновь заплясал передо мной, и пришла уверенность, что мы однажды уже противостояли друг другу. И если это так, то я должна знать больше, гораздо больше.

Она снова засмеялась.

— Если ты разыскиваешь в памяти тот забытый разговор, то не трать попусту усилий. Ты и тогда пыталась защитить то, что предстояло утратить, и тебе это не удалось. Сейчас повторится то же самое.

Её глаза сверкнули ледяным блеском.

— Поверь мне, ты снова проиграешь, потому что сейчас у тебя меньше сил, чем во время нашего первого противостояния. Ты всё равно отдашь мне Йонана, и всё будет хорошо, вот увидишь. Пошли!

Она поднялась и поманила меня за собой. И я снова почувствовала себя целиком в её власти.

Лайдан, даже не взглянув, следую ли я за ней, направилась к витой лестнице внутри помещения и начала быстро подниматься. Мне ничего не оставалось, как последовать её примеру.

Мы поднялись на второй этаж, где потолок оказался пониже, и вошли в комнату. Вдоль стен тянулись столы, заставленные сосудами всевозможной формы, колбами, ретортами, воронками и различными коробочками. Со стен свисали пучки сушёных трав, некоторые из них показались мне знакомыми. Посередине комнаты на мозаичном полу была выложена цветными камнями волшебная пентаграмма. На концах её лучей горели толстые чёрные свечи, зажжённые, видимо, некоторое время назад, потому что потёки дьявольского воска уже покрывали их бока.

По ту сторону пентаграммы располагался круг меньшего диаметра, обрамлённый чёрными и красными письменами. А в середине его, крепко связанный, с кляпом, который туго распирал его широкий рот, лежал… Тсали. Хотя как мужчина-Ящерица мог попасть сюда, я не имела никакого понятия.

Глава 4

Инстинктивно мой мозг мгновенно послал импульс мозгу Тсали, но невидимый барьер, сооружённый колдовством Лайдан, помешал нам вступить в контакт. Сама Лайдан повернулась ко мне спиной, выражая тем самым полное презрение. Должно быть, она решила, что на такое ничтожество, как я, незачем тратить силы, чтобы держать меня под контролем. Внимание её привлекли теперь полки вдоль стен, она что-то искала там, снимая то закрытый горшок грубой работы, то сосуд с жидкостью.

Я взглянула в глаза Тсали и попыталась подать ему хоть какой-то знак. Видно было, что он узнал меня, но в его пристальном взгляде я прочла потрясение и, пожалуй, обречённость.

В начале я уже говорила, что узнала о своём Даре потому, что могла общаться с другими существами, которые не ниже нас по уровню сознания, хотя несведущие люди считают их созданиями примитивными лишь от того что они передвигаются, общаются и мыслят совсем не так как мы. Ящерицы, рентаны, форлонги и другие обитатели Долины — все они произошли от ветвей совсем иных, чем наши предки, и они не хуже и не лучше нас, они просто другие.

Например, рыба, плавающая в залитом солнцем пруду, корова на лугу, барс, взбирающийся на вершину, не меньше нашего любят жизнь и общаются с себе подобными ничуть не хуже нашего, просто мы не умеем понять их.

К этому перечню я должна причислить и чешуйчатых. Внезапная вспышка памяти напомнила мне, как я напугала и озадачила Йонана, когда он обнаружил меня в обществе со змеёй…

И все эти живые существа — чистые, в них нет ничего от гнилостной сути Тьмы. Но в Эскоре было много других существ — мутантов, о которых я уже упоминала. Они-то и оказывались носителями зла.

Мужчина-Ящерица явно не относился к ним. Я не знала, что замышляет против него Лайдан, но, как только она отвлеклась и воля, удерживавшая меня, чуть ослабла, я тут же начала осматриваться в поисках хоть какого-нибудь оружия или союзника.

В помещении, где мы находились, не было окон, вдоль стен громоздились полки почти до самого потолка, а по углам, словно ободранные занавеси, клочьями свисала пыльная паутина. В эту паутину, в самую её гущу, я и послала первый пробный импульс мысленного контакта. Разум, которого я коснулась, был совершенно чужим. Искра сознания, к которой я пыталась воззвать, пробудила в нём тупой, алчный голод. Но я никогда прежде не пыталась наладить контакт с членистоногими, и даже такая реакция явилась для меня маленькой победой. А Лайдан, озабоченная своими снадобьями, не уловила моего импульса, и он беспрепятственно проник сквозь сеть её колдовства.

Следом за первым я отыскала другое ползающее создание, затем третье. Держать с ними постоянный контакт было очень трудно, так как уровень их сознания настолько отличался от моего, что любая попытка общения походило на нить, постоянно выскальзывающую из пальцев.

Там, в складках пыльной паутины, таились охотники, холодные и безжалостные. Они не проявляли к моим заигрываниям никакого интереса, никак ко мне не относились, но они там были. Я сфокусировала своё усилие, сосредоточившись на самой большой и, должно быть, самой старой паутине. Что-то шевельнулось в её центре; итак, вот и обитатель, владелец этих тенёт. У меня не было никакого определённого плана, ничего, кроме смутной надежды, и я судорожно пыталась использовать свой Дар, вызывая тех, кто жил в паутине. А жили там, как водится, пауки. У них, судя по всему, не было недостатка в пище, и выглядели они весьма упитанными. А паук, обитавший в самой большой паутине, был крупнее моей ладони.

Пауки эти относились к разновидности ядовитых. Они могли обездвижить свою жертву и заключить её в паутину, оставив живой, чтобы съесть впоследствии. Их крошечные глазки сверкали дьявольским огнём.

Лайдан тем временем закончила приготовления к своему колдовству. Она ходила вокруг пентаграммы и к каждой свече ставила рядом ещё одну, посыпая вокруг них пол сушёными травами, запах которых показался мне весьма неприятным.

Оставалось только догадываться, что она собирается делать: возможно, мы с ней должны оказаться под защитой силового барьера, и она сейчас всячески его укрепляет, а лежавший внутри пентаграммы Тсали, судя по всему, предназначался кому-то в жертву.

Занятая своим делом, Лайдан совсем ослабила контроль за мной и принялась бормотать заклинания, смысла которых я не понимала и которыми настоящая Колдунья никогда не осквернила бы свой язык. Но я знала, что заклинания эти должны быть очень точны, в противном случае силы Тьмы могли ненароком разрушить её охранные заграждения, и она жестоко поплатилась бы за своё неумение. Паук, притаившийся в самой крупной паутине, высунулся наружу и блестящими глазами отыскивал жертву — я послала ему импульс, что добыча близка. Паук выпустил нить и стал медленно, покачиваясь, спускаться, в воздухе мелькало его толстое, оранжевое с чёрным, тело.

Я чувствовала, что запах трав, рассыпанных Лайдан, раздражает хищную тварь. Паук предпринял было поползновение подняться обратно, но картина богатого пиршества, которую я мысленно послала, удержала его. Из своего пыльного логова выпал второй затаившийся комок, за ним — третий.

— Ну вот! — Лайдан поднялась и отряхнула руки от травяной трухи. — Всё готово, сестричка. Тебе остаётся только шагнуть вперёд по моей команде, жертва будет принята, а тебя станут приветствовать как одну из нас.

— А если я не шагну? — я старалась больше не смотреть на пауков, чтобы Лайдан не проследила направление моего взгляда.

— У тебя нет выбора, — заявила она. — И нет защиты от того, кого я вызвала. В любом месте он сумеет завладеть тобой и доставить сюда. А здесь, — она обвела рукой полки вдоль стен, — ты добровольно станешь изучать тайны нашего ремесла. Да, сестричка, в тебе есть то, что всегда откроет нам двери. Тебе не приходило в голову, что мы всегда и отовсюду можем забрать тебя? Впрочем… — она взглянула на меня со странным выражением. — Думаю, ты не откажешься развить то, что заключено в тебе с рожденья. Ты — нашего рода, сестричка, ты принадлежишь к тем, кто призван повелевать, а не подчиняться. Думаю, ты не станешь отрицать этого?

— Я не из Тьмы, — упрямо ответила я.

Она опять пожала плечами.

— Что такое Тьма? Что такое Свет? Ты слышала только одну трактовку, да и ту из уст наших врагов. Тебе предстоит многому научиться. Неужели мы должны перекрыть доступ знаниям только потому, что боимся их? Знания расширяют желания, а из всех желаний достойно уважения только одно — жажда Власти. Всё прочее — суета, тлен.

Только Власть правит миром. Ты ещё будешь счастлива от того, что попадёшь в сонм избранных, которым такая Власть дана. Так перебродившее вино наливают в ожидающую его бутыль…

Что-то в её словах находило отклик в моей душе. Точно так же я чувствовала себя, когда со мной разговаривала последний раз Леди Крисвита, и теперь во мне росло сомнение. Да, я хотела изучать то, что развило бы мой Дар и помогло овладеть им в полной мере. Я хотела Власти!

И тут же другая частица моей души гневно запротестовала. Власть… Зачем она? Это опасный инструмент, он способен принести много вреда окружающим и даже поразить того, кто им владеет, если, конечно…

Большой паук висел теперь над самой головой связанного Тсали. Яркие глаза мужчины-Ящерицы перебегали с моего лица на повисшую над ним тварь, на спускавшихся рядом его собратьев и опять на меня.

Лайдан подошла и стала рядом со мной в одном из лучей пентаграммы. Она подняла небольшой чёрный жезл, который с самого начала находился у неё в руках, поочерёдно указала им на каждую из свечей, и те последовательно вспыхивали чадящим алым пламенем. В такт своим движениям она что-то тихо напевала.

К горлу моему подступила тошнота, я съёжилась и прижала руки к груди. Было в её колдовстве нечто такое, что повергало меня в смущение, вызывало отвращение и неосознанный протест. Однако моя решимость помешать Лайдан только усилилась!

Она творила своё колдовство, а я тем временем сосредоточила всю волю на пауках над нами. Я ещё не знала, смогу ли каким-то образом использовать их, но у меня больше ничего не было. А Леди Дагона выучила меня достаточно, чтобы знать: в любом колдовстве очень важно точно рассчитать равновесие сил, потому что его так легко нарушить. Лайдан оградила себя и меня заклинаниями и символами, начертив их на мозаичном полу, но не подумала о том, что может находиться сверху.

Свечи испускали отвратительный запах, но Лайдан жадно вдыхала его, как будто набираясь новой энергии. И вот…

Воздух над Тсали взвихрился воронкой, и в самую середину этого коловращения затянуло первого паука. Воздух взбурлил, Лайдан вздрогнула, пение её оборвалось. Второй и третий пауки исчезли, втянутые в смерчевидный столб. Лайдан отшатнулась, поднесла руку к горлу, явно потрясённая тем, что увидела или… почувствовала…

Я не отличалась такой чувствительностью, как колдунья, но и у меня возникло предчувствие стремительно надвигающейся беды. Нечто, вызванное колдовством Лайдан, отпрянуло и, разгневанное, исчезло.

Лайдан отчаянно вскрикнула, сдавила ладонями уши, словно зажимая их от невыносимого шума, оглянулась по сторонам безумным взглядом и… растаяла в воздухе.

Свечи погасли, в комнате воцарился полумрак. А я была… свободной!

Одним прыжком я пересекла пентаграмму, схватила со стола нож с широким лезвием и вернулась к тому месту, где лежал Тсали, чтобы разрезать его путы. Мысленный барьер, разделявший нас, исчез. Но что-то ещё витало в воздухе, в том самом месте, где только что находилась Лайдан. Тсали поднялся, его когтистая лапа цепко ухватила моё запястье.

«Пошли!»

Он перешагнул границы пентаграммы, таща меня за собой.

Контуры стен в комнате, очертания всех предметов теряли чёткость и расплывались, как будто твёрдый камень истаивал и превращался в ничто. Сбегая по винтовой лестнице, которая, как и всё вокруг, утрачивала свою материальность, я чувствовала, как она подрагивает под моими шагами. Всё это было вполне объяснимо. Иллюзии, созданные Лайдан, исчезали, и нам грозила опасность попасть в ловушку междувременья или оказаться погребёнными под каменными блоками, которые местами уже начали сдвигаться со своих мест и обрушиваться.

Задыхаясь от быстрого бега, мы наконец выбрались на открытое пространство. Вокруг тянулись россыпи угловатых глыб, поросших мхом, — остатки наружной стены. Тсали не выпускал моей руки и вертел головой из стороны в сторону со скоростью, недостижимой для человеческого существа. Поза его выражала такую напряжённость и насторожённость, что при одном взгляде на него становилось ясно — до полной безопасности нам ещё ой как далеко. Я послала в его мозг один-единственный вопрос:

«Лайдан?»

«Она пока ещё не совсем исчезла, — ответил он, подтвердив тем самым мои собственные опасения. — То колдовство, которое она затеяла, едва не обратилось против неё, поэтому она в ярости. Но гнев её многократно усилится, когда она узнает о том, что случилось в другом месте».

«А что случилось в другом месте?»

«Тот, кого она пыталась вызвать из прошлого, умер по-настоящему, в том времени, когда и жил. Юноша, которого ты зовёшь Йонаном, и Урук, Владелец Топора, совершили волшебство и одолели Тарги. Теперь Лайдан всё своё колдовство обернёт против них. Тебя она не тронет, потому что только ты можешь открыть для неё дверь сквозь время ещё раз. Кроме того, несовершившееся заклятье отбросило её слишком далеко от нас. И всё же опасность ещё очень велика…»

Тсали всё дальше увлекал меня от источавших зло древних развалин. Мы теперь находились на обширном плоскогорье, увядшая осенняя трава поднималась мне до колен, ему — почти до пояса.

«Какую роль сыграли пауки?» — спросила я. Хотя эти членистоногие вмешались в колдовство Лайдан по моей воле, я не совсем понимала, что именно произошло.

«Нарушилось равновесие, — ответил Тсали, бдительно поглядывая по сторонам, несмотря на то, что развалины остались далеко позади. — Равновесие при любом заклятии должно быть очень точным. Тот, кого вызывала Лайдан, требовал от неё кровавой платы…»

Тсали говорил спокойно, будто это не его должна была принести в жертву колдунья, будто не он был той самой кровавой «платой».

«Лайдан разыскала его и попросила помочь за хорошее угощение. Но когда вместо большого вкусного Тсали ему предложили только маленьких паучков, он очень рассердился. Те, из Тьмы, никому не доверяют, и если другая сторона нарушает условия сделки, они тут же расторгают её. Три паука не могли заменить ему одного Тсали…»

Своеобразный юмор мужчины-Ящерицы заставил меня улыбнуться, несмотря на то, что чувство опасности не располагало к шуткам.

«Где мы находимся? — спросила я. — Можем ли мы вернуться обратно в Долину?»

«Я не могу пока что ответить на твои вопросы, — сказал мой спутник, — но мы должны соблюдать большую осторожность. Лайдан скоро опомнится от своей неудачи и начнёт мстить».

Чешуйчатая голова Тсали покачивалась из стороны в сторону.

«Поскольку она пока не может добраться до тех, кто убил Тарги, гнев её обратится против нас».

«Ты имеешь в виду Йонана и Урука?»

Ответ Тсали прозвучал так, будто мысли его заняты сейчас гораздо более важными вещами:

«Их дорога — это их дорога, своё дело они сделали хорошо. А вот нам нужно сохранить связь с Долиной. Но мы не можем вернуться туда, пока Лайдан…»

Его мысль вильнула и замерла, будто он хотел утаить что-то от меня. Но я с горечью поняла, что он имеет в виду, и закончила за него:

«Пока на мне лежит заклятье Лайдан».

Это было уже не предположение, а констатация горькой правды, которую мне необходимо принять, собрав все силы, как телесные, так и духовные.

Глава 5

Мы брели по обширному плоскогорью. Тсали стремился как можно дальше уйти от развалин. Вокруг простиралась буроватая равнина, на скудную растительность которой наложила отпечаток поздняя осень. Сухие стебли окончивших свой жизненный цикл растений тихо шуршали на ветру.

Путь нам то и дело преграждали вросшие в землю каменные глыбы или вышедшие на поверхность узловатые корни редких деревьев, теперь полностью сбросивших листву. Я озиралась по сторонам, пытаясь найти хоть какой-нибудь ориентир, к которому потом можно будет привязаться. Правда, теперь я знала, что не могу, не имею права рисковать чужой безопасностью. Путь в Долину заказан мне до тех пор, пока я полностью не освобожусь от заклятья Лайдан.

Меня начали мучить голод и жажда, но я стойко брела следом за Тсали и ни на что не жаловалась. Более того, я чувствовала себя словно в полусне и двигалась, лишь повинуясь его настойчивости. Мысли мои были заняты другим. Поможет ли крупица моего Дара каким-то образом защититься от Лайдан, или мне так и суждено остаться послушным орудием в её руках?

Орудием…

Это слово взволновало меня. Человек работает двумя способами: напрягая мозг, что само по себе вовсе не является колдовством, а обычным умственным усилием, и с помощью рук, держа в них различные приспособления, которые сам же и изобрёл себе в облегчение.

Орудия крестьянского труда — плуг, которым вспахивают землю перед посевом, грабли и мотыга, приспособления для сбора урожая. У строителей — молоток, пила, топор… Самые знакомые и привычные мне орудия — горшки для варки пищи, веретено для пряжи, игла, ткацкий станок… Существовали и другие орудия — орудия войны. Арбалет… Пальцы мои невольно шевельнулись, будто нажимая спусковой крючок. Меч или кинжал. В ближнем бою воины только ими и пользуются. Щит для защиты… А в Долине каждый представитель Зелёного народа носил на поясе силовой бич — приручённую молнию небольшой силы…

Все эти вещи были ОРУДИЯМИ, и ум — в первую очередь. Но моя уязвимость состояла в том, что я не умела пользоваться тем орудием, которым наградила меня природа…

Тсали торопливо шёл куда-то на восток, а я, как могла, поспевала за ним. День стоял пасмурный, блеклый, как высохшая трава вокруг, сквозь которую мы прокладывали себе путь.

Внезапно я уловила журчание воды, и язык тотчас шевельнулся у меня во рту, высохшем от жажды и даже как будто пыльном. Обгоняя Тсали, я кинулась вниз по склону, где по каменистому ложу струился ручей.

Я упала на колени и омыла в ледяных струях руки и лицо, затем сложила ладони чашей и поднесла воду к губам. Тсали, спустившись ниже по течению, жадно лакал своим длинным узким языком. Утолив жажду, я огляделась вокруг более осмысленным взглядом и почувствовала новое желание. Напиться-то я напилась, теперь бы ещё что-нибудь поесть…

Тсали, видимо, уловив ход моих мыслей, внезапно сделал резкий бросок и вытащил из воды рыбу, которая извивалась в его челюстях, а вода капала с чешуйчатой кожи мужчины-Ящерицы. Он подождал, пока рыба не замерла, и бросил её на берег позади себя, сам же снова опустился на корточки, пристально наблюдая за быстрыми струями.

За всю свою не очень долгую жизнь я никого никогда не убивала и старалась не употреблять в пищу ни мяса, ни рыбы. Но теперь, когда речь шла о выживании, пришлось пересмотреть свои взгляды. Добыча Тсали восполнит наши силы, и мне ничего не оставалось, как принять её.

Так я уговаривала себя, но прикоснуться к мёртвой рыбе всё равно не могла. Тсали тем временем выдернул из воды ещё одну рыбу, нашёл среди мусора на берегу острую палку, подобрал плоский камень и принялся разделывать тушки. Камнем он соскоблил чешую, остриём палки вспорол рыбам брюхо и выпотрошил их.

Огня у нас не было, но я знала, что в любом случае Тсали предпочтёт сырую рыбу. Я же с отвращением смотрела на куски, которые он положил передо мной, но понимала, что съесть их придётся, если я не хочу полностью ослабнуть. Решив так, я заставила себя откусить немного жёсткой плоти и принялась жевать её, после чего, давясь, проглотила недожёванную. Что ж, пусть это станет первым испытанием для будущего воина, ибо с Лайдан и её окружением мне теперь придётся разговаривать только языком вражды.

Над головой моей раздался резкий вскрик, и я чуть не выронила кусок рыбы, от которой только что пыталась откусить. Сверху на меня пикировала птица с открытым клювом, чтобы отобрать у меня пищу.

Оперение её выглядело таким же серым, как пасмурное небо, но вокруг глаз пылали огненные круги, да и сами глаза отливали красным цветом, так что создавалось впечатление, будто птица смотрит на мир через огненные очки. Ничего подобного я прежде не встречала. Мгновенно я напрягла память, мобилизовала внутреннее чувство, избитое и израненное недавно пережитым, но ничто не сигнализировало об опасности. Да, это хищная птица, но ею движет природная сущность, а не приказы Тьмы.

На крик птицы прилетела ещё одна и склевала рыбьи потроха, выброшенные Тсали. Я снова порылась в памяти и пришла к убеждению, что никогда в жизни не видела таких птиц. И всё же…

Взмахи их желтовато-серых крыльев, горячая краснота вокруг глаз не давали мне покоя. Я вскочила, сжала пальцы в кулачки и, прижав их к груди, неожиданно воскликнула:

— Найнутра!

Голос мой заглушил отрывистые крики птиц.

Что это — Найнутра? Чьё-то имя? Название местности? Стремясь найти ответ, я открыла свой мозг и стала зарываться в него всё глубже и глубже. Раньше я позволяла себе такое только под контролем Леди Дагоны. Здесь же, сейчас, на чужой земле, я подвергала себя огромной опасности, убрав все защитные барьеры, но об этом я почему-то не думала. Мне нужно было докопаться до сути.

Найнутра… Туманный образ витал передо мной, но он был слишком расплывчат, и я дала приказ своей древней памяти сосредоточиться. Что же это такое — Найнутра?

Голова моя стала кружиться, мысли сделались отчётливей, и возбуждённое любопытство пересилило осторожность и страх.

Нечто смутное предстало перед внутренним взором, чья-то фигура в ореоле красноватых тонов, таких же, как «очки» на глазах птиц. Если бы только пригасить это ослепительное сияние и увидеть чётче… И вдруг меня осенило.

Найнутра — не имя, не название местности, это — Сила! Но только чья — Тьмы? Зачем же в таком случае я её призываю?

Однако интуиция подсказывала мне, что Найнутра не служит Тьме, как не служит и Свету. Но кому же тогда? Какой-то третьей власти, обособленной от двух первых, непостижимой ни для той, ни для другой?

Я пыталась пробиться взглядом за сияющую оболочку. Постепенно она тускнела, как гаснут крути на воде от брошенного камня, и я почувствовала ответный позыв, импульс энергии: тепло, ещё теплее, горячо, совсем горячо…

Может, я и вскрикнула, но не отпрянула, как отдёргивают руку от горячего. Жар опалял меня, но в нём не было ярости, и я почувствовала, что Найнутра не враждебен мне, а просто очнулся ото сна или глубокой задумчивости, когда мой вызов потревожил его. Может быть, он — из Великих?

Если это так, то всё человеческое, что в нём когда-то содержалось, давно исчезло, и сейчас передо мной Сила в чистом виде, которую я не понимаю и не приемлю, настолько она чуждая…

Мысль промелькнула и исчезла, а вместе с ней ослабел и жар. Возникло новое ощущение: будто я стою в длинном коридоре и пытаюсь разглядеть фигуру, находящуюся в дальнем конце его. Фигура накапливала энергию, и жар отовсюду утекал в неё. Впрочем, сказав «она», я, вероятно, была не права. Возможно, эта Сила не имела пола, то есть являлась чистой Силой.

Возникло ощущение, что моя древняя память уже сталкивалась с этой Силой, пользовалась её услугами, но так давно, что нить, связующая нас, давно истлела, превратилась в прах…

Я открыла глаза и вернулась в безрадостное настоящее. Журчали холодные струи ручья. Небо оставалось таким же серым. Птицы исчезли. Тсали сидел на камне в своей излюбленной позе и глядел на меня изумрудными глазами. Я поймала себя на том, что всё ещё шепчу: «Найнутра…» Мысленно я спросила у своего спутника: «Тсали, кого олицетворяет эта Сила?» Его голова качнулась, но не ко мне, а куда-то в сторону и вверх.

«Это — один из Великих. Он не относится ни к одной из рас, не рождён чьим-либо народом, живущим ныне. Он — один из тех, кто пребудет с нами до тех пор, пока народы не восстанут против Тьмы и не призовут его».

«Почему он явился мне?»

«Не знаю, девушка-Колдунья. Может быть, это только птицы…»

Он поднял голову и взглянул в небо. «Давным-давно Найнутра стал отшельником и поселился в уединённой пещере в горах. С ним находились те, кому он открывал свой разум и сердце. Иногда они спускались к народам, обитавшим в тех краях, и становились Устами Найнутры, и к ним прислушивались даже адепты».

«Может, и я когда-то была Устами?»

Он покачал головой.

«Не задавай таких вопросов, девушка-Колдунья. У каждой расы, у каждого народа свои легенды. Если мы хотим прожить несколько жизней, то после каждой должны исчезнуть в очистительном огне, не так ли? Но в этом случае разве мы можем что-нибудь помнить? Не знаю…»

«Я видела Найнутру», — медленно сказала я.

В голове у меня внезапно прояснилось, мозг заработал чётко и ясно, будто в воздухе передо мной развернули свиток с непросохшими ещё чернилами, на котором начертал письмена хранитель Древнего Знания. Я искала это так долго. И я почувствовала, что глубинные ячейки мозга, которые я так безоглядно открыла, заполняются не коварным колдовством Лайдан, а мудростью веков.

Тсали встал передо мной, высоко подняв голову, увенчанную гребнем. Кожа его подёргивалась и трепетала, он был взволнован.

«Что же теперь, девушка-Колдунья?»

«Я сделаю то, что должна сделать», — ответила я.

Пошарив по берегу взглядом, я нашла длинную палку, отшлифованную водой и песком, побелевшую, хрупкую на вид, но совершенно прямую. Я подняла её и, как кистью кладут мазки на картину, нарисовала в воздухе то, что было вложено теперь в мой мозг. Цепь времён не должна прерываться. В пустоте сперва возникли слабые линии, потом они налились светом, обретая чёткость и форму.

Начертанные мною символы светились, как угольки в угасающем ночном костре. Я уронила палку и смотрела на них, пока с губ моих не сорвались звуки, напоминающие не связную речь, а резкий клёкот птиц, которые гнездились там, где находилась Сила Найнутры, а теперь прилетели поживиться остатками рыбалки Тсали.

Светящиеся символы растаяли, вместо них в воздухе возникло НЕЧТО. Я медленно протянула руку. Появилась уверенность, что однажды мои пальцы уже сжимали ТО, что неподвижно повисло сейчас в воздухе между Тсали и мною.

Красный отсвет этой вещи медленно угасал, но контуры становились всё более чёткими. К чему колебаться? С той минуты, как Найнутра ответил мне, я знала, как поступать. Обхватив пальцами гладкую твёрдую поверхность, такую же скучно-серую, как небо над нашими головами, я вытащила прямо из воздуха то, что сотворило знание, которого я до конца ещё не могла постичь, — меч! Он был ещё нерезким, с размытыми очертаниями.

— Это сделано по воле Найнутры, — медленно произнесла я вслух, — и не принадлежит ни Тьме, ни Свету. Это Меч Тени, и он может быть создан лишь благодаря чьей-то вере. Теперь права на него заявляю я — во имя Света! Я взмахнула призрачным клинком в воздухе, как воин, проверяющий балансировку своего нового оружия, ибо в тот момент я и была воином. Меч оказался гораздо легче стального, не имел ни заточенных краёв, ни острого колющего конца. Его мощь таилась в другом. До меня дошла мысль Тсали: «Свершилось!»

В этом слове звучала весомость предвидения. «Свершилось, — подтвердила я. — Думаю, я для этого и рождена. Теперь я — та, кем и должна быть, кем меня задумывали. И пусть Лайдан считает, что это она сделала меня такой».

Глава 6

Странный меч снова начал терять свою вещественность, таять в воздухе, как клочья тумана под солнцем, и скоро у меня в руках опять ничего не было. Однако я уже знала, что в любой момент могу вызвать его снова, и с облегчением перевела дух. Мой разум… Где найти такое пространство, в котором можно было бы разложить, рассортировать всё то, чем хаотично и бессистемно наполнено теперь моё сознание? Но, к сожалению, у меня не было другого руководителя, кроме инстинкта да ещё уверенности в том, что впереди меня ждёт битва, такая битва, какой я и представить себе не могу, хотя память моя и была освежена Силой.

Я взглянула на свою теперь пустую руку и медленно разжала пальцы. Ничего, не страшно. Когда бы я ни призвала его, оно, это оружие, выкованное именем Найнутры, тотчас же окажется в моей руке. Внезапно Тсали обернулся назад, откуда мы пришли, и громко зашипел, а гребень на его голове вспыхнул кроваво-красным цветом. «Охотники!» — послал он мне мысленное предупреждение.

Я была уверена, что охотники эти не из Долины и, пожалуй, вообще порождение Тьмы, хотя уточнять, к какому виду они принадлежат, я не осмеливалась, чтобы не выдать себя.

«Они охотятся на нас, — уточнил Тсали. — Идут по следу, но нас пока не видят».

Он изогнул свои когтистые лапы и снова зашипел.

Итак, на нас охотились. Может, это Лайдан вернулась, чтобы натравить на нас своих соратников, исчадий Тьмы, или они случайно напали на наш след? Хотя, собственно, какая разница, кто направил их, важно, что нас преследуют.

«Надо где-то укрыться!» — послала я импульс мужчине-Ящерице. Тсали завертел головой со скоростью, какой не выдержала бы ни одна человеческая шея. Вокруг простиралась чуть всхолмлённая равнина. Горные вершины остались далеко позади. Нигде и признака голубых камней, которые, по слухам, дают хоть некоторую иллюзию укрытия тем, кто ненавидит Тьму.

«Вода!»

Мой спутник жестом указал на ручей, предлагая, по всей вероятности, перейти его вброд.

Он справедливо напомнил мне старую истину: зло, какой бы природы оно ни было, не осмелится пересечь чистую проточную воду. Тсали первым вошёл в воду, я за ним, чувствуя, как намокают башмаки. Спохватившись, я подняла подол изодранной юбки повыше, но поздно, и скоро я была мокрая почти по пояс. Пока я неуверенными шагами ступала по дну, обходя подводные камни, Тсали легко нёсся по самой поверхности воды.

С помощью мысленного поиска я определила чьё-то присутствие, и моему мозгу оно показалось столь же отвратительным, как если бы мои ноздри уловили запах разложения. Я пока не могла назвать наших преследователей. Но делать ещё одну попытку я не стала, чтобы не обнаружить наш побег.

Русло ручья оказалось довольно широким, и мы довольно быстро продвигались вверх по течению, но скоро берега сузились, и между нами и противоположным берегом пролегла стремнина, окаймлённая отмелями из гравия. Мы преодолели и её. Стайка рыб метнулась от наших ног, какие-то ракообразные расползались кто куда. Тревожило одно обстоятельство: Тсали повсюду сопровождал меня, хотя вполне мог бы уже находиться под защитой охранной Силы Долины. Я послала вопрос прямо из мозга в мозг:

«Тсали, воин-Ящерица, зачем ты здесь? Я несу свой крест, но эта ноша не для тебя. Ты должен вернуться!»

Дальше я не продолжала. Он взглянул на меня поверх своего узкого чешуйчатого плеча и сердито зашипел. И я почувствовала гнев, который вызвали мои слова.

«Мы идём вместе, девушка-Колдунья. Разве так водится у народа Ящериц, чтобы бросать товарища на произвол судьбы?..»

«Прости, воин».

Мне нечего было возразить. Мы ступили на берег, и тут я снова увидела над нами двух серо-пламенных птиц и услышала их пронзительные крики. Они кружились в вышине и стремительно падали прямо на нас, оглушительно крича. В какой-то миг я усомнилась: уж не связаны ли они со злом, которое преследует нас, уж не разведчики ли они передового отряда наших преследователей?

Пронзительные крики птиц раздражали, отвлекали внимание, я закрыла уши ладонями, чтобы не слышать их, споткнулась и, потеряв равновесие, упала в обжигающе-холодную воду. Тсали, задрав голову, пристально смотрел на бесновавшихся птиц и почёсывал когтистым пальцем основание гребня на голове. Поза его выражала напряжённое внимание, как будто он пытался понять, какой смысл кроется за всем этим.

Я же отказывалась понимать что-либо, несмотря на то, что до недавнего времени могла установить контакт с любым живым существом путём мысленного касания. Сейчас у меня ничего не получалось. Я не ощущала даже мысленного барьера. И тот факт, что эти птицы так надёжно защищены, вызывал у меня тревогу"

Птицы пикировали на нас, будто собирались выклевать глаза, и взмывали вверх у самой земли.

"Это наши проводники", — Тсали стоял неподвижно, а они кружили так низко над его головой, что чуть не задевали лицо и гребень Ящерицы.

"Проводники куда?" — осмелилась я поинтересоваться, прикрываясь рукой, в то время как одна из птиц спикировала прямо на меня.

"Кто знает? — человек-Ящерица пожал узкими плечами. — Но если мы пойдём за ними, они перестанут кричать, а крик их, наверное, слышно далеко".

Я не знала, какое из двух зол предпочесть. Никто ещё не измерил степень коварства Тёмных. Куда приведут нас эти птицы, если мы последуем за ними? А с другой стороны, крик, который они подняли, слышен отовсюду и может привлечь ещё кого-нибудь из наших врагов.

Мы круто отвернули от речки, выбрались на травянистый берег, и птицы тотчас прекратили кричать. Теперь они летали широкими кругами то над нашими головами, то перед нами, будто действительно указывали направление, по которому нам следует двигаться.

Перед нами расстилался широкий луг. Трава на нём увяла и пожухла, лишь кое-где поздние осенние цветы красноватыми или желтоватыми огоньками напоминали об ушедшем лете. Далеко впереди синела стена леса. К нему нас и направляли неугомонные птицы, и мы последовали их совету.

Мы шли гуськом через огромный луг. Приминая сухую траву, мы оставляли за собой такой след, что найти нас ни для кого не составит усилий.

Мы шли, шли, а лес упрямо не хотел приближаться. Порой казалось, что деревья отступают с такой же скоростью, с какой мы шагаем к ним. Птицы Найнутры продолжали кружить над нами и временами камнем падали вниз, взмывая у самой земли; этим они как бы подгоняли нас. Тишину нарушал лишь шорох наших шагов по сухой траве и учащённое дыхание.

И тут я услышала далёкий вой. Опыт моего недолгого пребывания в Долине подсказал, что нас преследуют Серые — не люди, не волки, но дьявольское сочетание тех и других. Вой шёл от речки, не оставляя никаких сомнений в том, что преследователи через какое-то время настигнут нас. Мы побежали.

Если Тёмные догонят нас на открытом пространстве, их колдовство окажется сильнее; стоит им лишь окружить нас тройным кольцом, и мы полностью окажемся в их власти. Скорей под защиту деревьев! Птицы сделали над нами прощальный круг и, сильно взмахивая крыльями, устремились прямо к лесу. Какая бы странная задача ни стояла перед ними, они её выполнили. Мокрая юбка цеплялась за сухую траву и сильно мешала, я то и дело поддёргивала её обеими руками. Оглядываться было некогда, но вой охотников, которым они себя подбадривали, раздался уже ближе.

Тсали, не скованный одеждой, двигался гораздо свободнее и давно мог бы уже достичь спасительной сени деревьев. Но он оставался рядом, готовый защитить меня даже ценой своей жизни, хотя ножны меча и чехол для ножа на его поясе были пустыми: когда его взяли в плен, чтобы принести в жертву, то первым делом обезоружили. Единственным средством защиты у Тсали оставались когти, и он выпустил их на всю длину. Кроме того, он подобрал и спрятал в поясе несколько камней, но какой от них будет прок, когда Серые накинутся со всех сторон?..

В голове моей билась только одна мысль — побыстрей достичь деревьев, поэтому я даже не заметила, как мы наконец добежали до опушки, продрались сквозь кусты терновника и оказались в лесу. Дыхание моё нарушилось, на глаза наворачивались слезы, я ничего не видела впереди и пришла в себя, только с размаху ударившись плечом о ствол. Руки мои обхватили его, уцепились за кору, ноги подкашивались.

Тсали схватил меня за плечи, оторвал от дерева и слегка встряхнул.

"Дальше!" — прозвучал приказ. Я с трудом повиновалась, опираясь на его руку.

Это был странный лес. Кроны деревьев смыкались высоко над землёй, а внизу царил полумрак. Чистая, почти без подлеска земля была покрыта толстым слоем хвои. Подняв глаза, я снова увидела птиц. Они бесшумно перелетали с ветки на ветку, удаляясь по мере нашего приближения, вообще же в лесу стояла полная тишина, нарушаемая только моим учащённым дыханием.

Я снова запнулась и чуть не упала, ухватившись за ствол дерева справа от себя. Пальцы мои ободрали мох, под ним оказалась каменная поверхность. И я поняла, что это не ствол дерева, а изваяние, след иного разума. Я прислонилась к нему, чтобы немного выровнять дыхание, и увидела целый ряд таких же каменных колонн, ведущих в глубь леса. И резьба… Под пальцами моими находилось изображение птицы. Глазами служили глубокие ямки, в которых — даже мох не держался.

И тут же — всплеск прапамяти: эти же колонны, ещё не обомшелые, по обочинам дороги. Резьба, покрытая краской, сверкает разноцветными бликами… Я поискала какие-нибудь знаки, предостерегающие об опасности со стороны Тёмных, но ни голубых камней, ни каких бы то ни было символов не обнаружила. Нет, этим местом не владели ни Свет, ни Тьма. И я поняла тогда, что передо мной — совсем иная реальность, и та частица во мне, которой я обязана всеми своими злосчастиями, созвучна ей. Может, это и есть владения Найнутры?

Снова послышался вой, теперь уже совсем близко. Серые, должно быть, пересекли луг и достигли опушки леса. Я озиралась по сторонам в поисках хоть какого-нибудь укрытия. Конечно, мы с Тсали можем принять бой спина к спине, но чем обороняться? А что, если…

Моя рука протянулась вперёд, приготовившись получить прямо из воздуха что-то невидимое. Я открыла потаённый уголок мозга, куда, как в чулан, был собран весь хаос, всё то, что я не могла понять в себе, как ни старалась.

Что-то коснулось моей ладони. Я быстро сжала пальцы. В воздухе возникло сияние — алое, будто напитанное свежепролитой кровью. В моей руке снова был Меч Тени.

Душа моя начала наполняться какими-то новыми, не свойственными мне в прежней жизни ощущениями, которым я всегда старалась противиться. Но теперь они не вызывали во мне протеста. Я перевела взгляд с меча на Тсали и, поскольку теперь знала правду, послала ему сообщение:

"Это ещё не то место. Пойдём!"

Мы двинулись вдоль ряда колонн, я впереди, мужчина-Ящерица за мной, а птицы Найнутры кружились над нашими головами, и лютая смерть неслась по нашим следам.

Глава 7

Мы остановились перед огромной аркой, которая непостижимым образом была вырублена из цельного каменного блока, столь огромного, что непонятно, как его смогли доставить сюда или хотя бы просто водрузить стоймя. Арка была гладкой, без всякой резьбы, но наверху виднелся барельеф — человеческое лицо. Глаза, расположенные высоко над нами, уставились на тропинку, по которой мы пришли. Лицо казалось лишённым всякого выражения. Такую отстраненность можно встретить лишь у небожителей. Я не могла сказать, чьё это лицо — мужчины или женщины. Пожалуй, в чертах его имелись признаки обоих полов. Больше всего меня поразило то, что в отличие от колонн, которые привели нас сюда, лицо, да и вся арка, казалось, неподвластны времени и выглядели так, будто их вытесали и изваяли совсем недавно.

Меч в моей руке шевельнулся и сам по себе поднялся в ритуальном салюте. Я догадалась: это и есть тайное место сущности, которая влекла нас к себе.

За аркой находилась площадка, посыпанная серебристым песком. Площадка была разделена на четыре части двумя узкими дорожками, пересекавшимися под прямым углом, и в каждой разноцветными камешками были выложены знаки и символы, смысла которых я, конечно, не понимала. Медленными осторожными шагами я прошла арку, и тотчас тело моё начало покалывать, волосы зашевелились — меня наполняла энергия, с какой я прежде никогда не сталкивалась. Я не оглядывалась, чтобы удостовериться, идёт ли за мной Тсали. В тот момент для меня было главным достичь самого центра площадки.

Несомненно, здесь царствовала иная Сила, нежели в той комнате, где Лайдан творила своё мерзкое колдовство, иная, чем та, которую использовала Леди Дагона для Зелёного волшебства.

Существует несколько видов магии. Зелёная, которой подчинены все растения на земле и которая полностью зависит от мастерства врачевателя; Коричневая, имеющая отношение к животным, нашим младшим братьям, которых мы стараемся понять, но удаётся это далеко не каждому; существуют, наконец, магии Жёлтая, Голубая, Чёрная… О каждой из них я имела представление, все они подчинялись либо Свету, либо Тьме. Но здесь не было ни Света, ни Тьмы, и источник энергии принадлежал кому-то другому и находился вовне. Однако то, что царило здесь, давало странное, непривычное ощущение. По мере того, как я храбро продвигалась к центру площадки, меня не покидало чувство, будто я сбросила одежду и омылась в некой субстанции, которая представляла собой странное сочетание воды и света.

Я шла к центральной части площадки, где перекрещивающиеся дорожки образовывали пятачок, достаточный для того, чтобы поставить ступни и стоять прямо, не наклоняясь ни в ту, ни в другую сторону. И снова вспышка древней памяти пронзила меня.

С самого рождения у меня не было настоящего дома, хотя приёмная мать создала все условия для счастливого детства. Однако во мне всегда жила тоска о чём-то несбывшемся, что находилось за пределами моего земного бытия. Сначала я надеялась найти это в Долине, когда Леди Дагона начала открывать мой мозг и показывать, чего можно достичь благодаря усердию и терпению.

Но, может быть, именно здесь находится то, что я искала?

Сомкнув пальцы обеих рук на рукояти меча, я вслушивалась в странные, доносившиеся как бы издалека звуки, которые лежали за пределами моего восприятия, и мне хотелось закричать вслух от досады и разочарования.

Я подняла голову и увидела небо, то серое небо, которое нависало над нами с самого начала пребывания здесь. Птиц там уже не было.

И я осмелилась произнести вслух, в полный голос:

— Великий, я здесь!

Мне казалось, что он где-то поблизости, что в любой момент я могу увидеть перед собой закутанную в туман фигуру, которую улавливала внутренним виденьем, но не могла различить её истинных очертаний. Вот оно, место Найнутры!

Я вслушивалась и вглядывалась, но ответом на мой призыв было только молчание. Даже отдалённое бормотание голосов прекратилось — шёпот, который раздражал меня, потому что я ничего не могла разобрать. Появилось ощущение, что где-то я допустила промах. Да, когда-то я уже проходила этим путём, и проблески древней памяти давали тому подтверждение, но тогда я знала, что делать и как поступать, а сейчас… Я поникла и съёжилась, чувствуя себя обездоленной и глубоко несчастной.

Глаза мои наполнились слезами. Когда-то я знала всё, а теперь не знаю ничего. И нечего ждать ответа на мой призыв, он всё равно не придёт.

Я больше не была той, которая могла проникнуть в самые заветные тайны бытия, так притягивавшие меня. Эти фигуры и символы, выложенные на песке… Когда-то я уже видела их. Но как разбудить древнюю память и прочесть значение этих извилин и чёрточек?

Меч в моих руках стал нагреваться. Клинок его вдруг слабо запульсировал красноватым светом, будто в горниле кузнеца. Жар становился всё сильнее, но я не разжимала рук, хотя держать меч было уже нестерпимо горячо. Пришлось закусить губу, чтобы не застонать. Увы, я всего лишь человек, и знание, сосредоточенное в этом заветном месте, — не для меня.

"Найнутра!.."

Я мысленно произнесла это имя, чтобы отвлечься от невыносимой боли в руках. Плоть моих ладоней словно отделялась от костей, но я не разжимала пальцев, я призвала все скромные возможности своего нераскрывшегося Дара, чтобы уловить хоть что-нибудь, похожее на ответ, и вдруг в моём мозгу явственно прозвучала резкая команда:

"Убей!"

Я удивлённо и беспомощно оглянулась по сторонам. Тсали не последовал за мной, а замешкался на краю площадки.

"Убей!" — прозвучало снова.

Я сделала шаг, потом другой. Нестерпимую боль в моих руках могла остудить только кровь живой плоти, в которую я должна вонзить клинок. Только вонзить, и эта кровь брызнет, гася огонь, который так жестоко наказывал меня за самонадеянность, за вторжение в храм, не желающий открывать своих тайн.

"Убей!" — прозвучало в третий раз.

В тот же миг Тсали исчез, а на его месте оказался Серый. Меня снова обманули! Не надо было оборачиваться к Тсали и делать шаги в его сторону. Что обо мне подумали?! Собрав все силы, рвущимся от боли голосом я воскликнула:

— Я не откуплюсь кровью, Найнутра!

Солёный привкус собственной крови, текущей из прокушенной губы…

— Моё призвание — давать жизнь, а не сеять смерть!

Казалось, слова эти стали ключом, со скрипом повернувшимся в некоем замке, заржавевшем от того, что им долго не пользовались. На меня снизошло облегчение, освобождение. Но меч всё ещё находился в ладонях, покрытых волдырями от ожогов, и муки мои достигли пределов терпения.

— Я не пролью крови собрата по разуму, Найнутра!

Ответом мне была полная тишина. Неужели я всё-таки способна общаться со всевластной Силой, или она давно уже улетучилась, оставив здесь лишь слабый отголосок своего могущества?

Внезапно я почувствовала себя совершенно свободной от энергетических потоков. Рукоять меча у меня в ладонях остыла. Я больше не смотрела по сторонам, но возникла уверенность, что призрачное создание, сотканное из туманного облака, которое только что привиделось мне, наблюдает за мной и оценивает малейшие движения моей души. В сознание проник слабый импульс удивления — первый признак хоть какой-то эмоции того, кто так холодно и отстранённо общался со мной.

Серого в арке уже не было, там по-прежнему стоял Тсали и глядел назад, в ту сторону, откуда мы пришли. Поза его была собранной и напряжённой, как у существа, готовящегося отразить нападение.

Теперь я наконец-то могла присоединиться к нему. Я догадывалась, отчего он так встревожен: наши преследователи осмелились сунуться даже сюда. Правда, несмотря на недавний приказ, которому я не подчинилась, я не могла поверить, что это место во владении Тёмных.

Перехватив меч, я взглянула на свои ладони. Волдыри исчезли бесследно, вместе с ними ушла боль. Но меч оставался у меня в руках, я не могла считать себя безоружной.

Мы стояли рядом: воин-Ящерица и девушка из Древней расы. У Тсали в лапах камень, который он подобрал по дороге сюда, у меня в руках меч Найнутры. В этот миг Серые настигли нас. Они двигались не по дороге вдоль колонн, которой пришли мы, а выскочили прямо из лесу, с разных сторон, и стали окружать нас. Едва они оказались на открытом месте, как птицы Найнутры накинулись на них, пикируя сверху и оглушительно крича. Вожак этой вонючей стаи горестно взвыл, из пустой левой его глазницы хлестнула кровь.

Тсали метнул свой камень, за ним ещё и ещё. Один из Серых перекувыркнулся с раскроенным черепом, другой поджал к груди перебитую лапу. И тут я подняла меч и направила концом на нападавших. Жгут пламени, яркий, как молния, как энергетический бич, вырвался из острия. Серые бросились назад.

Однако от их своры отделились двое. Один, в капюшоне с маской и неестественно длинными когтями, нацелился на моё запястье. Я рубанула мечом, и грозное создание развалилось пополам.

Напарницей погибшего оказалась Лайдан. Она издевательски засмеялась, и смех этот привёл в ярость Серых. Они зарычали на неё, как собаки, которые ненавидят свою хозяйку, но и боятся её.

— А, служанка того, кто давным-давно исчез! — воскликнула Лайдан вслух. Судя по тону, она старалась побольней уязвить меня и тем самым спровоцировать на необдуманный поступок. Насмешливо глядя на меня, она сказала:

— Кажется, ты всё вспомнила? И примчалась сюда, чтобы убедиться в том, что Сила, которую ты ищешь, исчезла? А может, ты больше её и не призываешь, поскольку Повелительница Огня впустила тебя в свои чертоги, а потом ушла?

Я молчала, поражённая. Я, конечно, догадывалась, что Найнутра — один из Великих, но чтобы он был волшебницей! Среди посвящённых встречались как мужчины, так и женщины. И даже если моё внутреннее "Я" чем-то послужило Найнутре в далёком прошлом, я всё равно не помнила так много, как думалось Лайдан.

— Да, — подтвердила Лайдан. — Найнутра исчезла. Прошло много лет с той поры, как закрылись эти ворота. Неужели ты думаешь, что твой тонкий голосок способен пробиться между разделёнными мирами? А если даже и пробьётся, то кто тебе ответит? Говорят, она пошла своей дорогой и не добилась ничего из того, к чему стремилась.

Я всё ещё молчала, даже не пытаясь реагировать на её насмешки. Что-то ответило мне, иначе я не держала бы меч Найнутры. И что-то коснулось и обвеяло меня, пока я стояла вблизи разноцветных песков. Что это было? Слабый отзвук Силы, которой владела Найнутра? Совет тех, кто знал, как эту Силу использовать?

Сомнения промелькнули в моей голове, но ответила я твёрдо, без тени страха:

— Ты искала меня, Лайдан, и вот нашла. Что ж, давай сразимся! Пусть одна из нас уйдёт в небытие…

Какое-то мгновение я опасалась, что она ответит отказом. Усмешка, похожая на гримасу, всё ещё кривила её губы, когда она заговорила:

— Милая маленькая сестричка, неужели ты осмеливаешься вызвать МЕНЯ?

Едкая насмешка прозвучала в её голосе. Я промолчала, и она добавила тем же елейным тоном:

— Ну что ж, изволь! Раз тебе так хочется…

Она щёлкнула пальцами. Серые, которые вновь подтянулись к ней, отпрянули, но их горящие глаза караулили каждое её движение.

Туманное облако взвихрилось и загустело вокруг её стана, и вот из своего облачного одеяния она выдернула тот же небольшой чёрный жезл, который я уже видела. Я крепче сжала рукоятку меча.

Лайдан что-то шептала над жезлом, не глядя ни на меня, ни на оружие в моих руках. Слабое подозрение мелькнуло в моей голове: а вдруг она ВООБЩЕ не видит моего меча и даже не догадывается, что он у меня есть? Лайдан подняла на меня холодный прищуренный взгляд, конец её жезла нацелился прямо мне в грудь. Я видела, как губы её что-то произносят, хотя слов не слышала, но тут же всем своим телом ощутила нарастающую боль. Я снова взялась за меч. Рукоять в ладони вновь стала нагреваться. Я подняла меч клинком вверх и поводила им перед собой в воздухе туда-сюда, как будто этим наивным движением надеялась спастись от колдовства, которое она насылала на меня.

Мне показалось, что я даже могу видеть злобные слова, произносимые Лайдан в мой адрес. Казалось, они превращались в стрелы зла, летевшие по воздуху и готовые пронзить меня. Клинок меча засиял ярче, рукоять снова стала горячей, но я сжимала его обеими руками и, как маятник, раскачивала перед собой.

Внезапно Лайдан вздрогнула, глаза её расширились, взгляд начал следовать за движением кончика меча. Она как будто только что увидела его.

— Нет!

Широко размахнувшись, она метнула в меня жезл, как тренированный и обученный воин метнул бы копьё.

Странно, непостижимо, но время вдруг как бы замедлило свой бег на несколько биений сердца. Я видела, как летит в меня жезл, но скорость его была такой, что он чуть ли не висел в воздухе. Борясь с болью, которую мне причиняло каждое движение, я опустила Меч Тени так, чтобы отбить чёрный жезл.

Лайдан пронзительно вскрикнула, и крик её был ужаснее, чем вопли птиц Найнутры. Жезл раскололся на куски, а те в свою очередь рассыпались на мелкие иглы, усеявшие землю между нами. Каждая из них взорвалась маленьким облачком чёрного пламени и дохнула чудовищным запахом. Лайдан корчилась от боли, её тело извивалось, будто схваченное исполинской рукой.

Серые взвыли и кинулись врассыпную, словно безумные. Двое ослеплённых, спотыкаясь и падая, уползали прочь по тропе, затем ткнулись в землю и остались лежать неподвижно.

Лайдан дёргалась и вскрикивала, лицо её исказила нечеловеческая мука.

"Убей!" — услышала я ещё раз тот же приказ. Теперь я не стала противиться ему и метнула меч точно так же, как до этого в меня метнули жезл. Острие с затуманенным лезвием попало точно в ямочку ниже горла. Лайдан осела наземь, тело её приняло странные очертания и растворилось в воздухе. От неё не осталось ровным счётом ничего.

Вместе с ней исчез и Меч Тени. Я стояла с пустыми руками, уставившись в то место, где только что находилась противница. Тсали мягко коснулся моей руки.

"Она исчезла, но Серые могут вернуться по приказу своих хозяев. Нам лучше уйти".

Я тихонько отстранилась и воздела обе руки в воздух. Под свинцовым небом надо мной кружили птицы Найнутры. Они устремились вниз и с обеих сторон уселись мне на плечи, как ручные голуби.

Я вспомнила Имхара и подумала о нём, как о ком-то очень далёком, которого когда-то знала и желала ему добра, но с кем больше не связывают никакие узы. Подумала я и о Йонане и с лёгкой печалью осознала, что Йонан мне всегда был гораздо ближе. Я могла бы отдать ему руку и сердце, и он принял бы их со страстным желанием. Но теперь я уже не могла этого сделать.

Должно быть, ворота Найнутры, которые мы нашли, закрылись передо мной навсегда. Но то второе "я", которое время от времени шевелилось во мне, теперь окончательно проснулось, и я уже не могла принять уготованную мне прежде судьбу. Не быть мне Леди Имхар, как не стать и женой Йонана. Я теперь сама по себе, и тихие житейские радости уже не для меня. Как Меч Тени сжигал мои ладони, так дух мой горел теперь неукротимым огнём желания изучать, знать, быть!..

Я смотрела на Тсали и подбирала в уме подходящие слова, чтобы объяснить происходившее со мной, но он и сам всё уловил и кивнул.

"Так и должно было случиться. Ты вкусила от всевластного Знания и теперь принадлежишь ему. И в этом нет ничего дурного…"

Дурного ли, хорошего — но разбираться теперь мне самой. Впрочем, как и со многим другим. Что ожидает меня в будущем? Этого никто сказать не мог. В одном лишь я была уверена: Лайдан мне больше не угрожает. Я сделала прощальный жест Тсали. "Скажи им, что я остаюсь, чтобы учиться. Но кем бы я ни стала, никогда не изменю ни себе, ни моим родственным узам. Клянусь в этом на крови, которой я не пролила!" Я смотрела, как он уходит, потом повернулась спиной к сбившимся в отдалении Серым. Птицы всё ещё кружились надо мной. Я перевела взгляд на площадку, покрытую серебристым песком. А может быть, это всего лишь школа для изучения предметов из иного времени и пространства? Теперь мне казалось, что линии, выложенные цветными камешками, приобретают уже вполне определённый смысл, несмотря на то, что Великая, которая начертала их, исчезла давным-давно.

Берегись ястреба

Полин Гриффин, чьи предложения и поддержка помогли появиться этой книге

Предисловие

Эсткарп оставался последней территорией Древних, которой управляли мудрые женщины-волшебницы. Только женщины сохранили Силу, наследие народа, от которого они происходили. Их страна оказалась зажатой между двумя врагами, двумя новыми народами: Ализоном на севере и Карстеном на юге. На востоке находилась загадочная земля, которая была закрыта для жителей Эсткарпа — закрыта с помощью Силы, как защита от древнего зла. Потом с моря на юге пришли колдеры, они отнимали у людей разум и с помощью своих странных машин производили живых мертвецов. Намеренные захватить мир, они явились в него через Врата.

Больше всего они ненавидели колдуний, потому что их сознание не подчинялось машинам колдеров.

Колдеры захватили Горм и город морского народа сулкаров, который давно был союзником Эсткарпа. В Карстене герцогом стал Ивьян, превращенный колдерами в живого мертвеца. И вот враги накинулись на Эсткарп, чтобы раздавить его, как орех меж двух камней.

И тогда из другого мира и времени явился Саймон Трегарт, поклявшийся в верности колдуньям.

Вместе с Корисом, изгнанником из Горма, и волшебницей Джелитой, а также Лойз из Верлейна (обрученной на топоре с герцогом Ивьяном, которого она даже не видела), Саймон поднял на борьбу всю землю.

Колдеров изгнали к Вратам, а сами Врата Саймон и Джелита закрыли. Джелита, вопреки обычаям своего народа, вышла замуж за Саймона, утратила расположение Мудрых, но не потеряла своей Силы.

Затем, поскольку герцог Ивьян умер, не оставив наследников, в Карстене началась война.

Незадолго до своей смерти Ивьян по приказу колдеров объявил вне закона всю Древнюю Расу, жившую в границах герцогства Карстен. Началась бойня, произошло много ужасного, но некоторые семьи сумели уйти, сбежать на север к своим далеким родичам в Эсткарп. Здесь сбежавшие влились в ряды пограничников под командованием Саймона и вместе с сокольничими охраняли горные проходы.

Затем появился «новый человек», по имени Пагар, он объединил враждующих лордов Карстена, дав им общую цель — вторжение в Эсткарп. Силы Эсткарпа были слишком малы для серьезного сопротивления. Чтобы спасти Эсткарп, колдуньи собрали всю свою мощь и в одну ночь обрушили удар на саму землю, уничтожая горы, переворачивая скалы, обращая все в хаос. Этот удар стал известен как Великая Перемена. Многие волшебницы умерли, отдав Силу, а оставшиеся утратили свои способности, но Пагар и его войско были уничтожены.

Джелита Трегарт родила своему господину тройню — событие, дотоле неслыханное. Когда дети были еще маленькими, Джелита ушла в поисках мужа, который не вернулся из разведывательного похода. Три молодых Трегарта крепко держались друг друга, хотя сестру оторвали от них, чтобы обучить искусству колдуний. Именно в ночь Великой Перемены братья вырвали ее из заточения. Вместе бежали они на восток, и древний запрет не остановил полукровок. Так пришли они в Эскор, забытую родину, и тут воевали со злом, пробужденным их приходом. Один за другим к ним присоединялись прежние защитники границы, вместе со своими кланами они переселялись в ту землю, из которой бежали их предки.

Карстен после смерти Пагара и гибели его армии снова стал ареной схваток враждующих лордов.

Перевернутые и искривленные горы приобрели дурную репутацию, и только преступники осмеливались искать в них убежище. К тому же из Эскора, проснувшегося и бурлящего магией, на новую территорию проникали необычные чудовища.

Эсткарп, истощенный многолетней войной — вначале с колдерами, затем со своими соседями, находился под управлением Кориса из Горма. Со временем к маршалу присоединились Джелита и Саймон Трегарты, которые вначале помогали своим детям, а потом предпочли защищать не восток, а запад.

Ализон, на севере, который колдеры подтолкнули к вторжению в западные земли, потерпел поражение.

Теперь Эсткарп находился в состоянии непрочного мира, хотя постоянно с территории соседнего государства совершались набеги, испытывавшие оборону Эсткарпа, и именно на этой границе были сосредоточены основные силы Кориса.

В эти годы многие воины лишились хозяев, особенно те, кто был изгнан из Карстена. Некоторые осели в Эсткарпе, хотя не считали его своим подлинным домом, другие нанимались на службу, где могли.

Мрачный и смертельно опасный народ сокольничьих, вынужденный во время Великой Перемену покинуть свое Гнездо в горах, стал нести морскую службу на кораблях сулкаров. Сокольничьи искали службы в разных местах, и их отряды распались. Их грандиозные крепости превратились в груды камней. Так проходили годы, и большинство не могло пустить прочные корни. Эсткарп при новом правлении не был уверен в своем будущем.

1

Начинался ветреный серый рассвет. С грохотом сорвало несколько черепиц с крыши гостиницы и разбило во дворе. Некогда Ромсгарт был большим городом, где встречались купцы из дальних стран, последним городом Эсткарпа перед горным перевалом в Карстен.

Город древний и полуразрушенный, не менее трети его зданий превратились в развалины и заросли сорняками. Дни купцов, с их постоянными приездами и отъездами, остались в двух поколениях в прошлом.

Карстен… Кто сейчас отправляется в Карстен через горы? После Великой Перемены горы стали совершенно иными, и дороги в них известны только разбойникам, которые ищут там убежища.

Добыча у таких разбойников должна быть скудной. А три последних суровых зимы почти устранили опасность нападения.

Девушка, стоявшая у окна гостиницы, придерживая край ставня, заслонявшего от ветра, смотрела на еще не проснувшийся город. Кончик языка она просунула меж губами. Эта привычка, о которой она не подозревала, выдавала ее беспокойство. Впрочем, не осталось никого, кто поинтересовался бы, что беспокоит Тирту из Дома Ястреба.

Вдоль границы бродит множество людей, ищущих убежища после многих лет бесцельной войны или занятых делом, которое хранят в тайне. Опасаются, чтобы его не отобрали у них, как отобрали уже многое. В этих умирающих полуразрушенных городах путникам не задают вопросов. Та жизнь, что возвращается в Эсткарп, она севернее, на богатых землях, которые через неделю-другую опять будут вспаханы, и в портах, куда снова пришли корабли сулкаров, морских торговцев, вышедших на свои прежние водные маршруты.

А в комнате, которую почти не освещала свернутая тряпка в чашке с маслом — она давала больше дыма, чем света, — в этой комнате кислый запах множества ночевавших путников. Слишком мало гордости в старом доме и слишком много прошло лет. Время придавило эти стены, сделало неровным пол; его толстые доски истоптаны бесконечным количеством обутых ног. Тирта глубоко вдохнула чистый воздух снаружи, потом прикрыла ставень и заложила запор.

И быстро прошла к столу на неровных ножках, прошла с уверенностью человека, привыкшего к опасным тропам.

Здесь она во второй раз после пробуждения отыскала сумку, которую носила под курткой на поясе. Сделанная из змеиной кожи, прочная и тонкая, и потому можно определить содержимое, не открывая. В сумке деньги, собранные постепенно, с большим трудом. Тирте достаточно взглянуть на свои мозолистые руки, ощутить боль в плечах, чтобы вспомнить, как достались ей эти деньги. И еще небольшое сокровище — десять не правильных золотых дисков, таких старых, что все надписи с их поверхностей стерлись.

Это подарок самой судьбы. Она восприняла его как знак, что должна перейти от мечтаний к действиям.

Она рубила упавшее дерево, чтобы сделать проход для плуга, и увидела под корнями разбитый сосуд, а в нем — спрятанное сокровище! Повезло ей и в том, что в момент открытия она была одна. Мрачный крестьянин, который нанял ее на работу, отправлял девушку обычно в одиночку, давая самые тяжелые задания. Тирта считала, что он пытается доказать ей, что как женщина она ни на что не пригодна.

Язык Тирты снова коснулся губ. Служба у печи или стирка у ручья — не для нее. На девушке мужская одежда; на поясе висит меч, хотя лезвие у него так истончилось, что она опасается пускать его ход: может сломаться. А на рукояти еще виден рисунок, который она так ценит, — голова ястреба, клюв у него слегка приоткрыт, он как бы вызывающе кричит. Это все ее наследство, если…

Карстен… Карстен — это сон. После того, как волшебницы Эсткарпа все свое колдовство направили на Великую Перемену, подняли и перевернули горы, тем самым уничтожив армию Пагара, правившего южной частью герцогства Карстен, никто не знает, что происходит в горах на пути в Карстен.

Тирта собирала обрывки сведений, расспрашивала всех путников (приходилось это делать очень осторожно, чтобы никто не задумался, почему эта загорелая женщина с резкими чертами лица интересуется чем-то, кроме хлеба насущного), и теперь ясно, что герцогство раскололось на множество небольших владений, часто воюющих друг с другом. После гибели Пагара ни один лорд не имел достаточно сил, чтобы объединить страну.

Нынешнее состояние Карстена в чем-то помогает ей, в чем-то — мешает. Найдя сокровище — она приняла свою находку как знамение, — Тирта узнала, что теперь никто не ходит на юг без проводника. Во время Великой Перемены исчезли все ориентиры, и теперь идти одна она не может.

Поэтому она здесь, на ярмарке, где можно нанять нужного человека.

Тирта застегнула пояс с мечом и набросила плащ с капюшоном и подкладкой из заячьей шкуры — роскошь для ее тощего кошелька. Но такая одежда — необходимая защита от непогоды и постель на ночь. У нее есть еще вещевой мешок и лук со стрелами. Она упорно целый год училась владеть луком.

Игольного ружья у нее нет. Такое оружие для богатых лордов и их охранников. Или для воинов самого маршала, который поддерживает в Эсткарпе видимость закона и порядка.

Внизу, в конюшне, горная лошадка, с грубой шерстью, но неприхотливая, привыкшая к скудной траве, животное со злым характером, всегда готовое укусить. Но такой характер — хорошая защита от воров. Лошадь такая же тощая и некрасивая, как и ее хозяйка, а короткая рыжая шерсть похожа на коротко остриженные волосы Тирты.

Загрубевшими пальцами Тирта погасила фитиль и бесшумно вышла в коридор. Поморщившись от вони многочисленных постояльцев, живущих в тесноте, она спустилась по изношенным ступеням в общий зал.

Хоть было еще рано, хозяйка, женщина с провисшим толстым животом под передником из мешковины, с рукавами, закатанными на руках толщиной с бедро Тирты, стояла у очага. В одной руке она держала поварешку с длинной ручкой, другая рука была сжата в кулак. Хозяйка только что ударила девушку, присматривавшую за котлом. Все другие запахи перекрыл запах горелого, и Тирта догадалась, в чем провинилась молодая повариха.

Хоть и подгоревшая, все же пища. Тирта давно научилась не привередничать: если пища горячая и сытная, этого достаточно. И у нее нет денег, чтобы заказывать специальные блюда. Она взяла со стола деревянную миску, ложку из рога, которая хотя бы была вытерта после последнего использования, и подошла к очагу.

Повариха уползла на четвереньках, всхлипывая, подальше от хозяйки, которая с такой энергией начала мешать, что содержимое выплескивалось из котла.

Но вот внимание ее переключилось на Тирту.

— Овсянка… Можешь получить кусок мяса… — Она своими маленькими глазками посмотрела оценивающе на посетительницу и потеряла к ней интерес: более разнообразной пищи та не заслуживает.

— Овсянка, — согласилась Тирта, протягивая миску. Хозяйка гостиницы отмерила ровно шесть ложек — с легкостью, выработанной долгой практикой и стремлением получить побольше прибыли.

У каши был не только подгорелый, но и затхлый привкус. Самое последнее зерно из зимних запасов.

И ни кусочка мяса, ни даже луковицы, чтобы отбить запах. Тем не менее это пища, это энергия, которая понадобится сегодня, и еда обойдется не очень дорого. Нужно еще купить кое-что. В горах есть дичь, и Тирта умеет пользоваться ловушками; не требуется даже тратить стрелу, если только не повезет подстрелить вилорога. К тому же она знает растения, сейчас начало весны, многие побеги можно отваривать — и не только как еду, но и как подкрепляющее.

Остается соль и некоторые другие продукты. На них придется потратить деньги, и у нее уже готов список.

Тирта ложка за ложкой опустошала посудину, а хозяйка время от времени поглядывала на нее, готовая ответить на любую жалобу. С самого начала Тирта почувствовала, что женщина ее побаивается. Тирта чужая в этой местности. Женщина в мужской одежде, у которой нет своего дома. Конечно, она бросается в глаза, но есть и другие путники, — и многие такие же необычные, как она. И если поговорят о ней день-два, потом появится кто-то еще, и все начнут снова удивляться и гадать. По эту сторону границы ей нечего бояться. С другой стороны — даже лицо может выдать ее, если правду говорят старые истории, а Тирта уверена, что их ужасы не возникли в воображении сказителей. Ее народ — Древние — был объявлен вне закона, изгнан, ее соплеменников преследовали, убивали — иногда ужасно, — во времена правления герцога Ивьяна, и дни еще не забыты.

Те, кто сбежал в Эсткарп, стали пограничниками, ездили туда и обратно по залитым кровью тропам, создавая первую защитную стену для севера. Мужчины и женщины Древней Расы, видевшие гибель своих близких, ничего не забыли. Меч на поясе Тирты был частью того времени, хотя сражения закончились, когда она была еще ребенком, ростом ниже стола, за которым сейчас сидит. Но она с рождения впитала ненависть. Древние живут долго, если смерть не приходит к ним преждевременно в войне, а память у них еще дольше.

В гостинице появлялись посетители, заходили в общий зал. По крайней мере трое, решила девушка, направляются туда же, что и она: на ярмарку, которая устраивается здесь ранней весной. Они лучше одеты, у них полней лица, как будто они не испытали тягот конца зимы. Управляющие поместий; ищут пастухов, служанок, даже ткачих, если повезет.

Ей нужно другое, и сюда ее привели слухи. Хотя многие воевавшие получили земли на востоке, а другие по-прежнему служат лордам или стали разбойниками, потому что умели только убивать, все же нанять хорошего воина можно. И те, кто сохраняет гордость и держится старых обычаев, могут в ответ на плату дать клятву Щита.

Ей нужен человек, знающий горы и не разбойник, который мог бы проводить ее в Карстен. За такую службу она готова отдать добрую часть того, что уютно устроилось в сумке у нее на бедре.

Тирта доела невкусную кашу, облизала ложку и встала. Ищущие найма соберутся там, где некогда собирались купцы из торговых гильдий. По-прежнему дует сильный ветер, и люди будут ждать под навесом, где раньше размещались торговые прилавки.

Тирта застегнула на горле пряжку плаща, поплотнее надела на голову капюшон и через двор вышла на улицу. До цели совсем недалеко, но ветер, со всей силой ударивший в лицо, тут же почти лишил ее дыхания. На улице было совсем мало народу. Плохой день и, судя по низко нависшим тучам, станет еще хуже. Девушка вышла на площадь и увидела, что была права: те, что ждут, жмутся под навесом в нишах.

На шляпах или капюшонах символы предлагаемой службы: перевитый посох пастуха, клочок шерсти овцевода, миниатюрный стиральный валок служанки. Проходя мимо, Тирта бросала лишь беглый взгляд. Возможно, ее ждет разочарование: то, что она ищет, больше не предлагается.

Когда она дошла до последней ниши, начался дождь, подгоняемый яростными порывами ветра. И вот в этой нише она увидела того, кого искала. Только один человек. Одинокий, словно настоящий разбойник, не принадлежащий к этим мирным работникам, ястреб, затесавшийся в стаю домашней птицы.

Ястреб…

Тирта остановилась, рука ее потянулась к полустертому изображению на рукояти меча. Этот человек настолько здесь не на месте, как будто раскрашен яркими красками и увешан драгоценностями.

Он стоял, прислонившись к столбу, но, увидев ее, сразу распрямился и пристально взглянул — холодным взглядом, в котором больше тьмы, чем света.

Вместо кожаной куртки под плащом на нем кольчуга, плащ короткий, и достигает только до колен, с двумя длинными разрезами, зашитыми крупными стежками. На нем обувь всадника, но без шпор, и видно, что носили ее долго. Но поразил девушку его головной убор.

Вместо простого шлема пограничника на нем гораздо более сложный, он почти целиком скрывает лицо. Шлем сильно помят, и видно, что его, как и плащ, пытались неуклюже подлатать. По форме это ястреб или скорее сокол; правое крыло отогнуто назад и повисло чуть наискосок.

Сокольничий!

Это действительно легенда. Неужели эти люди, рожденные для борьбы, настолько пали в хаосе последних лет? Их Гнездо было в горах, но Тирта слышала, что предупреждение, которое отозвало пограничников с гор перед Великой Переменой, было передано и сокольничим, и они должны были выжить. Да, она слышала впоследствии, что многие из них служили на кораблях сулкаров, как и столетия раньше, до того, как явились в Эсткарп.

Они не вызывали приязни у колдуний Эсткарпа, даже когда предлагали свое хорошо обученное войско для усиления поредевшей армии. Слишком чужд их образ жизни. Всемогущим женщинам он казался ненавистным и извращенным. Потому что сокольничьи — исключительно мужской клан, к женщинам они относятся с отвращением и презрением.

Конечно, и у них есть женщины, чтобы рожать детей, да. Но их держат в изолированных долинах, и специально отобранные сокольничьи приходят туда в определенное время года. Сокольничьи безжалостны к своему потомству: больных или слабых детей они убивают. Матриархальному Эсткарпу они совершенно чужды по образу жизни и обычаям. И вот они поселились в горах, построили свои крепости — Гнезда сокольничьих и сторожевые пограничные башни и несли службу, защищали вначале купцов, пересекающих горы, а в поздние дни стали барьером на пути из Карстена в Эсткарп.

Пограничники приняли их, хотя и не как братьев по мечу, и уважали. Они хорошо действовали совместно. Сокольничим присылали припасы, вначале тайно, так как колдуньи это запрещали, потом все более и более открыто, посылали и в Гнезда, и в деревни женщин. И в последнее время очень немногое отделяло солдат Эсткарпа от этих чужаков, которые когда-то явились из-за моря после неведомой катастрофы.

Сокольничьи не только искусно владели оружием. Их знаменитые соколы образовали сеть воздушной разведки, которая снова и снова оказывалась решающим фактором в многочисленных стычках и горных сражениях.

Тирта инстинктивно поискала взглядом птицу, черную, с белым треугольником на груди, со свисающими красными кисточками. Эта птица должна находиться на запястье хозяина. Но ее не было. Да и руки, на которой могла бы сидеть птица, не было.

Из-под рукава кольчуги высовывался металлический предмет. Кольчуга, измятый шлем и, несомненно, меч у этого человека начищены, отполированы. Вместо руки у него не крюк, а нечто напоминающее птичью лапу с пятью когтями. Тирта подумала, что это страшное оружие; она не сомневалась, что он умеет им пользоваться.

Но сокольничий… Ей ведь не удастся скрыть свой пол. Возможно, он именно то оружие, которое она ищет. Но согласится ли он служить ей? Это зависит от того, насколько отчаянное у него положение. Девушке хотелось увидеть его лицо, но шлем-маска превращал лицо в тайну. Что ж… Тирта расправила плечи, глядя на воина, сделала два шага вперед, чтобы уйти от быстро усиливающейся бури.

Повысив голос, чтобы перекричать ветер, она спросила:

— Ты «Пустой щит»?

Это наемник, ищущий службы. Но она никогда не слышала, чтобы сокольничьи становились такими.

Они держатся друг друга и на службу всегда нанимаются отрядами или группами. Сделку заключает командир. И они никогда не смешиваются с теми, кому служат.

Вначале Тирте показалось, что врожденное презрение к женщине не позволит ему ответить, что у нее вообще не будет возможности предложить работу. Но наемник после долгого молчания ответил:

— Я «Пустой щит». — Голос был лишен эмоций.

И он его не повышал, хотя Тирта прекрасно услышала.

— Мне нужен проводник… проводник в горах… и воин… — Она сразу перешла к делу. Девушке не нравилось, что он разглядывает ее лицо через отверстия в шлеме, а она не может ответить тем же. Когда она шагнула вперед, распахнулся плащ и стала видна кожаная одежда пограничника, хотя не хватало кольчуги.

— Я ищу службу… — Снова ровный голос. Она словно разговаривает с человеком из металла, лишенным эмоций и цели. Неужели то, что привело его сюда, превратило в пустую оболочку бойца, каким он был когда-то? На такого она не может тратить свои скромные средства. Но доспехи у него в хорошем состоянии. Тирта взглянула на руку с когтями. Каждый раз, как видела ее, она казалась все более опасной.

Тирта оглянулась вокруг, потом снова взглянула на воина, стоявшего неподвижно, как столб.

— Есть лучшие места для разговора. Я остановилась в гостинице… В общем зале слишком много народа, но на конюшне…

Тут он сделал первое настоящее движение и кивнул. Потом повернулся, подобрал сверток из одеяла, положил себе на плечо, придерживая когтем. Они направились в конюшню, где Тирта оставила свою кобылу. В ее стойле девушка уселась на тюк сена и взмахом руки предложила спутнику сделать то же самое.

Она решила, что с ним лучше говорить прямо. Это подсказывал ей инстинкт, на который она привыкла полагаться за последние четыре года. Она имеет дело с человеком, испытавшим все невзгоды судьбы, но не изменившим себе. Он может сломаться, но не согнуться.

Да и сломать его вряд ли удастся. Чем больше девушка разглядывала его, тем больше убеждалась, что это боец, с которым нужно считаться.

— Мне нужно пройти через горы — в Карстен, — резко сказала девушка. Она не обязана объяснять ему причину. — Старые дороги и тропы исчезли. К тому же там люди без хозяев. Я умею пользоваться оружием и жить в дикой местности.

Но не хочу заблудиться и погибнуть до того, как исполню то, что должна.

Снова он ответил кивком.

— За двадцать дней службы я заплачу два веса золота — половину авансом. Лошадь у тебя есть?

— Там… — Не очень-то разговорчив. Он указал когтем на стойло, через два от того, в котором жевала сено Вальда.

Тоже горный пони, чуть выше и тяжелее, чем ее кобыла. Грива лошади коротко подстрижена, на спине седло с раздвоенной лукой, на которой обычно сидит сокол. Но птицы не видно.

— А где твой сокол? — решилась она спросить.

На девушку пахнуло холодом: должно быть, она затронула запретную тему, ступила на дорогу, где нет места для нее и вообще для женщин. Так показалось ей в то мгновение. И Тирта испугалась, что излишнее любопытство положит конец их переговорам. Хотя она задала совершенно естественный в таких условиях вопрос.

— У меня нет сокола… — Невыразительным голосом ответил воин.

Может, именно этим и объясняется его одиночество. Тирта поняла, что дальше эту тему развивать не следует.

— Условия тебя устраивают? — она постаралась говорить холодно и властно.

— Двадцать дней… — Он говорил так, словно рассуждал про себя о чем-то другом. — А после этого?

— Посмотрим, когда придет время, — Девушка встала и протянула руку для рукопожатия, закрепляющего сделку. Вначале ей показалось, что он подаст металлический коготь. Рука его дернулась, словно такое движение для него привычней. Но он протянул свою настоящую руку.

Придя в конюшню, девушка расстегнула свой пояс.

Теперь она достала из него золотой диск. Сокольничий торопливо отнял руку, и Тирта протянула ему монету. Он подержал ее в руке, словно взвешивая, потом кивнул в третий раз.

— Мне нужно купить припасы, — отрывисто сказала Тирта. — Но я хотела бы выйти из города сегодня же, несмотря на бурю. Согласен?

— Я согласился нести службу Щита… — начал он и замолчал, словно в голову ему пришла новая мысль. — А какой герб мне носить?

Она поняла, что старый обычай еще жив, по крайней мере, для этого сокольничего. «Пустой щит», нанимаясь на службу, принимает герб Дома, которому служит. Тирта мрачно улыбнулась, достала меч и поднесла к лампе, которую зажег конюх, чтобы разогнать темноту ненастья.

Рисунок потертый, но хорошо виден: голова кричащего ястреба, бросающего вызов людям и миру.

— Дом Ястреба, сокольничий. Похоже, у нас есть кое-что общее, хотя я не могла бы сосчитать, сколько лет Дом Ястреба лежит в развалинах.

Он чуть наклонил голову, как будто хотел получше рассмотреть герб. Затем взглянул на нее.

— Кто говорит от имени Дома?

Снова она улыбнулась, и улыбка ее стала еще более мрачной и горькой.

— Я говорю от имени Дома, сокольничий, потому что я и есть Дом, и Кровь, и все родичи, оставшиеся на земле. Пока никто не научился призывать души на семейный сбор. Ты защищаешь герб Дома Ястреба, а Дом Ястреба — это я.

С этими словами она повернулась и ушла, чтобы закончить подготовку к делу, которое задумала много лет назад.

2

Яростный ветер дул всю первую половину дня.

Путники кутались в плащи и с трудом заставляли лошадей двигаться по дороге, которая все время поднималась и в полумиле от Ромсгарта превратилась в еле заметную тропу. С самого начала сокольничий привычно двигался впереди, ехал он уверенно, и нанимательница убедилась, что он знает запутанные пути высокогорья.

Но по этой тропе двигались они недолго. Вскоре после того, как они ступили на нее, сокольничий остановился, поджидая, пока Тирта поравняется с ним, и произнес первые слова с тех пор, как они выехали из города.

— Ты хочешь двигаться незаметно?

Он не спрашивал, зачем она едет на юг, а она не собиралась объяснять. Но, по-видимому, отчасти он догадывался о причине.

— Ты знаешь другой путь?

Она снова с растущим раздражением заметила, что он видит ее лицо, а она не может разглядеть его.

— Будет нелегко, но не думаю, чтобы нас заметили, если поедем по моей дороге. Два месяца назад тут была стычка. Люди маршала столкнулись с разбойниками и их разведкой.

— Хорошо. — Тирта не собиралась спрашивать, откуда ему известны тропы разбойников. Сокольничьи не становятся преступниками — так она всегда считала. К тому же у нее свой способ узнавать опасность. Древняя Раса — да, часть ее способностей сохраняется, даже у таких жалких бродяг, как она. Она не претендует на обладание Силой, но способна понять, когда впереди опасность, а когда просто трудный путь, каким она идет уже давно. Этот человек сохранит верность своей клятве, он не изменник.

Они повернули на запад; дорога была трудной, местами приходилось спешиваться, вести фыркающих пони по ненадежному пути, пробираясь мимо старых обвалов и лавин, время от времени останавливаясь для отдыха.

К ночи они оказались на карнизе под нависающим выступом. Тут, несомненно, располагался когда-то лагерь, потому что у стены обнаружилась яма для костра, с закопченными стенами, пеплом и остатками несгоревших дров.

Но по всем признакам, здесь уже давно никто не останавливался. На пепле Тирта видела отчетливые следы. Высокогорный горекс — а эти животные очень пугливы — побывал здесь после последнего костра.

Под навесом достаточно места для пони. Сняв седла, путники растерли лошадей жесткими тряпками, которые берут с собой специально для этой цели. Травы здесь нет, но у них полные сумки зерна, купленного Тиртой, — зеландского зерна, которое она нашла на рынке.

Титра поровну разделила зерно, хотя приходилось быть экономной. За весь день они почти не видели травы, не встречались долины или склоны, на которых лошади могли бы пастись. И воду они не встретили, ее тоже приходится беречь.

Позаботившись о животных, путники сели у ямы для костра. Тирта, готовая следовать за человеком, знающим местность, взглянула на своего компаньона: разумно ли разжигать костер? Он говорил, что эта территория очищена силами Эсткарпа. Но за два месяца другая банда могла бы занять пустующую местность, устроить здесь засаду.

Ветер, который весь день рвал одежду, стих, облака поредели, порозовели, обозначая садящееся солнце. На высоте воздух чистый и свежий. Странно, но настроение Тирты улучшилось. Словно, сделав первый шаг в своем давно задуманном путешествии, она увидела, что судьба ей улыбается. Но она в то же время знала, что судьба капризна и редко благоприятствует ей.

Спутник Тирты умело уложил дрова в яму, используя свой коготь, чтобы разламывать ветки. И вот загорелся костер, радуя глаз и давая ограниченное тепло.

Накололи на прутья куски сушеного мяса, которое Тирта добавила к припасам, поджарили между ломтями дорожного хлеба и съели, отправляя горячие куски в рот прямо с импровизированных вертелов.

Покончив с едой, новый защитник Тирты впервые снял шлем, и она смогла разглядеть лицо человека, которому доверилась. Он не молод и не стар, хотя она бы не смогла определить его возраст. Строго поджатый рот и подбородок молодые, у глаз морщины, а сами глаза кажутся очень усталыми.

Волосы у него темные, как и у нее, они коротко подстрижены и напоминают шерстяные шапочки, какие носят леди в поместьях. Что касается остального, то ей показалось, что ее спутник похож на мужчин Древней Расы. Только глаза не черные, как у ее соплеменников, в их глубине видны золотые искорки, как у хищной птицы.

Все это она отметила, разглядывая его украдкой: ей не хотелось открыто проявлять любопытство. Спутник, казалось, не замечает ее взглядов. Здоровой рукой он потер лоб, как бы прогоняя усталость от шлема, и смотрел своими ястребиными глазами, не мигая, на огонь в яме. Словно читал что-то в пламени, как Мудрая, опытная в предсказаниях и ясновидении.

— Ты проходил этой дорогой раньше. — Тирта не спрашивала, а скорее утверждала.

— Один раз… — с отсутствующим видом ответил сокольничий, продолжая смотреть на пламя, к которому протянул руку. — Два года назад, когда у нас появились мысли о возвращении, я был разведчиком… — Он смолк, по-прежнему не глядя на нее. — Ничего не осталось.

Последние слова воин произнес хрипло и впервые поднял голову, посмотрел ей в глаза. В них горели огоньки сдерживаемого гнева.

— Нас захватил горный обвал. Эти дороги по-прежнему неустойчивы. То, что разбудили колдуньи, не уснуло. Я был впереди, и вот… — Он махнул своим когтем, оставляя недосказанное ее воображению.

— С тех пор ты ездишь один? — Тирта сама не понимала, почему захотела обсуждать его личные проблемы. Ее спутник неразговорчив: если нажать на него, он может еще больше замкнуться. А она знает, что сокольничьи всегда держатся отчужденно.

— Один. — Ответ односложный и произнесен таким тоном, что Тирта поняла; дальше расспрашивать не следует. Но есть другие вопросы, которые она может задать. На них он ответит: они не касаются его жизни.

— Что ты знаешь о Карстене? Говорят многое, но до меня доходили только слухи, а в них не все правда.

Он пожал плечами, поставив шлем рядом с собой на камень. Снова погладил сморщенный лоб над бровями.

— Там война… вернее, стычки, один лорд воюет с другим. После Пагара, их последнего верховного правителя, никто не смог навязать остальным свою волю — или сохранить мир силой меча. Туда приходят вооруженные сулкары, торгуют. Железо из шахт Йоста, серебро Яра — капитаны расплачиваются. Но торговли почти нет, а народ умирает с голода, так как никто не решается засевать поля, которые в любую минуту могут быть вытоптаны всадниками. Богатства Карстена разграблены, скрыты, развеяны по ветру. Так вдоль западного берега и у подножия гор.

А что дальше на восток… — Он пожал плечами. — О тех местах нет даже слухов. Когда герцог Ивьян объявил Древнюю Расу вне закона, он начал эту порчу, и теперь она распространилась, половина местности мертва, остальная заброшена.

Тирта облизала губы кончиком языка.

— Значит, началось с объявления вне закона… — Снова она не спрашивала, в голове ее мелькали мысли. Может, у тайны, которая привела ее сюда, такой же корень?

Он бросил на нее оценивающий взгляд, и ей показалось, что впервые она вырвала его из той занятости самим собой, в которую он был погружен с их первой встречи. Он нанялся как оружие, мощное оружие, но не проявил никакого любопытства к тому, что влечет ее на юг.

— Древняя Раса… — Он помолчал, протянул коготь, чтобы сломать еще одну ветку и подбросить ее в костер… — У нее были свои тайны. И одна из них — умение сохранять мир. Говорят, до того, как колдеры превратили герцога Ивьяна в безумца, в одного из живых мертвецов, люди уважали Древних и побаивались их, а само их пребывание останавливало нарушителей закона. Но потом герцог доказал, что Древних можно убивать, как всех прочих людей, он объявил народ вне закона, и нашлись такие, кто ненавидел Древних и завидовал им. Эти люди захотели утолить свою ненависть. А колдеры направляли своих одержимых на убийство. Но зачем я говорю об этом? Мы ведь говорим о твоих соплеменниках, разве не так?

— Да. — Она может быть не менее лаконичной, чем он. Про себя она колебалась между благоразумным молчанием и неожиданным желанием продолжать, не зная, что для нее лучше. Потом добавила:

— Дом Ястреба из Карстена. Как видишь, я одна из тех, кого Ивьян хотел стереть с лица земли, на которой он сам и его приближенные были захватчиками и чужаками.

— Ты возвращаешься к жизни, не легче той, которая ждала объявленных вне закона. Этот приказ сохраняет силу. Слишком многие убивали и получали выгоду от убийств. — Сам он не казался встревоженным, говорил так, словно они случайные попутчики на ограниченное время.

— Мы кое-чему научились. — Тирта говорила медленно. — В Карстене нам некому довериться. Но все же мне нужно туда.

Дальше она не станет объяснять. Он прослужит обусловленное договором время. Нет причин думать, что за горами что-то привлекает его. Тирта решила, что воин не из тех, с кем она готова поделиться своими тайнами.

Поэтому она расстелила плащ и закуталась в него, подложив под голову седельную сумку. Потом решительно закрыла глаза, сказав:

— Будем дежурить по очереди. Разбуди меня, когда взойдет красная звезда.

Он склонил обнаженную голову, соглашаясь с ее предложением делить трудности пути, как товарищи по оружию. Девушка пыталась уснуть, призывая состояние пустоты, в которое умела погружаться, а он не делал попыток развернуть одеяло, часть своего снаряжения, только сидел у костра, который красным отблеском плясал на его когте. Костер попеременно то освещал, то погружал в темноту лицо сокольничего, такое же невыразительное, как маска, как шлем, который был на нем весь день.

Тирта приказала себе спать спокойно, но к ней пришел сон. Одно из тех видений, что преследуют ее много лет, так что, проснувшись, она помнит мельчайшие подробности и может представить себе, что видела, и даже понять отчасти, что означают эти картины. Она знает, что это подлинные видения, часть способности ясновидения. Может быть, она не Мудрая, но она дочь Древней Расы и знает, что не вся Сила ее покинула, хотя ее родичи не держались так упорно за знания, как их сестры в Эсткарпе.

Там, в Эсткарпе, Сила привела к вымиранию народа. Потому что колдуньи гордились своей Силой, но не соглашались делиться ею с мужчинами. И вот рождалось все меньше и меньше детей, пока Древних не стало слишком мало. Но потом, после того, как волшебницы объединились для решающей битвы, для Великой Перемены, и большинство из них погибло (тела их оказались не в состоянии выдержать Силу, которую они призвали), произошла перемена.

Тот, кто правит сейчас Эсткарпом, Корис из Горма, только далекий родственник колдуний. Есть также Трегарты, которые охраняют болота на севере, как некогда охраняли горы, в которых Тирта и сокольничий проводят эту ночь. Саймон Трегарт чужак, он вообще не родственник волшебниц. Его жена — колдунья-отступница, от которой отвернулись из-за ее выбора. Но, выйдя замуж, по странному капризу судьбы, она не потеряла своей Силы.

Эти трое правят теперь Эсткарпом, и их власть становится все прочнее. Теперь не набирают в волшебницы. Только те, у кого проявляется необычный талант, уходят от нормальной жизни добровольно.

Больше стало смешанных браков, связей. Пограничники смешиваются с сулкарами и жителями Эсткарпа. В крепостях-поместьях стало больше детей, начались путешествия на загадочный восток, и тот самый Эскор, куда отправились дети Саймона Трегарта и его жены в поисках древних прародителей своего рода. Там по-прежнему идет война, но с древним злом. Если бы Тирта не была здесь, возможно, ее привлек бы восток.

Привлек! Она снова легко идет по коридору… широкому… полуосвещенному тусклыми стержнями, установленными в стенах. Тайна их вечного огня давно утрачена. Тени движутся среди теней, они словно обладают собственной жизнью. Но что они делают, зачем, почему — для нее это не имеет значения.

Хоть девушка бывала там только в видениях, она знает его лучше, чем многие места, в которых действительно побывала. Ни одно другое место — ни во сне, ни наяву — не может стать таким близким ей. Она с самого детства приходит сюда в снах, и всегда оно остается неизменным, только она познает его все глубже, оно сильнее влечет ее к себе, становится реальнее самой жизни.

Это коридор в крепости, основанной так же давно, как древние стены самого Эсткарпа. Высокий стол с сидениями лорда и леди. Тени, которых она не различает, прозрачные тени собираются вокруг нее. Тирта понимает, что здесь происходит важная встреча. Она не слышит слов, но знает, что обсуждается что-то очень значительное.

Но ее внимание привлечено к тому, что стоит на столе, посередине, между двумя креслами с высокими спинками. Эта вещь видна совершенно отчетливо, она реальна. Ларец, из которого исходит свет, потому что крышка его открыта и откинута. Резьба на стенках ларца не неподвижна. Она словно обладает собственной жизнью, меняет форму, перемещается, так что Тирта не уверена в том, что она видит. Иногда ей кажется, что это слова и символы Силы.

Тирте не видно, что в ларце: крышка откинута под таким углом, что она не может заглянуть внутрь.

Но только… именно в нем суть того, что она видит… то, что в ларце, живо, оно живее, чем те, кто окружает его.

Сон следовал по привычному образцу. Тени, располагавшиеся справа и слева от лорда и леди, одновременно выступили вперед. Вместе взялись за крышку ларца, закрыли ее.

Тирта испытала знакомый приступ холодного страха. Наступает черед зла. Она не может уйти от него…

По какой-то причине она должна увидеть… увидеть и знать… увидеть и запомнить!

Тень, которая была лордом, долго держала руку на крышке ларца. Огонь жизни, который чувствовала в нем девушка, начал гаснуть. Словно по чьему-то принуждению поток Силы отвернул в сторону, принял меры для собственной защиты. Неохотно — Тирта всегда чувствует это нежелание, это тяжелое предчувствие — лорд передал сокровище леди.

Она казалась туманным столбом, с круглым шаром вместо головы, с туманными ответвлениями, которые служили ей руками и ногами. Но она взяла то, что протянул ей лорд, встала, а вся группа теней разошлась по залу, как будто торопилась что-то сделать. Лорд сошел со своего места и присоединился к теням, исчез из поля зрения Тирты.

Она ни разу в снах не последовала за ним. Нет, важен ларец, он привлекает Тирту. Туманная женщина прижала его к тому месту, где находится сердце.

Потом тоже повернулась и пошла.

Тирта как будто сама превратилась в призрак, без тела и формы, потому что последовала за плывущей женщиной-тенью в ее полуреальный мир. Они прошли за высоким столом и углубились в коридор.

Призрак женщины летел быстро, она как будто бежала, а время превратилось во врага.

Они приблизились к стене, покрытой панелью, и тень странно прижалась к этой панели. Она словно привела в действие тайный замок. Открылось узкое отверстие, и женщина протиснулась во тьму. Неведомая сила повлекла Тирту за ней.

Маленькая комната без окон, каменный стол, стены увешаны туманными гобеленами. Ореол, свидетельствующий, что только владеющие Силой способны войти сюда. И хотя Тирта необучена, не владеет таинствами, она входит в эту комнату во сне.

Призрачная женщина, продолжая прижимать ларец к груди, освободила одну туманную руку и, высоко подняв ее, сделала странный жест и ударила ладонью по каменному столу.

Массивный каменный блок, казалось, задрожал от удара. Женщина как будто торопилась освободиться от любых прикосновений, она снова подняла руку. Тирта, хотя раньше никогда не видела такого ритуала, знала, что он направлен на подчинение материи духу.

Ларец, стоящий на столе, задрожал, сросся с камнем. А призрачная леди продолжала плести свои заклинания, она словно закрывала невидимые двери, делала все, чтобы в это место невозможно было войти.

И…

Тирта пошевелилась, тишина ее видения, ее сна нарушилась, кто-то тронул ее, и она снова во плоти, она способна чувствовать, способна услышать шепот у своего уха. Капюшон ее плаща упал или был снят.

Девушка ощутила легкое дыхание у себя на щеке.

Открыла глаза в темноте, но не двигалась, потому что рука прижимала ее к камню.

— Тише! — снова тот же шепот.

Ее так неожиданно вырвали из того, другого, места, что она не сразу поняла, что вернулась в лагерь на скальном выступе. Огонь погас. Девушка пришла в себя настолько, что поняла, кто склонился рядом с нею, готовый прикрыть ей рот рукой, если она заговорит.

Но Тирта слишком опытный путник, чтобы сделать это. Она оставалась неподвижной, напрягая слух.

Он, должно быть, понял, что она проснулась, потому что отпустил ее, и ей пришло в голову, что прикосновение к женщине, даже в таких условиях, трудно для сокольничего. Но он не отодвинулся.

Один из пони топнул и фыркнул. Мужчина мгновенно исчез. Тирта поняла, что он хочет, чтобы животные не выдали их. Сама она продолжала прислушиваться.

Наконец до нее донесся звук, хотя она не могла бы сказать, насколько он далеко. Скрип, словно кто-то пробирается по гравию или камням. Тирта вспомнила, что поблизости осыпь, след оползня, очень обычный для этой гористой местности.

Тирта села, отбросив плащ. У нее есть ее изношенный меч, рядом лежит лук, но ночью возможности лучника ограничены. Медленно, осторожно девушка протянула руку, ощупью нашла груду камней, которые, как она помнила, лежат возле углубления для костра. Камень, еще теплый, удобно лег в руку. Он тяжелый, но Тирта не раз успешно использовала такое оружие.

У сокольничего на поясе ружье-игольник. Но если только он не один из легендарных стрелков, поражающих цель по слуху, оружие поможет ему не больше, чем ей лук. У него есть также меч, и девушка не сомневалась, что теперь он в руке сокольничего. И коготь — Тирта не сдержала легкой дрожи, хотя понимала, что это глупо, — страшное оружие в близкой схватке.

Скрип прекратился. Но Тирта уверена, что тот, кто к ним подкрадывался, не ушел. Нет, у него есть другие способы выследить добычу.

Она не ахнула, но неожиданное нападение оказалось очень быстрым. Тирта прислонилась к каменной стене. Это существо ищет мыслью! Девушка встретила удар, который должен был бы их обнаружить, мгновенным инстинктивным мысленным блоком, частью своего наследия. Но сможет ли сокольничий противостоять такому поиску? Она слишком мало знает о его народе и о том, какую защиту он может использовать.

К несчастью, блок действует в обе стороны. И она не смела ослабить его, чтобы выяснить, что за существо ждет в темноте. То, что оно искало их с помощью мысли, означает, что не разбойник их выследил. Только Древняя Раса способна на это. Сама Тирта может так справиться с животным, но искать себе подобных она никогда не пыталась. Такое использование мысли — древнее зло, против которого ее народ боролся с тех пор, как пришел в Карстен и Эсткарп.

Но вот ветер донес до нее резкий звериный запах. Однако не обычный запах животного, какой испускает любой зверь. Вонь, как будто пошевелили прогнившую грязь, и она выдохнула.

Ни снежная кошка, ни редкие медведи, которые, по слухам, после Великой Перемены появились в этих горах, не издают такой запах. Это что-то необычное. Тирта послала мысль в сторону пони: зловоние должно испугать лошадей. Но мысль ее встретила барьер, и Тирта убедилась, на что способен сокольничий. Наверно, долгие годы, проведенные с птицами и дикими животными, усилили природные способности его народа. Он окружил лошадей мысленной стеной, и к ней Тирта добавила свою силу воли.

3

Так как существо внизу ищет их прикосновением мысли, встреченный барьер должен показать ему, что оно обнаружено. Тирта бесшумно встала. Толстые подошвы ее обуви не скрипят. Она подобралась к краю карниза, прислушалась, попыталась что-нибудь увидеть, хотя луна за тучами, а звездный свет не может ей помочь.

Полагаться приходится только на слух и обоняние.

Снова прозвучал скрежет камней. Девушка поняла, что животное оступилось. Звук явно ближе, а острый запах сильнее.

И вот…

Тусклый желтый огонек. Вернее, два таких огонька. Глаза! И такие глаза, которые не отражают наружный свет, а сами светятся изнутри, и свет заметен в темноте.

Может, у него зрение лучше человеческого, оно способно пронизывать ночь, выслеживая добычу. Но блеск глаз выдает зверя. Теперь Тирта слышала постоянный скрип, словно когти цепляются за неровности камня. Зверь пытается подняться к ним.

Тирта отложила камень и раскрыла сумку. У нее была возможность обновить содержимое в Ромсгарте, и она хорошо знает, как пользоваться одним из пакетов. Правда, против неведомого зверя может не подействовать, но пока не попробуешь — не убедишься.

Девушка на ощупь отыскала сверток из такой же тонкой змеиной кожи, как и ее пояс. Сквозь кожу ощутила зерна внутри, осторожно вытряхнула их на ладонь.

Глаза не мигали, их пристальный взгляд не прерывался, они только приближались. Тирта поискала вторую пару — или любой звук, который показал бы, что зверь не один. Она хорошо понимала, что ночной охотник принадлежит Тьме, что такие существа, по словам сказителей, живут в залах Вечной Ночи.

Слева от нее послышался легкий звук. Сокольничий оставил лошадей и был готов встать рядом с ней.

Тирте хотелось спросить, знает ли он, что за существо угрожает им, но она опасалась говорить, пока удерживает мысленный барьер.

Держа одну руку наготове, другой она нащупала рукав кольчуги. Сжала, надеясь, что он поймет этот знак. Потом, наклонившись вперед, глядя на злые бледные диски, теперь поднятые к ней, чувствуя, как подвергается испытанию ее мысленная защита, Тирта повернула ладонь и высыпала жесткую пыль. Ветра нет, порошок не отнесет в сторону. Девушка надеялась на удачу.

Мгновение ожидания, и затем вопль, который не может исходить из глотки животного. Злые глаза замигали, существо бросилось вверх.

Сокольничий высвободился от ее руки. Тирта обнажила меч. Что-то размером с пони ухватилось отростками за край карниза, крича и выплевывая отвратительную жидкость, от которой кожа горела, как от искр костра.

Тирта ударила и почувствовала, что древнее лезвие не может пробить прочную шкуру. Рядом послышался щелчок ружья-игольника. Один блестящий глаз исчез. Снова крик, последний рывок громоздкого тела.

Нападающий потерял опору и с криками, разрывающими ночь, упал. Они услышали тяжелый звук, удар тела о какой-то выступ внизу. Последовал стук катящихся камней, как будто падающее существо положило начало новой лавине.

Хотя отвратительный запах оставался, сама тварь, очевидно, исчезла: криков больше не было, и после того как стих гул обвала, не слышно было и шума камней. Один из пони громко заржал — в сильном страхе. Тирта сразу направила свои способности на помощь сокольничему, убеждая животных, что опасность миновала, что бояться нечего.

Когда лошади успокоились, Тирта решилась подойти к ним и провести руками по жесткой шерсти, влажной от пота. Своими прикосновениями она внушала лошадям ощущение мира, спокойствия, безопасности. Однажды ее рука коснулась единственной руки спутника: он тоже понял необходимость таких действий.

Окончательно успокоив лошадей, Тирта вернулась на край карниза. Кажется, сокольничий не ожидает новых нападений. Но все же он знает, что нужно быть настороже. Существо, которое они победили, могло быть только разведчиком. Тирта взглянула на небо: рассвет близок. Пока не станет светло, они не могут двигаться. Снова спутник присоединился к ней, и впервые она осмелилась спросить:

— Что это было?

Ответ удивил Тирту.

— Не знаю. Ходят слухи, что такие существа проникли сюда с востока. Тут была настоящая бойня, когда вторгся Пагар, и потом появились животные, которых раньше не видали.

— С востока, — повторила Тирта. — Из Эскора, барьер прорван…

Ей стало холодно, но не из-за ночного воздуха и отсутствия плаща. В тех отрывочных сказаниях о восточных землях, от которых ее соплеменники так долго были оторваны, говорилось о смерти в обличий чудовищ с неведомыми силами. Многие ее родичи с тех пор возвращались туда, сражаться с Тенью, как говорилось в этих рассказах. Может ли война, зло с востока пройти на запад? Когда люди снова проникли в Эскор, барьер, ограждающий его от Эсткарпа, был прорван. Может, и здесь он рухнул, когда колдуньи Эсткарпа призвали все свои Силы, чтобы совершить Великую Перемену. Может, тем самым они разрушили и защиту, даже не зная о ее существовании?

Тирта готова бороться с людьми и животными.

Такова цена жизни в эти смутные дни. Но как бороться с самой Тьмой, когда ей нечего противопоставить?

— Это было не животное, — вслух рассуждала она, — и, конечно, не человек, даже не мертвец колдеров, если такие еще существуют. Оно обладало какой-то Силой.

— Да. — Ответ прозвучал резко. — Сила, всегда Сила. — В голосе его звучал гнев, как будто ему хотелось отказать этой Силе в праве на существование.

Они сидели рядом в ожидании рассвета. Тирта закуталась в плащ. Она получила жесткое предупреждение, но все равно решила продолжить путь. И сокольничий не говорил о том, чтобы повернуть назад. Дав клятву Щита, он теперь будет следовать за ней до конца.

Небо посерело, несколько звезд, видимых в разрывах туч, поблекли. Тирта теперь видела карниз, пони, яму для костра. Однако ее больше интересовало то, что внизу. Как только рассветет по-настоящему, она должна будет увидеть, кто подбирался к ним в темноте, понять природу этого врага.

Похоже, спутник разделял ее желание, потому что он перегнулся через край карниза, всматриваясь в след, оставленный нападавшим. Из груды камней внизу что-то торчало. Тирте вначале показалось, что это ветка от сваленного ветром дерева, потом она увидела, что там такое на самом деле: из массы камней и гравия поднималась волосатая конечность.

Вдвоем они принялись разбирать камни, пока не обнажили часть тела ночного охотника. Тирта с отвращением отпрянула. Им видна была голова, верхние конечности и часть раздутого брюха. Цвет тела серо-белый, как окружающие камни. Шкура поросла грубой шерстью.

Из большого глаза торчала стрела. Из второго вытекала слизь, собиралась у пасти, занимавшей всю нижнюю часть «лица», если это можно назвать лицом;

Судя по состоянию глаз, действия Тирты в ночном бою были успешными.

Хотя все тело они не отрыли, Тирта считала, что тварь ростом не ниже ее самой, и девушка решила, что ходило это существо прямо, на двух лапах, потому что верхняя пара была руками с когтями, такими же острыми и сильными, как коготь сокольничего.

Тирта никогда раньше подобных существ не видела и не слышала о них. Но если такие твари проникли в горы, то самые бесстрашные разбойники теперь не рискнут здесь поселиться.

Пасть открыта, клыки длиной с ее средний палец, острые, способные разорвать тело, которое схватят когти. Спутник ее наклонился, зацепил своим крюком стрелу, которую так хорошо нацелил, и вырвал. Разумно не тратить ограниченный запас оружия. Бросив стрелу на песок и не прикасаясь к ней, он стал вытирать ее.

Но делал это механически, глядя на Тирту.

— Ты тоже сражалась, — неожиданно сказал он. — Чем?

Она нащупала свою сумку на поясе.

— В полях растут травы. Если знаешь, как их высушить и смешать, они могут ослепить любого. Я попробовала… — Она кивком указала на тело. — Я думаю, это ночной охотник. Ослепить его — и можно легко взять, как попавшего в ловушку зайца.

— Но чтобы сделать это, нужно подойти близко, ближе, чем решится воин, — заметил он.

Она пожала плечами.

— Конечно. Но со временем знакомишься с разным оружием. Я работала на полях и многое узнала.

Мой меч, — она наполовину вытащила лезвие из ножен, показывая, как оно сточено, — не таков, чтобы я охотно использовала его в бою, хотя он принадлежит мне как правительнице Дома. У меня есть еще лук и стрелы. — Говоря об этом, она не хвастала. — А денег или удачи для приобретения ружья-игольника у меня не было. Поэтому пришлось изучать другие способы.

Сокольничий ничего не ответил. И так как он снова одел шлем, девушка не видела выражения его лица, заметила только, как чуть сжались губы. Однако она решила, что понимает его реакцию, и не хотела сердиться из-за нее. Каждому свое: пусть сражается сталью и стрелами, для этого его и воспитали.

Тирта осознавала, как закалилась и выучилась за прошедшие годы. У нее свое представление о чести и бесчестьи, и она как правительница Дома (хотя теперь это только слова, за которыми нет ничего реального), придерживалась своих представлений. Тирта ни у кого не просит хлеба, не ищет у знатных лордов крыши и убежища. Она все заработала своими руками, и если использует оружие, которое кажется сокольничему нарушающим воинский кодекс (может быть, он считает ее порошок чем-то вроде яда), то сама за это и ответит.

Дар земли доступен всем. Если он не используется во зло, он такая же достойная защита, как закаленная сталь. И если сокольничий хочет поспорить с ней об этом, пусть скажет сейчас же, и она разорвет договор.

Очевидно, воин не собирался этого делать. Протерев оскверненную стрелу песком, он уложил ее в петлю на поясе. И тут оба услышали шум.

Тирта увидела небольшое коричневое существо.

Ей показалось, что оно в чешуе, и у него определенно несколько пар лап или ног. Тирта решила, что это животное, питающееся падалью. И торопится на богатый пир, какие редко встречаются в этой пустынной местности. Ни слова не говоря, девушка и сокольничий оставили ночного охотника, снова поднялись на карниз, покормили и напоили лошадей, сами немного поели и двинулись дальше. Спутник ее снова пошел впереди, ведя в поводу лошадь, находя дорогу там, где Тирта, несмотря на остроту своего зрения, никакой тропы не видела.

К восходу солнца они достигли хребта, и здесь действительно обнаружилась узкая дорога со старыми следами копыт. Видны были также следы вилорогов, небольшой разновидности животных, что столетия назад поселились в этих горах. Они очень пугливы, но Тирта держала лук наготове, надеясь свалить одного и тем пополнить скудные запасы.

К полудню тропа пошла вниз, и они оказались в чашеобразной долине: бежал ручей, на его берегах росла трава.

Видно было, что не они первыми нашли место для лагеря. Хижина, сложенная из камней, накрыта толстыми ветвями (меж камней свисают сухие листья и кора). Перед входом яма для костра. Тирта набрала сухих веток. Она разбирала оставшиеся после недавней бури, повалившей деревья, когда случайно наткнулась на доказательство, что они, возможно, здесь не одни.

На полоске мягкой земли виден был след обуви; недавний: шедший два дня назад дождь его не смыл.

Девушка присела, разгребла облетевшие листья и принялась внимательно разглядывать след.

Сама она в мягкой обуви, голенища до икры. Обувь для далеких путешествий на границе, подошва из множества слоев кожи, самый нижний слой из шкуры ящерицы сак. Такая подошва выдержит трудный поход лучше любой кожаной. Она не скользит, на ней можно устойчиво стоять на движущихся камнях. А в мешке у девушки запасная пара подошв.

А это след обуви с севера, причем в хорошем состоянии, из чего можно заключить, что владельцу обуви не пришлось долго бродить по горным дорогам.

Девушка продолжала изучать отпечаток, когда к ней присоединился сокольничий.

Он протянул руку к следу, но не коснулся его.

— Мужчина… возможно, солдат… или разбойник, которому повезло с добычей. Возможно, вчера утром…

Тирта оглянулась на хижину, подумала о планах отдыха для пони. Стоит ли тут задерживаться, имея ясное доказательство, что они не одни? Она взвешивала возможности, когда снова заговорил сокольничий:

— У него были неприятности.

Тирта увидела, как раздуваются его ноздри под шлемом. Он указал на пригнутый куст. Тирта заметила там движение. Снова любители падали — жирные мухи, которые и в низинах собираются на гниль.

Увядшие листья куста покрыты засохшей кровью, она пятнами лежит и на земле.

Держа в руке игольник, сокольничий бесшумной походкой пограничника направился к кусту. Тирта колебалась, не зная, идти ли за ним. Ясно, что здесь прошел раненый. Разбойник, ослабевший от раны, может выстрелить из засады. Она удивлялась, почему ее спутник сразу пошел по следу. Или считает, что этот незнакомец — такой же сокольничий, заблудившийся и нуждающийся в помощи?

Стоя в тени большого куста, Тирта сосредоточилась на мысленном поиске. Она и раньше проделывала это в дороге, чтобы убедиться, что не идет навстречу опасности, и ей казалось, что с каждым разом ее скромные способности усиливаются.

Но сейчас девушка ничего не обнаружила.

Тирта вернулась туда, где они оставили пасущихся пони. Быстро привела сопротивляющихся животных, оседлала их, укоротила повод, чтобы он был под рукой. Проделав это, принялась разглядывать долину, в которой они разбили лагерь. Небольшой ручей вытекает из ключа меж двух скал. Он холодный, как лед. Вероятно, рожден тающим снегом. И вскоре скрывается в густой зелени. Здесь весна начинается рано.

Под кустами — россыпи цветов, и Тирта видела вьющихся над ними пчел. Эта долина — чаша обновленной жизни среди пустоты скал. Девушка сбросила плащ, чтобы высвободить руки, натянула лук и застыла с высоко поднятой головой, как вилорог-часовой, прислушиваясь.

Журчание воды, жужжание пчел, пони, которые листьями с кустов утоляют голод, — это все, что она услышала. Шагов сокольничего или других настораживающих звуков нет. Ничего тревожного.

Но вот неожиданно появился ее спутник. По-прежнему оружие у него в руке, а лицо — то, что видно из-под шлема, — напряженное и холодное. Тирта к этому времени понимала его, как, может, ни одного другого человека, и ощутила исходящий от него холодный гнев.

— Нашел?.. — Она решила, что не позволит ему относиться к себе так, как он привык относиться к женщинам, — как к низшим существам. То, что ждет их на этой спорной территории, они должны встречать вместе.

— Идем, если хочешь! — ей показалось, что в голосе его слышится презрение и подозрительность.

Он вынужден служить ей, временно, но относится к ней как к чему-то незначительному. Держа лук взведенным, она пошла за ним.

Были и другие пятна крови, над которыми вились мухи. Потом они достигли противоположного края кустов. Перед ними оказалась широко открытая полоса местности, похожей на луг. В дальнем конце ее стояла лошадь, взнузданная и оседланная, с такими украшениями, какими пользуются жители Долин. Это не горный пони, а торгианец: знаменитые лошади, каждая из которых стоит годового урожая целого поместья. Лошади эти небольшие и внешне не броские, но известны своей выносливостью, скоростью и стойкостью. И поэтому вполне заслуживают такой высокой цены.

Торгианец стоял над телом, лежащим в истоптанной траве, и когда они вышли из кустов, он оскалил зубы и сделал несколько шагов навстречу, словно собираясь напасть. Тирта слышала, что таких лошадей готовят и для битв, и стальные подковы на их передних копытах обрушиваются на пешего врага.

Девушка пыталась направить торгианцу успокаивающую мысль, как поступала с пони. Она видела, что сокольничий таким же способом пытается усмирить беспокойную рассерженную лошадь. Потому что от нее исходил не только страх, но и гнев, эту эмоцию было легко распознать.

Лошадь дважды опустила голову, толкая мордой тело в траве. Потом, легко обогнув лежащего, поскакала в нападение. Тирту встревожило и удивило, что она не смогла успокоить животное своей мыслью.

Должно быть, лошадь сильно рассержена, она на грани безумия. Но девушке не хотелось стрелять, и она была уверена, что и спутник ее не подумает свалить торгианца стрелой.

Тирта вложила все силы в попытку успокоить животное. Торгианец свернул, теперь он устремлялся не к ним непосредственно, а начал метаться по лугу взад и вперед, преграждая им доступ к телу. Они стояли на месте, сконцентрировавшись, пытаясь передать мысль, что они не причинят вреда — ни самому коню, ни тому, кого он защищает.

Бег коня сменился шагом, потом торгианец остановился, фыркнул, грива его упала вперед, полуприкрыв глаза. Он принялся передним копытом рыть землю, так что клочья дерна полетели в стороны.

Хотя они оба молчали, казалось, Тирта и сокольничий могут обмениваться мыслями без слов. Они одновременно, плечом к плечу, направились к возбужденной лошади. Сокольничий опустил руку, ствол его ружья был направлен в землю. Тирта не убрала лук, но и не натягивала тетиву.

Торгианец снова фыркнул, попятился. Гнев его сменился неуверенностью. Критический момент, когда он готов был слепо напасть на них, миновал.

Шаг за шагом, все время стараясь посылать мысль о своей доброй воле, двое подходили, а лошадь отступала. Наконец она отошла в сторону и позволила им приблизиться к человеку, который лежал лицом вниз в окровавленной траве. На нем кожаная одежда всадника с низин, поверх нее кольчуга. Она была отремонтирована чуть большими по размеру кольцами, но все же в гораздо лучшем-состоянии, чем сейчас можно найти на рынках. Голова обнажена, шлем откатился в сторону. Но лица не видно, только черные волосы. Человек лежал на животе.

Одна его нога в засохшей крови, кровь на шее и на плече. Сокольничий наклонился и перевернул его.

Тело повиновалось, застывшее, словно замороженное.

Лицо молодое — какой бывает молодость у Древних — и искажено предсмертной агонией — Но поразило Тирту, заставило удивленно ахнуть то, что она увидела на груди, поверх кольчуги. Не мертвец ее удивил. Она слишком часто видела смерть, и в гораздо худшем обличье.

Но ни у кого из мертвецов не видела она такого металлического знака, как герб на церемониальной одежде. Она увидела ястреба с раскрытым клювом — знак своего Дома. Дом Ястреба. Но она и есть Дом Ястреба! Кто это незнакомец, надевший знак, который составляет все ее наследство?

Она наклонилась, разглядывая его, надеясь увидеть хоть какое-то различие в гербе. Но знаки Дома — гордое и ценное достояние каждого клана. Скопировать такой знак и носить его — неслыханное дело.

— Твой родственник? — голос сокольничего звучал холодно и оценивающе.

Тирта покачала головой. Невозможно отрицать наличие этого знака. Может, его принес какой-нибудь беженец из Карстена, потом знак был украден, продан, просто отдан? Но знак Дома с головой ястреба ни за что не будет отдан! Об этом даже подумать невозможно!

— У меня нет родственников, — ответила она, надеясь, что голос ее звучит так же ровно и холодно, как у ее спутника. — Я не знаю этого человека. Не знаю, почему он надел то, на что у него нет права. Это не знак родства — такой может носить только глава Дома. — В этом она уверена. — И хоть уже Дома в Карстене нет, во мне одной его кровь!

Она оторвала взгляд от необъяснимого символа и посмотрела прямо в глаза сокольничего с золотыми точками. Возможно, он считает всех женщин лгуньями или еще чем-то похуже. И она не может доказать, что говорит правду. Но пусть думает, что хочет.

Однако она и есть Дом Ястреба, и со временем она это докажет.

4

Они обыскали мертвеца. На нем не оказалось ничего, чего не надел бы «Пустой щит», уехавший из Эсткарпа по какому-то частному делу. Раны его, как заявил сокольничий, вызваны не сталью, а когтями и клыками. К удивлению Тирты, у мертвеца не оказалось оружия. Конечно, у него был пояс для меча, но ножны на нем пусты, пуст и колчан для стрел. Конечно, он не мог отправиться в эту опасную землю невооруженным. Может, у него забрали оружие после гибели? Но в таком случае как грабитель миновал торгианца? И какой враг передвигается в сопровождении когтистого и клыкастого охотника?

Лошадь фыркала, временами начинала копать почву, но держалась на расстоянии. К ее седлу была прикреплена пара дорожных сумок. Если торгианец позволит их снять, они смогут больше узнать о погибшем.

Сокольничий сказал, что, судя по окоченелости трупа, он лежит здесь уже некоторое время. Странно, но (если не считать мух), другие пожиратели трупов, которые собираются повсюду, его не тронули. Несомненно, из-за торгианца.

Инструментов у них не было, поэтому сокольничий мечом нарезал дерн, а Тирта брала куски и складывала. Могилу они выкопали мелкую, но сделали все, что смогли. Когда уложили незнакомца, девушка прикрыла ему лицо куском ткани, которой сама пользовалась в плохую погоду. Вдвоем они завалили могилу землей, потом принесли с берега ручья камни и укрепили насыпь. Сделав это, девушка встала и задумчиво осмотрелась.

Провела языком по губам в поисках слов, слов не обычной службы, которые она слышала много раз с того времени, когда была еще ребенком, но в этот час они не показались ей уместными.

— Пусть сон твой будет сладким, незнакомец, пусть тропа твоя за могилой будет гладкой, пусть исполнится твое желание и обретешь ты мир. — Она наклонилась и подобрала круглый белый камешек, обкатанный водой. Она специально приготовила его для этой цели. Как будто она действительно родственник, близкий родственник погибшего, Тирта положила камень над его головой. На нем нет символа древней Силы, да и она не может произнести никакого заклинания. Но за прожитые трудные годы Тирта пришла к выводу, что все эти обряды должны облегчить горе оставшихся, они никак не затрагивают того, кто уже ушел Долгой Дорогой и кто, вероятно, уже забыл об этом мире в нетерпении узнать, что ждет его впереди.

Девушка не знала, во что верит сокольничий, каковы его представления о том, что за этой жизнью, но она увидела, что ее спутник взял меч, держа его за лезвие рукоятью вверх. Потом резко повернул оружие, так что рукоять прошла над всей могилой, и произнес хриплым шепотом слова, которые для нее не имели никакого смысла.

Потом они занялись лошадью. Казалось, погребение хозяина каким-то странным образом успокоило животное, ранее такое настороженное и возбужденное. Торгианец отошел в сторону и теперь пасся. Ему мешали удила. Медленно, осторожно Тирта подошла и остановилась, когда он поднял голову и посмотрел на нее.

От него больше не исходили волны страха или ненависти. Девушка спокойно приблизилась, сняла седельные сумки, а сокольничий занялся самой лошадью, снял седло и уздечку, растер шкуру, на которой засохла кровь пятнами.

В сумках оказался путевой хлеб, сушеное мясо — итого, и другого очень немного; завернутые в ткань сухие ягоды, слипшиеся в комок. Внизу помятая фляжка со сложными украшениями. Тирта открыла крышку и ощутила запах крепкого спирта, изготовленного из зерна. Такая жидкость не только согреет в холод, она помешает загноиться ранам.

Заткнув горлышко пробкой, Тирта повернула фляжку и принялась разглядывать украшения. Совершенно очевидно, что это работа Древней Расы, происходит она из Карстена. Судя по виду, фляжка очень старая. Но никаких особых примет, которые точнее говорили бы о ее происхождении, никакого герба.

Во второй сумке оказалась рубашка, плохо отстиранная и смятая, сложенная как можно плотнее. Точильный камень и немного масла для заточки лезвий, хотя мертвец свое оружие не сохранил. И наконец, самым последним, обнаружился плотно закрытый цилиндр длиной примерно с ладонь, также из старого металла, со слабыми следами гравировки на поверхности. Тирта видела такие раз или два. Они созданы для защиты свитков пергамента, драгоценных предметов — записей. Обычно такие цилиндры принадлежат главам Домов или сказителям.

Каждый цилиндр имеет свой тайный замок. Его невозможно открыть силой: при этом гибнет содержимое. Тирта поворачивала в руках цилиндр, его гладкая поверхность казалась скользкой, словно намасленной. Возможно, в нем ответ на загадку — ее загадку. Но она не торопилась открывать. Тирта присела на корточки, а сокольничий осмотрел результаты ее поисков. Она знала, что его внимание привлек предмет, который она разглядывала, поэтому не попыталась спрятать свое открытие.

— Это держатель записей, очень древний.

Он и сам это видел. Ей не хотелось выпускать вещь из рук, тем не менее Тирта протянула ему цилиндр, словно она не очень интересуется им сама. Девушка понимала, что, увидев герб на мертвеце, сокольничий заподозрил, что она что-то от него скрывает, и не хотела усиливать его подозрения.

— Открой!

Услышав этот приказ, девушка напряглась. Она права, он что-то подозревает. Может, считает, что она явилась в горы для встречи с погибшим? Но она не обязана ничего объяснять. Он дал клятву Щита и Меча на определенное время и теперь обязан ей служить во всем, кроме дел, которые позорят его как воина. Между ними стоит отвращение его племени к женщине, к любой женщине, привычка не верить женщинам. Она достаточно наслышалась о сокольничьих в Эсткарпе, чтобы знать их верования и понимать, чего они им стоили.

— Если ты о них знаешь… — Она кивком указала на цилиндр, — то знаешь также, что у них тайный замок. И тайну знает только сам носитель и его ближайшие родственники. Ну, еще братья по мечу и щиту, может быть. Этот человек мне не родственник, я не знаю его тайны.

Тирта подумала, что со временем все равно нужно будет попытаться открыть цилиндр, даже рискуя уничтожить содержимое. Ей очень хотелось узнать, кто этот незнакомец и зачем он отправился в горы.

Он тоже направлялся в Карстен? Может, если она больше расскажет о себе сокольничему, это поможет ей в дальнейшем? Сейчас его недоверие было почти физически ощутимо. Но Тирта отшатнулась от такого предательства самой себя. Ее поиск только для нее, это драгоценность, которую она должна хранить вдвойне, потому что, если она расскажет, воин решит, что то, что она видела — галлюцинации, что они направлены на какую-то темную цель или просто порождены глупой женщиной. Ведь именно такой он должен ее считать.

Он внимательно разглядывал тонкую линию на одном конце цилиндра. Очевидно, открывается здесь.

Сквозь разрезы в шлеме глаза сокольничего устремились к Тирте.

— Ты называешь себя Домом Ястреба. Может, и он так себя называл. — Он цилиндром указал на могилу. — Но ты говоришь, что он тебе незнаком. Я хорошо знаю Древнюю Расу. Там у всех тесные и давние родственные связи.

Тирта медленно покачала головой.

— Да, мы, Древние, прочно привязаны друг к другу, как ты к своим братьям по мечу. Но ведь я нашла тебя в Ромсгарте одного, и ты назвался «Пустым щитом». Разве это не правда? Где же твои товарищи?

Сверкнули желтые искорки в его глазах. Она видела, как шевельнулись его губы. Он словно собирался произнести горячие оскорбительные слова. Что привело его, без птицы, в таком жалком состоянии, в Рамсгарт? Она никогда не слышала, чтобы сокольничий оставлял свой отряд и бродил в одиночестве. Сокольничьи словно отгородились стеной от всего мира и не видели возможности другой жизни.

Тирта не хотела вынуждать его отвечать. Его прошлое касается только его одного. Но он и ей не должен задавать вопросов. Однако кое-что она может сказать, не выдавая истинной цели, которая подгоняет ее все эти годы.

— Нас объявили вне закона в Карстене, напали без предупреждения, на нас охотились, как крестьяне весной охотятся на зайцев — окружают их в полях, чтобы перебить дубинами. Так охотились на Древнюю Расу. Хотя мы, — она гордо подняла голову, смотрела ему прямо в глаза, — мы сражались, мы не просили о пощаде и не кричали под их дубинами. Нас ждала только смерть, нас и тех, кто решался помогать нам.

Некоторые смогли уйти в Эсткарп. Пограничники были воинами Карстена. Ты должен это знать, люди из твоего народа были с ними. Но многие роды прекратили существование, прервалась родственная связь.

В некоторых Домах не спасся ни один человек. В других сохранились горстки выживших. Я… — Ее рука нащупала рукоять меча, извлекла его, оружие сверкнуло на свету. — Я родилась от союза двоих уцелевших.

Дом Ястреба погиб, но младший брат лорда и его молодая жена в тот момент не были за стенами Дома.

Они отправились погостить к родственникам жены и оказались ближе к границе… и к свободе. Моя мать обладала Даром, у нее было видение, и в нем смерть. Я последняя в роду Дома Ястреба. — Тирта с силой вернула меч в ножны. — Не могу сказать тебе, кто этот незнакомец. Но предвидение не лжет, и оно было совершенно ясное: Дом Ястреба гибнет в огне, а с ним вся Кровь.

— Предвидение… — повторил он и замолчал.

Она кивнула.

— Ведьмовская хитрость — так вы это называете, сокольничий? У каждого народа свои тайны. И у вас есть Дары, хотя они не призваны Мудрыми Женщинами. Иначе как вы могли бы обучать своих птиц и так хорошо охранять горы, пока их не повернули?

Я ведь не отрицаю того, чем обладаете вы; не нужно преуменьшать того, чем владеет мой народ. У меня подлинного Дара нет, но я видела, как он действует, видела много раз! А теперь… — Она протянула руку и, прежде чем он смог помешать, взяла цилиндр. — Что, если мы двинемся дальше? Ты сказал, что этот человек умер от…

Что-то блеснуло за его плечом. Она заметила это и застыла. Должно быть, он прочел ее выражение, потому что мгновенно развернулся с мечом наготове.

Но то, что он увидел, не двигалось и явно не представляло опасности. Оно виднелось на стене долины, высоко над полоской луга, и ни одно живое существо не могло вскарабкаться на эту высоту.

Угол освещения сделал отчетливо видным рисунок. Не сознавая этого, Тирта шагнула вперед, миновала сокольничего. Ее словно околдовали эти тонкие линии, эти извилистые спирали, которые становились все отчетливей.

Миновав кусты и не обращая внимания на многочисленные царапины, Тирта увидела, что вся поверхность утеса обнажилась, вероятно, во время перемещения гор. Но если это так — то, что она сейчас видит, было скрыто раньше. С какой целью?

То, что перед нею сейчас, она видела раньше только раз, когда провела зиму в Лормте, в этом высоко почитаемом и сейчас почти покинутом хранилище забытых знаний. Она постаралась быть полезной в похожем на амбар здании, некогда отведенном ученым и хранителям легенд, а теперь населенном горстью стариков. Одни из них по-прежнему интересовались свитками и записями, другие просто доживали в тепле последние дни своей жизни. Убежище, закрытое от холодных ветров мира.

Этот знак был начертан на свитке. Свиток лежал на столе, оставленный самым забывчивым из подопечных Тирты. В свободное время Тирта старалась узнать как можно больше, надеясь, что это поможет ей в поиске, которому она посвятила жизнь. Поэтому она расспросила об этом символе, и ей ответили, что он действительно очень древний. Некогда, если его наносили с соответствующим ритуалом, он служил мощной защитой от всякого зла. И вот теперь этот символ горит здесь, очевидно, вырезанный в камне.

Но зачем? Тирта повернулась и осмотрела долину. Что находилось такого, что нужно было защищать в далеком прошлом? А может, долина здесь ни при чем? Поворот гор обнажил этот рисунок. Но что он охранял, укрытый?

— Что это? — сокольничий остановился рядом с ней. Меч он не вернул в ножны. Когтем поднял шлем, как будто хотел лучше разглядеть рисунок.

— Это мощная защита от Тьмы. В древние времена ею защищали землю лучше, чем стеной или сталью. Еще одно колдовство, воин, — добавила она чуть насмешливо. — Интересно…

Тварь, которую они убили ночью… Она явно не из Эсткарпа и не из Карстена. На востоке по-прежнему идет война между Светом и Тьмой. Может, она достигла и этой земли? Загадка за загадкой. Но под этим знаком на стене — безопасность. Или все, что она знает, не правда.

Может, именно поэтому мертвый пытался достичь этой долины? Раненый не сталью, а клыками и когтями. Ранили его где-то в другом месте, но он добрался до этого острова безопасности — добрался слишком израненный, чтобы выжить.

— Это дикая земля. — Сокольничий убрал меч в ножны, надвинул шлем. — Кто поставил здесь такую охрану?

— Это древняя земля, очень древняя, — возразила она. — В ней скрываются годы и годы тайн. Может, горы, возникшие по призыву Света, просто стали такими, какими были когда-то. Во всяком случае, это защищенное место. — Тирта подняла руку, сложила пальцы в знаке узнавания. — Здесь мы в безопасности. И он был бы, — она оглянулась на могилу, — если бы не был ранен. Мы не знаем, что бродит вокруг. Хочешь идти дальше, или дадим возможность животным отдохнуть и подкормиться?

Он по-прежнему разглядывал знак на скале.

— Ты говоришь о годах. И я согласен, что их прошло очень много. Сохраняется ли колдовство так долго?

— Легенды говорят, что да. Посмотрим… — Она прошла вперед, так что смогла коснуться скалы. Символ оказался высоко над ее головой. Осмотревшись, Тирта увидела ветку, застрявшую в земле, и выдернула ее. Из сумки достала цилиндр с записями. Возможно, есть и другая причина, почему погибший так старался добраться сюда. Если, конечно, он знал о существовании символа, и его, потерявшего сознание, сюда не принес случайно торгианец.

В сумке у Тирты нашлась и кожа для ремонта обуви. Она выбрала полоску и привязала цилиндр к концу ветки.

— Эти держатели заряжены определенной силой, — объяснила она сокольничему, внимательно наблюдавшему за ее действиями. Впрочем, он явно не понимал, что она делает. — Но в наши дни это уже сделать нельзя: тайна утрачена. Два года назад я была в Лормте.

И можно научиться использовать древние способы, даже если не знаешь, почему они действуют. Этот цилиндр изготовлен из заряженного металла, его делали кузнецы, обладающие даром. Колдуны, как сказал бы ты. Это очень древнее знание, и оно отвечает подобным на подобное. Если в этих двух символах — на утесе и на цилиндре — сохранилась сила, то, как бы они ни были отличны друг от друга, мы это увидим. Сейчас!

Проверив прочность ленты, Тирта поднялась на цыпочки, держась одной рукой за камень, а вторую вытянула, как могла, вверх, так что цилиндр коснулся нижней линии символа. И едва не закричала.

Вперед устремился поток силы, ощутимый даже сквозь мертвое дерево, а символ и цилиндр вспыхнули голубым светом. Тирта отдернула ветку, боясь, что цилиндр будет поглощен. Она права! Синий цвет — цвет защитной Силы! В Лормте она много раз встречала описания таких мест в Эскоре, хотя в Эсткарпе их не было. И если цилиндр тоже засветился синим огнем, значит, его содержимое также обладает Силой, это не простая запись!

Странное покалывание пробежало по пальцам девушки. Она быстро переложила ветку в левую руку и принялась сгибать и разгибать пальцы правой. Ее внимание привлекло восклицание спутника. Она решила, что была слишком самонадеянна и вызвала Силы, с которыми не в состоянии справиться.

Сокольничий перехватил ветку и в возбуждении едва не вырвал ее. И тут она тоже увидела. Тонкая, толщиной в волос, линия на верху цилиндра, обозначающая его крышку, не только стала шире. Она светится голубым огнем, словно энергия пожирает древний металл.

— Не трогай! Еще рано! — она успела крикнуть: он уже собирался срывать цилиндр с ветки. — Если не хочешь потерять и вторую руку!

Он подозрительно взглянул на нее, но руку разжал. Тирта осторожно положила ветку с цилиндром у основания утеса и принялась наблюдать. Она права! Щель расширяется. Девушка взглянула на свои руки, на меч. Если голубой свет погаснет, она может попытаться открыть. Но то, что она испытала через мертвое дерево, служит предупреждением. Нужно подождать, пока поток энергии не ослабеет.

Тирта посмотрела вверх. На поверхности скалы линии не видны. Свечение сохранилось, оно стало таким, как в первый момент, когда она его заметила. Сила перешла в цилиндр. Но и здесь она уходит. Голубая полоска на конце цилиндра становится все более тусклой. Девушка увидела темное углубление. Она была уверена, что цилиндр открыт. То, что это удалось сделать, ее удивило не меньше, чем сокольничего, который продолжал внимательно смотреть на металлический цилиндр, словно в глаза врага, — с тем же напряжением и с той же готовностью к схватке.

Но ведь это был только эксперимент, догадка… И сработало… Может, именно поэтому раненый из последних сил пытался добраться сюда? Чтобы прочесть запись, которая для него была важна, как сама жизнь?

Голубой свет погас. Тирта наклонилась, протянула руку, очень осторожно, к ленте, привязывавшей цилиндр. Никакого тепла она не ощутила, никакого признака энергии, коснувшейся ее раньше. На цилиндре оставалась широкая щель.

Тирта очень осторожно сняла кожаную полоску, стараясь быть особенно внимательной, когда приходилось касаться самого цилиндра. Не ощутив никакого покалывания, она почувствовала себя увереннее.

Зажав крышку в руке, она резко потянула. Встретила сопротивление, но слабое. Круглый металлический колпачок снялся, а сам цилиндр остался в другой руке.

Девушка положила крышку, перевернула цилиндр и попыталась вытряхнуть его содержимое на ладонь.

Ничего не получилось. Внимательней посмотрев внутрь, Тирта увидела там свернутый, плотно прижатый к стенкам свиток. Его придется вынимать очень осторожно. Если он древний, то от неосторожного обращения может рассыпаться в порошок.

Наконец в ее руках оказался свиток материала, сделанного из нескольких склеенных слоев кожи ящерицы, такой же, как в ее мешочке для монет. Этот материал похож на пергамент, но бесконечно прочнее его. Тирта расправила свиток и увидела знаки, которые не имели для нее никакого смысла.

Ее разочарование было таким острым, что она невольно вскрикнула. Эта вещь, несомненно, обладает Силой, но Сила так надежно закрыта, словно свиток я не доставали из цилиндра! Ни один знак ей не знаком. Даже в Лормте не встречала она такие извивающиеся линии, такие завитки, которые нанесены здесь красной краской или чернилами. Они даже не образуют строки какого-то зашифрованного сообщения, просто раскинулись тут и там, без всякой последовательности.

— Может быть, это карта.

Тирта почти забыла о сокольничем. Он придвинулся ближе и смотрел на то, что она держит, смотрел слегка нахмурившись.

— Карта! — в прошлом у Тирты был повод знакомиться с картами. Хотя после Великой Перемены ничего не было сделано, чтобы помочь путникам в этой горной местности, Тирта настойчиво собирала клочки сведений, которые, как она верила, помогут ей достичь цели. Девушка села и принялась последовательно вспоминать. Но ничто в ее прошлом не напоминает эти извилины. Однако чем дольше она на них смотрит, тем более убеждается, что это не случайные каракули. Эти знаки имеют определенный смысл, хотя ей этот смысл неясен.

— Не этого… — Ее спутник жестом указал на окружающую местность. — Я думаю, это особый тип карты. Может, план крепости. Не похоже на местность.

— Но нет никаких линий стен, нет… — начала она возражать.

Он улыбнулся.

— Мне кажется, все, что могло указать на определенное место, сознательно опущено. Так чтобы никто не мог узнать, план какой крепости начерчен. Это указатель для ищущего, в нем план какого-то тайника, может быть, хранилища сокровищ.

Она не упустила быстрый взгляд, который он бросил на нее, прежде чем снова посмотреть на свиток.

— К тому же это часть колдовства. — Он поднял голову к символу на скале. — Очень вероятно, что в том что здесь написано, есть колдовство. И только обладающие вашими способностями — способностями Древних — могут им воспользоваться. Он, тот, о котором ты говоришь, как о незнакомце, был твоей крови. Он нес этот цилиндр, и ясно, что свиток очень много значил для него. Может, он искал как раз этот рисунок на скале, чтобы самому понять?

Итак, он разделяет ее догадку. Что ж, вполне вероятно, что он прав. Однако мертвый искатель знал больше нее. И это новая загадка. В Эсткарпе только колдуньи обладают Силой. Ни одному мужчине не дадут в руки такую тайну. Ни одна волшебница не поверит, что цилиндр в руках мужчины способен раскрыть свою тайну.

Всаднику кто-то объяснил, что нужно делать. Тирта перевела дыхание, свернула листок и спрятала его в цилиндр. Наклонившись, подняла крышку, но не стала надевать ее. Возможно, время и случай дадут ей возможность понять тайну, с которой она столкнулась, и ей не хочется запечатывать ее. Может быть, вторично открыть цилиндр не удастся.

Она сунула его в сумку на поясе, и они вернулись на луг. По дороге Тирта продолжала думать.

Догадка сокольничего, конечно, — это только догадка. Может ли это действительно быть ключом к крепости, такой, какую она помнит по своим видениям?

Неужели ее и мертвого незнакомца судьба и потревоженная Сила заставили двигаться в одно место, с одной целью? Беспокойная мысль, но девушка не могла от нее избавиться.

5

Они решили разбить лагерь в защищенной долине, вернулись в убежище, которое обнаружили раньше, пустили лошадей пастись, хотя и стреножили их. Торгианец пасся на лугу вместе с пони. С наступлением сумерек рисунок на скале снова засветился голубым огнем. Он сохраняет свою силу, и Тирта решила, что это действительно безопасное место, где можно не бояться бродящих по ночам чудовищ.

У них очень мало продовольствия, и девушка старательно разделила то, что прихватила с собой из Рамсгарта. Но сокольничий вернулся от ручья, неся двух жирных уток-лысух. Он облепил их глиной и положил в угли костра. И поэтому ужин получился гораздо лучше, чем рассчитывала Тирта. Кожа с перьями прилипла к глине, осталось нежное вкусное мясо.

Они решили не ложиться спать в хижине. Ночь не холодная, и Тирте не хотелось оказаться за стенами. Сокольничий, по-видимому, разделял ее стремление к свободе. Однако она с готовностью согласилась, что, несмотря на голубой сверкающий символ на скале, нужно по очереди дежурить. В эту ночь ей выпало караулить первой.

Как только сокольничий завернулся в одеяло, Тирта решила не оставаться у костра. Услышав ровное дыхание спящего, она встала и пошла по еле заметной тропе на луг. Три пасущиеся лошади не обратили на нее внимания. Весь вызов, весь страх, которые она ощущала в торгианце, исчезли. Он, по-видимому, готов стать их спутником, и, конечно, такое прибавление можно только приветствовать — лошадь с великолепной выносливостью и скоростью в Карстене вполне определяет разницу между поражением и победой.

Конечно, сокольничий может предъявить равные права на эту лошадь, но Тирта считала, что сможет откупиться от него, предложив добавить золота. Возможно, даже отдаст своего пони, цена которого в пограничных землях тоже немаленькая. Она повернулась спиной к пасущейся троице и стояла, подбоченясь, разглядывая символ на утесе.

Ее интересовала и тревожила его загадка. Какую тайну он охраняет? Если действительно его обнажила Великая Перемена, то что хранилось в этой местности раньше? Никаких крепостей или поселений поблизости нет, только Гнездо, построенное сокольничими и теперь разрушенное. И вообще это не «колдовство» сокольничьих.

Никогда раньше не хотелось ей, так обладать Даром. Любой обладающий талантом, даже простой способностью отыскивать воду с помощью лозы смог бы разгадать эту древнюю загадку. Несмотря на проведенную в Лормте зиму, Тирте не хватало подготовки.

Она знала только, что может существовать, но никак не могла это существующее использовать.

Но чем она на самом деле обладает? Только видением и уверенностью, что обязана что-то сделать, что в этом цель ее жизни. Цель, которая провела ее через годы испытаний, выковала ее тело и душу, как кузнец выковывает прочное оружие или искусный инструмент. Инструмент, оружие — кто им воспользуется и для чего? Она задавала себе этот вопрос, зная, что не получит с неба никакого ответа, который сделал бы все ясным.

Существует Сила, она есть во всем живущем. Но она состоит из энергий разных типов. Некоторые служат тем, кто умеет их использовать, другие могут причинить вред. А есть еще и такие, их много, которые не доступны пониманию даже самых великих посвященных. От Силы происходит всякое рождение и всякая жизнь, к ней после смерти возвращается искрой внутренняя сущность всего живого. Некогда существовала церемония, ритуал, собиравший всех родственников, чтобы согреться у этой искры.

Но это было давно. А теперь Тирта может только стоять и смотреть на линии на скале, гадать, кто так старательно нанес их. Привлекла ли ее сюда Сила?

Дорогу, ведущую к этой долине, выбрал сокольничий, но она уверена, что он не знает, что находится под защитой. А если бы знал, вполне мог выбрать и другую дорогу. Потому что его народ провозглашает, что не желает быть захваченным колдовством Древней Расы.

Снова, почти застенчиво — она одна, и ей не нужно доказывать, что она встретилась с чем-то, принадлежащим ее народу, — Тирта подняла руку и начертила в воздухе знак мира и принятия. Потом вернулась к костру, принялась подбрасывать дрова и вслушиваться в журчание ручья.

Она заметила, что, кроме жужжания мух, слетающихся на падаль, в долине не слышно никаких звуков жизни. Хотя сокольничий поймал лысух, девушка не слышала голосов водной дичи, не видела звериных следов. Но в этой каменной глуши вода и луг должны привлекать диких животных. Здесь слишком тихо. Девушка беспокойно шевельнулась, снова встала, прошла на луг, где по-прежнему спокойно паслись лошади. Прислушалась, надеясь услышать хотя бы крик ночной птицы. Ей часто приходилось спать под открытым небом, и она хорошо знает крики охотящихся больших сов; в низинах они слышатся постоянно.

Тихая ночь…

Показались тонкая полоска новой луны и звезды.

Лунная магия — частица этой магии есть и у нее.

Это магия Мудрых, не только волшебниц, вообще женская магия…

Магия — это все магия! Тирта сжала руки в кулаки, ударила ими о землю. Она сознательно сосредоточила мысли на том, что должна будет сделать, перейдя через горы, хотя все зависит от того, что она там найдет. Сумеет ли она удержать сокольничего после времени договора, даже если для этого придется поделиться своей тайной? Теперь она не может принять никакого решения, только пытается немного заглянуть вперед, чтобы узнать, какие решения предстоит принять.

Тишина и вид символа на скале заставляли ее тревожиться. Она мысленно поискала любую жизнь, которая могла бы решиться войти в долину, несмотря на эту охрану. Уловила жизненное излучение спящего; чуть подальше — трех лошадей; еще какие-то мелкие искорки — в них ничего от Тьмы. Вероятно, мелкие зверьки. Потом…

Боль и отчаяние… ужас… потребность…

Тирта вскочила, побежала с мечом в руках.

Подбежала к могильной насыпи, и встала, глядя широко раскрытыми глазами на надгробие, на камни, которые они уложили поверх холмика земли.

Потребность… потребность! Такая волна обрушилась на нее, что она не сознавала, что опустилась на колени рядом с могилой, смотрит на нее в ужасе, что тело ее застыло от этого ужаса.

Потребность!

Нет! Смерть — последние врата, через которые проходит всякая жизнь. В разлагающейся плоти, сброшенной, как старая одежда, нет никакой сущности. Они погребли мертвеца. Он не может звать… требовать… обращаться к ней с отчаянной просьбой о помощи! Она выронила меч, прижала руки к голове, когда потребность, которую она не может объяснить, обрушилась на нее; так и сидела, раскачиваясь под ударами.

Меч со звоном скатился с камней. Его рукоять с изображением ястреба коснулась белого камня, который она выбрала в соответствии с древним ритуалом своего народа. Ястреб!

Кровный родич — кровный родич, которого призывают принять ношу, выполнить потребность!

Кровный родич? Его у нее нет. Она изо всех сил отрицает это. Смутно, по слышанным в детстве рассказам, Тирта понимает, что пытается сейчас овладеть ею. Существовала родственная связь-клятва, ее можно передать от мертвого живому, и от нее нельзя отказаться. Но только между подлинными родственниками, призванными умирающим для выполнения долга. Для них такой долг становится превыше всего в жизни! Она не родственница незнакомца. То, что таится здесь, не может связать ее!

— Мир… — Она произнесла это слово с огромными усилиями, словно у нее перехватывает горло. — Мир тебе, незнакомец. Я не твоя родственница. Иди путем Силы. Мы не выбираем свой конец, можем избирать только его способ. Ты должен был закончить свое дело, но тело подвело тебя, тело, а не…

Тирта ахнула. Меч и камень… Там, где они соприкоснулись, над ними образовалось нечто такое, что могло бы существовать в ее сне… Только сейчас она не спит. В слегка голубоватом тумане показался ларец, именно тот ларец, который унесла в укрытие леди, чье лицо Тирта ни разу не видела. Это то, что она ищет, то, что должна отыскать. И теперь ларец виден гораздо отчетливее, реальней.

Потребность…

Она ощущается слабее, как будто силы призвавшего ее гаснут, как будто призыв доносится теперь с удаления, становится все слабее.

Но эта потребность — она сама испытывает ее!

Незнакомец — нет! Каким-то непостижимым для нее образом этот незнакомец действительно становится ее кровным родичем. Но не мертвец склоняет ее к своей воле — на нее уже наложен обет, он стал уже частью ее самой.

— Дом Ястреба!.. — произнесла Тирта. — Да, я иду туда. И возьму то, что лежит в этом. — Ларец стал теперь едва заметным клочком тумана. — Я тебя не знаю, родич. Но твоя потребность — и моя потребность.

Туман рассеялся. Рассеялась и та воля, что призывала и удерживала Тирту. Она связана, но не крепче, чем когда входила в эту долину. Но только ей показалось, когда она брала в руки меч, что от него ей передалась новая энергия, сила, которой она раньше не знала.

Возвращаясь в лагерь, Тирта все еще дрожала, пытаясь подавить охвативший ее страх. Ночь проходила. Девушка разбудила своего спутника и завернулась в собственный плащ. Она почти боялась уснуть.

Увидит ли снова привычный сон или на нее обрушится нечто новое, след того, что она испытала? Она закрыла глаза, твердо решив отдыхать.

Но в эту ночь никаких снов она не видела и не встретилась, как опасалась, с другой сущностью. Спала она крепко и долго, а проснувшись, не хотела вставать.

Они обнаружили, что торгианец стал послушен, он терпеливо ждал, пока его оседлают и наденут на него упряжь, с которой сокольничий счистил засохшую кровь. Но они не хотели занимать место его мертвого хозяина, поэтому просто повели в поводу рядом со своими пони.

Минуя могилу и символ, Тирта слегка сгорбилась и не смотрела на них. В ярком свете нового дня она почти поверила, что все привидевшееся вчера было лишь сном, и держала руку подальше от рукояти меча. Пусть мертвый лежит в мире, и пусть ее ждет в пути мир. Она никому ничего не должна, ее ведет дальше только ее собственная цель.

На противоположной стороне луга обнаружилась тропа, еле заметная, такая, по которой может пройти только привычная лошадь, да и то без груза. Оба всадника спешились и повели своих лошадей; сокольничий привязал повод торгианца к луке своего седла, и лошади выстроились в цепочку.

Подниматься приходилось медленно и осторожно. Когда наконец они добрались до прохода в стене, окружавшей долину, Тирта с надеждой посмотрела вперед. Она хотела, чтобы другое такое испытание им не предстояло. И приободрилась, увидев, что впереди тропа расширяется и начинается спуск, причем не очень крутой. К тому же видна зелень. Казалось, каменная пустыня, лишенная жизни, осталась позади.

Незадолго до полудня Тирте удалось подстрелить вилорога, молодого самца, и они остановились, чтобы освежевать добычу. На обед у них было жареное мясо. И поблизости видны были следы жизни свежие следы вилорогов, слышались крики птиц. Наевшиеся птицы тяжело взлетали с растений.

Хорошая охотничья местность, и Тирта подумала, что стоило бы накоптить мяса, остановиться на день и увеличить запасы. Странно, но на этой тропе, где должна была бы задержаться зима, весна заметней, чем в низинах, откуда они пришли. В траве цветы, цветут дикие плодовые деревья, их аромат наполняет воздух, вызывая воспоминания о фермах, на которых приходилось работать девушке.

Два дня они шли по этой прекрасной мирной земле, не встречая никаких следов зла. Иногда Тирта чувствовала себя свободной, словно ничто ее не влечет и не принуждает. Но такие промежутки были короткими. Жить в тишине и мире, зависеть только от щедрости земли, не видеть никаких снов, не испытывать потребности — она думала, каково жить такой жизнью, хотя с трудом представляла ее себе.

Если у спутника возникали такие же мысли, он никогда не выражал их вслух, а она молчала о своих.

Они двигались преимущественно молча, и девушке казалось, что сокольничий хочет как можно быстрее закончить это путешествие и подвергнуться как можно меньшей опасности. Они продолжали дежурить по ночам по очереди, и Тирта заметила, что сокольничий всегда едет насторожась, как разведчик на чужой территории.

Как ни странно, но она больше не видела снов. Это ночное посещение неведомой призрачной крепости так часто повторялось, что Тирта обеспокоилась, когда сны прекратились. Несколько раз во время ночных дежурств она вытаскивала «карту», как назвал этот листок сокольничий, рассматривала символы на ней, пытаясь понять их смысл, но с тем же успехом, как в первый раз. Да карта ли это? Существуют рисунки, помогающие призывать Силу. Тирта торопливо отогнала опасную мысль.

На четвертый день после того, как они покинули защищенную долину, в полдень, тропа снова начала повышаться и привела в пустынную местность.

Перед наступлением ночи они увидели груду камней. Сокольничий остановился, глядя вперед — не так, словно ожидал увидеть эту преграду, а скорее, в недоумении. Это выражение открыто читалось на его лице: сегодня он почему-то ехал, сняв шлем. Это странно, потому что раньше он всегда закрывал лицо маской.

Тирта не видела причины для внезапной остановки, но тропа здесь так узка, что она не может проехать вперед и должна ждать, пока ее спутник двинется.

Сокольничий продолжал стоять, и тогда девушка впервые за день нарушила молчание.

— Дальше нет пути?

Очень долго ей казалось, что он погрузился в свои мысли и даже не слышит ее слов. Но вот он поднял коготь и указал на поток разбитых камней.

— Гнездо…

Какая-то особенность его голоса, его высокий тон вызвали эхо в окружающих камнях.

«Гнездо». — Как плач в погребальном ритуале сулкаров.

Титра смотрела вперед. Ничто не свидетельствует, что здесь был многолетней давности поселок его народа. По крайней мере, она ничего не видела. Она слышала, что Гнездо было создано таким образом, что напоминало полую гору, и мало кто из чужаков (исключительно пограничники и мужчины) пересекал его подъемный мост.

Ничего не осталось от Гнезда, только каменный поток, похожий на те, что им не раз приходилось пересекать в пути. Ее спутник высоко задирал голову, разглядывая рваные скалы, словно отчаянно хотел увидеть признаки жизни. И она, в свою очередь, увидела на мгновение, как из тумана возникают очертания некогда существовавшей здесь крепости. Но на самом деле она ничего не видела.

Он заговорил; слова, которых она не понимала, вздымались вверх, перешли в единый звук, напоминающий крик сокола. Трижды испустил он этот крик.

И тут они услышали ответ!

Тирта крепче ухватила повод, ее лошадь переступила с ноги на ногу, вызвав падение мелких камней.

Ответ негромкий, не в полную силу, однако она ясно его услышала. Призраки… мертвецы, которым следует покоиться в мире… Неужели она еще не покончила с ними? Неужели призыв к мести его родичей так силен, что может прозвучать даже днем? Сокольничьи были предупреждены; они успели найти убежище в Эсткарпе до начала Великой Перемены. Да и ее спутник не может быть таким старым, чтобы принести клятву Меча кому-нибудь жившему здесь до гибели Гнезда.

Сокольничий крикнул, крик его отозвался многочисленным эхом, пони зафыркали, торгианец заржал, а у нее заболели уши.

Снова ответ. И тут Тирта увидела точку в небе.

Она опускалась, словно устремившись на невидимую добычу. Девушка благоговейно смотрела на этот стремительный спуск с неба. Летун переместился из солнечного воздуха в затененное место, в темное ущелье, куда они направлялись.

Снижая скорость, хлопая крыльями, кружа, птица все приближалась, пока не пролетела над ними. Сокол сел на краю скалы, чуть расставив крылья, словно собирался взлететь в небо, как только удовлетворит свое любопытство.

С черными крыльями, с белым пятном в виде буквы V на груди, сокол из Гнезда или потомок такого сокола, живущий в этой глуши один, потому что у него нет пестрой ленточки на лапе, которая обозначает его союз с человеком. Блестящие глаза разглядывали снявшего шлем сокольничего. Тот произнес несколько звуков, напоминающих птичьи крики, звуки поднимались и опускались. Сокол ответил криком, забил крыльями, словно снова готовился взлететь, подальше от этого существа другой породы, которое пытается с ним разговаривать.

Но сокольничий продолжал издавать звуки. Тирта не поверила бы, что человеческое горло на них способно. Он не пытался приблизиться к птице, просто разговаривал с ней, как была убеждена Тирта, на ее собственном языке.

Крики прекратились. Теперь птица отвечала звуками, очень похожими на те, что издавал человек. Она слегка наклонила голову в сторону. Тирта могла бы поверить, что сокол обдумывает какое-то предложение, он должен принять решение.

Потом, издав еще один крик, он поднялся в воздух. Не приближался к ждущему человеку, просто поднимался на мощных крыльях в высоту, с которой слетел. На лице сокольничего не видно было разочарования, он просто сидел и смотрел вслед птице.

И только когда сокол окончательно исчез на западе, сокольничий как будто вспомнил, что он не один, и взглянул на Тирту.

— Дороги нет, сейчас нет. — Голос его звучал спокойно и холодно, как всегда. — Нужно возвращаться и повернуть на север. И побыстрее, пока не стемнело.

Тирта не задавала вопросов, потому что в словах его звучала уверенность, а она уже научилась доверять ему в горах. Они повернули на север и нашли углубление в виде бассейна, явно работы человека. В него вода поступала через трубу, способную пропустить втрое больше той тонкой струйки, что текла теперь. Вокруг бассейна росла трава, на ночь лошадям ее хватит.

Костра не разжигали. Среди камней и по краям бассейна виднелось достаточно сухих веток, но сокольничий покачал головой, когда Тирта начала собирать их.

— Это место наблюдателей.

— Соколов? — спросила она. — Но огонь их не потревожит.

Он выразительно покачал головой.

— В эту страну пришли другие.

Он обменивался звуками с птицей: что узнал он таким образом? Она чувствовала, что имеет право спросить. Но он продолжил:

— Не разбойники и не люди из Карстена. Другие, с востока.

С востока! Чудовище с острой мордой, пришедшее из тьмы! Через горы из Эскора движутся разные твари! С этой мыслью Тирта быстро осмотрелась. И подумала, что лагерь неплохо защищен. Когда стемнеет, они смогут подвести лошадей поближе и привязать, дав по горсти зерна с щепоткой соли. Чтобы подойти к лагерю, нападающим придется пройти по очень узкой тропе, которую каждый из них может защищать в одиночку. Конечно, не самая прочная в мире крепость, но на ночь послужит.

Они немного поели, потом привели пони и торгианца. Тирте выпало первой отдыхать, но она еще не хотела спать. И сосредоточилась на поиске, как ловец забрасывает сеть, пытаясь определить, нет ли поблизости Темных мыслей, нет ли тех, что затаились и наблюдают за ними.

Смерть от когтей и клыков — так сокольничий сказал о незнакомце. Может быть, несчастного выследили, преследовали такие же ночные чудовища.

Тирта поискала в сумке пакет с порошком трав, который так хорошо послужил ей во время ночного нападения, достала его. Уже стемнело. Пони топали и фыркали, пытались порвать привязь, и Тирта пошла давать им зерно с солью, чтобы они успокоились.

Она поняла, что если она будет продолжать сидеть и смотреть в темноту, это ей никак не поможет.

Сокольничий сторожит, и она вполне может доверять его опыту. Это, в конце концов, его земля, и он лучше знает, чего следует опасаться.

Тирта постаралась отогнать мысли и уснуть. Немного погодя к ней действительно пришел сон без сновидений.

Разбудил ее сокольничий: пришла ее очередь нести дежурство. Он ответил на ее вопрос, прежде чем она его задала.

— Ничего.

Ничего, кроме ночи и воспоминания о той твари, что подбиралась к ним. И еще о другой ночи, когда она услышала призыв мертвого и увидела то, что считала только своим видением. Тирта сидела скрестив ноги, время от времени поднималась и гладила лошадей по жесткой шерсти, пытаясь успокоить их. Потому что считала, что беспокоятся они не от голода.

Животные обладают гораздо более острыми чувствами. Они чувствуют опасность на большем расстоянии, чем даже ее поиск мыслью. Она больше не хотела пробовать этот поиск: создание Тьмы может уловить ее мысль и использовать как проводника, чтобы подобраться к ним.

Да, где-то движутся существа, не принадлежащие к известному ей миру. Ни в легендах, ни в хрониках Лормта о них не говорится. Нужно самому встретиться с ними, ощутить их зловоние, чтобы понять, что они реальны.

Сокол… Что видел он, летая над этими опустошенными высотами? Должно быть, он потомок тех птиц, что когда-то составляли славу Гнезда. Может быть, у таких птиц есть свои легенды о другом времени: когда они были спутниками людей и гордо ехали на луке седла. Легенда, которая побудила крылатого разведчика передать предупреждение.

Тирта подумала, хотел ли сокольничий привязать к себе вольную птицу. Или только раз в жизни соединяются человек и птица, и когда один из них умирает, второй уже никогда не вступает в союз?

Многое хотела бы узнать Тирта и не могла спросить.

Она была уверена, ее спутник сочтет это вторжением в его личный мир и может даже разорвать клятву Меча. Его тайны принадлежат ему, как ее — ей.

6

Если зло выходило в эту ночь, к их лагерю оно не приближалось. И лошади не проявляли беспокойства. Однако Тирта ни на минуту не подумала, что предупреждение ее спутника было преувеличенным или ложным. Утром, проснувшись после тревожного сна, она увидела, как он проверяет свое ружье-игольник, просматривает небольшой запас стрел в петлях пояса, как будто убеждается, что в нужный момент они будут под рукой. Их немного, и Тирта понимала, что ими нужно будет пользоваться только наверняка и со всем мастерством.

Она села, отбросила складки плаща и мысленно прислушалась. Уловила жизненные сущности мужчины, пони, торгианца. Больше никого поблизости нет.

Осторожность заставила ее не посылать мысль очень далеко, но даже ее легкое прикосновение насторожило сокольничего, он пристально взглянул на нее глазами с желтыми огоньками и чуть повернул голову в шлеме.

— Глупо. — Говорил он холодно и отчетливо.

Если за последние дни отношения их чуть смягчились — чуть-чуть, теперь все изменилось. Возможно, вид развалин пробудил в нем прежние привычки и мысли. Она не его народа, ей нельзя доверять, ее нужно презирать — она женщина.

Тирта решила, что не будет раздражаться из-за такой перемены настроения. Все знают, что сокольничьи живут по-своему, чего еще могла она ожидать?

— Ничего не случилось во время твоей второй вахты? — она полуспрашивала-полуутверждала, хорошо понимая, что если бы кто-то попытался напасть на лагерь во время ее сна, он разбудил бы, как в ту ночь.

Сокольничий закончил осматривать свои стрелы.

Извлек меч и стал разглядывать его острие. Казалось, он не обращает на Тирту никакого внимания.

— Они там, следят за нами, шпионят.

— Это сказал тебе сокол?

Снова он устремил на нее холодный взгляд.

— У меня нет сокола. — Слова, словно ледяные пули, преодолели расстояние между ними. — Вольные птицы его породы разведали местность вокруг.

Тут, на высотах, началось передвижение. Не нужно посылать мысли, чтобы знать это.

Она не должна раздражать его. Тирта кивнула.

— Да, — согласилась она и пошла умываться в холодной воде бассейна. Вода словно обожгла кожу и окончательно разбудила ее.

Они позволили лошадям еще немного попастись, пока ели сами; ели очень экономно. Наполнив фляжки водой, напоив лошадей и оседлав их, двинулись дальше. Сокольничий опять ехал впереди, Тирта за ним.

Потребовалось немного времени, чтобы миновать ручей и зелень за ним. Они снова оказались в каменистой местности, где дорогу приходилось выбирать осторожно. Насколько могла определить Тирта, теперь они направляются на юг. У нее не было способов определить, много ли еще времени займет дорога в горах. Все известные дороги и тропы были уничтожены, когда передвинулись горы, — уничтожены вместе с шедшей по ним армией.

Они двигались извилистой тропой и часто возвращались, чтобы сделать объезд, потому что здесь последствия Великой Перемены были гораздо заметнее для глаза и труднее преодолевались. Утро уже прошло, когда они увидели первые следы уничтожения захватчиков, которое произошло больше поколения назад.

Об открытии возвестил резкий крик. Тирта привыкла слышать такие от спутника, но этот крик издал не он. Крик послышался с какого-то места впереди. Тут дорога расходилась, и сокольничий без колебаний повернул в ту сторону, откуда слышался крик.

Пройдя извилистой тропой, они увидели перед собой такую же груду камней, как та, что обозначала развалины Гнезда. На большом камне, который возвышался над ехавшей верхом Тиртой, сидела птица — точно такая же, как та, что ответила на крик сокольничего накануне.

Среди потрескавшихся рухнувших камней виднелся блестящий на солнце металл. Оружие, изогнутое, помятое, со следами ржавчины. И другое, странно нетронутое за все эти годы, как будто околдованное, лежало после катастрофы. Лошадь коснулась круглого желтого камня, он откатился. Тирта увидела, что это череп.

Сокол снова крикнул, и человек, которого он, по-видимому, вызывал, спешился, оставив повод висеть. И стал подниматься по осыпавшемуся склону к ждущей птице. Тирта внимательно наблюдала за ними.

Тут нет никакой дороги через это поле битвы между людьми и ничем не сдержанной Силой. Зачем они пришли сюда?

Она увидела, как голова сокольничего оказалась на одном уровне с ждущим хищником. Протянув руку, сокольничий ухватился за непроржавевшую полоску металла. Он встретил сопротивление, но преодолел его с помощью своей силы. И вытащил лезвие с рукоятью — короче меча, но длиннее кинжала, что-то среднее между этими двумя видами оружия.

Птица пристально смотрела на него, выставив голову вперед. И когда человек извлек это оружие, снова крикнула — в ее крике прозвучало свирепое торжество. Ударив крыльями, сокол поднялся в воздух.

Сокольничий протянул руку и держал ее неподвижно. И вот пернатый охотник опустился к нему на запястье. Сел так, словно выбрал наконец для себя удобное место. И долго так сидел. Глаза человека в шлеме-маске и глаза птицы встретились, и Тирта поняла, что сейчас идет обмен мыслями, неведомый ее племени.

Снова птица поднялась в воздух, на этот раз опустившись к пони, на котором ехал сокольничий. Лошадь дернула головой, но птица села на пустое седло, сложила крылья и издала мягкий звук. Тирта не поверила бы, что такой звук может издать этот свирепый охотник и небесный боец.

Сокольничий спустился с камня, остаток расстояния он преодолел одним прыжком, потому что камни начали осыпаться. Найденный меч он держал в руке, вторую, с когтем, вытянул, чтобы сохранить равновесие. И смотрел, но не на птицу, а на девушку.

Произошло что-то очень значительное. Тирта была в этом уверена так, словно ощутила жизнь, как иногда ей удавалось. В сокольничем что-то изменилось — не внешне, а внутри. Он посмотрел на меч, потом снова на нее, протянул ей находку, к которой привлек его сокол.

— Эта вещь обладает Силой… — медленно сказал он.

Тирта не пыталась притронуться к ней, но наклонилась вперед, чтобы получше рассмотреть. Лезвие не гладкое, как ей показалось на расстоянии. На нем глубоко выгравированный рисунок. Символы древних знаний, знакомые ей с детства, а в том месте, где у рукояти лезвие расширяется, зверь, инкрустированный другим материалом, голубым, как символы на скале. Такого животного она никогда не видела. Может быть, это вообще не живое существо, а видение какого-то посвященного, избранное им в качестве герба своего рода и Дома.

Рукоять, видная сквозь расставленные пальцы ее спутника, из такого же голубого металла и заканчивается шарообразным утолщением, похожим на тусклую жемчужину, гладкую, но необработанную.

Действительно, вещь, обладающая Силой. Возможно, это вообще не оружие, предназначенное для убийства, а скорее, фокус, через который устремляется Сила. Но кто в Карстене мог решиться иметь дело с Силой?

Те, кто преследовал и убивал ее соплеменников, провозглашали, что такой контакт — это зло, что он может отнимать жизнь. И сделали все, что могли, чтобы таких контактов больше не было. Все обладавшие Даром были убиты — или, если речь шла о волшебницах, лишались Дара. Волшебницы не ложатся с мужчинами, а если взять их силой, они лишаются своих способностей.

Тирта выпрямилась.

— Он живой, в нем Сила, — согласилась она. — Но из Карстена?.. — невозможно отрицать, что это оружие помогало уничтожать захватчиков. Кто посмел воспользоваться этим оружием, принести его в страну, которой правит Сила?

— Из Карстена… — Он говорил задумчиво, глядя на камни, под которыми должно лежать множество мертвецов. — Да… кто и зачем?

— И откуда знал о нем сокол? — осмелилась спросить Тирта.

— У пернатых братьев есть свои способы, — с отсутствующим видом ответил он. — Такое оружие может их привлечь.

Он снял с пояса длинный охотничий нож и сунул его в петлю за голенищем. А на его место подвесил свою находку. Она легко вошла, хотя часть рукояти высовывалась из ножен.

— Вещь, обладающая Силой… — Повторила Тирта его слова. Ей не хотелось касаться меча. Даже не притронувшись, она ощутила поток энергии как предупреждение. Но сокольничий должен был испытать то же самое, и это не отвратило его от предмета, который его соплеменники должны бояться, как и все другие жители Карстена, не принадлежащие к Древней Расе.

— Он пришел ко мне. — Сокольничий произнес это спокойно, и Тирта припомнила другое сказание — историю топора Вольта, который пришел в руки Кориса из Горма из гробницы самого Вольта, давно умершего и похороненного. Топор Вольта выбрал сам.

Может, и это оружие, наделенное неведомой силой, само выбрало себе нового хозяина?

— Топор Вольта, — сказала Тирта, пораженная тем, что такое может повториться. Но у этого меча нет такой истории, нет имени, а тот, кто овладел им, не обладает Даром.

Его голова в крылатом шлеме дернулась, словно от удара.

— Он пришел ко мне, — снова сказал он медленно. — Тому есть причина, и она откроется со временем.

Он повернул своего пони и потянул за узду. И они направились назад, по пути от этого места, наполненного развалинами и смертью. Тирта обнаружила, что все время поглядывает на голубой шар, который виднеется на поясе сокольничего. Он от движения смещался, потому что не вошел в ножны.

Девушка не верила, что эта находка случайна. Она начала тревожиться и все время испытывала желание оглянуться или посмотреть на верх окружающих тропу стен. Но ее спутник не проявлял никакого беспокойства, и сокол ехал у него на седле. Как будто принял все происшедшее как необходимую часть того, что еще будет.

К вечеру они выбрались на более открытое место; вдали, в том направлении, где, по мнению Тирты, находится перевал, мягко уходили вверх склоны. По обе стороны — неровные вершины. Кажется, что тут были нанесены удары огромным мечом и огромные куски были перевернуты острым концом к небу. Какая-то грозная отстраненность местности говорила о том, что двигаться дальше нужно еще осторожней. Тирта прогнала неспокойные мысли. Может быть, именно неровная дикая местность заставляет ее чувствовать, что за ними постоянно наблюдают.

Дважды за день встречали они следы бойни, в которой погибла армия Пагара и которая отбросила южные земли в варварство. Ржавый металл, древко знамени, торчащее между камнями, а от самого знамени осталось только несколько обрывков. И побелевшие кости. Эти места давнего пира стервятников путники огибали стороной.

Однако в сам проход вступить до утра они не смогут, так что пришлось разбивать лагерь на высоте, где воет и свистит ветер и в конце концов начинает казаться, что это кричат мертвецы Запас воды у путников был ограничен, поэтому они протерли влажной тряпкой пасти лошадей и дали каждой по одной чашке воды; чашки нашлись в сумке Тирты. Себе они взяли еще меньше, и поэтому есть сухой хлеб было очень трудно: он застревал в горле.

Как только они остановились, сокол поднялся в воздух и, должно быть, нашел где-то добычу. Он вернулся, когда наступила ночь, и долго общался с человеком теми же звуками, что и при их первой встрече.

Когда птица села на седло, сокольничий заговорил:

— Нам примерно день пути до подножия холмов. Я прослужил больше четверти назначенного времени. Что ты захочешь от меня, когда мы спустимся с гор?

Справедливый вопрос. Она назначила двадцать дней службы просто потому, что хотела быть уверенной, что успеет с его помощью пройти через горы.

Хочет ли она, чтобы он сопровождал ее и дальше?

Тирте предстояло принять решение и потом действовать в соответствии с ним.

Дом Ястреба на востоке. У нее есть… Она порылась под одеждой и нащупала сумку с монетами. В отделении сумки еще карта, ее единственная карта, хотя вряд ли она точна. Тирта составила ее по тем отрывочным сведениям, которые ей удалось собрать.

Ее простой план заключался в том, чтобы пройти вдоль основания холмов, не углубляясь в открытую местность, которая ей известна только по слухам, пока она не сможет двинуться прямо к крепости или к тому, что от нее осталось. Конечно, план, в котором много неясного. Девушка долго молчала.

Ну, что ж, решила она, терять ей нечего. Может быть, она, сама того не сознавая, уже ответила на этот вопрос за дни их совместного пути. Сокольничего ждет в Карстене не более приветливый прием, чем ее.

Кому он сможет ее предать? И что именно предать? То, что представительница народа Древних хочет вернуться на место, которое когда-то принадлежало ее роду? Она сама не может точно сказать ему, что ищет там. Ее только влечет в этот поиск. Она расскажет ему правду, а он пусть решает, просит ли освободить его от клятвы или нет.

В долине стемнело, но путники не разжигали костер. Сокольничий казался черной тенью на фоне скалы, у которой сидел. Впрочем, неважно: даже днем она не может прочесть выражение его лица. Пусть вслух ответит ей, да или нет.

— Я ищу Дом Ястреба, — начала она. — Это земля, издревле принадлежавшая моему роду, и я давно хотела вернуться туда. Я думала повернуть на восток вдоль подножия холмов, а потом пройти открытой местностью.

— Ты знаешь дорогу, по которой должна идти? — спросил он, когда она замолчала.

Тирта закрыла глаза. Да, по-своему она ее знает — вернее, чувствует, что узнает, когда придет время. Сон — или то, что его посылает, — проведет ее.

Но можно ли говорить о сне с сокольничим? Она задумалась. С того времени, как он нашел и взял себе странный меч-нож, ее представление о сокольничем изменилось. Если действительно его народ так ненавидит и презирает то, что ценит ее народ, почему же тогда он повесил это оружие себе на пояс?

Ему следовало бы отбросить его, как только он его коснулся!

— Знаю, — твердо ответила она. Нет смысла объяснять, насколько непрочны основания такого утверждения. — Но длины пути я не знаю. Он может продлиться дольше, чем твоя клятва Меча. Я просила провести меня через горы. Когда мы достигнем их оснований, ты свою часть договора выполнил. Если даже срок не кончится, цель достигнута.

Когда он не ответил, она облизала губы в темноте.

Почему она так волнуется? Она ведь никогда не рассчитывала, что он будет сопровождать ее до конца поиска. Чего же она теперь ждет — ждет с напряжением, которого сама не ожидала?

— Я дал клятву Меча на двадцать дней. — Голос его, как всегда, звучал холодно и ровно. — И буду с гобой двадцать дней — в горах, в предгорьях, в Карстене.

Тирта не понимала, почему испытывает такое чувство облегчения. Что у нее общего с этим человеком?

Они чужие друг другу. Но если бы он решил по-другому, она знала, что была бы разочарована. Странное и неожиданное ощущение для человека, всю жизнь проведшего в одиночестве и молчании. Она пыталась отогнать эти мысли, говоря себе, что в предгорьях ее может ждать опасность, что два бойца лучше одного. Да и сокол, кажется, теперь служит ее спутнику, а способности этих птиц-разведчиков легендарны.

— Да будет так, — ответила она и подумала, что голос ее звучит излишне резко. Но она не позволит ему понять, что надеялась на такой ответ.

Утром они поднялись на перевал. Путь вверх оказался длиннее, чем казалось снизу, поверхность была неровной, и им несколько раз приходилось спешиваться и вести лошадей в поводу. Сокол сразу поднялся в небо, периодически он возвращался и сидел на дереве или скале, поджидая их, а потом всегда обменивался звуками с мужчиной.

Уже миновал полдень, когда они сверху из прохода увидели равнину за горами. Это теперь не одна страна, а множество враждующих владений. Война идет в них уже много лет.

У основания гор росли деревья. Казалось, ярость Силы сюда не дошла, деревья не пострадали. Тирта, глядя на них, была довольна: ей казалось, что в такой местности легче укрыться. Она повернулась и посмотрела на восток. Там видны были темные полосы — скорее всего, лес.

В старину равнины Карстена считались самыми плодородными и открытыми на западе. Здесь размещались фермы и хозяйства тех молодых, новых людей, которые уходили подальше от моря. И основаны были города и крепости.

Ее народ, Древние, постепенно отступал под натиском поселенцев, которые явились из-за моря в дни, ставшие теперь легендарными. Древние устраивали свои жилища дальше на востоке. В отдельных случаях вновь прибывшие проявляли враждебность, и в таких местах новые и прежние жители равнин не смешивались. Но в других воцарялась дружба и обмен знаниями, соседи жили рядом. И эти соседи тоже были убиты в дни, когда герцог Ивьян провозгласил ее народ вне закона.

Именно на равнинах, где плодородная земля и много городов, происходит борьба. Дальше к югу расположены другие провинции (из одной из них пришел в свое время Пагар), где новые поселенцы укрепились еще основательней и заняли все пространство.

Но вот в предгорьях, как и по другую сторону гор, могут скрываться разбойники и солдаты без хозяев, ставшие грабителями и убийцами. Такая местность их привлекает.

Тирта сказала об этом, и сокольничий кивнул. Он махнул своим когтем. Солнце блеснуло на металле.

— Да, здесь есть другие.

Она увидела, на что он показывает, — столб дыма виднелся меж двух холмов. Слишком большой столб, чтобы подниматься над костром. Там горит что-то большое, может, ферма или здание. Но какой фермер решился бы поселиться здесь, в холмах? Или это поселок разбойников, разбитый теми, кто здесь представляет закон и порядок? Так люди маршала стремятся очистить землю от этих стервятников на севере.

Во всяком случае, этот дым предупреждает, что нужно двигаться осторожно и скрытно. Нет смысла потерять все, что она накопила за прошлые годы, из-за безрассудной храбрости.

К полудню они спустились в лесистую местность.

Передний пони фыркнул и пошел быстрее, торгианец побежал вперед, кобыла сразу последовала за ним.

Ясно, что животные почувствовали воду. Действительно, впереди показался чистый прозрачный ручей, текущий с севера, где, должно быть, рождался в горах.

Уходил он на юго-запад, вероятно, впадая в реку, на которой стоит Каре.

Вблизи укрытие — сосновая роща. Горные сосны хорошо растут в этих местах. Дважды возвращался сокол, каждый раз он приносил в когтях молодого зайца.

Тирта использовала способ, с которым познакомилась во время своих странствий: обложила костер камнями под ветвями дерева, которое скроет дым. Она рылась под деревом, а сокольничий тем временем бродил по берегу ручья и собирал сухие ветки. Развели костер, достаточный, чтобы поджарить мясо, и с удовольствием поели. Потом костер погасили.

Тирта пошла к ручью в заросли. Еще достаточно светло. Она разделась, решительно вошла в холодную воду, ахнув от ее прикосновения, и вымылась, потом надела свежую одежду из своего скромного запаса, а снятую выстирала и, вернувшись, повесила недалеко от нагревшихся от огня камней. Сокольничий наблюдал за ней, потом взял собственные седельные сумки и исчез за поворотом. Несомненно, занялся тем же.

Приятно чувствовать себя чистой, свободной от пота и пыли; к тому же она растерлась ароматными листьями. Она редко позволяет себе такую роскошь, но сейчас решила отпраздновать свое достижение: ведь Тирта сделала то, что считалось невозможным, — благополучно миновала эти проклятые горы.

Завернувшись в плащ, она снова прислушалась.

Здесь есть звуки, каких не было в изуродованных вершинах, через которые они прошли. Тирта слышала голоса мелких зверьков, занятых своими ночными делами. Пошевелился на своем насесте сокол, взглянул на нее яростными хищными глазами, похожими на глаза хозяина. Она не пыталась прикоснуться к нему мысленно.

Птица полностью принадлежит воину, этого Тирте с ним никогда не разделить. Они могут есть одну и ту же пищу, испытывать те же неудобства (хотя не признаются друг другу), возможно, разделять общие страхи и неприязнь, если есть причина. Но между ними существует и всегда будет существовать преграда Тирта наклонилась и в каком-то порыве бросила в небольшое пламя перед собой щепотку сухих трав из пакета. Вначале дымок, потом запах. Она глубоко вдохнула, пытаясь заполнить легкие. Сегодня она должна увидеть сон!

Но не старый сон. Ей нужен проводник, нужно узнать дорогу.

В детстве она узнала кое-что от Мудрой, хотя сама этим никогда не пользовалась, и ей говорили, что средство очень эффективное. Она должна всегда владеть собой и потому опасалась таких предвидений, которые можно вызвать по своей воле. К тому же тогда она была одна и не знала, сколько продлится видение и как подействует на нее. Сегодня она не одна, и сегодня ночью она узнает, что сможет. Она вдохнула вторично, чувствуя, как ее охватывает странная легкость. Это не Сила, нет. Она только надеется, что к ней придет видение, видение из другого источника.

7

Тирта плотнее завернулась в плащ, отказавшись от еды: то, чего она хочет, лучше всего достигается на пустой желудок. Если бы она следовала полному ритуалу, она постилась бы целый день и постаралась очистить сознание от всех мыслей. Ей придется довериться сокольничему: то, чем она собирается заняться, с его точки зрения, колдовство, которому он не доверяет, но ей оно необходимо. Тирта постаралась в ясных и решительных словах обрисовать положение. В конце концов, он ведь дал клятву; поэтому то, что она делает, он не может отвергать, конечно, если это не угрожает им обоим.

Тирта уже поплыла, еще сознавая себя в лагере, но видя серую пустоту. И вот она полностью погружается в эту серость, как перо или лист, унесенный ветром, в пустоту без сущности и без контроля, она плывет в ней, твердо помня о своей цели.

Вот она выныривает из пустоты и очень четко видит, но на этот раз перед ней не Дом Ястреба. Перед ней с участка, засаженного растениями, но вытоптанного, поднимается едкий дым. Некоторые растения она узнает: из них получают лечебные мази. Тот, кто здесь жил, выращивал эти дары земли.

Едкий запах пожара перекрывает запах пролитой крови. И еще один запах, отвратительный. На какое-то мгновение Тирте кажется, что это все-таки Дом Ястреба, что она видит его после нападения Ивьяна.

Но хоть она никогда не видела весь Дом Ястреба, этот кажется ей гораздо меньше. Нет, это не остатки большого владения лорда, скорее, небольшая ферма.

Среди вытоптанных трав лежит собака. На боку ее рваная рана, сквозь нее видны белые ребра грудной клетки. За мертвым животным лежит еще одно тело, маленькое, съежившееся, словно презрительно отброшенное в сторону. Тирта понимает, что все это ей показывают по важной причине, и потому заставляет себя приблизиться к мертвецу.

Ребенок, девочка, лежит лицом вниз, и лицо милосердно прикрывают распущенные волосы. Невозможно не увидеть, какому зверскому обращению подвергалось это хрупкое изломанное тело, выброшенное после смерти, как мусор. В Тирте вспыхивает пламя смертельного гнева. Она многое повидала за годы боли, смерти и трудностей; она считала себя недоступной для легко возбуждаемого сочувствия. Но теперь часть ее, давно спрятанная и погребенная, снова ожила.

Этот мертвый ребенок — она знает это несомненно, может быть, благодаря тому, что снадобье усилило ее дар, довело его до предела, — он не единственный погибший. В горящем здании лежат другие, с ними обращались так же жестоко, использовали, убили и выбросили. Нападавшие наслаждались беспомощностью своих жертв, выплеснули на них всю свою жестокость. Они могут называть себя людьми, но на самом деле ничем не отличаются от твари, которую они с сокольничим убили в горах. Только, может быть, они сильнее и опаснее.

Тирта не может сказать, почему видение привело ее сюда. Она пытается справиться со своим гневом, освободиться от него, чтобы понять значение увиденного. Потому что она не верит, что единственная цель видения — предупредить ее. Есть другая, и гораздо более важная, причина призвать ее, чтобы она стала свидетельницей убийства и насилия.

Она движется, не по своей воле, а так, словно едет верхом на лошади, которой не может править. Принуждение несет ее мимо горящего дома в огражденное каменной стеной поле, где растет молодая пшеница.

Всходы вытоптаны всадниками, много раз проезжавшими по полю. Всадниками? Нет, охотниками!

На нее обрушивается впечатление смертельной охоты. Она видит следы и представляет себе, что здесь происходило. Какую добычу они преследовали?

Потребность ведет ее, привлекает к груде камней в углу поля. Рядом пролом в стене: должно быть, камни навалили, чтобы закрыть этот пролом. За ними узкая щель. Такая узкая, что Тирте кажется: никакое тело туда не втиснется. И в этой щели другой ребенок. Мертвый?

Нет! Этот жив, и сознание его полно страха. Это ребенок, за которым гнались, сейчас почти полностью отключился от мира, он отказался от жизни, но в нем остается слабая искорка личности.

Тирта просила о проводнике для собственных целей. Кажется, знание, которое она ищет, не имеет значения для Силы, которую она так торопливо вызвала. Но на самом деле имеет. Ее призвали, ее используют, и на это требование невозможно ответить отказом.

Она открыла глаза и увидела ночь, небольшой костер, сидящего перед ним сокольничего. В руках у него меч-кинжал, и рукоять его светится ярким требовательным светом; склонив голову, он смотрит на этот свет.

Видение подталкивало ее, требовало поторопиться.

— Мы должны идти!

Он вздрогнул, как будто она оторвала его от собственного видения. Тирта уже вскочила на ноги, побежала к стреноженным пони. Полная луна давала яркий свет: тем лучше для того дела, которое ей предстоит.

— Что случилось? — спутник догнал ее, оружие он спрятал в ножны.

Тирта медленно повернулась, стараясь уловить след. Время против нее. Нет! Этот долг такая же ее часть, как и тот поиск, который она ведет все эти годы, только сейчас потребность очень срочная.

Огонь! Дым, который они увидели, выходя из прохода! Это и есть то место! Она уверена в этом.

— Сожженная ферма. — Она говорила о своем видении, не заботясь о том, что он не поймет. — Она там!

Тирта быстро освободила кобылу, подтянула подпругу, укрепила седло. Сокольничий не расспрашивал ее, только последовал ее примеру, а сокол, сидевший у него на луке седла, расправил крылья, взлетел и исчез в темноте. Может быть, хозяин выпустил его без приказа голосом.

Они повернули еще дальше на юго-запад. Там, где позволяла местность, переходили на быструю рысь.

По дороге Тирта сжато рассказала, что увидела. Сокольничий выслушал, не задавая вопросов; когда она закончила, он заметил:

— Разбойники или люди какого-нибудь мелкого лорда, решившего пограбить. В этой земле все воюют друг с другом. — Голос его звучал резко, в нем слышалось отвращение. Несмотря на всем известные воинские качества и суровое затворничество, сокольничьи не убивают зря и никогда не забавляются с такой жестокостью, какую она видела на ферме. Сокольничьи приносят чистую смерть, когда и если это необходимо, всегда рискуя собственной жизнью. Никто не смеет назвать их безжалостными варварами, что бы ни говорили волшебницы Эсткарпа об их обычаях.

С ночного неба спустился сокол, сел на луку седла, повернувшись к человеку. Тирта услышала звуки, похожие на щелканье клюва. Сокольничий повернул голову.

— Все, как ты видела: пожар, мертвецы. Никого там нет.

Она решительно покачала головой.

— Не в доме, в поле. Они искали, но не нашли.

Там есть жизнь. Если бы не было, — она колебалась, — я думаю, мне бы дали знать, что нет причины идти туда.

Он ничего не ответил. Может, решил, что как человек Щита не должен противоречить ей. Ей кажется, что он все-таки считает ее ошибающейся, что там их ждут только мертвецы.

Небо посерело перед рассветом, когда они ощутили зловоние горелого и сладковатый запах смерти. Потом выехали на край открытой местности, и Тирта увидела перед собой стену из вкопанных бревен. Этого она в своем видении не помнит. Но сразу перед ними повисли полусваленные воротам они словно потеряли силу и пропустили именно тех волков, от которых должны защищать живших в доме людей.

Кобыла Тирты фыркнула и покачала головой, ей не понравился запах. Но не стала сопротивляться, когда Тирта заставила ее идти дальше. И вот, ведя за собой в поводу торгианца, двое въехали в это некогда охраняемое место.

Прямо перед ними почерневшие руины, которые она видела, и вытоптанный сад. Огонь сожрал все, что могло гореть, и погас. Девушка видела мертвую собаку и жалкое маленькое тело за ней. Мертвые больше в них не нуждаются, живые — другое дело.

Тирта натянула поводья, повернула кобылу влево, в сторону от разрушенного дома. Да, вот и каменная стена, здесь она высокая, часть защиты, оказавшейся тщетной. Еще одни ворота, тоже открытые, ведут в поле, на котором глубоко отпечатались следы преследования.

Кобыла поскакала прямо через поле, поскакала быстро, хотя Тирта не подгоняла ее. Когда они еще не доехали до груды камней, девушка соскочила с седла и побежала, забросив плащ за плечи, чтобы не мешал.

На бегу она искала мыслью. Сущность жизни — да! Они успели! Она добежала до аккуратной груды камней, заглянула за нее. Ничего нет! Тирта покачнулась. Ее охватило отчаяние, показалось, что она здесь не физически, а в каком-то новом кошмарном видении.

Снова попробовала послать мысль. Здесь есть сущность жизни, слабая, дрожащая, почти угасшая — но есть! Но она ничего не видит. Тирта оттащила несколько камней, бросила их на землю. Потом наклонилась и вытянула обе руки. Там, где глаза ее ничего не увидели, руки нащупали то, о чем говорило видение: маленькое тело, забившееся в такую узкую щель, что, казалось, воздуху не войти тут в легкие.

Она через плечо сказала подошедшему сокольничему:

— Ты видишь?..

Его птичий шлем повернулся из стороны в сторону.

— Тогда иди сюда. — Она схватила его за руку, подтащила ближе, так, чтобы его пальцы ощутили правду. Он отдернул руку, высвободился, и она видела, что он заподозрил какую-то загадку.

— Он там, но мы не можем его видеть! — в голосе ее звучало торжество.

— Колдовство! — он произнес это полушепотом.

Но принялся расшатывать камни своим когтем, отбрасывая здоровой рукой. Сокол сел на стену и следил за ними, потом наклонился вперед, вглядываясь в пространство, которое они освобождают, как смотрел на меч-кинжал, который показал спутнику Тирты.

Медленно, осторожно Тирта провела руками вдоль тела, которое они освобождают, не видя. Об этом она тоже узнала в Лормте — это иллюзия, при помощи которой можно скрыться во время опасности. Хотя она слышала только об изменении внешности. О том, чтобы стать совершенно невидимым, она не слышала.

Но Сила может все. Кто сумел так успешно спрятать ребенка?

Судя по следам на поле, охотники преследовали добычу, играли с ней зверски и жестоко, продлевая ужас бегущего. Женщина, несущая ребенка. Обладавшая Даром, который в минуту страха усилился до высочайшей степени. Мать, спасшая сына или дочь и ставшая потом жертвой насильников и убийц?

Тирта знала, что создание иллюзии требует больших усилий, для этого нужно время и знание определенных ритуалов. Конечно, такого времени у жертвы не было.

Осторожно, с бесконечной заботливостью, используя только руки, Тирта вытащила маленькое тело, прижала его к себе, ощутила, как невидимая голова прикоснулась к ее плечу. Тело очень холодное, и девушка быстро завернула его в плащ. Бугор в плаще свидетельствует, что в нем действительно что-то материальное, а не тень. Кончиками пальцев она ощупала лицо, уловила легкое дыхание и биение сердца. Но не понимала, как они могут помочь ребенку, который остается невидимым.

Послышался голос сокола. Голова сокольничего дернулась, шлем наклонился, мужчина посмотрел на птицу и как будто прислушался к звукам, издаваемым пернатым разведчиком. Потом снова повернулся к Тирте, которая продолжала держать ребенка.

— Брат видит его, — негромко сказал он. — Колдовство не действует на его глаза. Он говорит, что ребенок не ранен, но спрятался в самом себе, что в нем большой страх.

Тирта вспомнила, что ей известно. Сильный страх, ужас могут так ударить по мозгу, что впоследствии разум не проснется. Неужели этот малыш отступил так далеко, что его не удастся вернуть? Она немного умеет лечить, но с такой проблемой ей не справиться.

В Эсткарпе жертву можно было бы отнести в одну из больниц, устроенных Мудрыми Женщинами, и там специально обученные люди постарались бы вернуть ему разум. Но даже и у них бывают неудачи. А у нее нет ничего, кроме веры, что она не увидела бы это бедствие в своем видении, если бы не могла помочь.

Оставаться здесь они не могут. Разбойники ушли, но их маленький отряд могли заметить. И ей некуда передать ребенка, чтобы он был в безопасности, его нужно взять с собой. Несмотря на всю свою сознательно выработанную жесткость, Тирта понимала это.

Сокольничий опустил руку на ружье-игольник.

Сокол взлетел в небо. Очевидно, они оба разделяли тревогу Тирты.

— Здесь не место для… — Она указала на то, что держит. — Надо взять его с собой.

Она ожидала услышать возражения. Сокольничьи не знают детей. Они не воспитывают даже тех, кого зачали. В женских поселках мужчины делают беременными специально отобранных женщин в определенное время. Иногда один мужчина имеет дело с несколькими женщинами. Но они не становятся подлинными отцами. В шесть лет мальчиков забирают в Гнездо, вернее, забирали в прошлом. Они жили отдельно, и их учили опытные воины, состарившиеся или искалеченные и не способные больше нести службу. У них нет настоящего детства, и похоже, такой обычай вполне соответствует их жизни. Никто из этого народа не вез с собой не просто ребенка, а невидимого и бесчувственного ребенка.

Но сокольничий ничего не сказал, только пошел за кобылой Тирты и привел ее. Она расстегнула плащ на горле, закутала ребенка в полу. Передала сверток сокольничему и села верхом. И вот почти с такой же скоростью, с какой приехали, они повторили свой путь от развалин. Похоронить мертвых… Тирта едва не остановила лошадь возле маленького тела, потом поняла, что прежде всего нужно заботиться о ребенке и что их собственная безопасность зависит от быстроты ухода.

Они вернулись в лесистые холмы; снова сокольничий двигался впереди. Теперь они ехали медленно, и воин все время принимал меры предосторожности, к каким прибегают преследуемые: временами спешивался и веткой разметал след, отклонялся от прямого маршрута и использовал любые укрытия в пути.

Сокол периодически взмывал вверх и возвращался. И хотя сокольничий не переводил для нее сообщения птицы, Тирта догадывалась, что непосредственная опасность им не угрожает.

Ребенок у нее на руках лежал неподвижно. Временами она пыталась прорваться через барьер, окруживший его мозг, ей хотелось узнать больше, чтобы помочь. Очень вероятно, опасалась она, что его сознание навсегда потеряно, а за ним последует и воля к жизни. Тогда наступит смерть. Может быть, такой конец будет милосердием, но девушка знала, что станет изо всех сил сражаться за жизнь ребенка.

Еще до полудня они достигли места, которое сокольничий счел безопасным, и остановились. Воды поблизости не было, но жесткая трава удовлетворила пони и торгианца. Скалы скрывали от взглядов.

Их можно было найти только при тщательном поиске.

Тирта села, положив ребенка на колени. Маленькое тело, по-прежнему невидимое, было таким холодным, когда она впервые взяла его. Теперь оно теплое, слишком теплое. Она осторожно отвела тонкие смоченные потом волосы и коснулась горячего лба. Нашла маленький рот, слегка открытый, и смогла влить в него немного воды из фляжки. Послышался легкий звук глотания, первый обнадеживающий знак, и Тирта, приободрившись, принялась поить ребенка.

Но она продолжала при этом напряженно думать.

Разорвать такие сильные чары — нет, этого она не может. Но, с другой стороны, иллюзии имеют ограничения во времени. Она сжала зубы, чтобы сдержать гневные слова, которым научилась в своих странствиях.

Разбив лагерь, сокольничий подошел к ней, присел рядом и сдвинул шлем, как будто тот мешал ему видеть.

— Что с ним? — спросил он.

— Я думаю, иллюзия. — Тирта ни в чем не была уверена. — Его, должно быть, унесли и спрятали. Ты ведь видел следы преследования на поле. Всадники за кем-то охотились. Мать, обладавшая Даром. Если очень сильно испугалась, могла набросить чары на ребенка, спрятать его, даже позволить, чтобы ее саму схватили…

— Живущие в Карстене не знают колдовства, — заметил он. — А Древняя Раса…

—., давно проклята и изгнана, да. Но вполне возможно, что кто-нибудь уцелел в укрытии. К тому же мы можем выходить замуж за других и производить потомство. Кое-кто из наших вступал в брак с сулкарами, у которых вообще нет колдовства, их сила — только в знании моря. Есть также Саймон Трегарт, чужак. Он взял в жены ведьму из Совета Мудрых.

Ее за это осудили, объявили предательницей своей веры. Но у Саймона был некий Дар, а у нее он сохранился, хоть она и вышла замуж. Волшебницы уверяли, что Дар исчезнет. Она родила тройню — такое здесь никогда раньше не случалось. И все трое ее детей обладали Силой — и сейчас обладают. Говорят, они сейчас ведут войну в Эскоре и снова открыли эту землю для Древней Расы. Так что, возможно, кто-то из моих соплеменников родил этого ребенка.

То, что таится внутри, в случае большой необходимости может быть призвано. Но все же… — Она замолчала.

— Что все же? — настаивал он.

— Даже в Лормте такая тайна неизвестна. — Она энергично покачала головой. — Я сама из Древней Расы, но обладаю очень скромным Даром. Могу лечить, у меня бывают видения. И все. Как ты знаешь, я ощущаю сущность жизни и могу общаться с животными — в ограниченных пределах. Но все, что я знаю об иллюзиях, говорит, что для того, чтобы их вызвать, нужны определенные ритуалы, а их не исполнить быстро и в тревоге. Не понимаю, как преследуемая — мы ведь видели следы — могла это сделать.

— Но как иначе?..

Она думала об этом все утро, пыталась найти ответ на этот вопрос. Остается только предположение, которое ей самой кажется невероятным, хотя она давно поняла, что мир полон удивительными и необъяснимыми явлениями.

— Сам ребенок, — медленно сказала Тирта. — В Эсткарпе детей испытывают рано, иногда в возрасте пяти-шести лет. Даже в таком возрасте можно распознать Силу. Но здесь, в Карстене, этого нет. Предположим, родился ребенок — чистокровный Древний, а может, полукровка, — ребенок, обладающий полной Силой. Такой ребенок видел бы мир по-иному, не так, как мы, и рано научился бы скрывать свой Дар. Конечно, настоящего обучения он не получил бы, но опасность… страх… Они были очень велики, и сам страх мог открыть дорогу его дару. Ребенок смог осуществить то, что дается долгим обучением. Он был в ужасе, и инстинкт подействовал как орудие спасения, защиты, сделал ненужным сложный ритуал, которым Мудрые ограждают собственные чувства.

Сокольничий кивнул:

— Звучит разумно. Я мало что знаю о колдовстве.

Но страх бывает так силен, что физические силы человека становятся невероятными. Я видел такое. Воля, внутренняя сущность человека, когда она напряжена, поможет сделать то, что другим кажется невозможным. Имея дар, о котором ты говоришь, испытывая сильный страх… да, это возможно. Но если это так, чем мы можем помочь? Что если он настолько ушел в себя, что мы не сможем его вернуть?

— Не знаю. — Тирта осмотрелась. Если бы она была уверена в безопасности этого места… Может быть, то же средство, которое вызвало у нее видение… Но она не может проникнуть в сознание ребенка. Это превышает ее способности. — Я так мало знаю! — воскликнула она. Раздражение победило гнев, который она испытывала с тех пор, как увидела, что натворили эти звери. Голос ее стал хриплым и жестким. — Лечение мыслью рискованно.

— Я думаю… — Он потер когтем, как пальцем, худую щеку. — Пернатый брат смог увидеть то, что мы не видим. Может, он проникнет туда, куда нам нет доступа?

— Сокол! — Тирта изумленно смотрела на сокольничего — Птица…

Он нахмурился.

— Пернатые братья не просто птицы. Они знают многое, чего не знаем мы. Их чувства гораздо острее и яснее наших. Вспомни, он увидел ребенка, иллюзия его не коснулась. Если его не ослепила внешняя иллюзия, может, то же самое относится и к внутренней.

Попытка не повредит.

Такая мысль не приходила ей в голову. Под его пристальным взглядом Тирта задумалась. Она не видела, чем могла бы повредить такая попытка. И возможно, она даст ключ, которым удастся открыть неподдающуюся дверь. Невольно крепче сжав ребенка, девушка медленно ответила:

— Я не вижу в этом вреда.

На губах его появился призрак улыбки.

— Но не видишь и добра? Посмотрим.

Его коготь блеснул на солнце, сокольничий сделал им жест. Сокол поднялся в воздух, перелетел на скалу над Тиртой и ее ношей.

8

Тирта ощутила поток энергии, исходящий от птицы. Она не поверила бы раньше, что такое маленькое тело — и при этом у птицы, не обладающей, по ее мнению, разумом, — может призвать такую Силу. Удивленная, она смотрела на сокола, но тут уловила другой поток энергии, объединившийся с первым. Как сокольничий обращался к своему спутнику за силой и помощью, так сейчас сокол обратился к сокольничему, черпал его силу.

Тирта почувствовала какое-то движение и увидела, что ее спутник извлек оружие Силы. Держа его за лезвие, он вытянул руку так, что рукоять меча с шарообразной шишкой находилась над ребенком, которого она держала на руках. Тусклый шар ожил, в нем загорелась искра, она становилась все ярче. Это производило даже большее впечатление, внушало больший страх, чем сияние на скале в долине. Тирта чувствовала, как у нее покалывает не только руки, но и все тело.

Она сознательно постаралась успокоиться и направила мысль на подкрепление того, что делала птица. Она чувствовала, как энергия устремляется в тело, пытается достичь сердца. Ищет внутреннюю суть невидимого ребенка, голова которого лежит у нее на груди.

Внутрь и внутрь! Тело у нее на руках конвульсивно дернулось, и ей пришлось крепче сжать его.

Послышался тонкий плач. Боль? Ужас? Может, и то, и другое.

Но птица продолжала усиливать поток энергии, сокольничий добавлял в него свою силу, шар сверкал все ярче.

Они не могут углубляться дальше! Тот, кто так запечатал себя, убегает от их поиска. Он может погибнуть!

Снова маленькое тело изогнулось в руках Тирты.

Невидимый кулак ударил ее по груди, мяукающий крик становился все громче, и девушка попыталась отыскать рот на этой извивающейся голове, зажать его рукой, заглушить звук, который может разнестись в этих опасных холмах.

Шар на рукояти стал таким ярким, что Тирта опасалась прямо взглянуть на него. Кому принадлежал этот меч и какое колдовство было использовано при его изготовлении?

И вот сокол сдавленно крикнул. Тирта чувствовала, что силы птицы иссякают. Тело, которое она держала, продолжало дергаться. Она ощущала в нем не только жизнь, подошедшую к грани существования, но и ужасный страх, который черным подавляющим облаком окутывает даже ее собственное сознание, пытается заглушить его.

Но вот…

Она увидела у себя на руках ребенка. Лицо у него искажено, оно превратилось в отвратительную маску страха. Маска так ужасна, что, вероятно, разума за ней уже нет. Тирта призвала все свое искусство лечения, старалась передать уверенность, которая есть главная часть этого искусства. Она заставила себя увидеть широкий луг под чистым небом, на котором нет ни облачка. И по этому лугу, неведомому страху, бегает в радостном оживлении ребенок, которого она сейчас держит. Такую картину увидела она в своем сознании.

Тирта пыталась удержать это видение, позволила ему заполнить свой мозг и устремиться к ребенку.

— Нечего бояться. — Это в нарастающем ритме произносил в ней неслышный голос. — Безопасность… безопасность… страха нет… безопасность…

Она больше не сознавала присутствия человека и птицы, ощущала только маленькое жалкое существо, которое пыталась успокоить.

— Безопасность… не нужно бояться… безопасность…

Открытый луг, прекрасные цветы, которые она представила себе, — они способны привлечь своей красотой даже самое неустойчивое внимание; безоблачное небо…

— Свобода… бояться нечего…

Тело ребенка, до этого напряженное, застывшее, жесткое в ее объятиях, расслабилось. Может быть, это окончательное расслабление, перед тем как измученная сущность жизни покинет тело? Она не могла сказать.

— Безопасность… безопасность… — Тирта пыталась усилить поток уверенности, как действовала бы с раненым животным. Ей часто в прошлом приходилось успокаивать испуганных животных.

Глаза, которые до сих пор были плотно зажмурены, медленно открылись. Темно-серые глаза, которые Тирта узнала. Кровь ее народа. Ребенок — один из Древних.

Рот, который совсем недавно испускал ужасные крики, слегка приоткрылся. И из него послышался легкий вздох. Губы потрескались, в углах рта засохла кровь.

Тирта теперь попыталась прямо обратиться к сознанию ребенка. Оно свободно и сохранило разум!

Она почти не надеялась на это!

С радостным возгласом она обняла своего подопечного, произносила без слов звуки радости и благодарности. И тут в сознании ее отчетливо возникло слово, так отчетливо, словно ребенок произнес его вслух:

— Джерик! — слово это окружено страхом, как огонь охватывает дрова, подброшенные в костер.

— Здесь нет Джерика. — Она призвала на помощь речь. Ответить мыслью на мысль — это свыше ее способностей. — Я Тирта, а это… — Впервые она чуть растерянно взглянула на сокольничего. Она не спрашивала, как его зовут, зная, что сокольничьи стараются сохранить свои имена в тайне от чужих.

— Я Нирель, маленький брат, — сказал тот, обратившись непосредственно к ребенку. По его лицу струйками тек пот, собираясь крупными каплями на подбородке. Во время сражения он снял шлем, и ребенок, повернув голову, смог ясно увидеть его.

Маленький брат? Да, она держит в руках мальчика, и это ее удивило. Такая невероятной силы иллюзия может принадлежать только женщине. Поэтому Тирта была уверена, что унесла с бойни девочку. Но это мальчик, маленький, однако, вероятно, старше, чем можно предположить по росту. И тело у него, едва прикрытое короткой рубашкой, коричневое и худое. Темные волосы вьются, как у всех Древних, локон упал на лоб, почти касаясь ровных бровей. Но в глазах нет ничего от маленького ребенка.

— Я Алон. — Говорил он отчетливо. — Я… — На лицо его снова набежала тень, он ухватился руками за куртку Тирты, крепко сжал ее, так что ногти его впились в мягкую кожу.

— Где?.. — Он отвернул от нее голову и спрятал лицо, поэтому голос его звучал приглушенно.

Тирта решила сделать вид, что не поняла вопрос.

— Мы в холмах, — спокойно ответила она.

Плечи его сгорбились, тело конвульсивно дернулось, мальчик всхлипнул. Долго лежал с закрытым лицом, потом повернул голову и прямо взглянул на них обоих.

— Все мертвы. — Это был не вопрос, а утверждение, и Тирта обнаружила, что может ответить только правду.

— Мы так считаем.

— Они сказали, что пришли от лорда Хоннора.

Показали запечатанный цилиндр, адресованный Ламеру, и потому перед ними открыли ворота. Тогда он рассмеялся и…

Снова тело его дернулось, и Тирта в ответ крепче его сжала. Но на этот раз заговорил наклонившийся вперед сокольничий:

— Маленький брат, наступит время для возмездия крови. А до того смотри в предстоящие дни, а не в прошедшие. — Такие слова он мог бы обратить к человеку своего возраста и из своего народа. Тирта ощутила негодование. Неужели он считает, что так можно утешать ребенка? Разве такой совет принесет утешение?

Но он как будто оказался прав, потому что Алон пристально посмотрел ему в глаза. Его маленькое лицо приобрело серьезное напряженное выражение, и между ними словно произошел обмен мыслями, как между человеком и птицей. А Тирта при этом ничего не ощутила.

— Ты птичий человек, — медленно сказал мальчик. — А он?..

Он высвободился, поднял худую руку и указал на сокола, который выглядел так, словно хочет уснуть. Его желтые глаза полузакрылись, крылья он плотно прижал к телу.

— На своем языке он называет себя Крылатый Воин. Он вождь стаи и…

— Один из обученных, — медленно сказал Алон.

И обратился непосредственно к птице:

— Пернатый брат, ты великий боец.

Сокол раскрыл глаза, взглянул на него сверху вниз и испустил негромкий гортанный крик.

Алон снова повернул голову и посмотрел прямо в лицо Тирте.

— Ты… ты как Яхне, правда? — снова тень легла на маленькое лицо. — В ней был Зов. Ты… ты другая.

Но в вас обеих Кровь.

Тирта кивнула.

— Я древней крови, брат-родич, но родилась в другом месте. Я из-за гор.

Он шевельнулся, не освобождаясь, а садясь прямее. Она помогла ему устроиться поудобнее.

— Из-за гор… — повторил он. — Но там зло… — Он поднял голову и посмотрел на нее. — Нет… Тьма… я ее чувствую. Ты не из Тьмы, сестра-родственница.

Ты с востока, где собираются тучи? Яхне много раз пыталась прочесть метательные камни, но всегда между нами и востоком была Тьма. Приходят разные существа, спускаются с холмов, но они не такие, как Джерик… — Губы его на мгновение дрогнули. — Потому что Джерик человек, и по собственной воле решил служить Тьме.

— Из-за гор, из Эсткарпа. Там не так много зла, маленький брат. — Тирта ответила серьезно, тем же тоном, что и сокольничий. — Но мои предки жили в этой земле, и теперь я вернулась с определенной целью.

Он кивнул. Поведение его совсем не напоминало детское. Тирта думала, естественно ли это для него или же Сила, которая помогла ему скрыться, не только удвоила Дар, но и сделала ребенка взрослым. Он казался старше своей внешности.

— Тут бродят такие, как Джерик. — Он еще больше высвободился из ее рук. — Они следят. И они ненавидят Древнюю кровь. Меня старались прятать, но они как-то узнали.

Сокольничий вложил в ножны свое необычное оружие и надел шлем.

— Тогда, кажется, нам следует найти убежище получше. — Он встал, поднял руку с крюком, и сокол тут же сел на нее.

Алон окончательно высвободился, хотя Тирта держала его за плечо, помогая встать. Трудно поверить, что ребенок, который недавно был таким беспомощным и слабым, проявляет подобную живость. Мальчик на мгновение пошатнулся, потом выпрямился, насколько позволял рост, и стоял устойчиво, хотя не высвобождался из руки Тирты. Сокольничий привел лошадей.

Алон круглыми глазами посмотрел на торгианца и нерешительно поднял руку. Лошадь фыркнула, по шагу начала приближаться к мальчику, словно была удивлена и насторожена. Сокольничий выпустил ее повод. Лошадь опустила косматую голову, принюхалась к ладони мальчика, фыркнула.

— Он… он другой. — Алон перевел взгляд с торгианца на пони, потом назад.

— Да, — ответила Тирта. — В Эсткарпе такие лошади считаются боевыми и высоко ценятся.

— Он один. — Алон словно не слышал ее или слова не имели для него значения. — Тот, кому он служил, мертв; и с тех пор его дни пусты. Но примет ли он меня? — лицо мальчика изменилось. Его осветила улыбка, яркая, как солнце, которое воображала себе Тирта, вытаскивая его из темноты. Он коснулся развевающейся челки лошади, и голос его оживился, — Он принимает меня! — словно произошло нечто удивительное и невероятное, изменившее весь мир.

Впервые с того времени, как они вместе в пути, Тирта увидела улыбку сокольничего и подумала, что он сильно отличается от своих соплеменников. Воин подхватил Алона и посадил в пустое седло.

— Езди на нем хорошо, маленький брат. Как сказала леди, таких найти нелегко.

Алон наклонился вперед, провел ладонью по шее торгианца, а лошадь задрала голову, заржала, сделала два небольших шага в сторону, словно была очень довольна собой и всадником.

И вот все верхом — сокол снова уселся на седло сокольничего — направились глубже в холмы. Тирта с тревогой следила за мальчиком. Хотя сама она сознательно воспитывала в себе твердость, с детства училась защищать свою сущность и то назначение, что ждет ее впереди, она не могла поверить, что ребенок может так быстро оправиться от ужаса происшедшего.

Возможно, справедливо ее предположение: использование Дара высвободило в нем способность принимать мир таким, каков он есть. И поэтому, как и предложил сокольничий, Алон смог смотреть вперед и не оглядываться.

В полдень они остановились у ручья: в холмах вода встречалась часто. Мальчик разделил с ними остатки путевого хлеба. На охоту времени не было.

Расспрашивая, они обнаружили, что знания о местности на востоке ограничены у Алона рассказами торговцев с небольшого рынка или путников, которым владелец фермы настолько доверял, что разрешал переночевать.

Этой территорией правил лорд Хоннор, но, по словам Алона, власть его была непрочной. Титул его часто оспаривался. Хотя он по-своему честный человек — для Карстена — и заботился о тех, кто сохранял ему верность. Фермой владел некто Парлан. Он сам не из Древних. Ему не нравилась опасная жизнь на плодородных равнинах, где почти непрерывно шла война. Он привел семью в эти предгорья, пытаясь избежать постоянных набегов, которым подвергался последние десять лет или даже больше.

Но два дня назад он заболел, и руководство хозяйством перешло в руки его племянника Диона. Парлан был стар, он служил еще в армии Пагара, оставался в одном из гарнизонов и потому не участвовал в роковом вторжении в Эсткарп. Испытанный боец, он в последующем хаосе был искалечен, женился и принял земельный участок, который отвел ему его командир. Но потом изменил свои планы и переселился ближе к горам, когда его командир был предательски убит, а отряд разгромлен.

У Алона не было близкого родства с Парланом.

Он оказался в его семье, когда она покидала равнины.

Он тогда был совсем маленьким, и ему сказали, что он сын родича, убитого вместе с лордом командиром.

Мать его тоже погибла во время набега.

— Меня вырастила Яхне, — рассказывал он. — Она… Все ее почему-то побаивались, я думаю. — Он слегка нахмурился. — И она совсем не была им родственницей. Но она умела лечить и много знала, учила служанок ткать и изготовлять краски. И поэтому за их изделия Парлан получал хорошую цену на рынке. И еще… — Он покачал головой. — Не знаю почему, но он часто приходил к ней, когда случались неприятности, и она засыпала. Или так только казалось.

А проснувшись, она с ним говорила. Но меня всегда отсылала, говоря, что ее дела не должны интересовать мужчин. А когда я начинал ее расспрашивать, она сердилась, хотя я не понимал, почему.

— Потому что она занималась колдовством, — заметил сокольничий.

— И еще, наверно, потому, что верила, как верит большинство, что Дар принадлежит только женщинам. — Сама Тирта теперь полностью изменила свое мнение об этом.

— Дар? — повторил Алон. — Что я сделал, испугавшись? Они сказали, что устроят охоту и загонят зайца. — Он вздрогнул. — Оруженосец Джерика бросил меня на поле, и я побежал, а потом… потом… — Он вопросительно взглянул на Тирту. — Не знаю, что произошло. Там было темное место, но не злое, это я знал. Похоже на дом, в котором можно спрятаться и быть в безопасности. Я как-то нашел его и спрятался. И прятался там, пока меня не позвали. Позвали так громко, что я не мог не откликнуться.

Тирта обнаружила, что не может думать о нем как о ребенке, каким он кажется. Она неожиданно спросила:

— Сколько тебе лет, Алон?

Снова он нахмурился.

— Не знаю: Яхне мне не говорила. Знаю только, — он неодобрительно взглянул на собственное маленькое тело, — что я слишком мал ростом. Фрит, который казался моим ровесником, когда мы были маленькими, рос, он на голову выше меня. Меня называли «ребенком на руках», когда хотели посмеяться надо мной. Я, кажется, был не такой, как другие, Даже Сала — ей всего десять лет — переросла меня..

Я думаю, что с тех пор, как мы пришли с равнин, прошло двенадцать лет.

Двенадцать лет! Может, и больше! Тирта удивленно посмотрела на сокольничего и увидела на его лице то же удивленное выражение. Маленькое тело, которое она держала на руках, принадлежит ребенку не старше шести. Может, в жилах мальчика не только кровь Древних. Она читала в Лормте рассказы о странных скрещениях. У долгоживущего племени дети должны развиваться медленно, и их кажущееся детство будет длиться долго. Древние жили долго и много лет сохраняли юношеский облик, в сущности, почти до самой смерти. Но такое долгое детство ново и для нее.

Если в горах бродят слуги Тьмы, из Эскора могли пройти и другие. Возможно, в Алоне меньше человеческого, чем можно предположить на основании внешности. Если это так, его добровольный уход в себя, уход из видимости, может быть вполне естественным.

К вечеру они нашли хорошее место для лагеря.

Над землей поднималась покрытая мхом и дерном плита, а рядом с ней углубление, похожее на пещеру.

Тирта заметила внизу семью зайцев. Выпустив подряд три стрелы, она спустилась за добычей. Алон, впервые с того времени, как сел верхом на торгианца, проявил признаки усталости. Он сидел на седле, снятом сокольничим, сгорбившись, и ежился от резкого ветра. Легкая одежда не защищала его от холода.

Нагромоздив каменную стену, они разожгли костер в глубине полупещеры, поджарили на огне мясо и поели. Тирта добавила к мясу травы из своих запасов. Каменная стена нагрелась, и от нее исходило приятное тепло. Сокольничий порылся в седельных сумках и достал пару брюк. Они оказались велики Алону, но их привязали ему у пояса двойной веревкой, завернули штанины и тоже подвязали. Сапог не нашлось, но, по крайней мере, теперь мальчик не будет натирать ноги во время езды верхом. Тирта заметила воспаленные красные места у него на внутренней поверхности ног и натерла их мазью.

Алон сидел у костра, жадно ел и вытирал жирные пальцы о траву. Но вот он повернулся к сокольничему.

— Лорд Нирель…

— Я не лорд, маленький брат, — возразил тот. — Мы в Гнезде не пользуемся титулами жителей равнин. — Тут он замолк. Вспомнил о том, что Гнезда больше нет, что братство его давно исчезло, подумала Тирта.

— Тогда я буду называть тебя мастер меча Нирель, — сказал Алон, — потому что ты действительно мастерски им владеешь. Но у тебя не один меч на поясе… — Он указал на необычное оружие. — И я такого раньше никогда не видел. Хотя к хозяину Парлану часто приходили его старые друзья, и многие приходили с оружием, которое они высоко ценили и которым гордились. Что это?

Сокольничий извлек меч-кинжал. Теперь шар на его рукояти был тусклым и темным, даже огонь костра не отражался в нем. Он мог быть мертвым, как любой другой металл.

— По правде говоря, не знаю, маленький брат. Это дар Крылатого Воина, и в нем есть то, чего я не понимаю… — Он поднес меч к костру, и пламя отразилось от лезвия. — Я думаю, он не только очень стар, но в нем живет Сила, как в топоре Вольта.

Очевидно, Алон никогда не слышал об этом знаменитом оружии. Но вот он протянул палец, не коснулся им лезвия, но провел в воздухе линии, повторил знаки, изображенные на клинке от рукояти до острого конца.

— Этот рисунок… — Он остановился, дойдя до конца линии, — он похож на то, что носила Яхне под одеждой на цепочке. Я думаю, это была ее тайна. Я видел эту вещь только раз, и она сразу ее спрятала. Этот меч пришел из-за гор или в нем Сила сокола?

— Сокольничьи не имеют дела с такой Силой, — последовал сдержанный ответ. — И, насколько я знаю, меч не из Эсткарпа. Должно быть, его принесли враги Эсткарпа, потому что мы нашли его на том месте, где обрушились горы и погребли под собой захватчиков. Но мне трудно поверить, что кто-то из Карстена мог принести вещь, которую считает проклятой.

— Да, он должен быть очень древним. — Алон провел рукой вдоль лезвия, на этот раз от конца к рукояти, как будто мог при помощи этого жеста прочесть что-то полезное для владельца меча. — Но он не для пролития крови, и кровь никогда не обагряла его.

Он говорил уверенно и властно, и девушка и сокольничий удивленно посмотрели на него. Алон чуть виновато рассмеялся.

— Если бы тут была Яхне, я за такие слова получил бы по губам. Она не любила, когда я говорю то, что знаю. Но это правда. Я всегда чувствую оружие, которое убивало: смерть прилипает к нему, как кровь.

Здесь я этого не чувствую. Но все же это оружие.

— Я скорее назвала бы его ключом, — прервала Тирта. — Благодаря ему сокольничий вернул тебя, он и его сокол вызвали тебя назад, в этот мир. В этом мече Сила, и он отвечает тем, кто к ней обращается, даже если у позвавших нет Дара.

Алон мигнул.

— Со временем он может сделать даже больше. Если бы у меня были знания Яхне, может, я смог бы взять его в руки. Странно, но во мне растет какое-то новое чувство. Как будто мне предстоит сделать открытие. Я… я больше не Алон, вечный ребенок, но кто-то другой — я не знаю еще, кто, но должен побыстрее узнать.

9

Три дня они двигались на запад. В холмах не попадалось следов, хотя раз или два им встретились указания, что местность не совсем покинута. Остатки старых лагерных костров и отпечатки копыт на мягкой земле. Но сокол докладывал только о местных животных.

Кончились припасы, которые они привезли из-за гор. Лук Тирты давал мясо. Должно быть, тут много лет никто не охотился, потому что вилороги и зайцы не боялись и их легко было подстрелить. К тому же Алон хорошо знал, как выжить в глуши. Он с торжеством выкапывал толстые корни. Если их поджарить на огне, они становились мягкими и утоляли голод.

Все больше и больше двое старших воспринимали Алона как равного, несмотря на его детскую внешность. Тирта осторожно расспросила мальчика и больше узнала о его взаимоотношениях с Яхне — очевидно, Мудрой Женщиной, чей дар высоко был бы оценен в Эсткарпе.

— Она не была родственницей Парлана, — Алан чуть нахмурился, подкладывая дрова в костер на третью ночь пути, — и вообще мне кажется, никто не знал, из какого она народа. В этой семье она прожила много лет, пришла вместе с матерью Парлана, когда та вышла замуж за его отца. Она была очень старой, но никогда не менялась, всегда оставалась одинаковой.

И именно она ушла одна и отыскала меня, когда я остался без родителей, она принесла меня в семью. — Глаза его потемнели, он словно скрывал некоторые свои мысли, — И ее не было здесь, когда пришел Джерик. Она сказала, что пойдет искать редкие травы, которые могут поставить Парлана на ноги. Если бы она была в доме, я думаю, Джерик не смог бы войти. — Он кивнул, словно подчеркивал важность своих слов. — Яхне чувствовала приход Темных.

Дважды она говорила Парлану, чтобы он отослал людей, просивших у него убежища, а ведь один из них был его старым товарищем, и он ему доверял.

— И хозяин поселка всегда прислушивался к ее советам? — спросил сокольничий.

Алон снова кивнул.

— Всегда. Я думаю, он немного боялся ее. Не потому, что она могла причинить ему зло, а потому, что знала такое, чего он не понимал. Люди всегда опасаются того, причины чего не понимают. — Снова как будто взрослый человек сидел перед ними, слизывая жир с пальцев, внешне похожий на ребенка, которого нужно защищать от опасностей мира. Если бы Тирта закрыла глаза и только слушала его голос, она представила бы себе совсем другого Алона. И всегда слегка вздрагивала, когда смотрела на мальчика.

— Она была… Она Мудрая Женщина, — сказала Тирта. — Такие всегда были в нашем народе. Но если она вернется и увидит разграбленную ферму, она последует за нами?

Тот, кто владеет Силой, может впасть в транс (как проделала сама Тирта) и отыскать их так легко, словно они оставили отчетливый след. Девушка увидела, как пошевелился сокольничий. Он нахмурился. Этот человек принимает Тирту, потому что она заключила с ним договор по обычаю, просила его услуг в открытой сделке. Но ехать рядом с Мудрой Женщиной, одной из тех, кого всегда ненавидели в его народе, — нет. Да и сама она не радовалась бы появлению женщины, которая легко разгадает ее мысли и дело, словно все это разборчиво написано в свитке.

Алон, очевидно, долго обдумывал ее вопрос, слетка наклонив голову, как птица. Потом медленно повернул голову, посмотрел мимо Тирты, мимо костра в темноту.

— Я ее не чувствую, — просто сказал он. — Когда пытаюсь, ничего не встречаю. Только пустоту. Но не думаю, что она мертва. Может, зная, что ферма погибла, она занялась какими-то своими делами. Она всегда была скрытной. — Он посмотрел на Тирту. — Я многое могу рассказать о тех, кто жил с Парланом. Я знал, чего они боятся, что делает их счастливыми, а что вызывает отвращение. Но Яхне узнать невозможно. Всегда перед тобой закрытая дверь, и не миновать ее. Мне кажется, она помогала Парлану не потому, что любила его и его семью. Нет, она как будто выплачивала долг. Может, и ко мне она относилась так же. Но я считаю, что она хотела меня как-то использовать в будущем… — Сейчас он словно размышлял вслух, а не отвечал на непроизнесенные вопросы Тирты. Излагал мысли о том, что давно его занимает.

— Ты бы знал, если бы она была близко? — Сокольничий задал этот вопрос резко, тоном, требующим немедленного ответа.

— Да. Даже если бы не смог отыскать ее непосредственно, смог бы коснуться мыслью ее внутренней защиты.

— Хорошо. Я думаю… — Мужчина оценивающе взглянул на мальчика, в глазах его вспыхнули желтые искры, — я думаю, ты скажешь нам, если узнаешь. — Возможно, он хотел задать вопрос, но прозвучали его слова приказом.

— Да, — коротко ответил Алон. Тирта в тот момент не знала, можно ли полагаться на его слово.

Она чувствовала, что в мальчике нет ничего от Тьмы.

Но это не значит, что он сочтет себя обязанным участвовать в ее поиске. Они могут сказать, что он обязан им жизнью, но ей не хотелось этого делать. Тот, кто так поступает, порочит себя и обесценивает свой поступок. Помощь, если она необходима, оказывают бескорыстно. Никакой платы не требуется, но спасенный все же считает себя должным. В этом случае, несмотря на жизненные испытания, она придерживается того, как ее воспитали. И считает, что сокольничий согласен с нею. Клятва Меча, которую он дал, делает ее дороги его дорогами, пока действует заключенный ими договор.

Тирта беспокойно зашевелилась. Глупо идти дальше без проводника, как они поступали до сих пор.

Она должна точнее знать направление к своей цели.

А чтобы узнать его, нужно вызвать новое видение, снова впасть в транс. Но только в последние дни ей ничего не снится. Спит она крепко и без сновидений.

И если идет какими-то странными и незнакомыми путями, то, проснувшись, ничего не помнит. Попробовать снова уснуть под действием трав, когда где-нибудь поблизости эта Яхне… Зачарованные таким сном всегда уязвимы. Она была безрассудна, когда поступала так раньше. И не она владела своим видением: ведь оно привело ее не к Дому Ястреба, а к Алону.

Тирта подозревала, что ее привлекла сила Алона.

Он применил ее, сам того не зная, и именно она привела их к ферме. Что же сможет сделать с нею дар, который настолько сильнее ее скромных способностей, когда она окажется во сне? К тому же Алон говорил о Тьме на востоке. Быть захваченной сильной злой волей…

Но продолжать бесцельно блуждать, значит ничего не добиться. Девушка снова взглянула на сидящего у костра мальчика, глаза ее слегка сузились. Есть способ, но она отшатнулась от одной мысли о нем, не говоря уже об обсуждении. Всю жизнь она боролась за независимость, за право самой распоряжаться своей жизнью, насколько это возможно в мире, полном опасностей. Подчиниться кому-то, даже в крайней необходимости, тяжело. Она посмотрела на свои мозолистые загорелые руки, сжала их, так что резко выделились костяшки пальцев. Воля боролась в ней с необходимостью, пока не победил здравый смысл.

— Я должна войти в транс. — Она заговорила резко, как сокольничий, когда расспрашивал Алона. — И откладывать нельзя. Мне нужно знать путь, и узнать его я могу только так. Но человек в трансе подвергается опасности. Он беззащитен. Мой… мой Дар ограничен. Поэтому, когда я отправлюсь на поиск, кто-нибудь с более сильной волей сможет овладеть мной.

Лицо сокольничего помрачнело, рот напоминал прямой разрез на лице. Тирта видела, что каждое ее слово вызывает у него сопротивление, выносит на поверхность недоверие и нелюбовь к таким, как она.

Только клятва связывает его, но именно на нее она рассчитывает. Алон тоже пристально смотрел на нее, но в его взгляде не было отрицания, которое излучал сокольничий. Наоборот, его отношение пронизано возбуждением и интересом, как у обычного мальчишки перед действиями.

— Мне нужна ваша помощь. — Никогда в жизни слова не давались ей труднее.

Сокольничий сделал быстрый отрицательный жест. Коготь подчеркнул его отношение. Но Алон резко кивнул.

Тирта прямо взглянула на мужчину.

— Я знаю, ты не хочешь в этом участвовать. И твоя клятва к этому не обязывает. — В этом она должна уступить ему. — Но я видела, на что способны вы с твоим пернатым братом, и потому прошу тебя — не помочь мне в поиске, я прошу о другом — защищать меня от того, что может захватить меня, пока я в этом состоянии.

Ответил ей не сокольничий, а Алон. И обратился он не к девушке, а к мужчине.

— Мастер меча, леди просит тебя о защите. Она говорит, что в этом ты не связан клятвой. Может, и так. Я знаю о клятве Меча и Щита только то, что услышал в рассказах и слухах о прежних войнах и бедах. Может быть, такой поступок противоречит твоей вере, но в нем не будет Тьмы. И если человек помогает, а не вредит, он не нарушает верность самому себе.

Не знаю, многим ли смогу помочь в таком деле. — Он обратился непосредственно к Тирте. — Мне кажется, я многое, очень многое должен узнать о самом себе. Но то, чем я сейчас располагаю, — он протянул обе руки, словно предлагал нечто невидимое, каким сам был, когда они нашли его, — это к твоим услугам. — И снова он выжидательно взглянул на сокольничего.

Тот извлек из ножен меч Силы, гневно сунул назад. Оба видели, что он рассержен, но держит себя в руках. А когда заговорил, то так, словно каждое слово вытягивали из него.

— Я не имею дела с колдовством. Но я все же связан клятвой, — он горящими глазами посмотрел на Тирту, — хотя ты отрицаешь это. Однако мальчик прав: клятву не дают вполовину. Чего ты от меня хочешь?

Она не испытывала радости. Он считает, что она вынудила его ответить так, и тем самым он может сделать задуманное еще более опасным. Их воли должны соединиться, иначе в щель пройдет Тьма и направит одну волю против другой. Тирта наклонилась вперед, взяла в пальцы горстку пыли. Смотрела она на сокольничего, а не на свою руку. И увидела, как сузились его глаза.

— Мы договорились о двадцати днях. Но я говорю, что я удовлетворена, что ты выполнил свои обязательства и наш договор закончился, как… — Она подняла руку в воздух, приготовившись бросить пыль.

Но он реагировал быстрее. Пальцы его сомкнулись у нее на запястье и сжали так крепко, что она не могла выпустить пыль и тем самым разорвать договор. И не только от костра его лицо казалось покрасневшим. Глаза его горели гневом.

— Я сказал — двадцать дней, и двадцать дней буду исполнять свой долг, свою клятву Щита.

— Это нужно делать добровольно. — Ей не нравилась эта борьба, она ей не нужна. Пусть уезжает и освободится от нее и ее колдовства. — Потому что даже если мысленно сдержишься, будешь действовать не по своей воле, мысль эта откроет дверь. Не знаю, что мне угрожает, только дорога опасна. Я словно въезжаю безоружной во вражеский лагерь. Помощь — нужно — оказывать — добровольно.

Он выпустил ее руку и вернулся на свое место.

— Ты лучше знаешь, что тебе нужно, — сказал он спокойно. — Я помогу тебе. Чего ты от нас хочешь?

— Я снова оставлю свое тело. — Тирта заговорила медленно и четко. — Может быть, та Сила, которой владеете вы с пернатым братом и которая есть и у Алона, может последовать за мной и охранять дорогу моего возвращения, чтобы никто, никакая чуждая воля не смогла превратить меня в свой инструмент или оружие.

— Хорошо. — Он чуть повернул голову и испустил негромкий звук, которым подзывал сокола. Птица села ему на руку.

— Не знаю, от кого вы будете меня охранять, — продолжала девушка. — Не знаю даже, возможно ли это. Но сосредоточьте свои мысли на моем успехе, помогайте достичь его. Я ищу путь к Дому Ястреба отсюда. Помните это название и мое желание, чтобы я в видении могла перемещаться быстро и уверенно по местности. — Она слегка подняла руку. — Это все, чего я прошу, потому что не знаю, что еще нас связывает.

— Иди, мы последуем за тобой. — И обещание это дал не сокольничий, а мальчик.

Тирта достала из сумки мешочек с травами и бросила порошок в огонь. Она увидела, как сокольничий обнажил свое оружие Силы, вонзил лезвие в землю перед собой. Девушка наклонилась вперед и глубоко вдохнула дым с сильным и приятным запахом пряностей.

На этот раз она не погрузилась в темноту. Напротив, ее охватило голубое сияние, такое яркое, что она едва не отступила, но тут до нее донеслись тепло и Сила и привлекли к себе. И она пошла решительно и целеустремленно, словно по дороге в Эсткарпе.

Свет сопровождал ее. Подняв голову, девушка увидела сияющий голубой шар (шар на рукояти меча?), вращающийся в этом необычном пространстве. Но вот свет начал слабеть, она попала в полосу серого.

Хотя Тирта не чувствовала, как ногами касается почвы, она двигалась по поверхности, на вид такой же прочной и реальной, как их путь через горы. С одной стороны темная масса деревьев, с другой — голые скалы, по которым проходит отчетливая черная полоса. Тирта понимала, что должна запомнить эту примету.

Стена с полосой начала понижаться, горы остались позади. Исчезла отчетливая черная полоса; теперь девушка движется просто вдоль хребта.

Дом Ястреба… Она велела сокольничему и мальчику постоянно держать это слово в голове, и сама теперь так делает. Но боится только того, что повторится ее старый сон и она не узнает дороги, окажется внутри самой крепости, чтобы стать свидетельницей последнего акта.

Тирта вышла из холмов. Перед ней и справа от нее открытая местность. Слева деревья переходят в лес.

Он очень густой, и Тирте кажется, что пройти через него невозможно. Повернув голову в ту сторону, она замечает движение, беглое, вкрадчивое, но постоянное.

Под защитой густых зарослей кто-то движется с такой же скоростью, как и она, шпионит за ней.

Время от времени она замечает бледную серость, но отчетливых очертаний не видит. Это нечто легко скользит вперед, деревья и кусты ему не мешают.

Тирта предпочла бы держаться открытой местности, но ее тянет к лесу, вопреки мрачным предчувствиям.

И все время за ней продолжается наблюдение. Девушка чувствует угрозу, но она нарочно не пытается узнать больше. Все ее воля сосредоточена на том, чтобы достичь Дома Ястреба.

И все же она слегка поворачивает голову и смотрит на лес. Здесь подлесок кажется не таким густым.

Едва заметные следы говорят, что когда-то здесь могла быть дорога, давно заросшая. Тот, кто скрывается в лесу, еще здесь, но не встречает ее, напротив, продолжает двигаться в подлеске параллельно ее продвижению.

Иногда старая дорога становится заметнее. Время от времени Тирта видит высокий камень сбоку, это для нее очередной указатель. Дважды вдалеке показываются другие предметы, испускающие призрачный бледный свет. Она чувствует присутствие чего-то абсолютно чуждого, укоренившегося или плененного. Тирта торопливо воздвигает мысленную защиту, потому что к ней устремляется требовательный призыв.

Этот лес — опасное место. И будь она здесь физически, телом, а не духовной сущностью, эта опасность не замедлила бы сказаться. Но то, что она ищет, находится за лесом, и ей не избежать пути через него.

Она не знает, сколько времени потребуется, чтобы пройти через этот зловещий лес. У Тирты складывается впечатление, что путь будет не близким.

Однако и ему приходит конец, и дорога снова выводит на открытый луг. Видны поля, некогда огражденные; теперь каменные стены обрушились, но еще отчетливо видны. По полям течет ручей, довольно большой, его можно даже назвать речкой. А на другом его берегу…

Тирта испытывает прилив чувств, какого не знала никогда в жизни. Даже издали она узнает здания.

Здесь сражались и защищались до конца. Высокие, окруженные стенами башни, могучая крепость, возведенная на холме, к ней отведена река, воды которой устремились в кольцеобразный ров вокруг крепости.

Видны остатки моста: теперь это только расколотые бревна.

В целом крепость оказывается больше и грознее, чем она думала, хотя большой зал, который она видела в прежних видениях, свидетельствовал о просторной постройке. Клан, построивший эту крепость, был сильным и многочисленным. И имел сильных врагов, потому что крепость обнесена мощными стенами и хорошо защищена.

Тирта нашла свою цель. Теперь она сознательно ослабляет свою волю — волю, которая по-прежнему влечет ее к руинам. Идти дальше нет смысла.

Удар произвел впечатление порыва ледяного зимнего ветра на неодетое тело. Глубокий и цепенящий холод охватил девушку. Тирта не думала, что в своем нынешнем состоянии способна испытывать такую боль.

Но как неверно оценило ее это существо ниоткуда!

Она сражалась, пытаясь освободиться от цепенящего ледяного ужаса, который пытается захватить ее в плен.

«Пора, — кричит ее воля, — пора, если вы меня слышите, чувствуете, помогите мне, используйте свою силы, чтобы вытащить меня!»

Последовали ли те двое за нею, знают ли они, что на нее напали? Если ей не помогут, она погибла, потому что холод отнимает у нее волю, разрывает на части, как сильный ветер облака.

— Придите!

Она не может произнести это вслух, но вкладывает всю волю и силу в этот призыв. Неужели ее уносит в тот ад, в котором они нашли Алона?

Тепло, ощущение слабого тепла. Холод усиливается, но тепло сражается с ним, и Тирта каким-то образом вбирает в себя это тепло, запасает его, отдаляет от себя холод и смерть. Тепло тоже усиливается, укрепляется.

Холод тянется к ней, пытается утащить к развалинам. Он начал действовать в тот момент, когда она попыталась разорвать принуждение, которое привело ее сюда. Холод хочет, чтобы она вошла в крепость.

Она дрогнула — если внутренняя сущность может дрогнуть. Холод продолжает вливаться в нее, он отгоняет тепло. Но воля девушки очнулась от первого ошеломляющего удара. Назад. Она сосредоточивается не на доме Ястреба, а на их лагере.

Думай об Алоне — тепло усиливается! Сокольничий — она становится свободнее и сильнее. Сокольничий — теперь его лицо заполнило ее мысли. Лицо, невероятно сосредоточенное, словно поверх внешности человека, которого она знает как своего спутника, легла маска. Горят в глазах желтые искорки. Она видит только эти глаза и искорки в них, и от них исходит тепло.

Тепло сражается с тем, ДРУГИМ, который тянет ее к Дому Ястреба и хочет использовать. Да, тепло!

Огонь окружает ее; языки синего пламени создают защитную стену. Неожиданно нападение холода прекращается. Огонь еще ненадолго задерживается, гаснет, и она снова в темноте.

Дождь… она лежит под дождем… вода течет по лицу, затекает в открытый рот. Она слышит частое дыхание, торопливое, поверхностное. Так дышит бегун на исходе сил. Открывает глаза — в них ударил свет, и она быстро закрывает их снова. Ей кажется, что ее что-то захватило, и она не сможет никогда вырваться и освободиться.

— Тирта, Тирта! — призыв, вначале слабый, потом все сильнее. Она снова осознает свое тело, чувствует боль и оцепенение. Тепло, которое помогло ей вырваться, медленно охватывает тело.

— Тирта!

Она снова решилась открыть глаза. Лицо Алона, сбоку оно освещено странным голубым огнем. В глазах его страх. Но вот страх растаял, мальчик улыбнулся, рассмеялся, как будто избавился от огромной тяжести.

Тирта увидела рядом сокольничего, тот держит в руках меч, рукоятка которого сверкает, и голубое сияние окутывает ее с головы до ног. Вместе с теплом возвращаются силы, вливаются в пустоту. Тирта даже не осознавала, что в ней такая пустота, пока она не заполнилась. Она осторожно приподняла голову. И тут же рука оказалась у нее под головой, помогла приподняться. На мгновение она ощутила прикосновение к щеке железного когтя.

Алон сидел на корточках прямо перед ней, внимательно смотрел на нее. Сокольничего она теперь не видела: он ее поддерживал. Он отложил меч в сторону. Поток энергии, исходящий от него, слабел: теперь оружие лишь слегка светилось.

— Я… вернулась… — Губы с трудом произносят слова. Собственный голос она еле слышит. — Вы меня вернули.

Потому что от них двоих (нет, троих: она не должна забывать пернатого брата; она чувствовала, что он принимал участие в ее спасении) пришло это тепло, помогло ей победить в схватке с тем, что ждет в доме Ястреба.

Ждет? Тирта впервые почувствовала, что может ясно мыслить. Она нашла не только развалины. В них поселился неведомый ужас. Чего он добивается? Того, что ищет она сама, но по-прежнему не может назвать?

Логика говорит, что так должно быть. Итак…

Она повернула голову, пошевелила плечами, хотя еще не пыталась освободиться от поддержки сокольничего. Ей нужна сильная рука, она напоминает, что девушка должна сказать этим двоим. Она должна принять решение, и тогда у нее не будет выбора — ради чести Ястреба.

— Ты нашла дорогу? — Алон задал этот вопрос, прежде чем она смогла заговорить.

— Нашла.

— Тогда мы можем идти. — Он оглянулся через плечо, словно собирался немедленно седлать лошадь и ехать.

— Не «мы». — Тирта полностью овладела собой. — Это только мой поиск. — Она посмотрела прямо на сокольничего, — Я освобождаю тебя.

Возьми с собой Алона. Есть за горами те, кто даст ему приют. Трегарты. Они знают, что Сила не всегда распространяется по одинаковым каналам. Отсюда я поеду одна.

Он разглядывал ее тем же ровным взглядом, каким смотрел, когда она хотела разорвать их договор.

— Двадцать дней — не меньше.

Тирта села прямо, и он спокойно отодвинулся от нее. Сокол негромко крикнул и сел ему на запястье с когтем.

— Я никого не поведу в это… — Резко сказала она, намеренная на этот раз добиться своего.

10

Но хоть Тирта, считала себя сильной, своего она не добилась. Сокольничий упрямо заявил, что выполнит свою часть договора. Она дважды приказывала ему отвезти Алона через горы, клялась, что она удовлетворена, что он ей ничего не должен, — он отказался. Тирта думала было ускользнуть тайком от своих спутников, но потом решила, что этот упрямец все равно последует за ней. А на следующее утро Алон подтвердил ее подозрения, когда они остались одни.

Сокольничий пошел за водой к ручью.

— Он упрям, — заметил Алон. — Эти птичьи люди привыкли выполнять то, что считают своим долгом. Так что он последует за тобой до конца. Ты от нас не избавишься, леди. — И он улыбнулся.

Тирта не хотела испытывать чувство вины.

— В доме Ястреба ждет опасность. Она уже обрушилась на меня.

— А разве ты ее не победила? — прервал он. — Да, она ждет, но ты не отступила перед ней. И этот мастер меча не позволит предчувствию помешать ему. — Он помолчал немного и добавил:

— И я не позволю. — Он коснулся груди, прижал руку к мятой поверхности рубашки, которую Тирта выстирала в ручье. — Что-то есть во мне такое, с чем я должен научиться жить. Она боится меня? — Лицо его нахмурилось. Он спрашивал не девушку, а самого себя, и Тирта хорошо это понимала. — Но в ней много Силы, ее всегда можно ощутить. А я не Мудрый. Но кто я тогда? — Снова он обратился к Тирте. — Ты видела таких, как я?

Мне многое рассказывали об Эсткарпе. Там сохраняется старинное знание, которое здесь Древние забыли.

Тирта занялась своими седельными сумками.

— До сих пор я не видела мужчины, который обладал бы Силой. Колдуньи, которые правят на севере, говорят, что это противоестественно и потому связано с Тьмой.

Алон одним гибким движением вскочил на ноги и стоял, глядя на нее широко раскрытыми глазами.

— Я не… — Протест его был быстрым и резким.

— Думаешь, я не знаю? Тьма не может скрыться от людей с нашей кровью. К тому же есть и мужчина, Саймон Трегарт, обладающий Даром. Но он не нашей крови, он чужак, пришедший через Врата. Правда и то, что два его сына обладают необычными способностями. Вместе со своей волшебницей-сестрой они ушли на запад, в Эскор, чтобы очистить эту землю от зла и снова открыть ее для людей.

— Но мира это не принесло, потому что здесь жило зло, и теперь они с ним воюют. Те люди Древней Расы, которые ответили на призыв Трегартов и пошли на восток, встретились со многими опасностями. За последние годы многое рассказывали, может, искажая, как часто бывает. Но мы слышали о выигранных и проигранных сражениях, о стране, раздираемой на части существами, не похожими на человека. И, может, из Эскора они проникли сюда, на запад. — Тирта сидела, сжав руки, и задумчиво разглядывала Алона. — Ты говорил, что ты сын человека, которого знал этот Парлан, — продолжала она.

— Я говорил, что так сказали мне, — быстро поправил он. — Правда в том, что Яхне принесла меня в клан Парлана и рассказала эту историю. И меня приняли, потому что человек, которого она назвала моим отцом, был братом Парлана по клятве Меча, и он действительно погиб, а его жена исчезла после битвы, и считалось, что она была убита во время отступления. — Он глубоко вздохнул. — Так говорила Яхне, но можно ли верить ее рассказу? Существуют Врата.

Я слышал, что через них пришел Трегарт. И когда-то ими воспользовались колдеры, чтобы проникнуть в наш мир и захватить его. Может, я такой же чужак?

Глаза его широко распахнулись, и на лице было то же напряженное ожидание, как в тот вечер, когда она просила помощи в своем видении.

— Внешне ты выглядишь как человек Древней Расы, — заметила Тирта. — Но у тебя есть дар, и величину его я не могу определить. У меня самой он небольшой. Я немного умею лечить; в состоянии транса могу видеть многое; вижу сны. Я не твоя Яхне.

И я не хочу идти навстречу опасности, которой не понимаю.

— Но ты должна идти к дому Ястреба, — сказал он медленно, и ей не нужна была способность читать мысли, чтобы понять, что он хочет спросить ее о причине.

Но еще более странное чувство она испытала, потому что впервые в жизни захотела поделиться своей тайной. Как будто этот маленький мальчик, со своей странно взрослой речью и явным пониманием, имеет право знать, что влекло ее все эти годы. Но сейчас не время для этого, даже если она готова нарушить осторожное молчание многих лет, потому что быстрым шагом вернулся сокольничий, неся в когте фляжки с водой, а здоровой рукой сжимая рукоять ружья-игольника.

— Мы выступаем. — Он прошел мимо них к лошадям, давая ясно понять, что нужно торопиться. Тирта и Алон не стали задавать вопросов, они принялись седлать своих лошадей. Поехав впереди, сокольничий повернул на север, оставив ручей, и повел пони рысью — лучшим ходом в такой пересеченной местности.

Тирта поравнялась с ним.

— Что ты видел?

— Возможно, нас не заметили. — Он снова надел шлем, а сокол поднялся в воздух и улетел расширяющимися кругами. — Но на другом берегу ручья свежие следы.

Она напряженно думала. Что она сделала, когда вовлекла их в свой поиск вчера вечером? Если поблизости есть кто-то, наделенный хотя бы слабым даром, он мгновенно насторожится, так, словно она оставила ясный след к их лагерю. Возможно, ее поступок был опрометчивым, безрассудным.

— Разбойники? — спросила она. Конечно, здесь прежде всего следует ожидать людей с равнин, но не тех, кто обладает даром. Эти люди могли появиться здесь случайно.

Он пожал плечами.

— Что можно понять по следам в грязи? Две крупные подкованные лошади, остальные пони. Я бы сказал, отряд из шести человек. Направлялись на юго-восток.

Юго-восток — направление, куда и они должны двигаться. В трансе Тирта почувствовала, что ее цель не очень далеко. Возможно, хребет с черной полосой всего в дне пути. Однако если придется идти в обход, путь намного удлинится, а припасов у них очень мало и не будет времени, чтобы охотиться или собирать свежие съедобные ростки.

— Как ты думаешь, давно они проехали?

— На рассвете.

Его короткий ответ принес некоторое облегчение. Можно ли верить, что ее ночное путешествие не имеет никакой связи с этой случайной встречей?

Этот след может свидетельствовать о том, что поблизости другой лагерь. Или о том, что их ищут.

Этот Джерик — зачем бы ему их преследовать?

Тирта могла подумать только об одной приманке — Алон. Если бы разбойники догадались, что человек Древней Расы, обладающий необычными способностями, уцелел от бойни, — достаточно ли этого, чтобы заинтересовать их? Кто такой этот Джерик? Разбойник? Или человек какого-то честолюбивого лорда, который теперь сражается за остатки богатств Карстена? Она помахала Алону, и все трое поехали рядом.

— Кто такой Джерик? Кто-нибудь стоит за ним? — она задавала вопросы быстро и увидела, что сокольничий повернул голову. Он как будто понимал направление ее мыслей.

— Он разбойник, — медленно ответил Алон, — и только в прошлом году появился в этой местности.

Его люди, они… — Лицо мальчика побледнело, он кончиком языка облизал губы. Тирта хорошо понимала, что она возвращает его к воспоминаниям, которые он оставил за собой. Но они должны узнать, что возможно.

— Его люди… — Алон выпрямился в большом седле. Одну руку он положил на шею торгианцу, как будто в прикосновении к животному черпал силу и храбрость. — Они… — Он повернул голову и прямо посмотрел на Тирту и сокольничего. — Теперь я знаю. — Голос его дрогнул. — Я считал, что они те, кого Парлан называл сбродом: «Пустые щиты», которым никакой лорд не позволяет ехать под своим знаменем, убийцы и тому подобное. Но теперь я понимаю — среди них был настоящий Темный!

Тирта плотнее ухватилась за узду, и ее кобыла едва не остановилась. Рука сокольничего сомкнулась на рукояти ружья.

— Этот Джерик, он и есть Темный? — каким-то образом Тирте удалось задать вопрос ровным голосом.

Алон покачал головой.

— Не уверен. Он злой, но… Нет, я думаю все же, что он человек, настоящий человек, хотя есть в нем… — Его замешательство перешло в отчаяние. — Когда они гнались за мной, я слишком испугался. Теперь я здесь и знаю больше, и я понял, что боялся не просто смерти — хотя и ее тоже, но чего-то гораздо более плохого.

— Может, они узнали, что в тебе есть Сила? — мысли сокольничего следовали по тому же пути, что и размышления Тирты.

— Но тогда я сам этого не знал. Я думаю, страх перед ними сломал во мне какой-то барьер.

— В прошлом бывало так, что в детях устанавливали барьер против Силы. — Тирта снова вспоминала узнанное в Лормте. Ей часто там приходилось уходить на боковые ответвления от своего главного поиска. — Может, так было и с тобой, Алон.

Его расстройство было очевидно.

— Значит, может, именно меня искал Джерик? Я принес смерть…

— Нет. — Из-под полумаски шлема виден был только рот сокольничего. Он был строго сжат. — Не думай так, маленький брат. Этот Джерик разбойник, а на ферме нашлось что грабить. К тому же, у него могли быть давние счеты с хозяином.

Лицо Алона слегка прояснилось.

— С Джериком был человек, которого Парлан выгнал два месяца назад. Яхне предупредила Парлана, что этот человек опасен, хотя он явился с посланием от лорда Хоннора и, как мы позже узнали, послание было истинное. Этот человек был у моего лорда двенадцать месяцев и хорошо служил ему.

После того, как Парлан заболел, Яхне ушла искать травы для его лечения. А этот человек был с Джериком, я ясно видел его лицо. Но он не был из Тьмы, из полной Тьмы.

— Но ты сказал, что там был и такой, — настаивала Тирта. — Кто он?

Снова лицо Алона омрачилось.

— Не могу сказать. Не помню, правда. Знаю только, что он охотился за мной на лугу, и они хотели… — Он замолчал, выпустил узду и закрыл руками лицо.

Тирта быстро поняла его.

— Выбрось это из головы. Если тебе предназначено вспомнить, воспоминание придет само в нужное время. Не ищи его сейчас.

Алон снова опустил руки. На лице промелькнула тень, сделавшая его гораздо старше.

— Не буду больше прятаться в этом внутреннем убежище. — Это прозвучало как твердое обещание. — Но и полных воспоминаний у меня нет. Может, как ты говоришь, придут со временем.

Тирта посмотрела на сокольничего.

— Как ты думаешь, это Джерик нас ищет?

Он слегка наклонил голову, но не ответил. Подлетел сокол и сел на свой насест. Снова Тирта услышала обмен щебечущими звуками. Потом сокольничий отвернулся от птицы и заговорил.

— На юг медленно движется отряд. В нем шестеро, и один необычен. — Он колебался. — Мой брат не может объяснить, в чем его необычность. У него внешность человека, но внутри он не такой, как мы.

Но он не колдер и не один из тех живых мертвецов, что служили колдерам. Тех мы, в Гнезде, хорошо знали. Но здесь что-то другое. И очень плохое.

— Он из Эскора? — со времени встречи с тварью Тирта все время настороженно ждала новых столкновений с чудовищами, которые теперь могут бродить здесь. Дикая местность, погрузившаяся в хаос после того, как ее разграбили люди, привлекает к себе зло. По старым преданиям, Тьма расцветает в таких обстоятельствах.

Или — в голову ей пришла новая мысль — или это то же самое, что проявило себя холодом в Доме Ястреба? Может ли и оно притягивать к себе? Если так, она не должна вести спутников туда. Не сознавая этого, Тирта начала торопливо оглядываться по сторонам, словно преследуемый, который ищет убежища.

— Что-то здесь… — Голос Алона не нарушил ее тревожных мыслей, но следующие его слова сразу привлекли к себе внимание. — Госпожа, у тебя меч, и на нем символ…

Наверно, она так пристально посмотрела на него, что привела в замешательство, потому что он запнулся, и прежде чем Тирта смогла спросить, заговорил сокольничий.

— А что в этом символе, маленький брат? Леди глава Дома Ястреба, последняя в своем роде. Она несет меч Дома. Что ты о нем знаешь?

— Ты сокольничий, мастер меча, и твоя птица едет с тобой, — ответил Алон. — Но такую птицу, которая на мече леди, я тоже видел, и еще до нашей встречи.

— Где? — спросила Тирта. — На какой-то добыче, взятой в крепости и за эти годы переходившей от вора к вору?

— Незадолго до Луны Ледяного Дракона к нам пришел человек. Тогда выпал густой снег и закрыл горные проходы. Человек гостил у Парлана десять дней, поменял свою лошадь на другую. У него на левой руке было металлическое кольцо, не из золота и не из серебра, какое-то красноватое, и на нем рисунок, такой же, как на мече. Он имел привычку вертеть это кольцо, когда говорил, все время поворачивать на пальце, и поэтому все его замечали.

— Как его звали? — спросила Тирта.

— Он назвался Эттином и сказал, что он «Пустой щит», раньше служил с пограничниками, а потом решил вернуться в Карстен. Он… — На лице Алона снова появилось удивленное выражение. — Не думаю, чтобы он был из Древних: у него светлые волосы и голубые глаза.

Услышав это имя, Тирта резко выдохнула и тут же заметила, что привлекла внимание сокольничего.

Мертвец, которого они нашли, тоже имел герб ястреба. Он ей незнаком. Но этот… Так много лет прошло.

Неужели это правда?

— Ты знаешь человека с этим кольцом лорда? — в голосе сокольничего снова слышалась подозрительность.

— Много лет назад был ребенок. Древняя Раса иногда скрещивается с сулкарами. И среди пограничников встречаются сулкары, хотя прежде всего они верны морю.

— А кольцо лорда? — он снова бросает ей вызов.

Тирта прямее села в седле, спокойно встретила его взгляд.

— Это не может быть подлинное кольцо. Лорд Дома Ястреба носил такое на руке, когда встретил смерть в собственных стенах. Младший брат лорда, который отсутствовал во время нападения, никогда этим кольцом не владел. Может быть, в качестве добычи оно попало в руки этого Эттина. Он мог потребовать его себе, но кольцо не предназначено для полукровок. — Она высоко подняла голову и заговорила с силой:

— Из нашего Дома я последняя — и не явилась бы в Карстен, если бы это было не так.

Она чувствовала, что у него преимущество: он в шлеме, лицо его закрыто. Впрочем, выражение лица сокольничего и так нелегко прочесть. Он мог поверить ей, а мог и не поверить. Если считает, что она лжет (а разве в глубине души сокольничьи не считают всех женщин лгуньями?), она объявит их договор расторгнутым и избавится от обязанности вести его и Алона навстречу катастрофе. Потому что он, конечно, возьмет с собой мальчика, чтобы тот не общался с ней больше и не запачкался в таком общении.

Но он задал ей вопрос, который, очевидно, занимал его с самого начала пути.

— А что есть в этом доме Ястребов?

Другими слова, поняла Тирта, он спрашивает, зачем одинокая женщина уходит из безопасных мест и ищет разрушенную и оскверненную крепость, где, возможно, в течение всей ее жизни никого не было.

Вот момент, когда она либо должна заразить их своей убежденностью, либо потерпеть поражение. Поверит ли сокольничий, что она испытывает принуждение, что сны заставляют ее искать наследие, природы которого она сама не знает? Знает только, что оно имеет огромное значение и обязательно должно быть найдено.

— В доме Ястреба находится то, что я должна отыскать. — Тирта выбирала слова тщательно. О снах, которые преследуют ее всю жизнь и привели сюда, она не стала говорить. — Я должна найти это. Но, кажется, его ищут и другие. Не знаю, почему я должна это сделать, — добавила она, может быть, защищаясь. — Это обет, наложенный на меня. Вы в Гнезде разве никогда не слышали об обетах?

Она почти видела, как складываются его губы, чтобы произнести «Колдовство», как они делали это так часто раньше. Но когда заговорил после недолгого молчания, он его не произнес.

— У нас есть сказание об Ортале… — Он словно вспоминал что-то. — Да, я слышал об обетах. Они могут быть наложены на человека, и тот не обретет свободы, пока не выполнит обет. Ортал уплыл на корабле во дни Аркела, шестого мастера Гнезда, потому что оскорбил человека, обладающего Силой, и никакой выкуп не мог снять этот обет. Трудная у тебя задача, госпожа.

Она облегченно вздохнула: он принял ее объяснение.

— Тогда ты понимаешь, почему я должна ехать.

Но я снова скажу тебе, сокольничий, и тебе, Алон: обет наложен не на вас, вы не обязаны следовать за мной. Не знаю, что ждет в доме Ястреба или возле него, но то, что я должна сделать, это совсем не удовольствие.

Он знаком своего когтя велел ей замолчать.

— Может быть, этот Джерик — часть того, что должно помешать тебе выполнить задачу. Мы поедем… — Ни слова не говоря больше, сокольничий снова занял свое место впереди, и она решила, что сейчас лучше не возражать ему. Она с первой же встречи поняла, что он очень упрям. Вполне вероятно, что теперь он считает затронутой свою честь, а это скрепляет их отношения прочнее любого договора.

— Этот Эттин… — Она повернулась к Алону.

Мальчик продолжал ехать с ней рядом, а сокольничий выдвинулся вперед. — Он был молодой человек?

— Так он выглядел. Разговаривал мало, но любил расспрашивать, и Парлану он нравился. Он пытался убедить незнакомца, что опасно в одиночку ехать на юг. Но тот всегда отвечал, что должен. У него была тонкая кольчуга и простой шлем, какие носят пограничники, и меч его был хорош. Но ружья-игольника у него не было, не было и такого лука, как у тебя. Я думаю, он был хороший человек.

Она вспоминала стройного светловолосого мальчика, который так быстро рос. Не успев стать взрослым, он уже ездил с патрулями пограничников вдоль границы, потому что в этих землях рождается мало детей. И дети рано узнают, как играть роль взрослых мужчин и женщин. Они дважды встречались под крышей, которая стала ее первым домом, но знали друг друга не очень хорошо. Они были дальними родственниками.

Как попало к Эттину кольцо Ястреба и что привело его к одинокому путешествию? Может, тоже сны?

Не играет ли некая Сила с ним и с другими, такими, как незнакомец, который умер от ран в глуши? Она его никогда раньше не видела и не слышала, чтобы в Эсткарпе был еще кто-то из ее Дома. Дома и кланы Древней Расы тесно связаны, их члены тем крепче держатся друг друга, чем больше отнимают у них.

Если бы из Дома Ястреба уцелел бы кто-то еще, за все эти годы — множество беженцев за это время прошло через горы и присоединилось к отрядам пограничников, — они связались бы друг с другом. Бежавшие передавали друг другу имена и разыскивали своих родичей, узнавали об их судьбе.

Долина, усыпанная гравием, постепенно поднималась, и сокольничий сделал знак спешиться. Дальше они медленно двинулись пешком, ведя лошадей, а птица снова поднялась в небо. Наконец, оставив животных с Алоном, девушка и сокольничий, лежа на животе, заглянули на противоположный склон.

Почти на пределе видимости двигался отряд всадников, который, казалось, не скрывается. К востоку Тирта заметила ориентир, который так ясно видела в своем трансе, — утес с черной лентой. Она указала на него:

— Это моя первая примета.

— Куда они едут? — он когтем указал на всадников, которые продолжали спокойно двигаться рысью Она задумалась и ответила правду:

— В том же направлении, в котором должны ехать мы.

Про себя она уже не сомневалась, что у них одна и та же цель — дом Ястреба. Едет ли с ними Эттин? Нет, если бы он был среди нападавших на ферму, Алон узнал бы его. Да она и не поверила, что он теперь служит Тьме.

Сокольничий изучал местность перед ними, особенно деревья на востоке.

— Мы двинемся под их прикрытием, прислушиваясь к предупреждениям пернатого брата, — сказал он наконец.

Тирта вспомнила зловещий лес, который составляет вторую часть их пути. Он очень подходит для засады, и она сказала об этом. Сокольничий посмотрел на небо. Солнце близко к закату, пора разбивать лагерь на ночь, хотя лагерь будет сухим и все останутся голодными.

— Они едут так, будто не думают, что за ними могут следить. Люди по такой местности не ездят так открыто, если у них нет сомнений, что их никто не может преследовать.

— Или они подставляют себя как приманку, чтобы привлечь других, — сухо добавила Тирта.

— Да, возможно и это. Но Крылатый Воин сделает, что сможет, а на такой открытой местности он увидит, присоединится ли к ним кто-нибудь. Ты права: лес опасен. Там нам даже его зрение служить не может, так что придется двигаться очень осторожно. А пока проедем к тем деревьям и заночуем. А может, переждем день и двинемся ночью.

Ночь — время, когда Тьма особенно сильна, а Тирта не забывала, что впереди слуга зла. С другой стороны, возможно, те всадники считают, что никто не решится двигаться в темноте. Об очень многом нужно подумать. Неожиданно Тирта ощутила усталость, такую, словно прошла много дней пешком. Ей нужен отдых, свобода от ноши, от этого обета, который она несет с рождения.

11

Они укрылись за деревьями, двигались медленно, и сокол присматривал за отрядом впереди. А те всадники продолжали ехать открыто, как будто им нечего опасаться и впереди их ждет определенная цель.

Из своих полетов сокол принес двух небольших зайцев, худых в это время года, но все же это была пища. Мясо пришлось есть сырым, срезать полосками и прожевывать. Тирта, давно привыкшая не привередничать в пути, с благодарностью приняла еду, хотя желудок ее сопротивлялся.

На ночь они остановились на увитом вьющимися растениями карнизе, который спускался к земле. Впереди они видели лес на востоке, темный и угрожающий; даже на таком удалении можно было заметить, что он густой, деревья стоят стеной. Отряд впереди не пытался углубиться в лес, хотя немного изменил направление пути и устроился на ночь на опушке. Лагерь свой отряд не скрывал, там разожгли большой костер.

В последний раз поднявшись в темнеющее небо, сокол устремился к костру. Потом птица вернулась с сообщением. Сокольничий выслушал. Его самого Тирта в темноте уже почти не видела.

— Один из отряда исчез, — сказал он, когда птица закончила. — Крылатый Воин считает, что он ушел в лес. В этом таится опасность. Может, он пошел договариваться с живущими в лесу о безопасном проходе.

Чего они сделать не смогут; с горечью подумала Тирта. Или же всадник отправился, чтобы организовать засаду, которая будет их поджидать. Плечи девушки опустились. Она должна идти, это несомненно, но почему она должна брать с собой этих двоих, увеличивать свою вину?

Нарушил молчание Алон вслед за тем, как сокольничий кончил сообщение.

— Ты говорила, что через лес ведет к твоему дому старая дорога, — обратился он к Тирте. — Когда-то люди передвигались по ней в безопасности. Разве у Древних нет своих стражей? И не обязательно, чтобы они были людьми.

— Стражи, если они существовали, — ответила она, чувствуя, что перед ней безнадежная задача, — потеряли свою работу в день объявления нас вне закона. Тогда пал Дом Ястреба, и это произошло много лет назад. Если у моего клана были стражи, они мертвы или давно ушли.

К удивлению Тирты, сокольничий медленно сказал:

— Да… только падение гор привело к падению Гнезда. Потому что и у нас были стражи сильнее людей с мечами и стрелами. И все же… — Его очертания изменились; ей показалось, что он протягивает руку; послышался легкий шорох. Наверно, Крылатый Воин сел на свой любимый насест — металлический коготь. — Кое-что из того, что у нас было, осталось здесь. Иначе пернатый брат не пришел бы ко мне. Его род сохранил память, несмотря на все эти годы. И не нужно так легко отказываться от предложений нашего маленького брата. Может быть, что-то ответит на твой призыв, как ответил мне Крылатый Воин.

Тирта горько рассмеялась.

— Здесь мне ничего не поможет, и все против меня. Я говорю «меня», потому что не хочу вести вас за собой к тому, что может быть хуже смерти от стали. Алон уже попробовал, на что способен Джерик.

Никто из нас не умеет воздвигать защиту при помощи ритуала или обращения к Силе. Лес очень плохой. Но то, что ждет за ним, гораздо хуже.

Невидимые, пальцы ее сложились в древний знак, отгоняющий злую судьбу. Некоторые знаки она всегда знала, другие узнала с большим трудом. Но в этих жестах нет власти. Если бы она была подобна Яхне, может быть, Тирта сумела бы противостоять Тьме. Но она не Мудрая Женщина и, конечно, не волшебница.

— Думать о поражении значит призывать его. — Алон в темноте говорил, как мужчина, только голос его звучал высоко. — Тебя не призвали бы, если бы не было вероятности победы.

— А что, если меня привели сюда ради какой-то цели Тьмы, — сквозь зубы спросила она, — привели как жертву? Могу ли я поклясться, что это не так?

В Карстене есть силы, которые всегда ненавидели мой род и боялись его. В прошлом они объединились с колдерами. Может быть, сейчас они заключили союз с другими нашими врагами.

Депрессия накрыла ее густым облаком. Она раньше никогда не отчаивалась, верила в будущее. Стремление к поиску помогло ей выдержать много испытаний. И никогда не испытывала она такого отчаяния и безнадежности.

Чьи-то пальцы нашли ее руки, легко охватили их, пожали.

— Мастер меча… — Голос Алона звучал резко, как призыв на битву. — Твой меч! Ее накрывает тень.

Тирта пыталась освободить руки. Алон… он должен уйти, оставить ее! В ней вздымалась такая волна темноты, о которой она и не подозревала. Не то холодное зло, которое ударило по ней во время видения.

Скорее, это часть ее самой, рожденная из ее собственных страхов и сомнений, из каждого разочарования, испытания и трудности, что она пережила в прошлом.

Эта волна поднималась, поглощала ее, кислым вкусом заполнила рот, исказила и отравила мысли. Ей теперь хотелось только освободиться… уйти от той своей части… найти мир, может быть, навсегда прекратить бороться.

Сквозь охватывающий ее туман она чувствовала боль — не новую и пугающую боль внутренней сущности, а просто физическую боль. Тирта пыталась высвободиться, быть самой собой.

— Держи ее… меч… возьми его… — Тонкий голос… издалека… бессмысленный…

Она должна освободиться… найти мир! Думать она не могла, страх и отчаяние разрывали ее, уничтожали.

— Держи ее! На нее напали! — снова этот голос.

Слова не имеют смысла. Ничего в ней не осталось.

Тьма… отпустите ее во Тьму… Там мир, отдых, убежище.

Она ничего не видела, кроме угрожающей тени, которая поднимается из глубины ее существа. Она даже не подозревала о существовании этой тени. В нее вошли все трудности ее жизни, все самоотречения, на которые ей пришлось пойти. Она теперь одна с тем худшим, что жило в ней. Стоять перед этим так тяжело, что только смерть… Смерть, если бы ее можно было позвать! Тирта почувствовала боль в горле, словно громко кричала, призывала конец. То, чем она теперь стала, так же чудовищно, как твари, выползающие из Эскора в эти холмы. Она чудовище, она зло, она отравляет мир, она…

В глубине тени она корчилась в муке, хуже любой физической боли, потому что боль тела может закончиться со смертью. А для этой боли смерти нет, нет мира, нет…

— Тирта! Тирта! — голос очень-очень далекий… такой слабый, что она едва его слышит. И не хочет слышать. В том мире зла, в котором она теперь находится, нет никого. Она сама создала этот ужас. Он вырос в ней, и она не хочет, чтобы он поглотил кого-нибудь еще.

Не в состоянии отогнать эту тень, она все же смутно ощущает какое-то тепло.

— Тирта! — голос стал сильнее, глубже, громче, требовательней. Она пытается повернуться, вырваться, убежать от этого голоса.

Но ее держат. Чье-то тело придавило ее, лишило возможности двигаться. На мгновение осознание этого проникло в ту тварь, которая родилась в ее внутреннем духе.

Тирта приглушенно закричала, просила освободить ее, чтобы никто не пострадал из-за нее, чтобы она никого не осквернила.

— Нет! — отрицание решительное и энергичное, оно прорвалось сквозь окутывающий ее туман. — Нет, это не ты, ты не такая…

Тирте кажется, что она скулит. Силы быстро покидают ее. Тень побеждает, она поглощает то, что от нее еще осталось, пожирает все то, во что она верила.

Оказывается, вера ее была построена на гнили, живущей внутри.

— Тирта! — снова этот призыв.

И вдруг, как солнце в безоблачном небе в прекрасный весенний день, когда можно поверить в обновление жизни, когда сердце начинает радостно биться, туман вокруг нее прорезала искра света. Все больше и ярче становилась эта точка. Тирта чувствует, как другая сила разгоняет мрак ее поражения.

Медленно, настойчиво свет приближается. Тирта испытывает сильный удар, направленный прямо ей в сердце, во внутреннюю суть. Смерть? Если так, добро пожаловать.

Снова в сознании ее возникает все сделанное, все то, из чего состоит она в этот час. Но свет следует за ней, сражается с этим болезненным презрением к себе, с этим глубочайшим унижением духа. Шевельнулась часть ее души, еще не побежденная, не втоптанная в грязь. Медленно, о, как медленно, эта часть отвечает на свет, питается им. Мысли ее больше не связаны только с тем дурным, что она делала в прошлом, вспоминается и добро.

Снова, как когда-то, Тирта пытается позвать на помощь, но на этот раз помощь против самой себя.

Она молит, чтобы ей помогли противостоять тому, что она считает своей виной. Тепло и свет добавляют ей уверенности и силы.

Тень больше не давит на нее так сильно. Тирта вздохнула. Да, она сделала то и это, она была жесткой и холодно, была замкнутой в себе самой, но теперь она не одинока. Чье-то присутствие помогает ей, поднимает ее…

Тирта увидела смутное лицо рядом с собой, еще одно — за первым. Ее крепко держат чьи-то руки, другие руки прочно сжимают ее ладони. Ее держат так крепко, что у нее болит тело. Темно. Но не та ужасная внутренняя темнота, которая захватила ее без всякого предупреждения. Просто естественная ночная темнота. Ее держит сокольничий, как и тогда, когда она пришла в себя после транса, а рядом склонился Алон.

— Я… — Она попыталась говорить, рассказать им.

Сокольничий мозолистой рукой прикрыл ей рот.

В его когте, в тесной хватке этого холодного металла меч Силы. Из него льется свет, не синий, а бело-золотистый. Он освещает лица. Сокольничий отбросил шлем, на его лице нет маски. Тирта смотрит ему в лицо и видит, что оно больше не бесстрастно.

Она не знает, что означает это странное выражение.

Знает только, что он охвачен каким-то глубоким чувством. Таким она его никогда не видела. Он внимательно смотрит на нее горящими глазами, смотрит так, словно она земля, ворота, которые нужно защищать от любых пришельцев.

Тирте казалось, что сокол никогда не покидает сокольничего. Но сейчас он сидит на плече у Алона, склонившегося перед ней. В птичьих глазах свирепый огонь. Сокол повернул голову и смотрит немигающим взглядом хищника.

Несмотря на свет и тепло от меча, маленькое лицо Алона посерело, как пепел. Губы его прикушены, и на лице его такое напряжение, словно перед ним люди Джерика.

— Я… — Тирта повернула голову, освободила губы от руки сокольничего. — Я была…

— Во Тьме, — серьезно сказал мужчина. — Нападение…

Алон прервал его:

— Ты встретилась с тем, что может вызвать только Полная Тьма.

Наступила ее очередь возразить.

— Но вызвать не извне. — Трудно найти нужные слова. Сознание ее подавлено, она чувствует себя так, как будто уцелела после страшной битвы. — Это было внутри меня.

Алон слегка передвинулся, откинулся на корточках.

— Ты даже пыталась воспользоваться мечом — против себя самой. — Он выпустил ее руки, указал на то, что лежит между ними, — ее талисман, старое изношенное лезвие. — То, что овладело тобой, хотело заставить тебя убить себя.

— Овладело… — Тирта повторила это слово. Она слышала и читала об одержимости. Самое сильное и страшное оружие колдеров. Так ли они захватывали тела людей, превращали в своих слуг живых мертвецов? Нет, это делалось по-другому, с помощью машин, уничтоженных в Горме. Они были так тщательно разбиты, что ни один человек больше не сможет разгадать их ужасную тайну. Но теперь Тирта произнесла одно слово, которое лучше всего соответствовало ее состоянию:

— Колдеры.

Сокольничий покачал головой. Выражение, которое она не могла разгадать, исчезло. Снова лицо его стало спокойным и бесстрастным, как всегда.

— Колдеров больше нет. Это другое дело.

Тирта приподнялась, чувствуя, что должна объяснить, должна дать им понять, что узнала об этой тени — что она несет в себе семена ужасных деяний, что чем дольше они сопровождают ее, тем в большую опасность попадают. Она помнила все те поступки и мысли, которыми придавила ее тень. И не хочет добавлять к ним еще одно преступление.

— Она показала мне меня саму — какой я была, какая я теперь. Прошу вас, если в вас есть хоть немного сочувствия, если вы желаете мне добра, — уезжайте. Дайте мне хоть это. Я буду знать, что не увлекла вас за собой во Тьму. Не считайте своим долгом, вы не обязаны дальше сопровождать меня.

Отпустите меня одну. Вы снимете с меня дополнительную тяжесть.

Алон открыл рот, словно собирался заговорить, но первым ответил сокольничий:

— Ты хочешь играть в его игру? Я считаю, госпожа, что в тебе слишком много ума, чтобы ты дала так провести себя. Сама посмотри, что произошло. Мы еще далеко от дома Ястреба, но какое-то могучее волшебство пытается разделить нас. Следовательно, нас боятся. Мы даже не знаем природы своего врага. Но мне кажется, что когда мы объединяем Силы, то становимся для врага проблемой. Он боится нас. Давным-давно в Карстене так действовали колдеры.

Хитры были их планы. Они овладели Ивьяном и его приближенными и заставили его изгнать твой народ. А причина заключалась в том, что колдеры не могли овладеть Древними. Древние умирали, потому что не склонялись перед чужой волей. Разделить союзников и справиться с ними поодиночке — очень древняя стратегия. Если мы уедем отсюда, а ты дальше пойдешь одна, враг победит. Ты хочешь, чтобы он победил, леди? Я думаю, нет. Враг хочет подействовать на твое чувство долга, он внушает тебе мысль, что ты уже служишь злу. И тем самым ты можешь открыть для него дверь.

Тирта смотрела ему в лицо, внимательно слушала.

Она знала, что он говорит искренне. Та часть ее, что проснулась благодаря усилиям его и Алона — вера в себя — возросла. Она, словно после болезни, чувствовала возвращение здоровья. В том, что сокольничий сказал, есть смысл. Что было бы, если бы она уговорила их и они ее оставили?

Тирта почувствовала, как в нее вливаются новые силы, изгоняя последние остатки тени.

— Даже если бы ты отослала нас, госпожа Тирта, за нами бы охотились. Мы заодно с тобой. Мы сделали выбор…

Девушка слегка покачала головой.

— Вынужденный выбор. Я заставила вас его сделать, — поправила она.

— Нет, — сразу возразил сокольничий. — Я давно думал, что, может быть, на всех нас наложен обет, что мы встретились в Ромсгарте не случайно. Я собирался в то утро уехать на берег. Мои товарищи погибли, я больше не чувствовал себя человеком.

Ничто не удерживало меня в этих горах. Но вопреки всем своим планам я отправился на рынок, потому что… — Впервые на лице его появилось удивленное выражение. — Не могу сказать, почему. И посмотри, я снова человек, я воин, у меня есть пернатый брат. Я и не надеялся снова получить его. Это тоже не случайно. Крылатый Воин ждал, он верил, что я приду.

— А я бы умер, — негромко подхватил Алон. — Мне кажется, сегодня ты столкнулась с той же смертью, что ждала меня. Но ты, и мастер меча, и Крылатый Воин — вы вернули меня к жизни, вы разбудили во мне то, чего я сам не понимал. Так что до этого я и не жил по-настоящему. Разве можно считать, что все это случайно?

Тирта облизнула губы кончиком языка. Она посмотрела вначале на сокольничего, на руках которого по-прежнему лежала, потом на мальчика — в нем явно есть нечто большее, чем видно просто глазу, — наконец, на птицу у него на плече. И стена, которую она много лет воздвигала вокруг себя, рухнула.

— Не знаю, что мы ищем в доме Ястреба, — заговорила она, — но это важно не только для меня. Я верю, что мой клан был хранителем чего-то необычайно важного. И мы должны это найти. Говорят, в Эскоре, откуда мы родом, проснулись и действуют Древние Силы. Может быть, мой Дом принес с собой какой-то могучий символ, какое-то сокровище, которое теперь необходимо в войне Света с Тьмой? Если бы у меня был Дар… — В голосе ее звучало привычное сожаление. — Если бы я была обучена, если бы не должна была в одиночку собирать обрывки сведений, может, я могла бы предвидеть и знать. Но я не Мудрая Женщина.

— Ты еще сама не знаешь, кто ты, — прервал ее сокольничий. — Но вот что знаю я. — Он посмотрел ей прямо в глаза. — Наш договор изменился, леди.

Нет больше двадцати дней службы. То, что связывает нас, будет продолжаться до самого конца, хочешь ты этого или нет. Так должно быть.

Он с необычной нежностью закутал ее в плащ, подложил под голову седельную сумку. Потом подержал в воздухе меч Силы. Меч теперь светился еле заметно, как ночное насекомое. Но при этом свете девушка по-прежнему видела лицо воина. Он смотрел на меч.

— Он сам пришел ко мне в руки, хотя мой род не доверяет колдовству. Но этот меч пришелся мне по руке, словно специально для меня сделан. Это еще один знак, что я должен быть участником поиска. На мне тоже лежит обет — доставить этот меч туда, где им можно будет воспользоваться, владеть им. Не знаю, но, может быть, человек, которого звали Нирель, умер, а я теперь кто-то другой. Но если это так, то я должен узнать, кто я теперь. А сейчас, леди, тебе нужно уснуть, потому что ты выдержала схватку, которая истощила бы силы любого воина. А пернатый брат, хоть и охотился днем, лучший часовой, поэтому нам нет надобности караулить. Завтра, может быть, мы пройдем другими тропами, но это будет завтра, и не стоит думать о зле, которое может ждать впереди.

Тирта действительно устала. Голос сокольничего смягчился, утратил обычную резкость. Он, казалось, уносит девушку — но не в то темное место, которое она ищет, не в пустоту несуществования, а к обновлению тела и духа.

Алон, закутавшись в одеяло, которое было скатано за седлом торгианца, лег рядом, так что Тирте не нужно было даже вытягивать руку, чтобы коснуться его.

Она слышала шаги в темноте и знала, что сокольничий тоже укладывается на отдых. Тирта по-прежнему не понимала, что произошло сегодня вечером. Но она слишком устала, чтобы думать об этом. Утром будет достаточно времени для раздумий.

Когда она снова открыла глаза, ей было тепло.

Солнечный луч упал ей на щеку, прорвавшись сквозь листву над головой. Потребовалось немало решимости и силы воли, чтобы подняться и откинуть плащ.

В первое мгновение — мгновение удивления и смущения — она подумала, что, несмотря на все свои слова, эти двое послушались ее и пошли своим путем: она никого не увидела. Потом заметила седла и поняла, что никуда они не ушли. Рядом с ней на широком листе лежали два длинных белых корня, недавно отмытых от земли: на них еще были видны капли воды. А рядом с ними фляжка с водой.

Тирта узнала корни, которые время от времени выкапывал Алон. Сырые, они рассыпчатые и чуть острые, но вполне съедобны. Девушка поела и напилась. Оказывается, она едва не умирала с голоду. Потом с трудом встала, держась за ствол дерева, под которым лежала. Послышался шелест ветвей, показался Алон. Лицо его прояснилось, когда он увидел ее.

Он прошел по небольшой поляне, на которой они разбили лагерь, схватил Тирту за руки, прижал их к себе.

— Тирта, как ты себя чувствуешь? — он смотрел ей в глаза, и в его взгляде появилось удовлетворение. — Ты спала, о, как ты спала!

Она посмотрела на солнце и неожиданно почувствовала себя виноватой.

— Сколько я проспала?

— Сейчас полдень. Но неважно. Мастер меча сказал, что это хорошо. Он считает, что нам лучше подождать здесь, пока те проходят через лес. Крылатый Воин следит за ними и ищет других, которые могут оказаться здесь. Мастер меча на охоте. Он поставил силки и уже поймал двух луговых куропаток. Он считает, что здесь мы можем развести костер.

Алон скорчил гримасу.

— Мне не нравится сырая зайчатина. Это будет получше. — Выпустив ее руки, он принялся за работу. Подобрал ветки, которые выронил, увидев ее, отобрал из них самые сухие, те, что легко загорятся и не дадут дыма.

Когда вернулся сокольничий, у него с пояса свисали две жирные птицы. Он рассказал, что нашел небольшую долину, отвел туда лошадей и стреножил.

Там хорошая трава.

— Мы потеряли день, — сказала Тирта, глядя, как он сдирает с птиц шкуру и ловко насаживает на прутья. А Алон тем временем уже развел костер.

— Время не потрачено, — успокоил он. — Пусть те уйдут вперед. Мы двинемся вечером. Я не стал бы идти днем открыто. Приближается буря, она нас еще лучше укроет. — Он показался Тирте прежним, спокойным и отчужденным, занятым только тем, что считает своим долгом. И она была удовлетворена этим.

Собственная независимость в этот момент показалась ей удобным плащом, который не хочется снимать.

12

Ночь была безлунная, небо затянули тучи, из них шел мелкий дождь, проникая под одежду. Тирта настояла на том, чтобы ехать на торгианце. Алон ехал вместе с ней, она укутала его своим плащом. Они старались держаться в тени деревьев, используя любые укрытия. В сумерках Крылатый Воин сообщил, что те, за кем он следит, углубились в лес, не оставив ни часовых, ни шпионов.

Трое путников по-прежнему не были уверены, что их не заметили и что впереди не ждет засада. Поэтому двигались они медленно, сокольничий, как всегда, впереди. Он действовал привычным образом, как много раз в прошлом, подумала Тирта.

Наверно, уже миновала полночь, когда они приблизились к заросшей кустами старой лесной дороге.

В темноте лес, со своей густой тенью, казался еще более угрожающим, и Тирта держалась вдвойне настороже, стараясь заметить следы наблюдения за ними.

Конечно, она не решалась слишком далеко посылать мысль, чтобы не привлечь внимание тех, кто еще не подозревает об их появлении. Вполне вероятно, что тут есть такие, кто может уловить по ее мысли их присутствие.

Мальчик сидел спокойно, он не издал ни звука за все часы, пока они медленно и осторожно приближались к цели. Но когда сокольничий направил своего пони на лесную дорогу, Алон пошевелился, послышался его еле уловимый шепот:

— Это место живет… — Он говорил так, словно сам не понимает смысла своих слов, вернее, понимает, но не может подобрать соответствующее выражение.

Тирта склонила голову, так что ее губы оказались рядом с ухом Алона.

— За нами следят? — говорила она как можно тише.

— Кажется… еще нет, — ответил он.

Она сама все время смотрела по сторонам, искала то существо, которое видела в своем путешествии в трансе. Она была уверена, что это существо принадлежит Тьме, что оно очень далеко от природы человека. Если оно выйдет к ним… Девушка взяла себя в руки, она не поддастся страху.

Ехавший впереди сокольничий был почти не заметен. Сокол присоединился к нему при входе в лес и теперь сидел на луке седла. Но если зрение не позволяло ей видеть, мысленно девушка легко следила за пони воина и за своей кобылой, шедшей сзади.

Лошади ближе подошли друг к другу, насколько можно было на такой узкой дороге.

Справа блеснул бледный слабый свет. Сердце Тирты на мгновение забилось сильнее, но она увидела, что это камень, один из тех дорожных камней, которые она видела в трансе. Свечение ей не понравилось: похоже на призрачный свет некоторых грибов, отвратительных зловонных образований, которые, как считается, растут на непогребенных телах.

Нависающие ветви частично защищали от дождя, и Тирта смогла немного откинуть капюшон, чтобы лучше видеть. Алон пошевелился в ее руках. Он тронул ее за руку, предупреждая.

Да!

То, чего она ждала с момента, как они въехали в лес, приближалось. Пока что оно почти не ощущало их присутствие. Может, просто кружит, как часовой.

Но кожу Тирты закололо, она почувствовала, как ее охватывает смертельный холод. Как и то чудовище, что пыталось добраться до них с сокольничим в горах, это существо не из их мира. И его появление действует как сильный мысленный удар.

Тирта не могла сказать, уловил ли сокольничий то же самое. Но здесь дорога слегка расширилась, и торгианец сам, без ее принуждения, поравнялся с пони.

Тирта решилась отпустить на мгновение Алона и коснулась рукой спутника.

Он не ответил на ее прикосновение. Но девушка знала, что воин понял ее предупреждение, что он и сам знает об угрозе. Они еще могут отступить, уйти из этого полного тьмы места. Но это ничего не решит, потому что обет прочно держит ее. И это единственная дорога, по которой она должна пройти.

Лошади двинулись вперед. Попадалось все больше светящихся камней, некоторые, как часовые, стояли вдоль дороги, другие виднелись в глубине леса. Тирта, напряженно выпрямившись в седле, пыталась с помощью своего Дара определить, откуда исходит угроза.

Все равно что слабый блеск, видный на одно мгновение, потом исчезающий, появляющийся снова. Блеск, видный скорее не глазу, а мозгу. Существо, которое бродит по лесу, не похоже ни на человека, ни на животное. Тирта услышала, как перевел дыхание Алон, чуть позже послышался его шепот:

— Думай о свете… о хорошем… — Голос его стих.

На мгновение Тирта не поняла. Потом сообразила.

Страх — оружие Темных. Возможно, они втроем сумеют отгородиться завесой от этого существа, если будут думать о естественном, хорошем, чистом в своем мире.

Она пыталась представить себе поля Эсткарпа, на которых убирала урожай, размахивала серпом, набирала полные охапки согретых солнцем ароматных колосьев. Вокруг пятна ярких полевых цветов — алые, желтые на золотом фоне. Солнце греет ей плечи, на губах вкус яблочного сока, который принесла жнецам служанка.

Солнце, цветы, золото созревшего, готового к жатве зерна. На стене, к которой продвигаются жнецы, сидит дудочник, слышна мелодия его инструмента.

Тирта ощущает солнце, вкус яблочного сока, слышит звуки дудки. И не решается разорвать сотканную ею завесу, хотя испытывает сильное искушение.

Тропа, которая у входа была очень узкой, теперь расширилась. Время от времени слышались удары копыт, словно под покровом опавшей листвы лежит древняя мостовая.

Наконец они выехали на поляну, окруженную неровными стенами растительности. Со всех сторон кусты, пытающиеся поглотить свободное пространство. Здесь множество светящихся камней, с севера они образуют преграду в виде стены. Но в самом центре поляны лежит то, что сразу привлекло внимание.

На тропе, вымощенной камнем, крестообразно уложены две ветки, кора с них содрана, видна белая древесина. А между ними, тщательно расположенные в форме квадрата, черепа. Старые, позеленевшие черепа, частично заросшие лишайником. Каждый лежит лицом вверх, обратив пустые глазницы и оскаленные зубы к небу.

Да, черепа, но не обычных живых существ. Общие очертания напоминают череп человека, но над глазницами толстые костные бугры. Самыми необычными кажутся челюсти и нижняя часть морды; здесь торчат длинные мощные клыки. Когда этот череп был одет плотью, клыки должны были выступать наружу, загибаться к подбородку. И вообще челюсти выпячены вперед, как на звериной морде.

Похоже на тварь в горах. Тирта вспомнила ее внешность, осторожно разглядывая знак предупреждения. Если это предупреждение.

Она почувствовала движение справа. Сокольничий больше не сидел неподвижно в седле. В воздухе блеснул свет. Прямо в эту выставку из веток и черепов устремилось нечто сверкающее, как падает факел в сухую траву.

Меч упал острием вниз, вонзился прямо в скрещенные ветви. И в момент соприкосновения вспыхнуло настоящее пламя, пробежало по веткам, окутало их огнем.

Иллюзия ли это или действительно раскрылись длинные пасти, когда пламя лизало черепа? Слышала ли она далекий вой, словно доносящийся из другого пространства? Неужели огонь проник в мир, лежащий за пределами легендарных Врат? Тирта не могла сказать точно. Она только почувствовала (увидела, ощутила — невозможно подобрать слово) мгновенную муку.

А затем то, что не принадлежит этому миру, исчезло.

Черепа охватил огонь, и каждый из них с треском разорвался. А на месте веток остался только пепел. Сокольничий провел своего пони вперед, наклонился в седле и когтем ухватился за рукоять меча.

Вытащил его, а копыта лошади развеяли пепел.

— Хорошо сделано. — Голос Алона больше не доносился шепотом. Мальчик говорил громко, как будто больше нечего опасаться.

— Откуда ты знал? — Тирта провела языком по пересохшим губам.

Это колдовство, а он всегда отстранялся от него, считал проявлением Тьмы. Но сейчас он действовал, как настоящий чародей.

Алон неожиданно ожил в ее руках, вырвался и спрыгнул на землю.

— Берегись! — голос детский, но в нем слышна мужская жесткость.

Тирта отбросила плащ. Торгианец встал рядом с пони сокольничего, а кобыла остановилась за ними.

Алон ухватился за ее гриву и сел верхом. Сокол забил крыльями и вызывающе крикнул.

Девушка обнажила свой меч. Они выстроились оборонительным строем, все трое смотрят в разных направлениях, корпуса лошадей прижаты друг к другу, каждый следит за своей частью леса. Может быть, уничтожение этого предупреждения… этого колдовства… приведет к открытому нападению?

Тени, перебегающие от одного темного места на другое, показались из-за светящихся камней. Меньше ростом, чем человек, они принесли с собой зловоние, которое в представлении Тирты всегда связывается с Тьмой. Она увидела блеск обращенных к ней глаз, но кажется, хоть эти существа окружили троих, на открытое нападение они не решаются. Напротив, продолжают кружить, держась за пределами досягаемости стали.

У сокольничего есть игольник. Тирта гадала, почему он не пускает его в ход, не собьет одно из этих мечущихся существ. Они представляют собой хорошую цель.

Меч мало чем ей поможет, но она сняла с пояса охотничий нож и вложила его в руку Алона. Другого запасного оружия у нее нет.

Теперь свечение слева. Оружие Силы, которое сокольничий вложил в ножны до появления ночных бродяг, вспыхнуло. Тирта видела, что другого оружия он не держит. Может, теперь больше верит в это свое новое необычное оружие, чем в привычное старое.

Мохнатые нападающие — конечно, если это нападение, — не издавали ни звука, продолжали кружить, и слышался только шорох листвы. И хотя они держатся прямо и у них четыре конечности, это не люди, они даже отдаленно не напоминают людей.

Одежды на них нет. При свете меча видны приземистые тела, покрытые жесткой шерстью, скорее щетиной. На круглых головах нет заметных черт, видны только красные глаза в глубоких ямах глазниц. Голова находится непосредственно на широких плечах.

Слишком длинные передние конечности свисают, почти касаясь земли. Но существа, продолжая кружить, держатся прямо.

Круг их неровен. Они подходят ближе к Тирте и Алону, но держатся подальше от сокольничего. Должно быть, считают его самым грозным противником.

То, что они не нападают, удивило Тирту. Она начала думать, что их задача — только задержать, что подлинные хозяева леса еще не показались.

Вторично закричал сокол. Волосатые существа, оказавшиеся к нему ближе других, дрогнули. Похоже, им этот звук нравится не больше вида обнаженного лезвия, которое все ярче светится собственным светом.

И так же быстро и молча, как эти звери, из-за камней показался кто-то другой. Но это не мохнатое существо. Существа расступились, пропуская его, потом снова сомкнули кольцо.

Тирта разглядывала новое действующее лицо. Это человек — по размеру, по пропорциям тела и конечностей. На нем кольчуга, узкие брюки, сапоги, на голове шлем. На первый взгляд, обычный пограничник; может быть, разбойник, которому больше повезло в грабежах.

В отличие от шлема сокольничего, у этого шлем не скрывает лицо, нет у него и спускающейся на горло завесы, которая обычна для воинов Эсткарпа.

Черты лица у него правильные, четкие, внешне он похож на представителя Древней Расы, хотя глаза, которыми он смотрит на троих, совсем не нормальные.

Он вооружен мечом и кинжалом, но не держит их в руках. Длинные пальцы кажутся странно бледными.

На кольчуге нет никакого значка или герба. Но на шлеме помещено тщательно изготовленное изображение отвратительного существа, похожего на змею со множеством коротких ног или на уродливую ящерицу. Вместо глаз у нее драгоценные камни. Они блестят, отражая свет.

Пришелец молчал, разглядывая троих в центре поляны. Когда его спокойный оценивающий взгляд упал на Тирту, она почувствовала, что ей трудно сохранять достоинство. Вместе со взглядом пришло проникновение в мозг, попытка опустошить ее, лишить всяких мыслей. Она сопротивлялась, почувствовала, что нападающий удивленно отступает. Он как будто не ожидал сопротивления.

В третий раз крикнул сокол. Незнакомец стоял на полпути между Тиртой и сокольничим. Теперь его внимание переместилось на воина. С чем он теперь встретился? Вооружился ли сокольничий внутренне или ему не хватило ее проницательности? Но ему принадлежит это оружие, и только сильный может владеть им.

По-прежнему молча человек из леса сделал шаг влево и остановился перед Алоном, взглянул на него своим повелительным проницательным взглядом. Тирта передвинулась в седле торгианца, чтобы лучше видеть эту встречу. Выражение лица незнакомца не изменилось, на нем вообще не было никакого выражения.

Он вполне мог быть одним из живых мертвецов, из которых состояли армии колдеров. Но в этом человеке чувствуется мощь, и то, что живет под обычной человеческой оболочкой, нельзя недооценивать. Возможно, этого следует бояться.

Он окинул мальчика долгим внимательным взглядом. Потом снова посмотрел на Тирту и впервые заговорил.

— Добро пожаловать, леди, во владения, которые по справедливости принадлежат тебе. — Голос у него поразительно мягкий и вежливый. Он словно приветствует гостя у порога владения, а рядом держат тарелку с хлебом, солью и водой, чтобы закрепить узы гостеприимства.

Она обнаружила, что может говорить, и с радостью нарушила молчание:

— Я не претендую на эту землю. Она не моя.

— Она принадлежала Ястребу, — ответил он. — Хотя годы жестоко обошлись с ней. И разве ты не по праву крови владеешь оружием Ястреба? — и он указал на ее обнаженный меч.

То, что он об этом знает, подействовало как удар, но Тирта считала, что не показала этого (может, он узнал об этом из ее мыслей, хотя она постаралась окружить их барьером).

— Дом Ястреба находится дальше. У меня нет никаких притязаний, хозяин леса. Если годы принесли такие перемены, пусть все остается по-прежнему.

Правь лесом, как считаешь нужным.

К ее удивлению, он ловко поклонился, словно привык к этому в знатных залах.

— Ты великодушна, леди, и щедра. — Но она не могла не заметить в его голосе легкой насмешки. — Отдавать то, что не сможешь удержать, может кому-нибудь показаться излишним. Но мне так не кажется. Ты ищешь Дом Ястреба, но ты не одинока в своем поиске. — Его губы впервые изогнулись в улыбке. — Мне интересно будет посмотреть, как ты справишься с ними.

— Кто такие «они»? — спросил сокольничий.

Улыбка незнакомца стала шире. Он покачал головой.

— Какое благородное общество. — Теперь он насмехался открыто, и насмешка подействовала, хотя Тирта заранее подготовилась не воспринимать всерьез его утверждения. — Какое благородное общество! И кто может сказать, не забавляется ли Великая Сила, давая вам некоторое преимущество? Я думаю, что мне стоит отойти в сторону, леди. Ты была очень великодушна и позволила мне продолжать править.

Игра будет доведена до конца без моего участия. — Он посмотрел на Алона, и его улыбка исчезла. — В ней есть детали, которые пока еще не ясны. Поэтому… — Он вторично поклонился и сделал знак рукой. Волосатые существа разомкнули кольцо, и перед Тиртой открылся проход на дорогу, уходящую в лес. — Проходи, леди. И когда вступишь во владение своим наследством, вспомни, что ты добровольно передала мне власть, что мы с тобой договорились…

— Нет! — оборвала она его. — Никакой клятвы мы друг другу не давали, лесной лорд. То, что мне нужно, лежит в другом месте. Но ты не давал мне клятвы верности, и я ничем не обязана тебе.

Он кивнул.

— Ты осторожна, да. Правильно, леди. Я согласен, что мы не связаны клятвой. Я не должен тебе служить, не должен являться по твоему призыву.

— Да будет так. — Она с силой произнесла ритуальные слова, разрывающие клятву верности. Никакого договора с Тьмой. Возможно, даже принимая от него немногое, она допускает ошибку. Но она говорит правду. Даже если Дом Ястреба будет приветствовать ее как главу рода, чего она не ожидает, все равно служба хозяина этого леса ей не нужна.

— Но ты еще не ответил мне. — Сокольничий заставил пони сделать шаг в сторону незнакомца. Он не вложил в ножны оружие Силы, и казалось, человек из леса невольно поднял руки, защищая глаза от блеска. — Кто те, с кем нам предстоит встретиться?

Незнакомец из леса пожал плечами.

— Тебе я не обязан отвечать, мастер меча. Ты выбрал свою дорогу. Поезжай по ней или сворачивай.

Как хочешь. То, что ты найдешь, не мое дело.

— Но если ты нам уже кое-что сказал, не скажешь ли больше? — детский голос Алона разорвал напряжение. Тирта чувствовала, как между мужчинами встала темная и зловещая стена вражды. В позе сокольничего было нечто такое, что говорило о его готовности к обмену ударами меча.

Алон неподвижно сидел на кобыле, ребенок, похожий на мужчину. Тирта наблюдала за ним и незнакомцем. С каждым часом она все больше убеждалась, что есть в Алоне что-то такое, чего она не понимает, что он не сын Древней Расы, а что-то другое, отличное, гораздо более древнее и прочнее связанное с Силой.

Лицо жителя леса утратило непроницаемость. Теперь на нем отразился холодный гнев. Но гнев этот прочно сдерживался.

— Ищи и ты… — Он заговорил тише, почти свистел, как чешуйчатое существо. — Ты еще не командуешь Великими лордами. И не приказывай мне! — с этими словами он повернулся и исчез, как будто превратился в невидимого. Волосатые существа тут же разбежались, оставив троих спутников в одиночестве.

Тирта молчала. Три лошади двинулись рядом по лесной дороге. Девушка была встревожена больше, чем хотела признавать. Ей пришлось признать, что те, с кем она едет, совсем не таковы, какими кажутся внешне. Алона она с самого начала воспринимала как загадку, потому что он появился в их обществе с помощью Силы. И такого проявления Могущества, с каким она раньше не встречалась. Но сокольничий… Она считала его суровым бойцом, выдержавшим немало испытаний, но человеком ограниченным. Он может жить только той жизнью, к какой привык. Но кто же на самом деле этот сокольничий? В нем есть какая-то внутренняя сущность, какая-то другая личность. Он объединяет в себе два способа мыслить. Он владеет оружием Силы, а ночью вел себя, как человек, подготовленный к загадкам и тайнам. Но тем не менее он придерживался своей роли бойца и противостоял жителю леса открыто, как поступил бы «Пустой щит», нанявшийся на службу.

Перед ней множество загадок, и две из них — подлинная сущность ее спутников. И от этих сущностей можно ожидать в будущем неожиданностей и затруднений.

Но почему она сомневается в них, когда ей прежде всего нужно усомниться в себе? Она больше не понимает, кто такая Тирта и на что она способна. Знает только, что должна добраться до дома Ястреба. А что будет потом? В видениях она никогда не заходила дальше той комнаты где-то в развалинах, в которой спрятан ларец. Она не догадывается, что в ларце и что делать с ним потом. И она уверена, что лесной человек не зря насмехался над ней. Они слепо движутся навстречу опасности, которая может быть гораздо страшнее того, что содержит в себе лес.

Кажется, они благополучно преодолели часть пути. После отступления хозяина леса, после того, как разбежалось его воинство и перед ними открылась дорога, Тирта не испытывала потребности прислушиваться. Напряжение, в котором она находилась с того момента, как оказалась в этой запретной местности, рассеялось. Он отпустил их. Почему? Навстречу гораздо большим опасностям? Чтобы получить извращенное наслаждение, наблюдая за встречей? Тирта не сомневалась, что он уверен в их окончательном поражении. При этой мысли ожило ее прежнее упрямство, и хотя она понимала, что они не готовы к встрече, Тирта ехала выпрямившись, с высоко поднятой головой, по-прежнему держа в руке меч. Они продвигались по редеющему лесу. Впереди их ждали утро и дом Ястреба.

13

Солнце озарило восток, когда они выехали из леса. За последними кустами сокольничий остановился, разглядывая открытую местность, которая тянется до самого дома Ястреба. Крепость выглядит так же, как в видении. Она выделяется на фоне пустых полей, на которых много лет никто не собирал урожай, хотя весна вызвала к жизни чахлую зелень. В стенах не видно пробоин и трещин, хотя подъемный мост уничтожен.

Сокольничий спешился, в тот же момент его пернатый разведчик поднялся в воздух и вскоре превратился в черную точку в небе.

— Мы приехали, леди. Это и есть твой дом Ястреба?

— Да, таков он в моих видениях, в снах. — Она впервые упомянула о них. Поскольку он решил ехать с ней до конца, наверно, пришло время быть откровенной. Кивком она указала на отдаленную мрачную крепость. Те, кто ее построил, имели основания верить, что крепости предстоит выдержать тяжелые испытания.

— Там находится то, что я должна взять. Не знаю почему, но обязана сделать это.

Он внимательно и оценивающе смотрел на нее через прорези в шлеме. Но заговорил Алон.

— Там нас ждут. — Мальчик вздрогнул, повернувшись лицом к крепости.

Мгновенно он привлек внимание сокольничего.

— Джерик? — спросил тот, словно считал, что у Алона зрение острое, как у птицы; он может проникнуть взглядом даже за стены в пятнах копоти.

Алон снова содрогнулся. Ужас, который заставил его уйти в себя, опять коснулся его.

— Он и другой — Темный. Они ждут. И еще с ними… — Он покачал головой из стороны в сторону, поднес руку ко лбу. — Не вижу… — В голосе его послышалась нотка страха. — Не спрашивайте меня.

— Закрой сознание! — приказала Тирта. Та же проблема, что встала перед нею в лесу. Использование Дара привлечет к ним ненужное внимание. Она повернулась к сокольничему.

— Если там внутри засада… — Она не стала продолжать. Он кивнул в ответ.

— Да. — Он повел головой, разглядывая местность в поисках укрытий. Потом указал налево, спешился и пошел туда, по-прежнему не выходя на опушку, держась за последними деревьями. Тирта уже увидела, куда он направился. На реке, которая протекает перед ними и которая была отведена, чтобы снабжать водой ров вокруг крепости, недалеко от того места, где они вышли из леса, был мост. По эту сторону разрушенного моста стояло небольшое здание, тоже разрушенное. Тирта вспомнила, что в далеком прошлом в Эсткарпе так строили святилища неведомых и давно забытых богов.

От обвалившихся стен здания не веет злом. Его камни не болезненно-белы, как те, что стоят в лесу.

Тирте хотелось послать мысль, но она понимала, что этого нельзя делать. Сокольничий повернул меч рукоятью к убежищу и попеременно смотрел то на него, то на оружие. Он, очевидно, полагается на него в поисках следов зла. Но ручка меча оставалась тусклой и безжизненной.

Им повезло в том, что река делала поворот на север и потому здание оказалось недалеко от того места, где они скрываются за деревьями. Река течет с востока…

Тирта задумалась. Где ее исток? На востоке небо посветлело, взошло солнце. Там, за барьером, Эскор. Река, родившаяся там, прошедшая через барьер, что может она нести из той дикой и управляемой Силой земли?

Почему ее предки в прошлом поселились здесь, так близко к Эскору? Может, их связь с востоком была прочнее, чем у остальных, расселившихся далеко на западе? Тех, кто сознательно заставил себя забыть об Эскоре? Она хорошо знает обычную историю Карстена: Древняя Раса поселилась на этой земле, жила спокойно и мирно до появления пришельцев с юга. Эти пришельцы были молодым народом, не помнившим своих предков, и от него Древние отступили, дальше в глубь герцогства, с пришельцами не смешивались. Так как Древних было немного и они держались отчужденно, им позволяли жить в мире, пока Ивьян и колдеры не объявили их вне закона и не пролилась кровь. Может быть, дом Ястреба — самое раннее поселение Древних в Карстене? И его лорды продолжали поддерживать контакты с Эскором, своей древней родиной?

Тирта оторвалась от размышлений, когда Алон пустил лошадь быстрой рысью, проскакал мимо сокольничего и, добравшись до границы леса, спешился и опустился на четвереньки в прошлогодних зарослях сорняков. Потом лег на живот и выполз на открытое место, направляясь к груде камней, которая обозначала начало разрушенного моста. Чуть позже Тирта поняла.

Проехать по открытой местности означает быть замеченным из дома Ястреба. Невозможно поверить, что там нет часовых. Крылатый Воин в воздухе, но кто знает, каким зрением обладают те, кто таится за стенами, насколько у них острое зрение?

Здесь можно оставить лошадей: травы для них хватит. Тирта тоже спешилась, сняла с торгианца свои вещи, повесила седельные сумки на плечо, видя, что сокольничий делает то же самое.

Привязав лошадей — сокольничий проверил прочность привязи, — они поползли туда, где за грудой упавших камней сидел Алон, глядя на крепость. Камни не очень защищают; крыша маленького здания исчезла, но лучшего убежища все равно поблизости нет.

Хотя Тирта внимательно разглядывала отдаленные руины крепости, она не видела никакого движения. Она почти ожидала повторного нападения холодной Силы, которое испытала в видении. Но, может, такое возможно только во сне, и теперь ее ждет физическая атака. Она так мало знает и только пытается угадать, что там — впереди.

Когда они присоединились к Алону, мальчик не оглянулся. Он застыл на месте, словно в каком-то оцепенении, как тогда, когда они впервые его нашли. Но только не стал невидимым. Тирта осторожно подползла к нему, положила руку на его худое плечо. Ее встревожила его неподвижность и полное молчание.

— Что ты видишь? — спросила она, чтобы нарушить его необычную поглощенность.

— Вижу… — Он покачал головой. — Не вижу, леди, чувствую… вот здесь! — он поднял маленькую грязную руку и прижал палец ко лбу между глазами. — Там беда и гнев, кто-то очень сердится. Если бы он не был так сердит, отправился бы искать нас.

Но сейчас он думает только о своем гневе. Он… — Алон наконец оторвал взгляд от крепости и повернулся к Тирте. — Он причиняет боль другому, хочет узнать тайну, которой этот другой не знает. Аййй!.. — Неожиданно мальчик прижал руки к ушам, словно не хотел слышать звуки, которые его спутники не могли различить. Лицо его превратилось в маску страха и боли. — Зло… то, что он делает… зло!

Сокольничий протянул здоровую руку — Тирта не поверила бы, что он способен на такой жест, — и очень мягко коснулся затылка Алона, ласково погладил его, как маленькое испуганное животное.

Мальчик повернулся, высвободился из рук Тирты, прижался к сокольничему, спрятал лицо в складках его плаща.

— Маленький брат… — Тирта не могла поверить, что сокольничий способен говорить таким голосом, — разорви эту связь, и побыстрее! Да, там зло, но Тебя оно не коснулось.

Алон поднял голову. Глаза его были закрыты, из-под ресниц катились слезы, проделывали бороздки на грязных щеках.

— Коснулось! — он сжал кулаки и больше не цеплялся за сокольничего, а яростно колотил его. — Когда зло обрушивается на Свет, нам всем больно!

— Правильно, — согласился сокольничий. — Но не нужно бесцельно тратить силы. Там зло, и, несомненно, рано или поздно мы с ним столкнемся.

Но не позволяй ему заранее ослабить тебя, маленький брат. В тебе есть то, что понадобится, когда дело дойдет до боя, только не истрать свою Силу понапрасну.

Алон посмотрел в прикрытое маской лицо, потом провел рукой по глазам.

— Ты прав, — медленно сказал он, и снова голос его показался странно взрослым. — Силу нужно беречь до момента, когда в ней больше всего будет нужда. Я… я не буду… — Он замолчал, не закончив своего обещания. Потом оторвался от сокольничего и посмотрел на Тирту.

— Они о нас не думают. Мне кажется, они уверены, что нам не пройти через лес. Они считают, что сейчас они в безопасности!

— Действительно, они странно расслабились, — заметил сокольничий. — Почему нет ни одного часового? А если они надеялись, что лес нас не пропустит, почему мы так легко прошли?

— Может, из-за того, что ты несешь. — Тирта указала на оружие со слишком маленькими для него ножнами.

— А может, потому, что ты заключила договор с владыкой леса. — Голос его прозвучал чуть резче.

В ней вспыхнул гнев, какого она уже много дней не испытывала.

— Никакого договора я не заключила. И сюда я пришла не для того, чтобы требовать власти. Если он хочет править этим злым лесом, пусть правит. Ты ведь слышал, что я отказала ему в праве феодальной верности! К тому же, по его словам, у него нет тесных связей с теми, что ждут нас впереди. Я думаю, ему очень понравилось бы, если бы мы прикончили друг друга без его участия.

— Для него безопасный и хитроумный план, — сухо согласился сокольничий. — Но если нас не ждут, нам пора двигаться.

— Пройти по открытым полям, перебраться через остатки моста, вброд перейти ров. — Тирта считала такие действия глупыми. Для нее проблема, как добраться до крепости, была неразрешимой.

— Днем, может быть, и нет, — согласился сокольничий. — Но у нас есть ночь. И еще нужно предварительно отдохнуть. Алон, — обратился он к мальчику, — Крылатый Воин может сказать только то, что видит. Может, ты предупредишь, если нас будут искать?

Мальчик ответил не сразу, он больше не смотрел на них, смотрел на грязные свои руки, лежащие на коленях. Он казался маленьким, совсем ребенком. Тирте захотелось возразить. Дар… Сила…

Может, он и обладает ими в большей степени, чем многие Мудрые, но если на него опять ляжет такое бремя, он снова уйдет в свое внутреннее убежище, сбежит от мира. И вторично они не смогут его вернуть.

Алон наконец поднял голову, по-прежнему не глядя вокруг, и ответил тихим голосом:

— Я не смею смотреть на них… видеть, что они делают. Не могу! Но если они попытаются найти нас с помощью колдовства, да, я об этом узнаю!

— Большего мы не просим. И сами будем караулить по очереди. Ты, маленький брат, и ты, леди, — вы должны отдыхать первыми. Я жду Крылатого Воина, только мне он может сделать свой доклад.

Тирта разделила с мальчиком свой плащ, они прижались друг к другу, она положила голову на седло, а он ей на плечо. Она старательно закрыла мозг, чтобы не видеть снов, потому что даже сон может привлечь тех, кто сейчас в доме Ястреба.

Тирта пришла в себя после тревожного сна, скорее, дремоты, хотя Алон спал крепко. Под тяжестью его головы затекло плечо. Снова послышался разбудивший ее легкий звук. Сокольничий и птица, сблизив головы, обменивались щебечущими звуками. Потом птица успокоилась, села на камень, очевидно, выполнив свои обязанности. Мужчина снял шлем и вытер лоб тыльной стороной руки, оставив полоску пыли. Казалось, он почувствовал, что на него смотрят, потому что быстро повернул голову и встретился с ней взглядом.

Тирта осторожно отодвинулась от Алона. Мальчик вздохнул, повернулся набок и свернулся калачиком. Она укрыла его плащом и встала.

— Ну, что?

— Не очень хорошо. Там разбита крыша, поэтому Крылатый Воин смог увидеть больше, чем мы рассчитывали. Отряд, тот, за которым мы двигались, там.

Он встретился с другим отрядом, привезшим пленника. — Сокольничий быстро взглянул на Алона и сразу отвернулся. — Мальчик был прав. Они издевались над этим пленником. Может, считают, что он один из тех, кого они ищут.

Тирта прикусила нижнюю губу. Ему не нужно рассказывать подробности. Она много слышала, да и сама видела, как разбойники забавляются с пленниками, извлекая из них сведения. И когда видела ферму, разграбленную Джериком, поняла, что воин все эти трюки знает. Но в словах сокольничего есть еще кое-что.

— Тот, кого они ищут, — повторила она. — Ты считаешь, они ждут меня?

— Тебя или кого другого из рода Ястреба. Вспомни мертвеца и того, о ком рассказал Алон, полукровку с кольцом. Почему вас всех тянет сюда?

Действительно, почему? Она задумалась. В своей гордости она считала себя единственной призванной.

Но могут быть и другие; даже полукровка отзовется, если обет достаточно силен. Может быть, кто-то или что-то призывает к себе всех, в ком кровь Ястреба, что все они получили один и тот же приказ. Если это так, тот, с кем забавлялся Джерик, — ее родич, и на нее падает обязанность заплатить долг крови.

— Да, — негромко сказала она. — Я считала себя последней в своем роду… Но, может, это и не так.

— Что ты знаешь об этой крепости? — он кивком головы указал на разрушенное сооружение.

— Я видела часть ее во снах. — Пришло время, когда она должна все ему рассказать. — Главный зал и тайный проход за ним. Там находится то, что я ищу. — Еще несколько дней назад она не поверила бы, что способна на такую откровенность. — Я не знаю, что ищу, знаю только, что обязана найти. Таков наложенный на меня обет.

— Не очень много, — Голос его звучал спокойно. — Больше ты ничего не помнишь? Не знаешь дверь, через которую можно войти?

Она была вынуждена покачать головой, сердясь, что кажется в его глазах такой глупой. Почему сны не дали ей ничего больше? Собственное невежество показалось ей ужасным, и она на мгновение снова ощутила опустошающую душу Тьму, с которой столкнулась в пути.

— У тебя есть то, что ты нашла у мертвеца.

Тирта вздрогнула, быстро поднесла руку к сумке на поясе. Она совсем забыла об этом куске шкуры с рисунком. Теперь она торопливо достала его, разложила на ближайшей ровной поверхности.

Они вместе наклонились, но линии по-прежнему не имели никакого смысла. Если в этом заключена какая-то тайна, Тирта никак не может связать ее с разрушенной крепостью. Никаких указаний на стены или коридоры, ничего такого, что походило бы на план.

— Может, какой-то ритуал, — сказала она наконец. Он не стал спорить.

— Но для мертвого он имел значение.

— Возможно, оно с ним и умерло. — Она снова свернула листок, уложила в цилиндр. Нет, легкого пути у них не будет. Все будет зависеть от их ума и силы.

Девушка снова спрятала цилиндр в сумку.

— Крылатый Воин смотрит другими глазами, — задумчиво сказал сокольничий. — Он из древнего рода, умнее всех оставшихся, иначе он не пришел бы ко мне. Однако его никогда не учили для битвы, и он не может сказать нам, где слабые места в защите, которая у них есть.

— Он вернулся, — заметила Тирта. — Теперь ты можешь лечь. Я подежурю. Ты ведь не можешь один выполнять обязанности часового.

Он не стал отказываться. Хотя она хорошо знала, что такие, как он, не жалуются, у него все же обычное человеческое тело, и она догадывалась, что он нуждается во сне, даже хочет его, чтобы лучше подготовиться к тому, что ждет впереди. Сокольничий лег, сняв шлем и завернувшись в плащ, а Тирта села так, чтобы видеть крепость. Хорошо бы провести разведку в трансе. Но она понимала всю глупость такого желания.

Солнце пригревает. Тирта расстегнула куртку. Над рекой веет ветерок, постоянное журчание воды успокаивает. Тирта села прямее и принялась составлять план действий. Время от времени ее внимание привлекала вода, клубящаяся у опор моста. Там, где лежат упавшие с моста камни, собирается принесенный течением мусор. Должно быть, недавно уровень воды был выше, поток, питаемый разбухшими весной ручьями, мог нести небольшие деревья, сносить кусты с берегов. И вот остатки этого буйства задерживаются здесь. Иногда их уносит дальше. Очевидно, течение здесь по-прежнему сильное, с ним придется считаться.

Под мостом камни разрывают поверхность воды, вокруг них клубится пена, они задерживают плывущие остатки. А дальше река течет меж берегов с полузатопленными кустами. А еще дальше искусственный канал отводит воду в ров крепости.

Но там, где течение такой силы и где бывают наводнения, должны существовать и водостоки из крепости. Глядя на воду, Тирта видела, как отдельные ветки начинают раскачиваться, вертеться и скрываются под водой. Может быть, как раз здесь…

К тому времени, как стемнело и она разбудила сокольничего, дав возможность Алону поспать подольше, у Тирты возник план, рискованный и не до конца продуманный, но разве все их путешествие не полно риска? Он выслушал ее предложение и, к удивлению и гордости девушки, сразу согласился.

— Пройти под скалами… — Он внимательно разглядывал местность, как делала она весь день. — Да, это реально. Вероятно, это единственная возможность подобраться незаметно. Прикрывшись течением.

— Ты умеешь плавать? — она знала, что сама сможет проплыть, скрываясь за плывущими ветвями.

— Мы служим моряками на кораблях сулкаров, — ответил он. — А эти воины не берут с собой тех, кто не может позаботиться о себе при ветре и волне. Лошадей придется оставить. Попробовать потащить их за собой в воде… нет!

— Флагон пойдет… — Оба вздрогнули, услышав голос Алона. Повернулись и посмотрели на мальчика.

— Флагон? — переспросила Тирта.

— Тот, кого вы называете торгианцем. Он привязался ко мне, — просто ответил Алон. — А если пойдет он, за ним пойдут и пони, потому что он силен, и они подчиняются ему.

Тирта не удивилась. Торгианцы известны тем, что сами выбирают себе хозяев и служат им до смерти.

— Может не получиться, — предупредила она. — Мы ищем проход в крепость через водоотвод. Может быть, проход тесный, и лошади не смогут пройти за нами.

— Да, — ответил Алон. — Но он будет ждать поблизости, и пони вместе с ним. Нам они понадобятся позже.

— И ты будешь ждать с ними. — На Тирту снизошло вдохновение. Ей совсем не хочется вести Алона туда, где их может ждать ловушка. Достаточно тяжело и то, что на ней ответственность за сокольничего.

Этот ребенок, этот мальчик — нет, пусть остается с лошадьми и облегчит ее ношу.

— Нет, я вам понадоблюсь. — Он говорил уверенно, со странной подавляющей властностью, которая предупреждала всякий протест.

И вот, когда с наступлением темноты путники спустились к реке, Алон и все три лошади были с ними.

Они жались к краю воды, продвигаясь как можно быстрее, соорудили небольшой плот из плавника и положили на него свои вещи, включая одежду. Сокол взлетел и направился к главной башне как будто ждущих развалин. Они вступили в воду, такую холодную, что невольно ахнули. Пройдя вброд несколько шагов, люди отдались на волю течения, держась за плот, отталкиваясь ногами.

Так они добрались до входа в ров. Здесь камни почти перегородили течение, но они перебрались.

По другую сторону сокольничий проверил глубину, там, где вода омывала сами стены крепости. Она оказалась всего по колено, была стоячей и дурно пахла.

Здесь они снова быстро оделись. Алон прижал руки к голове торгианца. Потом отпустил животное, которое тут же поднялось на ближайший берег. Пони последовали за ним. Они исчезли, прежде чем Тирта смогла отправить Алона вместе с ними. К счастью, ночь была темная, начинался дождь, и умные животные выбирали самый бесшумный маршрут.

Наверху, в здании, не было видно света. И за все время наблюдений они не заметили ни признака жизни. Неужели те, кто находится в крепости, поверили, что их пленник — единственный, кого они ждали?

Тирта находила отсутствие часовых подозрительным, но они ничего не могут сделать, только продолжать идти. Сокольничий опять пошел впереди, и они начали искать вход в крепость со стороны рва.

Стены над ними превращали их в карликов, от вони Тирту затошнило, хотя они сегодня почти не ели. По всей видимости, они обходят пустое здание, но Тирта держала мысли под контролем, не пытаясь почувствовать, что происходит внутри. Она увидела, как темная фигура сокольничего неожиданно остановилась. Тот прижал обе руки к скользкой стене, задрал голову. Она тоже посмотрела вверх.

Прямо над собой они увидели то, что искали, — круглое отверстие.

— Вверх! Дайте мне посмотреть.

Сокольничий подхватил мальчика за талию, поставил его ноги себе на плечи, и голова и плечи Алона оказались над краем отверстия. Он вытянул руки. Напрягая зрение, Тирта видела, как он ощупывает края отверстия.

14

Алон одной рукой ухватился за стену, другую просунул внутрь. Тирта услышала стук и испугалась, что их могут обнаружить. Ясно, что Алон пытается что-то высвободить в темноте отверстия. Сокольничий прижался к скользкой стене, крепко держа мальчика. Последовал еще один стук. Алон передал черный прут, который Тирта поторопилась у него взять.

Это металлический стержень, дурно пахнущий, оставляющий на руке следы ржавчины. Она опустила его в грязь к ногам, где беззвучно текла мутная вода.

Алон снова принялся за работу, и вскоре второй стержень, вырванный из крепления, был высвобожден, опущен вниз и тоже исчез в воде.

Возможно, они пытаются проникнуть в совершенно пустое здание, но то, что они ничего не слышат, не видят никакую охрану, вызывало у Тирты тревогу. Те, кто внутри, могут знать, что добыча приближается, и спокойно ждут. Но какой другой выход есть у нее и ее спутников?

Высвобожден третий прут решетки. Алон спрыгнул и еле слышным шепотом доложил:

— Путь свободен, и я пошарил внутри. Место грязное, но пройти можно. На стенах есть даже скобы для рук. Может быть, лорд собирался воспользоваться этим ходом в тяжелые времена.

— Может быть, — ответил сокольничий. Тирта также понимала логику этого предположения. Если бы ров не перегородил рухнувший камень и вода поднималась на прежний уровень, следы которого они замечали на ходу, отверстие находилось бы под поверхностью, его не было бы видно. И решительный или отчаявшийся человек мог воспользоваться им изнутри. Но она смотрела на этот вход в дом Ястреба без особой радости. Отверстие узкое; хорошо, что они мало ели в последнее время, а она сама всегда была худой, у нее и округлостей почти нет. Она подумала, что сокольничему может прийтись нелегко, хотя он, как и все его племя, худой и жилистый.

— Я пойду первой, — решительно объявила Тирта. — Но как ты поднимешься? — она посмотрела на сокольничего. Он может подсадить ее, как Алона, но кто проделает то же самое с ним?

— Есть способ. — Он говорил с такой уверенностью, что Тирта успокоилась. Сокольничий быстро подхватил ее под мышки и начал поднимать, прижимая к стене, пока она на ухватилась за край водостока.

Рука ее задела прут решетки. Тирта забралась внутрь, наощупь отыскивая скобы, о которых говорил мальчик. Рука ее, погрузившись в грязь, зацепилась за такую петлю. И мгновение спустя девушка обнаружила еще одну с противоположной стороны.

Теперь она была благодарна тяжелой работе на полях. Труд на фермах Эсткарпа сделал ее сильной.

Если бы не годы тяжелой физической работы, она не смогла бы проделать этот путь вверх по потайной лестнице. Ее волосы и одежда промокли и покрылись грязью. Плащ она оставила в седле и была теперь рада этому, потому что его складки помешали бы ей. И так она постоянно слышала шорох, когда одеждой, а иногда и телом задевала каменную кладку.

К счастью, путь шел вверх не вертикально, а по наклону. Внутри Тирта обнаружила, что может нащупывать следующие скобы и подтягиваться довольно легко, хотя и медленно. Она задыхалась от грязи и вони и надеялась только, что выход близок.

В темноте она продвигалась только ощупью. Вонь становилась сильнее. Видимо, этим водостоком не пользовались много лет. Наконец рука ее уперлась в сплошную преграду. Девушка едва не заплакала от отчаяния. Держась за скобу одной рукой, она начала шарить другой. Водосток здесь резко поворачивал…

Она свернула, и тут начался долгий спуск, который закончился в пустом помещении с прямыми углами. Наверху, казалось, была сплошная крыша. Тирта не позволила себе впасть в панику. Она провела вначале одной рукой, потом другой по потолку. Третья попытка принесла успех. Тирта отбила большой кусок засохшей грязи, и ее пальцы ухватились за ручку.

Вначале она потянула вниз, потянула изо всех сил, но ничего не добилась. Неужели остается поверить, что выход, если он когда-то существовал, открыть невозможно? В последней отчаянной попытке она не потянула, а толкнула от себя. Послышался скрежет.

Приободрившись, Тирта быстро поменяла руки и вложила все силы в толчок. В неудобной позе, действуя только одной рукой, она упрямо боролась. Крышка подалась, преграда сдвинулась, хотя от скрипа у девушки замерло сердце. Она застыла на мгновение, вцепившись в сдвинувшуюся крышку пальцами одной руки, а другую просунув в отверстие. Потом смогла ухватиться за край и с усилием, которое, казалось, отняло у нее последнюю энергию, подтянулась. Голова и плечи ее оказались на чистом воздухе, и она упала на пол у каменной скамьи в небольшой нише, расположенной в самой стене.

Воздух в комнате не был затхлым, и Тирта, приподнявшись, обнаружила в стене щель, через которую он проходил. Должно быть, она на самом верхнем этаже жилых помещений, где когда-то располагалась семья лорда. Тирта встала и осмотрелась. Вытянутая ее рука наткнулась на остатки сгоревшей древесины. Она вышла в узкий коридор. В дальнем конце его виднелся слабый свет, приходящий снизу. Заметив его, Тирта присела и постаралась сдержать дыхание. Воздух с трудом прорывался в ее легкие. Она опасалась, что этот звук привлечет внимание тех, кто несет бдительную вахту внизу, у источника света.

Звуки из ниши сообщили о появлении Алона.

Мальчик подошел и схватил Тирту за плечо. Они вместе прислонились к стене, внимательно слушая.

Потом к ним присоединился сокольничий. А с ним и свет, тусклый, но вполне заметный. Рукоять его оружия проснулась.

Снова Тирта оставила их вдвоем и скользнула вдоль стены. Справа зияющие ниши со следами пожара обозначают вход в комнаты, но это не имеет значения. Ей нужно добраться до главного зала. Только оттуда она может сделать последние шаги к цели. И, конечно, главный зал — именно то место, где находятся враги.

Коридор кончился винтовой лестницей, круто уходящей вниз. Лестница каменная и узкая. В стене на уровне руки канавка. Вероятно, для удобства спускающихся.

У основания лестницы в нише лампа, каменный сосуд с маслом и тряпичный фитиль, просунутый в дыру в крышке. Свет слабый, но его присутствие послужило предупреждением, и Тирта готова была к нему прислушаться. Она остановилась на верху этого узкого, похожего на колодец спуска. Спускаться можно только по одному, и если внизу, не видимый сверху, ждет стражник…

Услышав негромкий шелест, девушка оглянулась.

В причудливом свете оружия сокольничего она увидела, что сокол снова сидит у него на плече. Он наклонил голову и пристально смотрит вниз.

Тирту тревожила эта лампа. С того момента, как они оказались в коридоре вверху, не слышно было ни звука. Хотя стены толстые, внутри все уничтожено огнем и звуки должны разноситься далеко. Тишина может означать только одно: их не только заметили, но и ждут с подготовленной ловушкой. Она отодвинулась от лестницы, потом подумала: а что если лампа поставлена именно с этой целью, чтобы они пошли другим путем?

Она вздрогнула, ощутив прикосновение руки.

Мальчик потянул ее вниз, к себе.

— Он… он здесь… — В голосе его звучал страх.

Он крепче вцепился в Тирту, держал ее с силой отчаяния, прижал к стене со следами огня. Если он; снова уйдет в себя… Ужас в нем нарастал и испугал Тирту. Своим прикосновением он передавал ей свой страх. Она попыталась закрыть свой мозг, заглушить страх и помочь мальчику силой духа и уверенностью.

Каким-то образом их тревога передалась сокольничему, может, через посредство птицы на плече, потому что он встал между ними. Тусклый свет рукояти упал на девушку и мальчика, шар пульсировал — это и предупреждение, и защита от Тьмы.

Алон невольно задрожал, и эта дрожь передалась Тирте. Она видела его лицо, смутное пятно, повернутое к ней. Потом свет пронесся над ними. Мальчик закрыл глаза, рот его был искажен, словно в безмолвном крике. Однако когда свет рукояти упал на него, выражение крайнего ужаса смягчилось, и Тирта тоже ощутила поднимающееся в теле тепло.

Но у врагов, окопавшихся в доме Ястреба, не одно оружие, и, может быть, самое опасное из того, что у них есть, нельзя ни увидеть, ни услышать. А те, кто вошел в крепость, должны действовать. Оставаться на месте значит подвергнуться нападению этого смертоносного оружия.

Если бы только она лучше подготовилась! Эти сны — теперь они кажутся ей обманчивыми. От них никакой помощи. Должен существовать путь через разрушенную крепость, но она может только бродить вслепую и надеяться на удачу.

Нет! То коварное зло, которое подействовало на Алона страхом, за нее принялось по-другому. А сокольничий? Что оно применит против него? В Тирте росла уверенность, что существо, окопавшееся здесь вместе со своими слугами, должно использовать против них самые хитрые средства, что оно не хочет физического нападения. Почему? Меч — да, возможно, именно из-за оружия Силы, которое окутало их призрачным светом. Может быть, благодаря этому клинку, который сам пришел к сокольничему в руки, он из всех троих вооружен лучше всего.

Девушка услышала шорох крыльев и сознательно приблизилась к мужчине, коснулась его плечом.

— Я должна добраться до главного зала, — сказала она тихим шепотом. — Только оттуда я знаю дорогу.

Он ответил не сразу, но и не отодвинулся от нее.

Как она пыталась успокоить Алона, так он успокаивал ее. И на этот раз она не испытала гнева и возмущения. Они трое едины в своей цели и должны до конца рассчитывать друг на друга.

Снова шорох перьев. Тирта в этом слабом свете видела, что сокол расправляет крылья, наклоняет голову, вытягивает вперед шею, но не к лестнице, от которой они отошли, а в сторону другого конца коридора. Сокольничий повернулся в том направлении, держа меч в когте, потому что быстрым движением извлек игольное ружье, и, как обычно, пошел впереди. Он шел осторожной походкой разведчика, и Тирта, ведя с собой Алона, пыталась ему подражать. Свет рукояти, казалось, оказывает на мальчика успокаивающее воздействие; тот хоть и продолжал цепляться за пояс Тирты, но открыл глаза и рядом с ней шел вслед за мужчиной.

Они оказались у остатков другой лестницы. Центр ее из камня, но отделка была деревянной. Она и панели на стенах — все это сгорело. Спуск здесь будет опасным. Но лампы внизу нет, крыша высоко над головами: они, должно быть, находятся в верхних помещениях башни.

Сокол поднялся в свободное пространство, в котором они ничего не видели. Сокольничий начал спуск — по одной ступени за раз; его голова в шлеме медленно поворачивалась, как будто он прислушивался, потому что плохо видит. Свет, испускаемый мечом, не усиливался. Странно, но когда Тирта и Алон начали спускаться вслед за сокольничим, держась в двух ступеньках от него, мальчик, казалось, полностью освободился от страха. На его маленьком лице глаза казались больше обычного, как будто он всматривался во мрак.

И вот они оказались в обширном пространстве у подножия разрушенной лестницы. Впервые Тирте показалось, что она узнает место. Она повернула налево, ведя с собой Алона, сокольничий пошел рядом с ней.

В темноте, освещенной только слабым сиянием меча, она догадалась, что находится перед ней, как будто снова попала в сон.

Это главный зал. В Тирте нарастало возбуждение, которое не мог преодолеть страх. Она добралась уже так далеко, и потребность, ведущая ее, усилилась, овладела ею полностью. Она не кралась, а уверенно шла вперед.

Помост с креслами-тронами на месте. Но она их не видит; несомненно, их поглотил огонь или разрубили на части те, кто захватил крепость. Теперь нужно повернуть сюда, за ширму.

Она была так уверена, что встретит сейчас ширму, что протянула руку, чтобы коснуться ее. Но рука наткнулась на стену. Сокольничий, предвидя ее просьбу, поднял меч и повернул рукоятью вперед. Она уверена, что то, что она ищет, находится за стеной. Она почти грубо разжала руку Алона, подбежала к стене, провела по ней рукой. Пальцы ее оставили следы в пыли и грязи, но на этот раз ей не повезло. Никакой ручки она не обнаружила и не может открыть дверь, как ту, что ведет в водосток.

Оно находится там! Тирта это знает. Она пыталась справиться со своим нетерпением. Закрыла глаза: то, что она делает, может быть очень опасно, но она должна теперь припомнить все подробности своего видения, повелевать им, как раньше оно повелевало ею. Только так сможет она попасть к сокровищу и взять его в руки.

Главный зал — она постепенно вспоминала его, извлекала из пустоты и развалин. Вот так сидел лорд, вот так его леди, между ними двумя на столе стоял ларец. Потом прозвучал сигнал тревоги. Чем больше Тирта напрягалась, тем отчетливей становилась картина. Теперь она видит и остальных, кого во сне не могла разглядеть, видит их волнение, страх и возбуждение, их решимость, ужас и прежде всего храбрость, которая горит, как яркий факел в ужасной тьме.

Леди… Тирта этого не сознает, но держит руки высоко у груди, прижимает невидимое к сердцу. За резной ширмой — теперь за стеной — другая стена из крашеного дерева, со сложным рисунком, позолоченная.

Теперь ее нет. Но не так важна стена. Тирта не поднимает руку к ее поверхности. Напротив, приближается на цыпочках в своей изношенной обуви, прочно ставит ноги на пол, выложенный множеством мелких цветных камешков, образующих сложные прямоугольные узоры.

Инстинктом она ищет один из этих камешков, чуть больше остальных, и твердо наступает на него, перенося весь свой вес на его поверхность.

Она почувствовала сопротивление. Попробовала еще раз, ее подгоняла необходимость торопиться. Один, два, три раза. Теперь, когда она так близко, ей не могут помешать пройти!

Стена сдвинулась. Со скрипом, словно металл трется о ржавый, давно не тронутый металл, открылся проход. И из него показался свет, синий, слабый, но все-таки свет!

Тирта бросилась вперед. Когда дверь открылась, видение исчезло. Но девушка продолжала призывать его себе на помощь. Это тайное место, и перед ней должно находиться то, что она должна сберегать. Это сокровище хранили ее предки, и обет очень древний.

Вот и маленькое помещение. Здесь сказалось действие времени, но люди, разрушившие крепость, сюда не добрались. На стенах гобелены. Когда открылась дверь и впустила свежий воздух, гобелены зашевелились, стали распадаться, от них отлетали кусочки тонкой ткани, как мертвые осенние листья. То, за чем она пришла, на месте, где его и оставили, — на узком каменном столе, выступающем из стены. Стол — часть этой стены. Крышка его покрыта глубоко врезанными символами; когда-то они были ярко раскрашены, но теперь потускнели и запылились. Это слова Силы, такие древние, что ни один из тех, кто здесь служил, не мог уже понять их. Тирта, глядя на них, поняла, что это Имена. Если их произнести, они способны уничтожить стены вокруг, может, даже изменить ход времен.

В центре круга, составленного из имен, стоял ларец. Из того же серебристого металла, что и меч, пришедший к сокольничему, и от его крышки исходит рассеянный свет, который заполняет комнату. Тирта вытянула обе руки. Широко расставленными пальцами она начертила в воздухе над ждущим сокровищем знаки. Эти знаки исходят из знания, древнего, как сама земля, на которой стоит дом Ястреба. Потом она подняла ларец, ощутила меж ладоней его тяжесть, прижала к себе, как леди, которую видела во сне. Подняла и повернулась…

Послышался крик, боевой призыв или сигнал тревоги. Из темноты показался сокол, повис над головой девушки. Одна лапа птицы превратилась в обрубок, из которого шел ядовитый дым. В тот же момент сокольничего и Алона отбросило к Тирте. Они не уронили девушку на пол, как, вероятно, сделали бы, если бы здесь было больше места. Но она ударилась спиной о жесткую крышку стола и почувствовала такую острую боль, что опустилась на пол, прикрывая ларец, который продолжала держать.

Послышался грохот и новый крик — но на этот раз кричала не птица, а Алон. Боль, заполнявшая ее, принесла тьму. Девушка погрузилась в нее, как истощенный пловец погружается в море, когда уже не может бороться.

— Тирта! Госпожа! — влага на ее лице, она горит на губах. Девушка попыталась понять, кто ее зовет, но все вокруг словно в тумане, все раскачивается, и от этого кружится голова. Тирта быстро закрыла глаза.

Боль заполняла ее. Когда попыталась двинуться, отползти от огня, который готов поглотить ее, она поняла, что тело ей не повинуется. Ее руки… нет, она не должна потерять… Потерять что? Она не помнит. Если не считать горящих от боли рук, тело ее омертвело.

— Тирта! — снова этот зов. Она пытается убежать от него, уйти и от боли, и от требовательного голоса. Но что-то заставляет ее снова открыть глаза.

Туман на этот раз разделился на две части, одну побольше, другую поменьше. Тирта нахмурилась и сощурилась, пытаясь разглядеть получше. Лица — да, Алон, — в сознании медленно возникло имя ближайшего — и Нирель. Да, так его зовут, Нирель. Ей показалось, что она произнесла их вслух, но, может, и нет, потому что собственный голос она не услышала. Так трудно поддерживать контакт с миром.

Она хотела бы, чтобы ей позволили вернуться в темноту и мир.

— Холла!

Сила этого призыва не меньше, чем в ужасном крике сокола. Крик не дает ей отдыхать, он удерживает ее.

— Отродье Ястреба! — снова слова звучат в помещении, добавляя боль.

— Отдай Темному Повелителю то, что ему принадлежит, и все будет хорошо!

Но это ложное обещание. И требование несправедливое. Даже сквозь волны боли, осаждающие ее, Тирта знает это.

— Клянусь Харит и Хароном, клянусь кровью Ястреба… — Тирта не понимала, откуда у нее берутся силы произносить эти слова, но голос ее в этот момент звучит твердо, — только Назначенному передаем мы хранение. Час настал…

— Действительно, час настал, — отвечает ей ревущий голос. — Предательство порождает предательство. Тьма вернется сюда, как и должно быть. Любому колдовству приходит конец, как есть конец и у самого времени. Отдай то, что никогда не принадлежало Свету.

В глубине ее сознания просыпается что-то еще.

Тот, кто снаружи, не может войти, не смеет. Он должен получить разрешение человека подлинной крови. А она… Она… В ней подлинная кровь. Она не исчезла с поражением Ястреба. Боль кончается только со смертью. Но кто может сражаться со смертью?

Губы ее шевельнулись. Тирта, пытаясь бороться с сухостью, заполнившей рот, заговорила:

— Эта крепость… я из рода Ястреба… и если хранение означает смерть, пусть приходит смерть.

— Аааагххх! — бессловный яростный вопль, затихающий в сопровождении эха, как будто кричащий удаляется.

Тирта снова посмотрела на своих спутников. Она лежала на полу, испытывая страшную боль. Ей казалось, что у нее тело разбито и она не сможет больше находиться в нем. Но цель, которая привела ее сюда, постарается удержать, даже ценой этой боли. Девушка взглянула сначала на Алона, потом на Ниреля, который прижимал к груди раненого сокола. Сокол умирал — ему повезло больше, чем ей, бегло подумала Тирта.

— Прошу у тебя прощения, — сказала она — вначале сокольничему, потому что он не был связан с этим ужасом, пока она не вовлекла его. — Такой конец мой сон не предсказывал, но в ткани жизни бывает много неожиданных завитков. Попрощайся со мной, как с товарищем, хотя я всего лишь женщина. — Она не стала ждать ответа, потому что не хотела прочесть отказ в его взгляде. Теперь она обратилась к мальчику.

— И ты прости меня, Алон. Хотя я и не вовлекала тебя сознательно в это дело. Может быть, это тоже порок сотканной для нас ткани. Я потерпела неудачу, и из-за меня погибли вы оба и эта храбрая птица.

Если в старых легендах правда, может быть, те, кто так странно привязан к этому месту, со временем узнают причину своего обета. Я думаю, мы не выйдем отсюда живыми. Тайна того, что я держу, не для тех, кто ждет снаружи. За это я должна поблагодарить Силу, которую не могу призвать.

Она говорила все медленнее и тише, боль усиливалась. Снова посмотрела Тирта на сокольничего. Лицо его превратилось в неясное пятно.

— Оставьте в моих руках то, что я взяла, — попросила она, — Я должна хранить его до конца.

15

Алон протянул руки, но не к Тирте, а к сокольничему. Мужчина отдал ему раненую птицу, и мальчик прижал ее к себе тем же жестом защиты, каким Тирта держала ларец. Сокольничий встал. Девушка сквозь волны боли видела, что он медленно поворачивается. Чтобы лучше видеть, он приподнял птичий шлем. В его когте зажат меч. От него исходит слабый свет, соперничающий со свечением ларца.

Тирта закрыла глаза, готовая сдаться, но смерть не пришла к ней, как она надеялась. Может быть, перед ней лежит Последняя Дорога, но что-то удерживает ее от этого пути. Алон о чем-то говорил раненой птице.

Птица?

Тирта замигала. Теперь боль порождает иллюзии.

Не сокол в руках у Алона. Сияние поглотило черные перья, и из этого сияния возникла туманная картина, Не сокола держит Алон, а странное существо, с телом, поросшим серыми перьями, с большими глазами, окруженными алым пухом. Эта другая птица высоко подняла голову, хотя за ее неясными очертаниями по-прежнему виден поникнувший сокол. Она раскрыла клюв, словно кричит вызывающе и гневно.

Глаза Алона закрыты. Но вот он открыл их, они кажутся огромными на его худом лице. Он посмотрел на то, что держит, словно тоже заметил перемену.

Сокольничий, по-видимому, скорее что-то почувствовав, чем увидев, быстро повернулся и посмотрел на мальчика и птицу. Неясные очертания колебались, заслоняли друг друга, временами отчетливее становился образ птицы, иногда сокола. Должно быть, между ними идет борьба, одна жизненная сила подавляет другую, более слабую.

Алон переместил птицу, ближе придвинулся к Тирте. Она попыталась набраться сил, отогнать боль, прояснить сознание. Может быть, сейчас последует какое-то действие. Оно не спасет ее, но приведет к выполнению обета. Одного хранения недостаточно, хотя род продолжал сберегать сокровище, вплоть до своего последнего представителя. Должно быть еще что-то. События вышли из-под контроля, но Тьма еще не победила. Может, сокольничий заподозрил существование какой-то новой, неведомой опасности? Он провел мечом над Тиртой, направил на птицу.

Шар на рукояти вспыхнул, волны света окутали птицу. И она стала целой, завершенной, не мертвой, а полной жизни. Этот вид совершенно неизвестен Тирте.

Птица открыла клюв, и послышался ее крик, яростный, как крик сокола, но другой, еще более дикий. Голова на длинной шее, острый клюв ударил Алона по пальцам, ударил, но не разорвал кожу. Птица под невероятным углом выгнула шею и посмотрела на мальчика.

Больше она не стала его клевать, но расправила крылья, и Алон выпустил ее. Она взлетела и опустилась на ларец, который Тирта по-прежнему сжимала онемевшими пальцами. Потом снова выгнула шею, приблизила свои глаза в кругах перьев к глазам девушки.

Птица заговорила — это не крик и не щебет, а слова. Тирта слышала, что птиц можно научить подражать человеческой речи. Но это не подражание.

Сокол общался щебетом, который мог понять только сокольничий, но эта птица, возникшая в смерти другой, произнесла различимое всеми слово.

— Нинутра…

И в сознании Тирты, где боль боролась с необходимостью держаться, возникло воспоминание. Где она слышала это слово? В Лормте, в своих многочисленных странствиях? Нет, это что-то другое, может быть, память крови, переходящая от поколения к поколению. Память тех, кто носил знак Ястреба и сохранял веру в нечто значительное, большее, чем судьба любого мужчины или женщины.

Боль превратилась в гневное пламя, поглощающее ее, и Тирта поняла, что это пламя порождается не только ее телом. Это знак Силы, которая враждебна всему существующему. Говорят, некогда были Великие, которые оставили человечество далеко позади и которые впоследствии почти не имели контактов с людьми. Этот огонь., а в нем невероятно прекрасное лицо… все это страшно далеко. Но на этом лице глаза по-прежнему живут, смотрят на них троих, оценивают, прежде чем вынести приговор. Мудрецы рассказывают о посвященных, которые не принадлежат ни Тьме, ни Свету, которые уклонились от борьбы за власть, чтобы заняться поиском необычных и странных знаний. В этом лице Тирта не чувствует Тьмы, но не чувствует и Света. Но лицо продолжает жить в ее сознании, и Тирта уверена, что пронесет его с собой до смерти. До такого существа не дойдет никакая мольба.

Или…

Обет! Оно наложило на нее обет? Была ли в прошлом связь между владеющими Великой Силой и родом Ястреба? Если это так, она может попросить помощи — не ради себя, а ради этих двоих. Тирта постаралась сформулировать свою просьбу, последнюю мольбу верного слуги, которому нельзя отказать.

Лицо, которое она видит, не меняется, в нем только понимание и оценка. Тирта испытывает новую боль, руки у нее онемели, но остальное тело пылает.

Пальцы ее скользят по сторонам ларца, тщетно пытаясь отыскать замок. Никакого замка она не может нащупать, а зрение ей отказывает. И не может она поднять голову, чтобы рассмотреть то, что держит. Она не должна передавать это в другие руки.

Птица по-прежнему сидит на ларце, она вытянула крылья, словно пытается скрыть его. Тирта неожиданно осознает, что не чувствует прикосновения перьев птицы. Иллюзия? Но Алон не держит умирающего сокола, тот исчез.

— Нинутра! — птица вытянула шею и голову, так что они образовали одну прямую линию, и нацелила ее на темную крышу. Она призывает, она явно призывает! Но кто же может добраться до них, кроме тех, кто бродит снаружи, не зная тайны двери?

Из четырех углов потайной комнаты вырывается алое пламя. Между яростными языками огня движется воздух, словно втягивает в себя пыль, накопившуюся за годы, вращается, смешивается, приобретает массу и материальность. Этот водоворот сосредоточивается над Тиртой, он обретает видимые очертания.

Она видит меч, с длинным лезвием, с простой серой рукоятью. Этот меч не принадлежит миру людей, он из тени.

Острие оказалось над ларцом и птицей. Тирта поняла: то, что хранится в ларце, должно оставаться тайной. Но это действие призванной Силы. Они ничего не могут делать, остается только ждать и, смотреть, потому что они лишь малая часть какого-то обширного плана. Может быть, в конце их отбросят. С Силой нельзя договориться, ее нельзя умолить.

Что-то появилось на призрачном мече. Вдоль меча сокольничего расположены непонятные символы, символы появились и здесь. Но эти Тирта отчасти узнает. Такие же она видела на свитке мертвеца! Она задумалась над этим.

Алон, который больше не держал птицу, опустил руки на колени. Глаза его тоже засветились, но не тем пламенем, которое возникло над головой, а скорее, свечением меча сокольничего. Он смотрел на призрачный меч, и на лице его было выражение, какое не может возникнуть на лице ребенка. Он вел свою собственную битву, собирал все, чем еще не научился по-настоящему пользоваться.

Сокольничий стоял в позе обороняющегося, ждал удара, защищал остальных. Он как будто был готов своим мечом ударить по появившемуся мечу.

— Нирель. — В этот призыв Тирта вложила всю оставшуюся силу. — Возьми свиток. Он часть происходящего, хотя и не знаю, какая.

Сокольничий не пошевелился, но Алон, словно понимая значение того, что у нее есть, раскрыл сумку, достал цилиндр, снял с него крышку и сунул открытым концом вверх в петлю пояса мужчины.

Мгновенно прекрасное лицо в сознании Тирты исчезло, хотя девушка была уверена: то, что представляет это лицо, их не оставило. Тирта ощутила дрожь камня, на котором лежит. И снова обрела Дар речи — на этот раз, чтобы выкрикнуть предупреждение.

— Прочь от стен! — она не знала, откуда ожидать удара, но они все могут быть погребены. И тогда то, что она держит, снова окажется в безопасности.

Сокольничий бросился вперед. Рукой с когтем он подхватил мальчика, прижал его к Тирте. Та сморщилась от боли при прикосновении. Мужчина встал на колени, прикрыл их своим телом. Его грудь в кольчуге едва не раздавила птицу.

Пол снова дрогнул. Яростно блеснуло пламя, но в нем по-прежнему не было жара. Призрачный меч наклонился в воздухе. Это видела только Тирта. Он больше не висел острием вниз, скорее, расположился горизонтально, стал длиннее и шире, отбросил на всех троих тень.

Рваные гобелены на стенах взметнулись, словно от порыва бури. Летели обрывки тонкой, как паутина, ткани, оседали на лежащих.

Потом послышался грохот. За распадающейся материей в стене появилась щель, камни освобождались и падали наружу. В темноте за ними показалась вторая стена. Она тоже треснула, закачалась, рухнула. И ворвался дневной свет — день, когда небо затянуто мрачными тучами, когда сверкает молния.

Гром напоминал боевые барабаны.

Тирта увидела это отверстие. Они могут идти, эти двое, путь открыт. Сила, которая привела ее сюда, ответила на ее мольбу. Она попыталась оторвать одну руку от ларца, оттолкнуть сокольничего, чтобы он увидел выход на свободу и пошел туда — он и Алон.

Но она не смогла отнять свою плоть от ларца. Что-то шевельнулось, птица тронула ее лицо, хотя Тирта не ощутила прикосновения перьев. Она пролетела под висящим мечом, повернула в воздухе, помчалась, как с силой брошенное копье, унеслась в бурю и исчезла.

— Идите… — Тирта попыталась перекричать ярость бури. Последовал новый удар, еще одна часть внешней стены исчезла. В воздухе запахло чем-то странным, хотя это не отвратительное зловоние Тьмы.

Девушка была уверена, что совсем рядом ударила молния, может быть, даже в само здание.

Сокольничий приподнялся. Пламя, игравшее в воздухе у них над головой, стихло, очертания призрачного меча исчезли. Кажется, проявления Силы прекратились. Да, перед ними выход на свободу, но не все смогут им воспользоваться.

Тирта достаточно знакома с врачеванием, чтобы понять, у нее сломана спина, и даже если они ее передвинут (она уверена, что и этого они не смогут сделать), это только ускорит ее конец и в свою очередь подвергнет их большей опасности. Лучше бы ей быть погребенной под рухнувшими стенами, взяв с собой то, что она должна хранить.

Сокольничий встал, сорвал остатки гобеленов. Части их оказались прочнее остального. Он постелил их на пол, Алон принялся помогать ему.

У них получилось четыре-пять слоев длиной в человека. Тирта понимала, что они намерены сделать, и знала, что ничего не получится. Но она поняла также, что они не оставят ее и не уйдут. Может быть, когда они попытаются ее передвинуть, к ней придет быстрая смерть; ничего больше она не хочет.

Они закончили. Нирель склонился к ней. Тирта прикусила губу и ощутила вкус крови. Она собрала все силы, чтобы не закричать от боли. Он наклонился, и она почувствовала, как он осторожно просовывает руки ей под плечи. Последовала такая боль, перед которой померкло все предыдущее.

— Сумка… у меня… на поясе… — Она произнесла это с трудом, и Алон, должно быть, услышал первым. Она увидела, как быстро заработали его руки. — Мешочек… с… — Ей пришлось глотнуть, прежде чем продолжать, — с драконьим… семенем… положи все… мне в рот… — Это последняя милость, на которую она надеется. Средство мощное, и им пользуются очень осторожно. Если проглотить все, что у нее есть, это верный конец. Пусть он придет побыстрее и освободит этих двоих.

Алон раскрыл мешочек. Поднес к губам, вытряхнул сухие листья, которые легли ей на язык горсткой пыли. Тирта закашлялась, глотнула, подавилась, заставила себя проглотить все. По правилам, из листьев следует приготовить настойку. Она не знает, как быстро они подействуют, если их проглотить всухую, может только надеяться Но так как порцию такого размера никогда не принимают, она рассчитывает на то, что все получится.

Снова боль, но Тирта продолжала проталкивать пыльные листья в горло, глотать конвульсивно. Тело протестовало, мир стал алым от боли, и девушка погрузилась в благословенное ничто.

Она начала осознавать — но не свое тело, а ту суть, которая действовала в снах и видениях. Облегчение от того, что она больше не испытывает боль, было так велико, что какое-то время она ни о чем другом не могла думать. Итак, вот оно, то, о чем так долго гадает человечество, то, что ждет в конце Долгой Дороги, — истинная свобода.

Но только она не свободна. Смутно, сквозь облегчение, она чувствует какое-то притяжение. Вначале сопротивляется ему. Неужели обет продолжает действовать и после смерти? Почему она еще не освободилась? Тирта почувствовала вначале страх, потом гнев, и гнев этот вспыхнул в ней пламенем. Нет! Она не ответит ни на что!

Ни на что, даже на этот призыв.

Призыв? Да, откуда-то издалека доносится призыв, требование, настойчивый приказ.

И тут она поняла, что на самом деле не освободилась, что она по-прежнему в своем теле. Оно неподвижно, это ее тело, оно мертво, и она беспомощно заключена в нем. Больше нет боли, только онемелость.

Она смотрит в небо, с которого льется дождь, хотя мертвым телом она его не ощущает. Дождь заполняет ей глаза, и поэтому она все видит как сквозь густой туман.

Но она видит и слышит.

— Возьми его, дурак. Это то, что мы искали!

— Взять и умереть, так, лорд? Ты видел, что произошло с Рудиком…

— Она мертва. Разве ты сам не проверил это собственным мечом?

— Но я видел и Рудика. И не хочу, чтобы со мной произошло то же, что с ним, лорд. Это твое желание — сам и возьми.

— Дурак! Разве я не говорил много раз — каждому своя Сила? И если я возьму ее, она погибнет и ничего хорошего нам не даст. Есть законы дара, и их не нарушить.

— Не правильно было убивать любителя птиц. Мы могли бы здесь им воспользоваться…

— Нет. Ты ведь видел его оружие. Хорошо, что твоя стрела попала первой, потому что оружие было привязано к нему, и действует все тот же закон.

— Тогда используй мальчишку. У него вообще нет оружия…

Послышался гневный смех.

— Почему меня всегда окружают слуги-дураки?

Мальчишка! Да он, может быть, добыча не менее важная, чем этот оловянный ящик, к которому ты боишься притронуться. Великий будет рад встрече с ним! А теперь — бери ящичек немедленно! Я удержал свою руку, потому что знаю: тебе не хватает ума и храбрости. Все вы таковы, грабители этой земли! Но должен ли я дальше заставлять тебя?

— Лорд, вспомни, ты только один из нас, хотя и говоришь все время о могучих Силах, которые явятся по твоему зову. А Рудик мертв, и никто из нас не хочет за ним последовать. У нас ведь есть и другой…

Недолгое молчание, затем:

— Может, ты и не такой дурак, каким кажешься, Джерик. Да, он еще жив, даже после вашего нежного внимания и напряженных споров. Я думаю, у него осталось достаточно сил, чтобы выполнить нашу просьбу. Может, он и не настоящий Ястреб, но в нем есть подлинная Кровь, если, конечно, в споре вы ее всю не выпустили. Так что он может сделать то, что должно быть сделано. Приведите его и попробуйте!

Мне не нравится эта буря, от нее веет Могуществом, недружественным Великому.

Тирта лежала в мертвой оболочке и пыталась понять. Любитель птиц… Нирель… мертв? Похоже, что так. На мгновение она ощутила странную боль, хотя не в погибшем теле и расколотых костях, а в какой-то другой части себя. А мальчишка — это Алон; его «лорд» захватил в плен и хочет передать какому-то главному создателю зла. Но похоже, ларец по-прежнему у нее, ее мертвое тело хранит его, и он уже принес смерть одному из тех, кто попытался его отобрать. Это правильно — хранение может перейти только по праву дара и рождения, она это знает. Наверно, всегда знала, это была ее скрытая часть.

Итак… один из обладающих Кровью? Он должен взять у нее то, что она хранит и после смерти… А у нее нет Силы, она не может призвать ее. Снова она испытала гнев — гнев, заполнивший весь мир. Она не может отречься, она Ястреб и должна хранить это…

Дождь по-прежнему заливает ей глаза, и она не может ни закрыть их, ни мигнуть; но она слышит, как раньше слышала голоса, крики боли. К ней приближаются три тени, полускрытые бурей: двое тащат третьего. Они швыряют человека, которого не привели, а скорее, притащили, на землю рядом с ней, и он исчезает из ее поля зрения. Потом один из приведших наклоняется, хватает его за волосы, и она снова видит.

Она видит его лицо, изуродованное и искалеченное, превратившееся в ужасную маску, но живая ее часть, скрытая в мертвом теле, способна лишь на смутные эмоции, как будто этот несчастный очень далеко от нее.

Второй стражник схватил беспомощного человека, потянул его руку с сожженной и избитой плотью, по которой струится вода. Пальцы на руке обуглились.

Все они, кроме двух, согнуты под невероятными углами, но эту руку тащат к Тирте, и хотя она видит это движение только отчасти, она понимает, что руку хотят прижать к ларцу. Он все еще у нее на груди, наверно, даже зажат в мертвых руках.

Стражник отпустил раненую руку. Тирта услышала крик, какой может извлечь только страшная боль, вызванная самой Тьмой. Тело человека выгнулось и исчезло из поля зрения, в этой страшной пытке человек едва не встал, потом упал. Наступила тишина, только продолжал шуметь дождь, и раздавался далекий гром.

— Видишь, лорд, даже твой полукровка не может этого сделать.

В ответ послышались не слова, а сердитое шипение. Потом тот, к кому обратились, очевидно, справился со своим гневом.

— Хорошо. Загадка остается. Возьмем с собой мертвую: похоже, с ней никто не может справиться. Привяжите ее к пони, и двинулись. Сила может привлечь к себе, а мы на спорной территории.

— Ты поедешь в Эскор, лорд?

— Куда же еще? Собери своих людей, Джерик, и займемся делом. А что касается детеныша — я сам о нем позабочусь. Ну, а этой охрана не понадобится.

— Лорд, моя клятва Меча действительна только по эту сторону границы. На восток мы не поедем.

Снова рычание.

— Если попробуешь поступить по-своему, Джерик, ты обнаружишь, что клятва тебя ко многому обязывает. Когда я приказываю, ты едешь, куда и когда я захочу.

Снова наступила тишина. Тирта обнаружила, что хоть и не может физически воспринимать увиденное, она все равно осознает происходящее. Джерик не смирился и не испугался. Он вообще не боится того, кого называет «лордом». Его изобретательный и коварный ум, жестокий и безжалостный, уже пытается найти выход, освободиться. В голове этого разбойника зреет убийство — самый привычный и близкий способ.

Но внешне он готов сделать вид, что подчинился.

Она услышала удары копыт о камень. Чуть позже ее подняли, она внутренне напряглась, ожидая приступа боли. Нет, должно быть, она права. Ее тело умерло, теперь неважно, как обращаются с разорванной плотью и поломанными костями. Она ничего не почувствовала, знала только, что ее положили на спину пони и привязали.

Алон не издавал ни звука. Она подумала, не ушел ли он снова в свое убежище, в котором она нашла его на ферме. Но он не стал невидимым, потому что они говорили о нем, как о добыче, которую нужно унести.

Поехали под дождем, направляясь на восток. Мертвецов, наверно, оставили за собой. Тирта не знала, что произошло с несчастным Рудиком, но уверена, что сокольничий встретил свой конец, как и тот измученный человек, которого привели, чтобы попытаться ограбить ее.

Она, ничего не чувствуя, свисала с лошади. И наконец, смогла освободиться от той оболочки, в которой была заключена, и снова погрузиться в темноту.

Но она все еще не свободна. Даже в смерти ларец остается с ней, и она начинает думать, что так будет всегда, пока он существует, что его не удастся вернуть тем, кому он принадлежит по праву.

Кто была та женщина, которую она увидела в своем сознании, та, кого птица назвала Нинутрой? Если птица улетела из крепости за помощью, эта помощь не пришла. Тирта думала о том, что произошло, когда Нирель и Алон вынесли ее из потайной комнаты.

Но все это теперь очень далеко и не имеет для нее никакого значения. Ей остается только ждать и надеяться, что ожидание не будет долгим. Последняя встреча должна решить, сколько продлится обет и выстоит ли он против Тьмы.

Тирта снова подумала об этой женщине. Она не хотела просить помощи, это больше не в ее власти.

Если именно Нинутра наложила обет, тогда ее власть положит ему конец в свое время и в своем месте. И потом будет свобода. А пока впереди последняя битва, хотя у Тирты и нет больше тела, достойного такой борьбы.

16

Может быть, встреча со смертью еще не произошла; а может, хоть и мертвая, Тирта еще привязана к этому миру. Она плыла между тем миром, о котором ничего не знает, и знакомым ей, и смутно осознавала окружающее. Дождь и буря продолжались, ветер рвал землю, вспыхивали молнии, но отряд не обращал внимания на непогоду. Продолжал двигаться, словно под ясным небом.

Тирта улавливала обрывки не принадлежащих ей мыслей. Она не пыталась собрать их и обдумать, но знала, что те, кто едет рядом с ней, не едины. Она чувствует страх, гнев, негодование, подозрительность — но прежде всего страх. Это чувство набирает силу, оно нацеливается в одном направлении, к предводителю, приказам которого они повинуются.

И вот в одно из мгновений контакта с миром она почувствовала себя захваченной, пойманной. Но не рассеянными чувствами окружающих ее людей, чья пленница она сейчас, но гораздо более энергичной и требовательной мыслью.

— Тирта! — словно ей крикнули в самое ухо, привели в сознание, она не была такой с момента битвы за ларец, который у нее на груди. — Тирта!

Призыв, найдя ее, вливает в нее энергию, будит, придает сил.

— Ты жива… — Это не вопрос, а требование. — Ты жива!

Это глупо. Но какая-то часть ее, способная ответить, не может сказать, что это не правда. И Тирта думает, что она еще не выполнила свой обет, она продолжает быть хранительницей, и потому в ней еще сохранился огонек жизни.

Тот, кто ищет ее, — это не Великие, разрушившие их тюрьму. И не Темный лорд, командующий здесь.

Сокольничий мертв. Алон?

И словно она спросила вслух, приходит ответ — в нем нет слов, но ошибиться невозможно. Мальчик жив и не ушел в свое убежище, откуда не мог бы обратиться к ней.

— Где… — Ей трудно даже начать вопрос. Пусть мертвые или почти мертвые отдыхают. Она не хочет, чтобы ее тревожили.

— На восток… — Кажется, ей не нужно полностью формулировать мысль, Алон и так способен понять ее. — Здесь есть Темный, они считает, что я в его власти. Но я дважды видел птицу!

Птицу, которая улетела в бурю? Какое отношение она имеет к ним? Тирта хочет, чтобы ее отпустили. Хочет снова погрузиться в мирное ничто.

— Посыльный… Они приближаются!

Ей все равно. Силы мысленного прикосновения недостаточно, чтобы удержать ее. Она снова погружается в темноту.

Потом темнота постепенно светлеет. Дождь больше не бьет ей в лицо. Где-то недалеко горит костер, она видит красноватый свет, хотя не может повернуть голову и определить его место. Она, не мигая, смотрит вверх, на грубый камень. Должно быть, они находятся в пещере.

Насколько она может судить по слабой связи, сохранившейся с миром, это один из многих лагерей.

Тирта лежит, глядя на скалу. Может, умирающим снится жизнь, и это один из таких снов. Она довольна, что не испытывает боли и что между нею и реальным миром возникла какая-то преграда.

— Тирта! — снова ее зовут назад, с негодованием думает она. — Ты не спишь, я знаю! — в этом призыве гнев. Алон, должно быть, стучится в дверь, которую не может открыть.

— Птица! Она там, в ночи! Я дважды слышал ее голос. Они идут! Этот Темный, он об этом знает, он попытается использовать меня!

Тирте нечего ответить. То, что движет Алоном, для нее не имеет смысла. Между нею и огнем появляется высокая тень. Наклоняется вперед, и она видит голову в шлеме, лицо, частично скрытое темнотой. Рядом с первой вторая тень, кого-то тащат, как того несчастного пленника, который должен был украсть ее ларец. Но этот, другой, меньше.

— Да он со страха спятил, лорд. Только посмотри на его лицо.

— Да, посмотри на него, Джерик! В этом беспризорнике, за которым ты гонялся ради удовольствия, больше Силы, чем в тебе! Спятил? Нет, совсем нет!

Он прячется, прячется! Но я знаю один-два способа вытащить его, как вытягивают краба из скорлупы, когда его хорошо пропарили.

Руки за плечи прижимают маленькое тело к земле рядом с ней.

— Я считал его слишком ценным для тебя, лорд, и поэтому никто из нас не притронулся к нему пальцем. Но если хочешь рискнуть…

— Когда делаешь крупную ставку, Джерик, всегда найдется время. Не думаю, чтобы он подвергся риску. Он — это другое наследие. Среди таких друг на друга не охотятся. Но теперь ради крупного выигрыша придется рискнуть. Эта падаль задерживает нас, а время становится нашим врагом.

Мы не единственные ищущие, и скажу тебе, Джерик, что ты не хотел бы встретиться с другими. — Смех, низкий и полный презрения, доносится от тени. — Давай!

Она не знает, что сделали с мальчиком. Алон не закричал, но она больше не чувствует его мысленного прикосновения. Должно быть, отступил в свое убежище.

— Кажется, он не торопится отвечать, лорд! — немного погодя сказал Джерик. — Можем испробовать один-два трюка…

— Тише! — слово произнесено резко, оно подействовало даже на Джерика в его скрытом неповиновении.

Двое рядом с ней, казалось, связаны в своей неподвижности. Тирта чувствует, что откуда-то издалека повеяло Силой, которая способна сжечь всякого, воспринявшего ее полностью. Меньшая тень чуть шевельнулась, подняла руки, которые до сих пор удерживала большая, эти руки протянулись к телу Тирты. Она ощутила прилив Могущества, испытала растущее возбуждение.

Послышался крик, такой дикий и странный, словно издает его человек, идущий в битву и потонувший в стремлении к крови и смерти. На плече у стоящего появилась новая тень. Тирта увидела ее отчетливо.

Птица, родившаяся из тела сокола!

Человек рядом с ней отшатнулся. Одна из его рук спала с плеча Алона, а сам мальчик пошатнулся и осел, словно лишившись сил. Теперь он лежал на ней, его мокрые от дождя волосы закрыли ей лицо. Он был неподвижен, как она сама. Но Тирта не думала, что он умер.

Птица села на плечо Алона, выгнула шею, приблизила голову к ее лицу и посмотрела ей прямо в глаза. Нет, не птица! Снова голова, лицо, которое она видела в доме Ястреба.

Только мгновение птица глядела ей в глаза, или лицо смотрело на нее. Потом птица повернулась к человеку-тени, и снова послышалось имя:

— Нинутра!

В ответ человек крикнул. Может, позвал на помощь? Он попятился, словно опасался вступить в неравную схватку.

— Рейн!

Он словно ударил птицу. Та яростно зашипела.

Слетела с плеча мальчика и устремилась на человека, который пытался поднять Алона. Тирта не видела, как птица ударила человека, но услышала крик боли, потом проклятие. Теперь человек не заслонял от нее костер. Тирта услышала другие крики, разные голоса:

Казалось, птица сражается не с одним.

Алон оставался на месте. Она не чувствовала на себе его тяжести, но голос его донесся слабейшим шепотом, который перекрывали крики и проклятия:

— Они сражаются. Птица пустила кровь. Но лорд призвал, и теперь к нам придут еще. И еще за нами идут. Время приближается. О, Тирта, держись! Держись, еще ничего не решено!

Она подумала, что Алон больше не пользуется мысленным контактом, чтобы лорд не услышал. Но ответить не могла. И не хотела. Это больше не ее бой.

Скорее, ловушка, в которой ее держат и из которой она хочет освободиться.

Шум стих, и снова между огнем и ее телом показалась тень.

— Что нам теперь делать с мальчишкой, лорд?

— Свяжите его и охраняйте. — Ответ прозвучал мрачно. — Будут еще попытки.

Алона подняли с нее, унесли, так что она его не видела. Он вяло лежал на руках солдата. Тирте снова позволили погрузиться в благословенное ничто.

Привела ее в себя боль — вернее, воспоминание о ней, потому что боль больше не казалась частью ее самой. Она по-прежнему несет с собой свою ношу. С неохотой расставаясь с пустотой, девушка взглянула на мир. Снова над ней небо, тусклое и серое, но дождя больше нет. Голова ее дергалась, и поэтому она время от времени видела всадников, чаще того, кто едет с нею рядом, ведет пони, к которому она привязана. Она решила, что ее привязали в необычном положении, лицом вверх, вероятно, из-за ларца, который словно примерз к ее груди. Только в таком виде ее и могли перевозить.

Но больше, чем окружение, девушка начала осознавать то, что пробуждается в ней. Не только боль, но и мысли оживают. На этот раз не Алон обратился к ней, а кто-то другой…

Тепло — ларец! То, что она несет, живо? Нет, это не может быть правдой. Это металл. Или он несет в себе нечто такое, о чем она не имеет представления?

Какую-то разумную сущность? От Великих можно ожидать всего, а то, что на ней, принадлежало когда-то им. Тирта больше не сомневается. В этом ларце, который ее руки, словно замороженные, продолжают прижимать к груди, есть чувство. Голова ее снова качнулась, и девушка смогла взглянуть вдоль своего тела.

Да! Она держит ларец так же крепко, как раньше, когда взяла его в доме Ястреба. Веревка, которая привязывает ее к пони, связывает и руки. Как будто те, кто ее везет, не верят в ее смерть и опасаются, что она встанет, отбросит сокровище, бросит его в такое место, откуда они не смогут его достать.

Она мертва? Впервые у нее появилось в этом сомнение. Алон дал ей большую дозу снадобья. Это лекарство приносит исцеляющий сон. Может быть, оно парализовало ее тело, сняло боль, но оставило жизнь.

Мысль о том, что она навсегда может остаться в таком состоянии, подействовала сильнее физической боли, ударила ее быстро и сильно, как мечом.

Небо над головой немного посветлело. Тирта при очередном покачивании головы увидела голубую полоску. Она смотрит назад по ходу их движения и потому увидела последнего солдата. Этот единственный всадник все время оглядывался в тревоге. Никакой дороги не видно. Открытая болотистая местность, тут и там видны круглые холмы. Весенняя растительность уже высокая и зеленая. Тирта увидела высоко вверху ястреба, стая мелких птиц рассыпалась, развернулась веером на фоне увеличивающейся голубой полоски.

Мысли Тирты все более и более оживают, прорывают толстый слой тени, который окутал ее, как куколку в коконе. Она внимательней посмотрела на последнего всадника. Дважды он останавливался и замирал, глядя назад через плечо. Но местность открытая, и сзади на большом удалении ничего не видно. Тирта, хотя поле зрения ее ограничено и она вынуждена смотреть туда, куда поворачивается голова, ничего не видит.

Интерес ее проснулся, и она решилась на поиск.

Алон? Нет, она не смеет касаться мальчика: она не знает, насколько бдительно за ним следят, и не только физически, но и с помощью Дара Темного лорда. Лорд явно способен услышать, он очень бдителен к проявлениям Силы, к попыткам с ее стороны установить контакт с другим пленником. Для него ее слабый дар будет открыт для чтения, словно свиток в Лормте.

Преследуют ли их? Она вспомнила шепот Алона о том, что за ними идут. Может быть, после уничтожения фермы Джериком какой-то местный лорд выслал отряд, чтобы отомстить? Тирта не верила в это.

Дом Ястреба слишком далеко от предгорий. Никто не последует за разбойниками с такой упрямой целеустремленностью, если только дело не касается его собственного дома. А Джерик оставил на ферме, которая была домом Алона, только мертвых.

Остается Алон и Мудрая Женщина Яхне, которая привела его в семью. Почему Яхне дала приют Алону, почему заботилась о том, кто явно не относится к ее племени? Может, предвидела будущее, в котором Алон стал бы ее орудием? Сила всегда оставалась опасной для тех, кто способен ее вызвать. Она сама по себе опасна. Тот, кто достигает немногого, стремится к большему. И если это желание становится слишком сильным, оно разлагает. А это разложение уводит во Тьму.

Да, Тирта согласна, что тот, кто стремится к Могуществу, кто ценит его превыше всего, может последовать за ними, упрямо пытаться вернуть потерянное.

Хотя шансы на успех очень-очень маленькие. Она слышала, что эта Яхне была Мудрой Женщиной, целительницей, а это означает обладание Даром. Но не обязательно лицо, которое она показывала миру, было всего лишь маской. Яхне могла прийти из Эсткарпа по каким-то своим делам, принять на себя незначительную роль в Карстене. Чтобы заботиться об Алоне или завладеть им.

Тирта не осознавала, насколько освободилось ее сознание, пока не почувствовала усилившуюся боль.

Ее тело, казавшееся мертвым, оживало. Она внутренне сжалась, понимая, какая боль ждет ее впереди, когда действие снадобья начнет проходить. А ведь ее везут в таком неловком положении. Кончиться может такой же болью, какую испытал тот несчастный из Дома Ястреба перед последним действием, которое заставили его исполнить похитители, прежде чем позволили ему уйти навсегда. Тирта владела искусством контролировать боль, использовала его в своих странствиях, чтобы справиться с обычными испытаниями на дорогах, но с таким испытанием, которое ее ждет сейчас, ей не справиться. И никто ей не поможет, если только она не заставит этого лорда прикончить ее, как сокольничего. Может, она сумеет убедить его, что ларец перейдет в его владение после такого милосердного удара.

Но то, что она держит, нельзя так просто отдать.

Глубоко внутри нее содержится это знание. Тирта по-прежнему хранительница, мертвая или живая, пока ее не освободят от обета. И удар меча — это не освобождение.

Последний всадник снова остановил лошадь и повернулся лицом назад. Это грубый человек, одетый в проржавевшую и залатанную кольчугу, на голове его шлем в виде горшка, он чуть велик по размеру. Шлем беспокоит всадника, потому что он все время поправляет его, прилаживает на место. Остальной отряд и она вместе с ним уходит все дальше от замыкающего. А тот продолжает сидеть, лошадь его повесила голову, как будто прошла большой путь и очень устала.

Отряд ехал тихо. Не слышно было разговоров, только иногда фыркали лошади. Тирта ощущала общий страх и тревогу. Она вспомнила, как возражал Джерик против пересечения границы. Жители низин, боящиеся того, что сокольничий называл «колдовством», не захотят ехать дальше.

Сокольничий… Застрелен… Она смутно помнила, что слышала об этом. Должно быть, он с помощью Алона вынес ее из разрушающейся крепости, но встретил смерть. А что стало с его мечом Силы? Она почему-то уверена, что никто в отряде не решится взять его себе. Меч сам пришел к сокольничему, а существует много странных рассказов о том, как оружие выбирает себе хозяина… или хозяйку и больше никому не служит. На мгновение ожила память, и Тирта вспомнила изогнутое тело сокольничего, он стоял над нею и Алоном, готовый удержать рухнувшие стены. «Пустой щит» служит нанимателю до смерти — таков кодекс. Но Тирта подумала, что в конце сокольничий руководствовался не просто кодексом, что в тот момент он забыл о ее поле — ведь она всего лишь женщина — и видел в ней товарища по оружию, сраженного в битве. Она вспомнила его смуглое лицо с запавшими щеками, вспомнила то, что таится в его глазах — эти странные желтые огоньки, которые становятся ярче в минуты гнева или других тайных чувств, которых она никогда не понимала. Он нашел мир, и это все, что она может ему пожелать.

А сокол, который претерпел такое странное превращение, что стало с ним? И кто такая Нинутра?

Мысль об этом имени словно открыла в ее сознании новые просторы. На этот раз Тирта не увидела женское лицо, но ощутила тепло во всем теле, тепло в душе, а не в омертвевшей плоти. А тем временем…

Воздух сгустился, перевернулся. Может воздух сгуститься и перевернуться? Несмотря на постоянную качку, которая мешает ясно видеть, Тирта заметила движение над головой. Оно в воздухе! Собирается туман. Откуда взяться единственному клочку тумана в такой ясный день? Маленькое облачко могло повиснуть прямо над ними и двигаться с той же скоростью. Но, кажется, она одна его видит. Не слышно голосов всадников.

Туман? Нет, тень! Но невозможно увидеть тень в полуденном воздухе! Она извивается, удлиняется, становится плотнее. И вот показался тот самый меч, который висел над тремя спутниками в доме Ястреба. Но здесь он длиннее и шире. Они едут под ним, и в нем таится угроза.

Но не для нее: Тирта в этом уверена. Это проявление той же Силы, что помогла им в доме Ястреба.

Как и серая птица, он представляет собой вызов и предупреждение. Она ждет, что сейчас раздастся крик птицы, может, снова будет произнесено это имя.

Но на самом деле слышит громкий крик, который издает человек, ведущий ее пони. Он дернул узду, заставив пони остановиться. Голова ее слегка упала набок, и она видит его протянутую руку. Всадник показывает наверх. Послышалось множество восклицаний. Потом голос того, кого она еще ни разу непосредственно не видела, — этого Темного лорда, который распоряжается Джериком вопреки его желанию.

— Это только видение. Неужели вас пугают тени?

— Бывают тени и тени, — дерзко ответил Джерик. — Если это видение, лорд, то чье? У него сверхъестественный вид. И не думаю, что это дело твоих братьев по Чаше. Ты сказал нам, что в Эскоре нас встретят приветливо, скажут: «Хорошо сделано!» Ведь мы везем мертвую ведьму с этим дьявольским ящиком и мальчишку, которого ты приказал везти, хотя он, кажется, приближается к смерти. Ну что ж, мы в Эскоре. Где же твои друзья? Разве тебе не кажется, что нас первыми нашли те, кто тебя не очень любит? Я говорю, — его голос теперь слышался громче: он подъехал к пони, на котором лежала Тирта, — что мы выполнили свою часть договора, лорд. Эти дела с Силой — оставь колдовство тем, кто знает о нем больше нас. В герцогстве достаточно добычи для нас, зачем нам напрашиваться на неприятности?

Человек, которого видела Тирта, был явно согласен с Джериком. Потому что он выпустил повод пони и отъехал от Тирты. Чуть погодя к нему присоединился еще один, очень на него похожий и явно родич того, что остался сзади на тропе.

Меч над ними стал теперь таким материальным, что казался Тирте очень прочным предметом. Человек ростом с холм мог бы взять его в руки.

Темный лорд рассмеялся.

— Слишком поздно, Джерик. Как я тебе уже сказал — хотя ты, мне, наверно, не поверил, — те, кто служит моему повелителю (и помогают мне, как помогал ты), не могут освободиться по своей воле.

Нет, не могут, пока он их не использует до конца!

Попытайся уйти — если сможешь!

Двое всадников, которые находились в поле зрения Тирты, выглядели бледными под грязью и загаром. Оба, как один, повернули, используя шпоры. Их маленькие лошади двинулись по тропе назад. Но не успев сделать нескольких шагов, остановились и люди в ужасе закричали.

Перед ними в траве сидело существо, какого Тирта никогда не видела, хотя тварь, которую она встретила в горах, тоже была невиданной и злой. Но это гораздо хуже, потому что в нем ничего не напоминало обычных животных. Скорее, оно было похоже на насекомое, как будто безвредный паук, который по утрам плетет паутину в траве, вдруг мгновенно вырос до размеров пони. Существо покрыто жестким ярко-алым волосом, на суставах длинных конечностей этот волос превращается в густую массу. Поперек головы тянется ряд темных глаз выше щелкающих клешней, и из этих угрожающих щипцов капает густая зеленая слизь.

Всадники пытались справиться с лошадьми, но те повернули, проскакали мимо Тирты, унося с собой седоков подальше от этого существа. А оно сидело неподвижно и пристально смотрело на отряд.

— Яаахххх! — должно быть, сам Джерик, человек, который отказался повиноваться лорду, справился со страхом. В руке у него было тяжелое копье, он держал его с легкостью человека, побывавшего во многих победоносных сражениях. Он железной рукой управлял своей сходившей с ума, косящей дикими глазами лошадью, потому что заставил ее двинуться вперед, нацелив копье прямо на чудовище, преграждающее путь к отступлению по тропе.

17

Паук не стал дожидаться нападения Джерика. Он прыгнул, готовый получить копье в волосатое тело, но дотянуться до врага. Попятилась и увернулась лошадь Джерика. Безумный страх придал ей необыкновенное проворство. Потеряв равновесие, лошадь упала набок, прихватив с собой всадника, но тот успел пронзить копьем толстое брюхо чудовища.

Остальные увидели, что с чудовищем можно сражаться. Подействовал и пример предводителя. Те, кто вначале пустился в бегство, теперь были готовы к схватке. Они вернулись в поле зрения Тирты, двигались туда, где на земле сцепились лошадь, чудовище и человек, обнаживший меч. Джерик рубил мечом паука, бил по его громоздкому телу.

Упавшая лошадь забилась в ужасе. Но всадник не кричал. Возможно, потрясение от удара сделало Джерика легкой добычей, но и само чудовище находилось в тяжелом положении. Дважды пыталось оно собраться для нового прыжка. Капли ядовитой жидкости из его пасти превратились в сплошной поток.

Оно потеряло две лапы, их отрубили нападающие.

Удачно нацеленный меч попал в полный злобой и разумом глаз. Тот, кому это удалось, попытался ударить снова. Его окатил фонтан зловонной зеленой слизи, отбросил кричащего человека, выронившего меч, рвущего обеими руками кожу с лица. Разбойник забегал кругами, воя, как зверь в смертельной агонии, Частично ослепшее, потерявшее две конечности, с копьем в брюхе, чудовище смогло оторваться от дергающегося, но уже молчащего пони и повернуться ко второму нападающему. Передняя конечность, вооруженная когтем длиной с предплечье Тирты, устремилась к воину, тот попятился, но устоял и начал наносить пауку удары. Его меч встретился с когтем и отскочил. Казалось, эта часть чудовища не так уязвима. Снова из пасти паука вылетела струя ядовитой жидкости.

Человек отскочил, ему повезло больше, чем товарищу. Паук сделал попытку следовать за ним. И тут, этого места, где сидел, скорчившись, паук, показались голова, рука, верхняя часть туловища. Джерик стоял на коленях. Обеими руками он держал меч и вонзил его в круглое тело, теперь оказавшееся к нему боком. Если коготь смог отразить сталь, то тело чудовища не было так защищено. Меч со всей силой, какой владел человек, вонзился в широкий бок, погрузился по самую рукоять. Джерика залил поток черной жидкости, и он снова упал и скрылся из виду.

Но чудовище не повернулось, чтобы покончить с ним. Оно попыталось добраться до человека, который нападал на него спереди. Тот торопливо отступал. Но наконец дрогнул, повернулся и побежал, а тварь попыталась прыгнуть ему вслед.

Но вот существо упало, оставшиеся конечности уже были не в состоянии поддерживать его толстое тело. Но оно не признавало поражения, потому что продолжало выбрасывать в воздух струи зеленой жидкости. Когда такая струя падала на землю, поднимались столбы пара или дыма, а воздух наполняло зловоние.

В этот момент повод пони, к которому привязали Тирту, кто-то схватил и дернул, и животное перешло на рысь. Отряд уходил с поля битвы, не оказывая помощи раненому, который полз по земле, его изуродованное лицо превратилось в ужасную маску, а крик оборвался бульканьем в горле. Не видно было и Джерика. Тот, кто последним сразился с чудовищем, бежал за отрядом. Но пони и тот, кто его вел, уходили все дальше от этого выжившего в сражении.

Из-за рывков пони Тирта больше не видела отчетливо поле битвы. И не знала, сколько человек осталось в отряде. Несомненно, среди них Темный лорд; может быть, именно он ведет ее пони. С ним Алон. Но кто еще? Число похитителей резко сократилось, и может, представится возможность бежать, если бы не мертвое тело. Однако у Алона такая возможность сохраняется. Ей очень хотелось связаться с ним.

Проснувшаяся боль становилась все сильнее. Может быть, она победит и будет теперь держать ее в плену. Но мозг ее тоже проснулся. Тирту как будто что-то заставляло думать, четче осознавать, что ее окружает, что находится над ними. Над ними!

Она попыталась посмотреть вверх. Да, меч там.

Может, именно он удержал пони на месте, не позволил слепо убежать от чудовища. Защитил ли всех призрачный клинок от этого нападения или его предотвратил безрассудно смелый выпад Джерика?

Тирта с трудом пыталась удержать туманные очертания в поле зрения. Да, она не ошиблась. На лезвии этого призрачного оружия — символы. Многие из них есть и в свитке, который забрали у погибшего в долине. Она вспомнила, что Алон сунул цилиндр в петлю пояса сокольничего. Если эти стервятники не надругались над телом, свиток должен быть там. Но даже если бы он был у нее в руках, Тирта не знала бы, как его использовать.

Они миновали открытую равнину и оказались среди пологих холмов. По обе стороны Тирта видела террасы, ведущие к большим высотам. Дорогу она разглядеть не могла, но ей казалось, что они движутся по тропе, хорошо известной командиру.

Так как связаться с Алоном она не решалась, а ей нужно оставаться хозяйкой своего тела (в котором с каждым поворотом дороги все больше и больше возрождается боль), Тирта сосредоточилась на мече, который продолжал висеть над ними.

Она уверена, что это не проявление Тьмы, что это ответ — в форме, которую она не в состоянии понять, — реакция на ларец, что она несет. Может, этот меч — оружие женщины, которую она видела в потайной комнате?

Нинутра… Тирта не произнесла это имя вслух, не пошевелила губами, но в сознании отчетливо, сосредоточенно, звук за звуком, твердила его, как твердят слова заклинания. Есть слова, которые сопровождают лечение; многие из них она знает и использует.

Сами по себе эти слова не обладают Силой, важна интонация, а также тот факт, что их тысячи раз использовали в прошлом бесчисленные поколения, и они построили путь для выздоровления, как каменщик строит мост, выбирая для этого лучшие и самые подходящие камни.

Имена — это сама Сила. Есть Великие Имена, которые не осмеливается произносить никто. Если это такое имя, ей терять нечего. Жизнь сейчас значит для нее очень мало. Если то, что она несет — без участия своего желания и воли, — связано с одним из таких имен, это дает ей некоторое право на вызов.

Она закрыла глаза. Сердце Тирты дрогнуло, и она это ощутила. Она обретает контроль над своим телом.

Может поднимать и опускать веки, слышит биение собственного сердца.

Снова крепко закрыв глаза, она решительно устремила взгляд вглубь и вторично попыталась представить имя как нечто видимое.

Сначала оно, как то пламя, что брызнуло из углов потайной комнаты. Это пламя — свирепое предупреждение. Предупреждение! Но какое дело ей, уже обреченной?

Нинутра!

Ее воля проснулась. Если где-то обитает Сила, которую можно призвать, пусть приходит! Возможно, она игрушка Могущественных, которых не понимает.

Но она Ястреб — и в прошлом существовал договор. У Тирты появилось странное ощущение, как будто ее внутренняя сущность мгновенно преодолела широкую пропасть многих лет, но вернулась назад.

Нинутра!

Не безличное женское лицо родилось в угасшем пламени. Угасая, пламя оставило мысленную картину, неясную, но различимую. Внешность кого-то, похожего на нее — тоже женщина, совсем молодая. Древней Расы. И в ней есть великая Сила, хотя сама она просто канал, голос иного Могущества, гораздо большего.

Нинутра!

За этой женщиной видны очертания призрачного меча. Тирта видит, как из тумана за этим лицом появляется рука. Пальцы смыкаются на рукояти меча, выносят оружие вперед, так что острие его готово к бою.

Появляются две другие фигуры и встают по обе стороны женщины. Но их Тирта почти не видит, они подобны столбам из тумана или пара.

Она узнала: действительно есть те, кто имеет право на этот туманный меч. Возможно, они по-своему расположены к ней. Но то, что ждет впереди, гораздо важнее судьбы женщины из Древней Расы, которая держалась слова своего рода до конца. Потому что конец, когда он наступит, связан не с Тиртой, а с гораздо более важными делами.

Трое в тумане исчезают, но меч остается. Он продолжает заполнять сознание Тирты своим присутствием. Символы на его лезвии внезапно вспыхивают гневным огнем. И из этого огня Тирта черпает, что ей позволено: силу, чтобы сдержать боль тела, мертвого тела, которое больше не в состоянии ей служить. Она должна ждать, потому что надобность в ней возникнет позже, и ей приходится смириться.

И вот она всей силой воли держится своего видения, создает из него барьер на пути боли. Она так никогда и не узнала, сколько времени продолжалась эта борьба.

Но вот меч бледнеет, символы тают. Тирта мыслью проваливается в пустоту, потом открывает глаза на внешний мир.

Она действительно так глубоко ушла в себя, что не заметила, как ее сняли с пони. Теперь она лежит на плоской неподвижной поверхности, жесткой поверхности, как сообщает возвращающееся к жизни тело.

Тонкие лучи света, словно от гигантских свечей, устремляются в небо. Свет этот холодный, недобрый. Место принадлежит Тьме, как бы ни играл в нем свет.

За восходящими лучами света видно ночное небо.

Тирта видит далекое мерцание звезд, но между нею и этим мерцанием какой-то дрожащий занавес, словно чистый звездный свет не может проникнуть в это злое место. С решимостью, которой подчинены все силы тела, Тирта пытается повернуть голову.

Ей отвечает боль, но это неважно: она хозяйка своего тела и его боли. Она выбрасывает боль, как выбросила бы что-то злое, цепляющееся за нее. И тут Тирта обнаружила, что действительно может слегка повернуть голову, разглядеть то, что находится слева от нее, и понять, что она не одна.

Свет исходит от столбов, похожих на ледяные, замерзших сотни лет назад. В них видна какая-то теневая сердцевина. Между нею и ближайшим холодным столбом находится Алон.

Он сидит, вытянув перед собой ноги, связанные веревкой. Руки его жестоко загнуты за спину и тоже связаны. С поднятой головой он смотрит вперед. У него вид человека, который смирился с судьбой и которого больше ничего не трогает.

— Алон!

Он не посмотрел на нее, состояние транса, в котором он находится, его не покинуло. Он ушел в пустоту? Нет, что-то уверяет ее, что это не так.

— Алон! — потребовалось такое усилие, чтобы произнести вторично это имя, что Тирте показалось: она не выдержит.

На лице его промелькнуло какое-то выражение.

Но он оставался в своем несчастье, и она до него не добралась. Долго смотрела она на него, неспособная снова набраться сил, каких потребовали первые две попытки.

— Он ушел… оставил нас… с Тьмой… — Эти слова произнесли почти неподвижные губы. Но Тирта поняла, что маска отчаяния и шока — это только внешнее. За ней Алон, живой и настороженный. — Это место Тьмы. Считается, что нам отсюда не вырваться… — продолжал Алон. — Не вызывай. Тот, кто здесь правит, сразу узнает.

Не вызывать? Значит, Алон уловил ее попытки?

Нет, нельзя даже думать об этом в таком месте! Тирта сразу поняла необходимость осторожности. Сила сделала это место тюрьмой… Она не знает пределов этой Силы… Но, очевидно, тот, кто поместил их сюда, ей доверяет.

Алон продолжал смотреть в пустоту, но теперь Тирта увидела, что руки его, жестоко связанные, движутся. Он не пытается коснуться пальцами узлов — это физически невозможно. Но, к удивлению Тирты, он гладит веревку, как мог бы гладить шкуру животного. Присмотревшись внимательней, она видит, что это действительно не веревка, а полоска плетеной кожи.

Тирта не могла понять, чего добивается мальчик, но движения его не бессмысленны, поэтому она не стала отвлекать его, только смотрела, как он похлопывает, поглаживает свои путы, играет с ними. При этом внешне сохраняет впечатление полной покорности.

Неожиданно Тирта поняла, что ее поглощенность мальчиком может привлечь внимание того, кто правит этим мрачным местом. Тирта постаралась переключить сознание. Ей пришлось направить на что-то глаза, чтобы быть уверенной, что она не повернет голову. Но тут она заметила движение впившихся в тело мальчика веревок.

Вначале ей показалось, что она видит иллюзию, обман, призванный вызвать ложные надежды, помучить. Но если это иллюзия, она очень правдоподобна. Петли шкуры, которую гладил и ласкал Алон, двинулись сами по себе. Они задергались вокруг рук ребенка, соскользнули. Путы, словно скользкие змеи, изогнутые под неловким (для них) углом, теперь по своему желанию занимают более привычное положение.

Тирта видела, как развязались узлы и позволили веревке соскользнуть. Руки мальчика в глубоких рубцах упали вперед. Тирта представляла себе, какую боль он испытывает после неожиданного освобождения. Но одна его рука задергалась, он наклонился к узлам на ногах.

Снова началось поглаживание. Тирта продолжала внимательно наблюдать. Алон не менял выражения лица. Всякий взглянувший на него сказал бы, что этот маленький мальчик вне себя от страха и грубого обращения. Губы его не двигались: он не мог произнести никакого заклинания или призывать Силу.

Но снова у него получилось, узлы развязались, и он был свободен. Но ребенок не шевелился, а продолжал сидеть, свободный от пут. Потом она увидела, как поднимается его грудь в глубоком вздохе, он свел руки, принялся растирать рубцы на запястьях.

Какие еще путы, кроме физических, наложены на этого мальчика? От каких пут он сейчас освобождается? Сможет ли Алон выйти за эти светящиеся столбы? Тирта ничего не могла ни сказать, ни сделать, могла только смотреть и ждать.

Но, кажется, Дар, освободивший мальчика, не истощился. Алон продолжал, глядя вперед, растирать запястья. Но во взгляде его не было ни покорности, ни отчужденности. Собственные чувства Тирты постепенно обострялись. Тело ее оживало, и она все отчетливей ощущала, что находится в месте, враждебном и ей, и всему ее роду. Но что-то есть здесь еще…

Алон впервые изменил позу, подобрал под себя ноги, так что теперь сидел на корточках. Он не пытался приблизиться к Тирте, казалось, он по-прежнему безучастно смотрит вперед. Но в позе его произошли легкие изменения, он словно насторожился в ожидании сигнала.

Тирте самой хотелось пошевелить головой, чтобы посмотреть в направлении взгляда мальчика. Но она не могла. Алон перестал потирать руки; теперь он взял в них веревку, которую каким-то образом заставил служить себе. Вытянул ее во всю длину. Теперь Тирте не было видно, что он делает; она могла только гадать.

Снова его руки в движении. Он опять использовал пальцы, по-видимому, проводил ими вдоль веревки. Поглаживания становились энергичнее. Тирта следила за ним, в то же время она все сильнее сознавала, что за этими ледяными столбами находится на страже какое-то другое существо. Испарения зла, заполнявшие это место, встали стеной. И девушка не могла, не решалась узнать, есть ли путь к свободе.

Алон медленно поднял руку, двинул пальцами так, словно манил. Темная тень подчинилась его призыву, начала подниматься. Змея? Нет, она слишком тонкая, не видно головы, только хвост. Веревка! Она приобрела псевдожизнь, либо Алон создал иллюзию!

Мальчик широко развел руки, веревка осталась стоять, теперь она достигла высоты его головы, и начала раскачиваться. Алон свел ладони, снова развел. Конец веревки отшатнулся от него, пополз к столбам и исчез из поля зрения Тирты. Руки Алона продолжали двигаться. Не широкими взмахами, которые он делал вначале, а так, как будто он держит невидимую веревку и тянет ее вдоль земли. Он встал на колени, выпрямил спину и так сконцентрировался, что невидимый ореол этого напряжения достиг Тирты.

Все силы Алона сосредоточились на этом занятии. Тирта вспомнила, как попросила его и Ниреля помочь ей своей энергией в ее видении. Может быть, она тоже сумеет помочь Алону? О стены внутреннего барьера, который она установила, плескалась боль.

Если она ослабит волю, направит ее на помощь мальчику, этот барьер окончательно рухнет.

Тирта на мгновение закрыла глаза, думая о том, к чему приведут ее действия. Алон очень рискует, направляя всю свою энергию на то, что делает. Она может только верить, что он сражается с врагом. Сам Алон… она признала, что мальчик понимает и знает гораздо больше, чем она догадывается.

Она приняла решение. Волю можно нацелить, и прежде чем она успела бы отшатнуться от того, к чему приведет полный отказ от внутренней защиты, Тирта так и поступила. Она продолжала держать глаза плотно закрытыми, но мысленно представляла себе Алона, представила себе свою руку, взявшую мальчика за плечо, и начала вливать в него свою силу.

Ее охватило пламя боли. Тирта окуталась в него.

Но она продолжала бороться, продолжала сохранять мысленную картину. Может ли боль стать источником силы? Это мысль промелькнула в ее сознании, и она ухватилась за нее, держалась, пыталась добавить силу — силу не пытки, а той энергии, которую она создает.

Последовала такая мука, что Тирта не поверила бы, что сможет ее выдержать. И не была даже уверена, что ее попытка встречает успех. Достигло ли ее предложение Алона, помогает ли она ему в этой страдной борьбе с его путами?

Боль заполнила ее, плоть ее словно разбухла, не в состоянии сдержать эту боль. В голове вспыхнул огонь. Алон исчез, исчезло все…

— Тирта! — потом опять:

— Тирта!

В огромной пустоте прозвенело ее имя. Вопреки ее желанию что-то ответило, не способное противостоять этому призыву.

— Тирта!

Три — это число Силы, таково древнее знание.

Если тебя призывают трижды, не ответить нельзя.

Тирта, вернее, то, что от нее осталось, потянулась с ответом.

Пришла обжигающая боль — и тут же исчезла.

Кто-то отрезал от нее боль, как срезают порванное платье. Тирта отделена от того, что может причинить ей муку. К тому же пробуждение, которое началось в месте Тьмы, сейчас продолжается. Девушка понимает, что она дышит, пусть мелкими вздохами, что она слышит своими ушами, видит собственными глазами, когда открывает их.

Вокруг нее не высокие столбы свечей смерти. Исчез запах Тьмы. Есть свет, да, но это нормальный свет неба на рассвете, и над ней веет ветерок с запахом цветов. Но для нее гораздо важнее лицо того, кто наклонился к ней. Руки, чуть загоревшие на солнце, с длинными сильными пальцами, они протянуты над ее телом, и Тирта знает, что эти руки преградили путь боли.

Это девушка, которую она видела в своем видении, та, что держала призрачный меч. Не Великая, взглянувшая на них однажды отчужденно и без всякой жалости, а скорее, голос этой Великой, ее жрица. В ней по-прежнему живет человечность, она отражается на ее лице.

— Добро пожаловать, кровь Ястреба, та, что сохранила верность. Конец хранения близок. Мы подошли к этому концу… а может, и к началу… если Сила пожелает того.

— Кто ты? — слабо произнесла Тирта.

— Я Крита, — с готовностью ответила та. — Я служу Ей, Той, кого ты знаешь, пусть смутно. Она владелица призрачного меча, леди Нинутра.

И эхо подхватило имя. В воздухе над склоненной головой появилась птица, та, что родилась из умирающего сокола, или другая, но не отличимая от той ни одним перышком. Она раскрыла клюв, чтобы крикнуть. Крита отвела взгляд от Тирты, она что-то увидела.

— Да, как раз время, — сказала она. — Начинается наш сбор.

18

Хотя боль отделена от нее стеной, Тирта не могла повернуть свое бессильное тело. Она могла видеть только то, что происходит в поле ее зрения. Крита склонилась рядом с ней, но теперь по бокам от жрицы стояли двое, оба с запоминающейся наружностью. Один высокий, широкий в плечах, с могучим телом, словно боец-латник. Оружие его — топор с двойным лезвием. На шлеме у него великолепно сделанный дракон; человек смотрит сочувственно из-под этого дракона на Тирту. Но временами бросает взгляд по сторонам, словно он продолжает постоянно нести вахту.

Его спутник моложе, стройнее, с белой кожей, и меч у него обычный, как у многих пограничников.

Возможно, он не полностью принадлежит к Древней Расе. Именно он заговорил:

— Приближается всадник…

Крита сделала легкий жест.

— Да. Но не он один. Идет Рейн…

Владелец топора удобнее переложил оружие. Черты его лица утратили мягкость, верхняя губа приподнялась, как у готового зарычать кота.

— Мы слишком близко к его источнику, — сказал он. — Нам лучше…

Крита прервала его.

— Она не может двигаться. — Жестом она указала на Тирту. — Подходит нам или нет, но это наше поле битвы. Потому что у нее есть своя роль. — Легко и грациозно она встала. Тирта заметила, что они все трое посмотрели в другом направлении.

С бесконечной осторожностью, набравшись сил, Тирта чуть повернула голову. Голова ее слегка поднята, как будто под нее что-то подложили. Она обнаружила, что теперь лучше видит, видит даже то, что лежит у нее на груди. Руки ее по-прежнему словно примерзли. Ларец еще с ней.

Она оторвала от него взгляд и посмотрела, куда смотрят остальные. И увидела Алона. Он не стоял, как они, ожидая того, кто приближается, он бежал.

Она услышала высокое ржание торгианца, крик торжества из лошадиной глотки.

Вокруг множество скал. Они каким-то чудом, с помощью Силы, вырвались из пещеры Тьмы, но эти вновь пришедшие не унесли ее далеко. Судя по грудам обломков, она лежит в развалинах храма или целого поселка. Между двумя столбами из изъеденного временем камня, обозначающими давно исчезнувшую стену, пронесся Алон. Немного погодя он вернулся, вцепившись в гриву лошади; с седла торгианца свисал человек, голова его с темными волосами обнажена, лицо покрыто засохшей кровью. Но эта маска не помешала Тирте узнать его.

Внутри тюрьмы ее тела сердце подпрыгнуло, словно стремилось разорвать путы плоти. Она мертва: наполовину, на три четверти. Но теперь она увидела воскрешение другого мертвого.

Лошадь последовала за Алоном, не направляемая всадником. Хотя глаза всадника открыты, Тирта сомневалась, чтобы он видел окружающее. Торгианец остановился, опустив голову, и Алон начал гладить его по жесткой челке, что-то говорил лошади. Всадник зашевелился, попытался выпрямиться. В глазах его появился свет разума, взгляд прорезал окружающий его туман. Было совершенно очевидно, что он увидел и узнал Тирту. Потом взгляд его упал на троих стоящих рядом с нею. Тирта увидела, как его коготь коснулся пояса. У него теперь нет старого меча, нет игольника в кобуре, но сверкающая рукоять в пределах его досягаемости.

Он спешился и, возможно, упал бы, если бы не ухватился за гриву торгианца. Крита сделала шаг ему навстречу.

— Ты пришел, наконец, тот, кого мы так долго ждали. — Она словно произносила слова привычного ритуала. — Брат крылатых, ты, кого выбрал Ледяное Жало, мы приветствуем тебя, хотя не для отдыха. И наша встреча может стать проклятием, твоим и нашим.

Сокольничий смотрел на нее. Он выпустил жесткую гриву лошади, неуверенно поднял руку.

— Ты… ходящая, в ночи… — Говорил он хрипло, словно против своего желания. — Ты пришла, чтобы увести меня от смерти.

— От смерти? — переспросила Крита после недолгого молчания. — Но ты не был мертв, сокольничий. Они сочли тебя мертвым, но к тем, кто служит Великим, смерть так легко не приходит.

— Я служу госпожа. — Рот его был напряжен.

Когда он заговорил, с подбородка упали хлопья свернувшейся крови. В усиливающемся свете дня Тирта видела, что волосы его над левым ухом спутаны и пропитаны пылью и кровью. — Этой госпоже…

Он когтем указал туда, где лежала Тирта — Что вы с ней сделаете? Ваша Великая предъявляет на нее требования?

— Да, — сразу ответила Крита. — И на тебя тоже из-за того, что у тебя есть.

Теперь настала ее очередь указать, но пальцы ее нацелились не на меч, который даже днем светился, а на пояс. Сокольничий посмотрел на него. Медленно взял в руку то, что принес из дома Ястреба, — цилиндр со свитком, который невозможно прочесть.

— Как… — В голосе его звучало изумление: он, по-видимому, совсем не ожидал его здесь увидеть.

— Благодаря уму твоей госпожи, — резко ответила Крита. Она подошла к нему, протягивая руку. Тот порылся в поясе, высвобождая наследие мертвеца, отдал ей.

Младший из мужчин полуобернулся и посмотрел туда, где, как казалось Тирте, находится пещера, из которой ее принесли.

— Там движение… — резко предупредил он.

Человек с топором рассмеялся, взмахнул своим оружием.

— А когда его не было, Йонан? Путь суетятся.

Рано или поздно будет заключен договор на условиях — их или наших. А я готов поставить что угодно, — снова он взмахнул топором, — что результат не понравится Темному, совсем не понравится.

— Идет Рейн. — Держа в руке цилиндр со свитком, Крита подошла к ним.

— Ты хочешь сказать, Леди призрачного меча, что я слишком оптимистичен? Такое предсказание отнимает силы еще до начала боя? Но ведь это не мое предсказание — твоей Великой.

Крита нахмурилась.

— Ты смел, Урик. Тебе принадлежит одно из четырех Великих Оружий, но это не означает, что перед тобой открыты все двери.

Мужчина, продолжая улыбаться, отдал ей приветствие.

— Леди Крита, как дважды живущий, я видел много, слышал много и сделал много. Во мне не осталось страха. Для фасов, этих подземных жителей Темного Правителя, я был богом. Я дважды вел армии в бой.

Перед нами новый бой, и я поэтому спрашиваю тебя откровенно: кого ждать нам в союзники?

Но ответила ему не жрица, а Алон. Мальчик подошел, торгианец следовал за ним, рядом с ним шел Нирель, положив руку на шею лошади.

— У тебя есть мы…

Урик повернулся лицом к мальчику, улыбка его стала шире.

— Хорошо сказано, младший. Я видел, как ты разорвал путы Рейна, ушел из его клетки и привел с собой леди, и потому согласен, чтобы ты стоял рядом со мной в битве. — Он взглянул на сокольничего, который встретил его взгляд выпрямившись, с высоко поднятой головой. — И любой человек, у которого одно из Четырех Оружий, это щит на руке, прочная стена за спиной. Добро пожаловать, владеющий Ледяным Жалом. — Теперь он смотрел на Тирту. — Госпожа, ты Древней Крови, и ясно, что наша встреча предначертана еще в то время, о котором мы ничего не знаем. Не знаю, какое оружие у тебя, но сможешь ли ты им владеть?

Тирта посмотрела на ларец у себя на груди.

— Не знаю, оружие это или награда, — впервые заговорила она. — Знаю только, что мне предназначено быть его хранительницей и что этот обет с меня не снят. Но если ты рассчитываешь на мое оружие, тебе нужно составить новый план. Это тело мертво, и меня держит в нем Сила, которой я не понимаю.

Она услышала порывистый вздох и увидела, как сокольничий взмахнул своим когтем, потом опустил его. Только коготь, выше она не смотрела.

— Рейн! — Младший мужчина как будто не обращал на них внимание, он смотрел вдаль, туда, куда она не могла взглянуть.

В воздухе послышался треск, ощущалось присутствие огромной Силы. Но эта сила вызвана не ими, а скорее, тем, кто приближается. Урик посмотрел в том же направлении и обратился к Крите. Улыбка его исчезла, голос звучал резко.

— Я спросил — что твоя Великая?

— Она поступит, как пожелает. — Ответ девушки был короток. Тирта решила, что она рассержена вопросом и настойчивостью Урика.

Тот пожал плечами.

— Действительно, у Великой есть привычка скрывать свои планы от слуг. Хорошо. Если наши силы таковы, приготовимся. — Он обвел всех взглядом. — Я лично не знаю Рейна. А в рассказах много преувеличений. Он Темный, обладающий собственной Силой. Похоже, нам предстоит испытать его Могущество.

Короткий меч, которому Крита и Урик дали имя, ожил в руках сокольничего. Тот отошел от лошади, приблизился к Тирте, как положено человеку щита при защите нанимателя. Она посмотрела на него. Рваный плащ исчез, избитый шлем тоже, не видно ни длинного меча, ни игольного ружья. Он провел рукой по ненужному поясу с иглами, отбросил его. Рука его казалась голубой: это сквозь нее просвечивал блеск меча.

Тирта почувствовала новое тепло. Руки ее были такими мертвыми и бесполезными, почему они снова оживают? Ларец, зажатый между ними, засветился.

По другую ее сторону оказался Алон. Втроем они опять образовали защитный строй. Мальчик призывно махнул рукой. С земли поднялась не замеченная Тиртой веревка, раскачиваясь, как змея. Конец ее устремился к руке Алона. Он взял ее в свою избитую окровавленную руку и взмахнул.

Урик потряс топором. Йонан извлек меч, оперся его концом о землю, ухватил обеими руками рукоять.

Но Крита, казалось, не замечает этих приготовлений к битве. Она достала свиток, уронив цилиндр, и внимательно его разглядывала. Тирта видела, что губы девушки движутся, она словно произносит какие-то звуки.

Но в глазах ее было изумление. Она быстро подошла к Тирте и положила свиток на крышку ларца. Попятившись к своим спутникам, жрица подняла руку.

Откуда-то появился туман, собрался, сгустился. И в руке у нее появился призрачный меч. Но Тирта готова была поклясться, что меч этот теперь из прочной стали, как мечи воинов. Вдоль лезвия ярко горели руны. Тускнели, снова вспыхивали, как будто появлялись из другого пространства и времени.

Мысль Тирты обратилась к той Великой, которая может поддержать их — а может и не поддержать.

Кажется, на ее помощь не стоит рассчитывать. Конечно, им помогли выйти из закрытой комнаты в Доме Ястреба, но потом они попали прямо в руки к врагам.

Или все это было частью плана? Возможно, они важны не сами по себе, важна только служба, которую они выполняют. Может быть, ее и Алона сознательно отдали в плен, чтобы они могли явиться сюда в нужный час. Тирта была уверена, что на заботу о себе как о личности ей нечего рассчитывать, она всего лишь средство контроля за тем, что застыло в ее руках.

Контроля? Почему ей в голову пришло именно это слово? У нее нет никакого контроля над ларцом и его содержимым. Она всего лишь его хранительница. Но в ее сне лорд и леди Дома Ястреба знали…

Тирта взглянула на ларец. Тепло — тепло от него усилилось. Свиток, написанный на древней коже, свисал с ларца, он коснулся ее рук, потому что Крита оставила его развернутым, когда положила. Тирта вздрогнула: какая-то мысль возникла у нее на самом пороге сознания, важная мысль. Да, важная! Ястреб — хранитель. А она — Ястреб!

Но Великой здесь нет. Может, часть ее живет в Крите, теперь вооруженной теневым мечом. Но ее, несомненно, нет в Тирте. То, что должно быть сделано, — сделает только Тирта. Она сама начала двигаться, хотя искалеченное тело лежало неподвижно.

Использовать Силу, добавить к ней свой дар. Быть хранительницей Силы — после этого не остаешься неизменным. Но ей остались только мысли.

Она представила себе ларец, как видела его в снах.

Вот он стоит на высоком столе, стоит открытый, на равном расстоянии между лордом и леди. Что в нем, что нужно охранять? Открытый ларец… Может быть, сейчас она допускает смертельную ошибку, выпускает то, что должно быть скрыто, — но она будет участвовать в бою, не станет неодушевленной добычей победителей.

Их двое — лорд и леди… Может, нужны именно двое, мужчина и женщина, чтобы завершить схему?

Равновесие в самой природе. Наверно, и в колдовстве тоже. Колдовство… Так называл это сокольничий, так он относился к ее слабым проникновениям в неведомое. Но теперь у него самого в руках то, что топорник из Эскора назвал «оружием с именем», одно из четырех Оружий Силы.

Двое для призыва… Алон?

Тирта не смотрела на стоявшего рядом с ней мальчика. Она пыталась отгородиться от внешнего мира, закрыть от него свое сознание. Если предстоит битва, она сейчас не может ничем помочь. Напротив, скорее помешает. Значит, остается это.

Словно идешь по длинному коридору в полной темноте, идешь по неведомым переходам и залам, не зная, правильно ли повернула. Двое и открытый ларец…

— Нирель… — Имена, подлинные имена очень важны. Он открыл свое имя Алону, но она при этом присутствовала. Поэтому, хотел он того или нет, она тоже владеет его именем, хотя и не получила его от него непосредственно. — Нирель… Нирель… — Позвать трижды — Сила в таком призыве.

Она не смотрела и на него. Услышал ли он ее призыв?

— Дай мне, — она говорила отчетливо, вполне сознавая, что собирается сделать, — дай мне твою правую руку.

Металлический коготь — это не человек. Ей нужно коснуться плотью о плоть, как в доме Ястреба.

Слышал ли он? Ответит ли? Тирта сосредоточила всю силу мысли. Эти темные коридоры — да! Она выбрала открытый путь, хотя не знает, куда он приведет. И на этом пути ждет опасность. Но что до опасности тому, кто уже мертв в жизни? Для него это тоже опасно, но в этот момент они едины в опасности, и кто сможет сказать, что для них лучше?

Тирта продолжала смотреть на ларец. Но чувствовала движение справа от себя. На верхнюю часть ее тела упала тень. Вот коготь, в нем меч, но к ее груди и ларцу протянулась живая рука с коричневой загоревшей кожей, грязная от дорожной пыли, в синяках и засохшей крови.

Ларец… Когда снаружи дома Ястреба у нее пытались отнять ларец, люди умирали. Взять его вопреки ее воле — это противоречит хранению. Но сейчас она хочет этого, считает, что поступает верно. Если она ошибается, Нирель умрет ужасной смертью. Но если он этого опасается, в его поведении ничего об этом не свидетельствует.

Он положил руку ей на ладонь. Она не почувствовала ее тепло, может быть, потому, что из ларца шел огонь.

— Открой! — голос ее звучал повелительно. — Лорд Ястреба, помоги мне открыть!

Она видела, как его рука напряглась. Пальцы его отодвинули свиток. Тот, словно подхваченный ветром, отлетел. Но ее мертвая рука, плотно зажатая в его ладони, движется — да!

И в этот момент раздался такой громовой звук, что они могли бы оглохнуть. Вслед за ним последовала тьма, окутала все вокруг. Во тьме двигались какие-то существа. Тирта услышала крики, вспышки пламени, которые могли исходить от топора, меча, даже веревки.

Нет, это не ее задача и не Ниреля. Если он поддастся воинскому инстинкту и примет участие в битве, которая по существу ловушка, они погибнут? Он не должен!

Синий свет меча по-прежнему окутывал ее, соединялся с блеском ларца. И ладонь его оставалась на ее руке. Он медленно поднимал крышку, как она его и просила. Она все еще не видит, что находится внутри, потому что ларец стоит так, что крышка открывается на нее.

Вот крышка встала прямо, а изнутри льется ровное яркое сияние. Рука его остается на месте, он не отпускает ее.

Тирта громко воскликнула:

— Время пришло, Нинутра! Служба Ястреба завершена!

То, что появилось перед ней в темноте, стоит у ног ее неподвижного тела, — это не женщина с бесстрастным лицом и не ее жрица. Это другой. И он не…

В человеческом облике — он надевает этот облик, как одежду, когда имеет дело с людьми. Он безоружен, и на нем нет кольчуги, скорее, облегающая одежда, сделанная из змеиной кожи. Одежда черная, и на ней чешуйки, которые светятся алым цветом свежепролитой крови. Лицо у него невероятно прекрасное, на голове тесный убор из той же змеиной кожи с алыми чешуйками, на лбу широкая лента с алыми камнями. Он медленно поднял руки, и Тирта видит, что у него между широко расставленными пальцами перепонки.

Он вытянул руки, словно ожидал, что в них что-то должны положить. Ему не нужно вслух высказывать свое требование: ему нужно то, что вместе открыли Нирель и она.

— Время пришло, — Губы его не шевелятся, но слова звучат в тишине. Потому что хотя вокруг по-прежнему густой плащ темноты, но в нем не видно вспышек, не слышно звуков битвы.

— Я… Ястреб… — На Тирту словно навалилась огромная тяжесть, ей приходится говорить с большими паузами, переводя дух после каждого слова, — Ты умрешь… — ответил он с тем же равнодушием, которое она ощутила в Нинутре. — Твоя смерть может быть быстрой и легкой. Но может быть и по-другому…

— Я… Ястреб… Лорд и леди… они хранители…

— Лорд? — в этом слове звучит насмешка. — Я не вижу никакого лорда. Здесь только бродяга, солдат без герба и хозяина…

— Я избираю его по праву…

Какое-то время Рейн не отвечал. Тирта знала, что он смотрит на Ниреля. И словно это написано в воздухе перед ними, она знает, что сделает Рейн, что он уже делает. Он призывает на помощь древние верования и обычаи, все предрассудки народа Ниреля, презрение и недоверие к женщинам, живущие в памяти и сознании этого мужчины. Рейн пытается положить конец их союзу. Она не может участвовать в этой битве — это битва одного Ниреля. И, может быть, она уже проиграна.

Но его ладонь остается на ее руке, и свет от меча, зажатого в когте, озаряет это соединение.

Что вызвал Рейн в Ниреле? Тирта обнаружила, что не может этого почувствовать, как не может помочь Нирелю в битве. Может ли служить клятва меча оружием в таком бою?

— Глупец, тогда умри!

Рейн повернул ладони. Он больше не ждет дара.

Пальцы его согнуты. И по всему ее телу пробегает боль, огонь пожирает тело дюйм за дюймом. Она пытается сдержать крик и думает, долго ли сможет сдерживаться. Пусть Нирель разожмет руку, пусть тот, другой, уйдет. Он победил.

Свиток, который продолжал парить над ларцом, хотя никакого ветра нет, вдруг начал извиваться.

Сквозь туман боли Тирта увидела, как он меняется.

Свиток приобретает форму птицы — не серой птицы, которая была посланцем Нинутры. Нет, эта птица темнее, у нее черные перья.

Темный поднял руки, чтобы отогнать птицу. И тут коготь, рядом с ее телом, тоже двинулся. Сверкнул в воздухе меч Силы, найденный в месте смерти, и в этом своем полете стал светиться еще ярче. Меч ударил в темную грудь того, кто угрожал.

Последовала вспышка — красного и черного, если это можно считать цветами пламени. Тирту ослепило это столкновение сил, этот невероятный блеск.

Она почувствовала, как оживает ее тело, оживает в боли. Плоть Ниреля рядом с ее плотью, обжигающая и мучительная, они вместе давят на крышку ларца, закрывают его. Тирта дернулась в последнем приступе боли и так закричала, словно готова была разорвать горло.

* * *

Сонное удовлетворение, ощущение, что все в мире правильно. В каком мире? Где? Она умерла. Может ли мертвец ощущать биение сердца, глубоко дышать ароматным воздухом? Нет никакой боли, есть только…

Тирта медленно открыла глаза. Ее лицо освещено солнцем, солнцем начала лета. За всю свою трудную жизнь она не чувствовала себя более сильной и живой. Как будто действительно умерла, а теперь воскресла к новой жизни. У нее целое и здоровое тело.

Инстинктивно она пустила в ход чувства целителя, и теперь убеждена в этом. Никаких сломанных костей, никакого вреда. Она излечилась!

Она лежит в странном месте — в круглом углублении, заполненном красной грязью, которая пахнет знакомыми ей травами. Слышен какой-то звук. Тирта посмотрела на себя. Грязь облепила ее и засохла, превратилась в корку. На этой грязи сидит птица и клювом отбивает корку. Птица? Это сокол, черный и сильный. И стоит он на двух лапах!

Рядом с ней кто-то шевельнулся. Она быстро повернула голову. К ней склонился Нирель, как делал, когда они вместе открывали ларец. Никакой засохшей крови на нем нет, вообще не видно ран. Его худое лицо лишено шрамов. Он тоже снимает корку, снимает двумя руками! Исчез грубый коготь, все его десять пальцев заняты работой.

Она ахнула, и он улыбнулся. Ей казалось, что такая улыбка невозможна на его лице, которое она теперь так хорошо знает. Нирель поднял свою возрожденную руку, расставил пальцы, сжал их, снова расставил.

— Это… — Ее охватило удивление перед этим чудом и перед собственным выздоровлением, и от удивления она утратила дар речи.

— Это колдовство, — сказал он с легкой насмешкой, и она подумала, что кто-то другой поселился в теле Ниреля. Но потом взглянула в его глаза — глаза сокола — и поняла, что это не так. — Колдовство Эскора. Ты долго служила ему, леди, и Эскор помог нам.

Она вспомнила.

— Ларец!

— Больше нет обета Ястреба, — сказал он ей, снимая вновь обретенными пальцами длинную полоску глины. — Та, что наложила колдовство, сняла его. Когда-то, когда на эту землю упала тень, ларец был оставлен на хранение роду Ястреба. Твой род поклялся хранить его. Но теперь его забрали, чтобы он послужил оружием в правильных руках.

— Нинутра?

Он кивнул, продолжая снимать глину, потом сжал руку девушки, помог ей подняться. Она смотрела на его руки.

— Я все еще женщина. — И тут она забыла о Великой и ее делах.

— А я мужчина.

— И сокольничий? — она не могла поверить в такую его перемену. В сознании ее возникло смутное видение. Лорд и леди Ястреба, когда-то соединившиеся, могут соединиться снова.

Он повернул голову и испустил щебечущий звук.

Птица крикнула в ответ и перелетела ему на плечо.

— В этом, — он поднял руку и погладил пернатую голову, — я прежний. Но теперь я Ястреб — разве ты не сама назвала меня так, леди?

— Ястреб, — решительно ответила она и позволила ему поставить себя на ноги. Не только их тела очистились и излечились. Может быть, их еще ждет то, что насылает Тьма, — боль, отчаяние, но теперь они никогда не будут одиноки.

— А где Алон? — она впервые вспомнила третьего участника их товарищества.

— Он ищет свою судьбу Она принадлежит только ему.

Тирта кивнула. Да, это тоже правильно. Алон свободен и нашел свой путь.

— Ястреб, — медленно повторила она. — И пусть отныне они берегутся Ястреба, мой лорд Нирель.

Он обнял ее за плечи, и она почувствовала, что все правильно, что это теперь часть ее жизни. Сокол взлетел и поднялся в небо, а они вдвоем пошли от прошлого, которое теперь можно забыть.

Кошачьи врата

С благодарностью к Ингрид, без чьей помощи эта книга никогда не появилась бы.

1

Долгие вечерние сумерки отрастили у каждого куста длинные тени. Келси вздрагивала, хотя одета была тепло: в стеганое пальто и брюки поверх сапог. Обувь, казалось, с каждым шагом все глубже погружалась во влажную почву торфяника, раскинувшегося до самых затянутых туманом холмов вдалеке. Местность выглядела какой-то нереальной, почти угрожающей, но она не собиралась поворачивать назад. Только крепче сжала зубы и плотнее взялась за небольшое ведро, которое несла в руке. Может, сегодня ей повезет: она решительно отказывалась сдаваться и признать все эти рассказы.

Пока что она не видела в окружающем ничего прекрасного или внушительного, хотя с избытком начиталась излияний туристических брошюр-путеводителей об этих северных шотландских нагорьях. Напротив, ей даже казалось, что она находится в пустыне, в которой ее ожидает какая-то неясная угроза. В таком месте вполне можно поверить в черных псов и бешеных коней ада, в существование потусторонних сил. Видит бог, она достаточно наслушалась таких историй, когда их рассказывали у очага. Но сейчас-то она не в теплой и безопасной, хорошо освещенной комнате.

Девушка с опаской прислушивалась к вечерним шумам. Залаяла лисица, на какой-то далекой ферме отозвалась собака. Эти звуки только обострили ощущение одиночества, и Келси негромко запела. Это была просто мелодия, без слов, которой она всегда успокаивает раненых или испуганных животных… Тут Келси снова почувствовала горячий гнев, который охватил ее два дня назад, когда она увидела ту ужасную ловушку и в ней окровавленный клочок меха с двумя когтями: кошка перегрызла себе лапу, чтобы освободиться.

Она теперь ни на что не пригодна, сказали ей, охотники прикончат ее еще до того, как начнут ягниться овцы. Этот Нейл МакАдамс так самоуверен!

Но Келси видела хищника, на которого он охотился. Самка, причем скоро должна принести котят. Вчера девушка искала ее следы в дикой местности на склонах холмов. Тетеревов множество, она вспугнула целый выводок, и это тоже противоречит рассказам об этих местах…

Келси упрямо сжала губы, вспоминая рассказы у камина, не приносившие ей ни малейшего удовольствия. Выбраковка оленьего стада в прошлом году (так они это называют; почему бы сразу не сказать: убийство невинных). Или выпускают птиц в небо и стреляют в них… И это называется спорт!

Теперь она знает, что никогда не сможет жить здесь. Нужно будет продать дом и…

Чуть выше по склону холма из кустов появилась рослая фигура и целенаправленно Двинулась туда же, куда шла и девушка. Невозможно ошибиться — это человек с ружьем. А охотится он на…

Келси побежала. Это все-таки ее земля, и у нее есть право решать, кто по ней может ходить, право не доверять побуждениям этого человека.

Впереди она увидела стоячие камни — так их называют в здешних местах, хотя в старину почти все они были опрокинуты стараниями церкви. Как урок тем, кто цепляется за старые времена и обычаи, и предупреждение тем, кто интересуется запретным. Стоячими остались только три камня, они образовывали угловатую арку: один грубо вырубленный камень лежал на двух других. Именно туда и шагал нарушитель ее границ.

Теперь она почти поравнялась с ним.

Конечно, это Нейл. Она почему-то с самого начала это знала. Ловушка не сработала, и он решил прикончить раненое животное из ружья… На ее земле! Никогда!

Позади камней раздался вой. В нем слышались и боль, и ненависть, и решимость сохранить свободу. Человек поднял ружье, Келси бросилась вперед, но споткнулась. И едва успела задеть рукой ружье, поэтому выстрел ушел в сторону.

— Ты что это делаешь! — в голосе звучал гнев, но Келси смотрела не на человека: прямо перед аркой сидела дикая кошка. Слишком слабая или раненая, чтобы бежать, она смотрела на них с ненавистью и решимостью сражаться до смерти.

— Прекрати! — Келси, задыхаясь, встала. — Оставь эту беднягу в покое! Разве не достаточно ты ее измучил?

— Прекрати, ты, девчонка! — гневно ответил он. — Твой зверь — вредитель. Он перепортит весной нам ягнят…

Он снова поднял ружье, и в этот миг из-за облаков прорвалась луна и осветила арку и скорчившуюся под ней кошку. На этот раз Келси прочнев держалась на ногах. Она бросила свою корзину и обеими руками ухватилась за ружье. МакАдамс увернулся, и ее башмак скользнул по глубоко погрузившемуся в торф камню. Кулак ударил ее по лицу, девушку развернуло, и, крича от боли и гнева, она упала в арку, куда за мгновение до этого прыгнула раненая кошка. Ударившись головой о камень, Келси покатилась через отверстие в круг упавших скал.

***

Вначале Келси ощутила тепло и, не открывая глаз, чуть повернулась, чтобы все лицо было обращено к этому теплу. Но даже от такого легкого движения в голове вспыхнула боль, и девушка застонала. Рядом что-то шевельнулось, шероховатая мягкая поверхность потерлась об ее щеку. Келси открыла глаза и тут же замигала: в них ударил солнечный луч.

Она весьма смутно помнила свое падение, после которого наступила тьма. Но ведь это не ночь на шотландском нагорье — это день! Неужели она пролежала так долго? А Нейл? Она приподнялась на локте и осмотрелась.

Как она сюда попала? Камни, веками валявшиеся на земле до того, как она упала между ними, теперь стояли прямо, словно стражники. От ближайшего камня, у которого она лежала, и исходило то приятное тепло. Вокруг трава — не жесткая щетинистая и грубая, какую она помнит, нет, эта ниже и вся испещрена пятнами. Как будто мох. И желто-белые цветы, по форме похожие на тюльпаны, но таких тюльпанов она никогда не видела. Среди них мелькали яркие крылышки насекомых.

— Рррроууу… — Келси повернула голову и снова вскрикнула от боли. Рядом сидела кошка, вылизывая покалеченную лапу и время от времени посматривая на девушку, как будто понимая, что может ей помочь.

Корзина валялась в фуге от нее, и девушка протянула к ней руку, хотя каждое движение вызывало новый приступ боли в голове. Келси осторожно ощупала кожу и волосы на голове. Влажно. Поднеся пальцы к глазам, она увидела ярко-алую кровь. Девушка могла лишь чуть прикасаться к ране, но ей показалось, что она поверхностная, скорее всего это просто царапина и содранная кожа.

Порывшись в корзине, она достала оттуда антибиотическую мазь и марлю — все это она готовила для раненого животного. И сейчас первым делом поделилась с кошкой. Та только предупреждающе заворчала, когда девушка смазала ей лапу той же мазью.

Двигаться ей по-прежнему было трудно. Резкие повороты головы вызывали не только боль, но и приступы тошноты. Поэтому, покончив с сеансом военно-полевой хирургии, Келси прислонилась к камню, который какимто невероятным образом вырос из земли, и с интересом осмотрелась. Кошка сидела на некотором удалении от нее, лизала раненую лапу, но не уходила.

Теперь у Келси появилась возможность осмотреться повнимательнее, и она принялась разглядывать окружающую местность, прищурив из-за солнца глаза. Пальто она уже сняла из-за необычного тепла, теперь хотелось снять и свитер.

Теплый летний день, каких никогда не бывало в Бен Блэйр. Но там никогда не росло и таких цветов, которые здесь мягко покачиваются под дразнящими пальцами легкого ветерка. А камни — как они снова оказались вертикальными?

Конечно, все это может оказаться иллюзией, а на самом деле она по-прежнему лежит с разбитой головой в темноте у камня, о который ударилась при падении. Но… все казалось таким реальным!

Кошка перестала лизать лапу и издала негромкий горловой звук. Потом подошла к брошенному Келси пальто и стала царапать его, словно что-то искала.

А Келси, покончив с лечением, перестала бороться с ощущением глубокой усталости и закрыла глаза, но потом еще дважды неожиданно открывала их, словно пыталась подглядеть, как меняется ландшафт. Однако тот оставался все тем же: вертикальные синеватые камни, цветы, неестественное тепло. К тому же девушку начинала мучить жажда.

Если она действительно на холме Бен Блэйр, где-то недалеко от камней должен быть ручей. И мысль о воде, бьющей из-под земли, заставила ее провести языком по пересохшим губам. Вода…

Келси не пыталась встать, даже передвижение на четвереньках вызывало у нее тошноту. Но девушка упорно заставляла тело двигаться от камней в сторону, где должен был находиться ручей.

Однако ручья не было. По крайней мере там, где она ожидала. Девушка снова легла — среди зарослей диких цветов, от сильного аромата которых голова кружилась еще больше.

Вода — с каждым мгновением пить хотелось все силь нее. И тут ей показалось, что она все-таки слышит журчание. Может, она двигалась не туда, куда надо. Келси снова с трудом приподнялась и на четвереньках поползла на юг. И через несколько мгновений действительно увидела воду: прямо перед ней земля круто обрывалась к небольшому омуту, из которого вытекал ручеек, журча среди поросших мхом камней.

Один раз болезненно упав, Келси добралась до края омута и стала пить из горстей чрезвычайно холодную воду, словно только что растаявший лед. Холод прояснил ей голову, и она умылась, избегая притрагиваться к ране. И впервые с того времени, как пришла в себя, почувствовала, что снова стала сама собой.

На Бен Блэйр такого омута нет, как нет и стоячих камней. Тогда где же она? По-прежнему во власти галлюцинации, вызванной ударом головой о камень? Нельзя поддаваться панике, а паника возникает как раз от таких мыслей и вопросов без ответа. Она вполне в себе, хотя весь мир кругом изменился.

Келси сняла рубашку, которую носила под свитером, намочила в холодной воде, выжала и перевязала ею голову. И впервые обратила внимание на мелькание красок по другую сторону пруда. Там под грузом темно-красных ягод сгибались ветви куста — на них пировали птицы, не обращая никакого внимания на девушку.

Это не тетерева, она вообще таких птиц не видела. Один вид с золотой грудкой и розовыми крыльями, другой с ярко-зелеными перьями, а такие плюмажи девушка видела только на павлинах. Ягоды… пища…

И — как раньше жажда — теперь на нее обрушился голод. Она поспешно обежала пруд. Птицы только слегка отлетели, но на крыло не поднялись, как она думала. Келси потянула за ближайшую ветвь и набрала полную горсть ягод. Сладкие и одновременно чуть терпкие. Попробовав, девушка принялась собирать ягоды и набивать ими рот. И с тех же ветвей клевали ягоды осмелевшие птицы.

Две или три птицы с голубыми с металлическим блеском крыльями чуть отлетели в сторону и наблюдали за ней — они вовсе не боялись девушки, а смотрели так, словно она — загадка, которую они должны решить. Наконец одна из них взлетела и устремилась в небо, солнце освещало ее великолепные крылья.

Кошка… Келси взглянула на птиц, которые бесстрашно клевали ягоды на расстоянии вытянутой руки от нее. Может, кошка ранена тяжелее, чем ей показалось вначале;

девушка повернулась, собираясь вернуться к необъяснимому кругу камней. Вверх по склону она шла осторожно, шла уже не на четвереньках, хотя земля в глазах все еще чуть покачивалась. Добравшись до верха подъема, Келси осмотрелась. Вот желтовато-черное пятно ее пальто. Девушка заторопилась к нему, сосредоточившись на одежде, а не на том, что возле нее.

Однако когда ее тень упала на край пальто, послышался тонкий писк и тут же предупреждающее рычание. И Келси увидела котят — двоих, маленьких, слепых, кошка только что кончила вылизывать их.

Келси понимала, что сейчас подходить к котятам нельзя; кошка перестала рычать, но вряд ли позволит приблизиться к своему семейству. Девушка негромко заговорила, произнося те же слова, которые много раз использовала в ветеринарной лечебнице доктора Атлесса, где работала санитаркой.

— Хорошая девочка, умная девочка… — она присела на корточки, спиной к одному из камней, и разглядывала маленькое семейство. — Какие милые котята, хорошая; девочка…

И тут девушка вздрогнула от вопля, который исходил не от кошки и ее семейства. Похоже на крик измученной: собаки, но Келси тут же поняла, что это не так. Вопль прозвучал дважды. Кошка прижала уши к черепу, сузила глаза. Келси задрожала даже под горячими лучами солнца. Она повернулась и посмотрела на холмы, на окружающие их камни. Крик послышался в третий раз, ближе и резче, словно охотник вышел на след. Девушка осмотрелась в поисках оружия, хоть какой— то защиты. Наконец подтащила пальто, на котором устроилась кошка, и высвободила пояс. Поблизости нет ни подходящей палки, ни камня, только это может послужить орудием защиты.

Крик послышался в четвертый раз, и появилось само существо — вначале просто как черное пятно, отделившееся от куста. А когда оно приблизилось, Келси с трудом сдержала крик. Собака?

Нет, о таких собаках она не слышала! Почти скелет, ребра ясно были видны под кожей. Пасть разрезала череп на две трети, из нее торчал красный язык, с него капала слюна и белая пена. Длинные ноги состояли будто из одних костей с натянутой поверх них кожей, и существо двигалось вперед не стремительно, а украдкой, словно выслеживало добычу, не желая выпускать ее из виду.

Келси приподнялась, прижимаясь плечом к камню, свободный конец пояса свисал из ее руки, другой она плотно обернула вокруг кисти. Услышав рычание, она оглянулась на кошку. Та закрыла своим телом котят, шерсть ее вызывающе ощетинилась. И хотя опиралась кошка лишь на здоровые лапы, ясно было, что она приготовилась к схватке.

Собака не устремилась сразу вперед, как думала Келси. Напротив, хищник остановился в нескольких шагах от каменного круга. Откинув назад голову, зверь вновь испустил вой, как будто призывая товарищей по охоте. И хотя девушка и кошка были совсем слабы, Келси решила оказать хотя бы символическое сопротивление.

Послышался ответный крик — не вой, а скорее ответ словами, которых девушка не поняла. И из-за кустов появился всадник на лошади. Келси в изумлении затаила дыхание.

Лошадь — или какое-то другое, похожее животное — тоже напоминала ходячий скелет. Глаза в черепе — ямы, в которых пылало зеленовато-желтое пламя. А всадник был так закутан в плащ, что абсолютно невозможно было понять, что это за существо. Но у вновь появившегося все-таки были глаза, и Келси явно заинтересовала его. Рукой в перчатке он поднял какой-то стержень и нацелил его на девушку с холодной уверенностью — с такой МакАдамс целился в кошку.

У Келси не было даже времени спрятаться за камнем; из стержня вырвалось пламя. Однако жаркая струя до нее не долетела. Огонь словно ударился в непроницаемую стену сразу перед камнями, разлился по ней красными брызгами и исчез, оставив полоску маслянистого дыма, который, быстро растворяясь, поплыл в чистое небо.

Собака завыла и побежала, причем не прямо к девушке, но окружая камни, как будто искала дверь или отверстие, которое дало бы доступ к жертве. Секунду или две всадник оставался неподвижен. Потом с помощью узды повернул свое животное налево и присоединился к собаке в непонятном кружении вокруг крепости, в которую эти двое не могли проникнуть.

Келси крепко держалась рукой за камень и поворачивала голову, следя за этим кружением. Сама она без всякого труда покинула этот круг и потом вернулась в него, а эти двое словно наткнулись на стену.

Изумление сменилось паникой и страхом. Где она? Скорее всего в больнице, страдая галлюцинациями от удара по голове. Но ведь здесь все так реально!..

Собака продолжала раздраженно, ворчливо лаять, как будто не понимала, что мешает этим двоим проникнуть внутрь круга.

Всадник остановился, его верховое животное время от времени принималось бить землю копытом, но он прочно держал его в узде. Свой стержень он держал небрежно, концом к земле. Похоже, они с кошкой попали в осаду. Может, враг ждет подхода подкреплений. Но когда был нанесен следующий удар, первой встретила опасность не Келси, а дикая кошка.

Внезапно мох, покрывавший полоску земли внутри кольца камней, приподнялся как от подземного взрыва, во все стороны разлетелись комья. И из рассыпающейся земли высунулось нечто похожее на птичий клюв, болезненного желто-серого цвета, и тут же кошка, сидевшая рядом с Келси, перешла к действиям.

Она прыгнула и, несмотря на свою раненую лапу, вцепилась в существо, пытавшееся выбраться из норы.

Среди земли заметалось волосатое тело, похожее на сухопутного омара. И тут зубы кошки со скрежетом сомкнулись сразу за клювом, и хотя многолапое существо продолжало дергаться, оно явно проигрывало битву. Кошка продолжала отрывать его конечности, рвала брюхо, пока не прорвала хитиновый покров, и немедленно стала пожирать плоть, словно умирала с голоду. Келси, предупрежденная первым появлением врага из-под земли, обошла весь круг, внимательно приглядываясь ко всем возвышениям в почве.

И увидев подозрительное утолщение напротив продолжающей кормиться кошки, немедленно подготовила свой пояс. Поэтому, когда из пучка цветов высунулся клюв или нос, исследуя верхний мир, девушка сразу пустила пояс в ход. Больше благодаря удаче, чем искусству, она захватила конец клюва в петлю и сильно дернула, вложив в рывок всю силу руки.

Как рыба, заглотившая крючок, существо вырвалось на воздух, беспорядочно размахивая лапами. При этом высвободился длинный заостренный хвост, заканчивавшийся жалом. Хвост злобно хлестал, а существо, сильно дергая головой, высвободило ее из пояса, подскочило, перевернулось в воздухе и приземлилось на лапы. Лишь мгновение оно колебалось, потом вновь подскочило на три фута от вырванных цветов и устремилось прямо на Келси.

Девушка вторично взмахнула поясом и снова попала, отразив нападение. Но, отступая, она прижалась к одному из синеватых столбов, и тут же по телу пробежали уколы, словно от несильного электрического удара.

Левой рукой девушка ухватилась за камень, который оказался не холодным, как она думала, а теплым и становился все теплее. И при этом отломила кусочек каменного выступа.

Оставалась единственная возможность. Келси не могла сказать, откуда появилась эта спасительная идея, но она подтянула к себе пояс, закрепила обломок камня в пряжке и взвесила его в руке, продолжая внимательно наблюдать за подземным существом и действуя на ощупь.

Драгоценные секунды для этого ей дала кошка. Покончив с первым напавшим, она теперь отвлекала второго. И Келси ударила, на этот раз тщательно прицелившись.

Пряжка с камнем встретилась с существом в воздухе: оно прыгнуло как раз в тот момент, когда девушка размахнулась. Последовала яркая вспышка, столбы дыма и отвратительная вонь, от которой Келси затошнило. И существо, обгоревшее и Почерневшее, ударилось о землю. Оно словно побывало в обжигающем пламени. Келси этот успех так подбодрил, что она повернулась, снова схватилась за каменный столб и попыталась оторвать еще осколок. Но похоже, в тот раз ей повезло лишь случайно.

С рычанием кошка отпрыгнула от обгоревших останков и, вернувшись на пальто Келси, улеглась там, прикрыв телом двух пищавших котят.

Во время этой необычной схватки ни собака, ни всадник не шевелились и не проявляли никакого отчаяния от ее результатов — если вообще подземные жители были их союзниками. Они как будто согласны были ждать: либо их добычу удастся вытряхнуть из убежища, как орех из скорлупы, либо подойдут подкрепления.

Келси подумала, что время действует не в их с кошкой пользу. Наверняка последует еще нападение — или она придет в себя от этого бреда. Впрочем, он так реален, что она цепенела от страха.

Девушка продолжала машинально тереть рукой грубую поверхность камня, переводя взгляд от всадника к собаке и обратно, ожидая того, что произойдет дальше.

И тут сверху, из воздуха, послышался звонкий крик. Собака вскочила с рычанием, подпрыгнула, и Келси увидела, что над ней вьется одна из тех синих птиц, которые вместе с ней кормились ягодами.

Слева послышались хриплые звуки, даже отдаленно не похожие на речь. Всадник развернул свое скелетоподобное животное, поднял жезл и нацелил его в птицу, но пламя не успевало за быстрыми поворотами, спусками и подъемами крылатого существа.

2

Кошка подняла голову и посмотрела на юг, на гряду холмов. Всадник, по— прежнему плотно закутанный, так что Келси не видела его лица, тоже повернулся и посмотрел в том направлении. Птицы резко закричали и начали кружить вокруг камней. Всадник рывком натянул узду, и лошадь устремилась вперед, словно собиралась растоптать Келси. Но, не завершив нападения, встала на дыбы, и всадник какое-то время словно боролся с лошадью. Собака прижалась животом к земле и поползла назад, туда, откуда пришла. А Келси, хоть и смотрела внимательно, не видела ничего, кроме птиц.

Всадник больше не боролся с лошадью (если это существо можно было назвать лошадью). Он позволил ей повернуть в том направлении, откуда они появились. И лошадь, хотя он не подгонял ее, пошла вначале рысью, а потом перешла на галоп и исчезла между двумя холмами; собака бежала рядом с ней.

Келси ждала. Птицы перестали кружить и полетели на восток. Девушка с кошкой остались в каменном круге, который действительно оказался убежищем.

Девушка опустилась на землю и села, скрестив ноги, возле пальто, на котором лежали котята. Кошка совсем уже успокоилась и позволила ей это.

Впервые со времени своего пробуждения Келси получила возможность подумать, осмотреться не торопясь, примерить одну странность к другой. Она боролась с Нейлом МакАдамсом в летних сумерках на шотландском нагорье. Но теперь стало совершенно ясно, что она очутилась в каком-то другом месте. Кончиками пальцев она пригладила влажную повязку на голове. Все так реально…

Она снова медленно поднялась на ноги и обошла весь круг камней, глядя наружу в поисках знакомых мест, чтобы убедиться, что она еще в своем, знакомом мире. Ведь она даже не родилась здесь, на высокогорье. Хотя фамилия у нее местная, а эту землю она получила в наследство от двоюродной бабушки Эллен, сама она раньше здесь никогда не бывала. Ей хотелось вернуться к себе домой, в Эварт, штат Индиана, по-прежнему работать в ветеринарной лечебнице, мечтать о том, как она заработает достаточно денег и получит диплом ветеринара. Тот мир людей и животных она хорошо знает и понимает. А этот нет. Девушка взмахнула поясом с камнем в пряжке и попыталась привести в порядок свои мысли. Она боролась с Нейлом, хотела помешать ему прикончить раненую дикую кошку, а в следующее мгновение пришла в себя здесь…

Келси захотелось побежать, вскрикнуть, очнуться от кошмара. Но он продолжался и оставался по-прежнему реальным. Девушка не могла вспомнить, чтобы когда-нибудь раньше во сне она ела или пила, однако теперь руки у нее в пятнах от ягод, и, поднеся их ко рту, она вновь ощутила их слад кий вкус. Потом она посмотрела на кошку, которая кормила котят. Кошка вполне реальна. Но собака, всадник и все, что случилось здесь с ней после начала осады, — все это какой-то сон.

И далекие, затянутые туманом горы вовсе не казались ей знакомыми. И кто поднял камни и превратил их в крепость, какой они некогда были, в защитный круг?

Кошка встала, стряхнула котят, подошла к Келси и принялась внимательно разглядывать ее, так внимательно обычные животные не смотрят. Словно через кошачьи глаза, смотрело разумное существо, равное или близкое по интеллекту, словно животным двигало стремление к общению.

Келси наклонилась и протянула кошке руку.

— Куда же мы попали, старушка? — спросила она и тут же пожалела об этом, потому что слова ее прозвучали както странно, они отразились от одного камня, от другого, обошли весь круг и вернулись к ней, уже не четко, а хриплым шепотом.

Кошка высунула кончик языка и лизнула палец девушки. И Келси испытала торжество. Значит, вот как нельзя приручить дикую кошку? Ведь так говорили ей только вчера вечером. Вчера вечером? Она покачала головой и сразу пожалела об этом, потому что вернулась боль. Неожиданно Келси почувствовала сильную усталость. Ей следует лечь на мох и немного отдохнуть. А еще лучше уснуть и проснуться в своем времени и месте.

Но до отдыха, похоже, еще далеко. Кошка неожиданно завопила, и Келси, затыкая уши руками, подумала, не испытало ли животное то же ощущение, что и она: на нее обрушилась какая-то новая боль, не такая, как после пробуждения. Словно крик о помощи, резкий и требовательный, такой, что девушка, не раздумывая, вскочила и выбежала за каменный круг, чтобы немедленно ответить на него.

Выбежала за круг, но не вернулась к знакомый мир. Окружающая местность оставалась прежней. Келси побежала быстрее. Она видела, что в ее тени бежит пушистый зверек, которого тоже, видимо, притянул этот крик, это требование; оно звучало скорее в голове, а не снаружи.

Кошка и девушка вместе обогнули заросшую мхом груду камней, которая могла быть остатками очень древних руин, с которыми время обошлось далеко не так хорошо, как с каменным кругом. Затем Келси начала спускаться в долину, сжимая в руке готовый к использованию пояс. И замерла, увидев сцену трагедии. Там в лужах крови лежали три тела, за плечами у них торчали оперенные стрелы. Стрелы!

Но девушка тут же забыла свое изумление, увидев четвертого члена этой группы. Женщина в серой одежде, в разрывах которой виднелось окровавленное тело, лежала, опираясь о камень. Перед ней скорчилась либо та же черная собака, которая недавно угрожала Келси, либо ее двойник. На челюстях ее запеклась кровавая пена, но она не прыгала и не бросалась вперед. Женщина держала чтото в дрожащей руке, от этого предмета свисала блестевшая на свету цепь. Женщина на глазах теряла силы и не могла больше удерживать его.

Забыв свой ужас перед черным зверем, Келси набросилась на него, размахивая поясом. Камень в пряжке попал точно в костлявую голову. Собака отскочила — не к женщине, а назад — и испустила страшный вой. Келси снова взмахнула поясом; на этот раз удар пришелся в переднюю лапу. Снова вопль, на этот раз зверь повернулся и отбежал, хотя и не далеко; он бегал взад и вперед, словно ждал подкрепления.

Келси попятилась к женщине.

«Сестра…»

Слово прозвучало у девушки в голове, и она осмелилась на мгновение оторвать взгляд от собаки и посмотреть на теряющую кровь женщину, последнюю из уничтоженной группы. Рука женщины упала, но глаза ее оставались открытыми; она смотрела на Келси с такой мольбой, что девушка опустилась на одно колено. И в это же время кошка подошла ближе и прижалась головой к руке женщины. К удивлению Келси, на бледном, искаженном болью лице появилась тень улыбки.

«И ты… пушистая сестра…» — слова звучали в мозгу. Келси бросила взгляд на рычащую собаку, но та не приближалась.

«Я… последние… врата…» — слова звучали с паузами. Не выпуская пояса из руки, девушка попыталась дотронуться до тела женщины. Этот поток крови — она должна хоть что-то сделать. И как будто она произнесла это вслух, женщина медленно покачала головой из стороны в сторону.

«Последние… врата… — снова мысленно услышала Келси. — Сокровище… — женщина словно использовала последние силы. — Не позволяй… им… взять… его…» — с бесконечным усилием она подняла руку.

Кошка просунула голову в свисающую цепь. Женщина тут же разжала руку, и блестящий овальный камень, до того зажатый в ее кулаке, выпал и повис на цепи, спрятавшись в пятнистой кошачьей шерсти.

— Нужно найти помощь… — Келси в отчаянии огляделась, как будто силой воли могла вызвать несуществующую медицинскую помощь.

Улыбка раненой не поблекла.

«Сестра… я — Ройлейн…» — в этих словах словно скрывалось какое-то большое значение. Стройное тело вздрогнуло, и улыбка исчезла. «Врата…» Раненая смотрела вдаль, за Келси, словно видела там что-то важное. Девушка, быстро повернувшись, ничего не заметила. Женщина вздохнула, и голова ее упала на плечо. Келси редко приходилось видеть смерть людей — всего раз, да и то очень давно, — но она поняла, что незнакомка, умевшая говорить без слов, умерла.

Зажав пояс в зубах, она как могла распрямила стройное тело, вопреки своей решимости отстраняясь от прикосновения к крови. Потом осмотрела остальные тела. Перед двумя взад и вперед бегала собака, но третье лежало ближе, и вытянутая рука, указывавшая прямо на девушку, сжимала шпагу. Не сводя взгляда с собаки, Келси быстро подошла и высвободила оружие из вялых пальцев. Оружие оказалось гораздо тяжелее знакомых ей фехтовальных рапир, и девушка едва не выронила его из руки. Но рукоять оружия придала ей храбрости: это гораздо лучше ее пояса с камнем.

Издали послышался звук, похожий на карканье. Собака, услышав его, приободрилась, запрокинула голову и вновь испустила свой ужасный вопль. Кошка большими прыжками понеслась назад к убежищу меж камней. Келси задержалась у тела женщины. Но она ничего больше не могла для нее сделать, а подкрепление, которого ожидала собака, очевидно, приближалось. Поэтому Келси последовала за кошкой, но пятясь, чтобы злобное существо не могло наброситься на нее сзади; к тому же она угрожающе размахивала своим оружием.

Однако собака и не думала приближаться к ней, она продолжала неутомимо кружиться взад-вперед у распростертых тел. Только выла, и этот звук сильно угнетал девушку. Наконец она повернулась и побежала.

«Врата…» — сказала умершая женщина. Неужели она и ее спутники направлялись к единственным вратам, которые знает здесь Келси, — к каменному кругу? Возможно, это действительно врата, ведущие к спасению, но девушка каким— то образом знала, что «последние врата» сделаны не из камня и не они ждут ее здесь. Нет, за ними то, о чем не может догадаться никто из живущих.

Камень, который несла кошка на цепи, сверкал настоящим пламенем. Кошка уже присоединилась к своему семейству на пальто. Келси побежала быстрее. Упав на влажную землю, выронив шпагу и тяжело дыша, она оглянулась. Пока не было видно ни черной собаки, ни всадника на лошади-скелете.

Но теперь она была твердо убеждена, что эта земля полна опасностей. Девушка вторично взяла в руки шпагу и внимательно осмотрела ее. Лезвие сужалось от рукояти к острию, но не так грациозно, как у рапиры. Ручка простая, обмотанная жесткой проволокой, чтобы удобнее было держать. И никаких украшений.

Келси медленно встала, попыталась нанести удар, парировать. И решила, что это не колющее оружие, скорее оно было предназначено для использования всего лезвия, а о таком виде схватки ей ничего не известно. Схватка? А что она вообще об этом знает?

Девушка вторично медленно повернулась кругом, осматривая местность. Пытался ли погибший отряд добраться сюда, когда его перехватили? Но куда — сюда? Где это место расположено и что оно такое? Что с ней случилось? Почему-то она больше не верила в галлюцинации. «Последние врата». Означает ли это, что умирающая женщина знала и другие врата? Теперь она стояла перед вполне видимыми вратами: два каменных столба гораздо выше ее, и поверх них третий. Это врата, да. Значит, те камни, в Бен Блэйр, тоже врата?

Келси вздрогнула. В шотландский горах рассказывают о многом… о людях, исчезнувших, а потом вернувшихся… по их мнению, они отсутствовали ночь, а на самом деле — годы!

Рассказы…

Девушка встала и направилась к вратам. За ними ничего, только скалы, поросшие мхом, белые цветы и поднимающиеся камни — стена между нею и мертвецами. А что, если она попытается пройти сквозь них?

Келси закрыла глаза и попыталась вспомнить груду камней, которую видела перед появлением здесь. Тогда был долгий летний вечер, и луна почти не светила. Один камень лежал так… она это помнит, потому что именно на него прыгнула кошка, когда она сама ударила по ружью Нейла. А здесь другой… Пытаясь удержать ускользающую из памяти картину, Келси сделала еще два шага. И открыла глаза.

Да, она прошла ворота, но по-прежнему оставалась в неизвестном. Сзади предупреждающе мяукнула кошка, и девушка заметила среди скал крадущуюся фигуру худой собаки. Келси быстро отпрыгнула назад, в свое единственное убежище среди этого мира, полного опасностей и смерти.

Кошка зарычала. Ей каким-то образом удалось сбросить цепь с шеи. Она стояла перед своими детьми, плотно прижав одну лапу к плоскому камню. Келси ждала появления всадника: в первый раз собака тоже предвещала его появление.

Но вместо этого она увидела человека, который на четвереньках, шатаясь, приближался к ней. Первым ее порывом было бежать на помощь. Ведь она думала, что собака набросится на человека, когда он доползет до нее, однако ничего подобного не произошло. И это удержало девушку на месте.

— Ааааххххиии!.. — раздался крик ползущего. За ним последовал другой. Если человек что-то говорил, Келси не знала этого языка. Она в каком-то порыве опустилась на колено рядом с кошкой и протянула руку к цепи, но кошка зарычала на нее и ударила лапой.

— Аааахааа! — теперь ошибиться было невозможно. Ползущий к каменному кругу запрокинул голову назад и вновь вскрикнул.

Собака бегала позади него и как будто подгоняла к этому самому убежищу. Может, таким образом она собиралась преодолеть преграду, которую не могла пройти вместе со всадником. Если это так, Келси не собиралась ждать.

Она прошла вперед, думая только о защите, сунула шпагу острием в мох, так, чтобы она была под рукой, и взвесила более привычное оружие — пояс с камнем.

Ползущий начал что-то бормотать, но его слова не имели для девушки никакого смысла. Однажды он остановился, тяжело опираясь на одну руку, а другую умоляюще протянул к ней. И собака ничем ему не мешала. Она явно хотела, чтобы тот оказался внутри, как будто ей для чегото это было нужно.

Человек теперь передвигался ползком, тяжело и болезненно, цепляясь за мох. Древко стрелы между его лопатками раскачивалось взад и вперед. Собака продолжала держаться в отдалении, даже отступила на несколько шагов.

Послышался новый пронзительный крик. Келси пригнулась, когда на нее налетела тень; подняв голову, она увидела большую черную птицу, широко раскинувшую крылья. Девушка отпрыгнула, думая, что птица нападает на нее. Но та улетела вверх так же быстро, как спускалась. Однако Келси успела заметить, что глаза у птицы были такими же, как у лошади черного всадника: глубокие ямы с кипящим зеленовато-желтым пламенем.

Снова птица устремилась вниз. Девушка взмахнула поясом и схватила шпагу, но птица опять не долетела до нее. Келси услышала рычание кошки, перекрывшее бормотание ползущего.

Келси так и не узнала, пыталась ли птица выманить ее за пределы круга, потому что в воздухе блеснула голубая вспышка, за которой последовал треск, как от удара кнутом.

Прижимаясь спиной к одному из столбов, образующих врата, Келси посмотрела вниз по склону, туда, где раньше искала воду.

Там показались двое всадников. Но не такие, как первый. И у них не лошади, а блестящие красно-желтые животные в попонах, и у каждого на лбу один рог. А всадники… Келси замигала. Неужели ее подводят глаза?

Когда они только показались, волосы у них были темные, а кожа тусклая, почти цвета пыли, но едва они выехали на солнечный свет, как волосы у них стали золотыми, кожа кремовой, а зеленая одежда делала ее еще светлее. Поводьев у них в руках не было, они позволяли своим животным бежать вполне свободно. И у каждого в руках было что-то вроде хлыста, Келси хорошо разглядела, как женщина подняла руку, нацелила хлыст на птицу, и оттуда вырвалась огненная нить.

Птица хрипло закричала и поднялась высоко над вспышкой, а собака снова испустила кашляющий вой. Но ползущий остановился и теперь лежал неподвижно. Всадники обогнули камни. Женщина подъехала к лежавшему и наклонилась, всматриваясь, но не спешилась и не попыталась оказать ему помощь.

Ее спутник повернул к собаке, и той не удалось спастись, как птице: огненная линия, выпущенная всадником, ударила собаку в бок, взметнулся маслянистый дым. Последовал громкий звук разрыва, и собака исчезла, только на камнях, меж которых она пыталась спрятаться, осталось черное жирное пятно.

Женщина остановилась перед вратами и что-то громко сказала; ее слова, хотя и непонятные, были явно обращены к Келси. Девушка свободной рукой сделала беспомощный жест, в другой она продолжала держать свой пояс.

— Не понимаю, — неуверенно сказала она. От этих всадников не исходило ощущение зла, как от других существ и черного всадника. И девушка верила, что они не хотят ей зла. Но они принадлежат этому, такому странному миру. Может ли она им доверять?

Женщина некоторое время смотрела на нее. К ней присоединился второй всадник. Когда его животное остановилось, Келси снова увидела удивительную перемену. Волосы их стали рыжими, а на носу у женщины появились золотистые веснушки. Как будто перед Келси прошло несколько человек, заключенных в одном. Женщина больше не говорила, она продолжала смотреть девушке в глаза напряженным сосредоточенным взглядом.

«Кто…» — слово прозвучало слабо, за ним как будто следовало что-то еще, но мозг Келси этого не воспринял. Но было ясно, что ей задали вопрос.

— Я Келси МакБлэйр, — медленно проговорила она, уверенная, что всадница ее не поймет. Потом с большими усилиями испробовала нечто другое — попыталась нарисовать мысленно картину: упавшие камни, схватка с МакАдамсом и пробуждение здесь. За собой она услышала мяуканье и поняла, что кошка тоже отвечает — по— своему.

«…врата», — и снова Келси была уверена, что пропустила все, кроме одного слова. А ведь это что-то очень важное для нее.

Келси кивнула, решив, что женщина имеет в виду арку, под которой она стояла. Всадница положила свой прут на животное и обеими руками начала выводить в воздухе сложные пассы. И там, где проходили ее пальцы, оставались легкие полоски голубоватого света, похожего на тот, что исходил из хлыста. Они образовали довольно сложный рисунок. Рисующая эти символы, по-видимому, была удовлетворена, потому что кивнула и обратилась к мужчине.

Тот отъехал и двинулся по кровавому следу, оставленному ползущим, который лежал теперь абсолютно неподвижно. Через мгновение всадник исчез за скалами в направлении места трагедии, на котором побывала Келси.

А женщина, волосы которой теперь потемнели, стали почти черными — словно солнце закрылось облаком, — спешилась и подошла к девушке. Келси продолжала сжимать пояс. Женщина ее не пугала, но что она знает об этом странном и страшном месте?

Ее ног коснулась мягкая шерсть. Кошка вышла из гнезда, которое готова была защищать. В пасти ее блестел камень, который она взяла у умирающей женщины, цепь тащилась по земле сзади, цепляясь за цветы или листья.

Кошка миновала каменный круг, подошла к женщине и опустила свою ношу у ее ног, та опустилась на колени, бесстрашно погладила кошку, потом взяла цепь и подняла камень. Но не коснулась его, держа только за цепь. Лицо ее стало удивленным и встревоженным. Она снова посмотрела на Келси.

«Кто…» — на этот раз мысленный вопрос прозвучал отчетливей, но по— прежнему девушка слышала лишь одно слово.

— Ройлейн… — ответила она вслух, догадавшись, что означает этот вопрос. И тут же увидела, как у женщины широко распахнулись глаза, на лице появилось ошеломленное выражение.

«Кто?..» — снова мысленный вопрос; рука, державшая цепь, дрогнула, камень закачался.

— Келси… — повторила девушка.

— Кел-Сей, — на этот раз женщина произнесла слово вслух. — Кел-Сей.

3

«…с…»

Женщина снова сделала жест, на этот раз подзывая. Ее животное подошло ближе и остановилось в ожидании. Глаза этого зверя, устремленные на Келси, абсолютно не походили на горящие огни злого пламени, какие она видела у собаки и лошади-скелета, они были теплого карего цвета, и в них светился разум!

Келси снова угадала, чего они хотят от нее: сопровождать их. Но ведь круг камней означает безопасность от угроз этого мира — это она теперь хорошо знает. Осмелится ли она последовать приглашению? А может, приказу? Против огненных хлыстов этих двоих она не устоит.

Чтобы выиграть время, она указала на тело на земле.

— А как же он? — спросила девушка, тщательно выговаривая слова, в то же время стараясь ясно и четко думать.

Ответ пришел тоже четкий и ясный.

«Мертв!»

Келси услышала мяуканье и оглянулась. Кошка уже несла в пасти одного из котят. Высоко подняв голову, она приблизилась к выходу из ворот. Она явно была готова идти с незнакомцами, даже если Келси не пойдет. И тогда девушка приняла решение. Подобрав свое пальто с лежащим на нем вторым котенком, она наклонилась и протянула сверток кошке. Мать опустила туда второго котенка, и они вместе вышли за врата.

По склону поднимался второй всадник. Он вез на руках тело Ройлейн; миновав их, всадник въехал в каменный круг. Его ничто не задержало, но когда он пересекал границу, голубоватые камни вспыхнули, как свечи, и от одного к другому перебросилась ослепительная вспышка. Всадник спешился и опустил тело, которое на его руках казалось маленьким и хрупким. И осторожно положил его на землю. Келси была уверена, что он не случайно опустил тело на белые цветы. Потом из своего пояса мужчина достал яркие голубые перья, подобные тем, что сверкали в хвостах птиц, которых Келси видела раньше. Одно перо всадник воткнул у головы, другое — в ногах умершей, потом отступил и поднес руки ко лбу в молчаливом салюте, а его спутница произнесла несколько слов — прощание или заклинание.

И когда всадник повернулся, собираясь уходить, от камней к центру круга устремились клубы тумана, закрывая хрупкое тело, и вскоре там была видна одна лишь волнующаяся поверхность тумана.

«Идем…»

Снова Келси призывают, и так как выбора у нее не было, она пошла. Неуклюже усевшись на спину верхового животного женщины, девушка продолжала держать в руках сверток с котятами. Женщина подхватила кошку и сунула ее в тот же сверток. Потом, к удивлению девушки, туда же положила камень с цепью. Кошка подгребла его лапой под себя и основательно улеглась, поглядывая на девушку и легко ворча — словно предупреждая о чем-то.

Они пересекли долину, в которой тек ручей, и верховое животное под девушкой пошло быстрым шагом, а второе тут же присоединилось к первому. Насколько Келси могла судить по положению солнца, они направлялись на югозапад.

С каждым шагом девушке становилось все яснее, что в этой стране она никогда раньше не была. Вокруг виднелись незнакомые растения, в траве на открытых полянах бегали мелкие животные, совершенно ей не знакомые.

Келси заметила, что всадник все время держится чуть позади и иногда отстает. Должно быть, охраняет тыл. Но воя собак больше не было слышно, да и других звуков, кроме криков ярко окрашенных птиц, до них не долетало.

Они пересекали открытую местность. Иногда попадались заросшие поля, с остатками каменных стен, некогда разделявших эти поля. Вея местность казалась давно покинутой.

И наконец они оказались на дороге со множеством отпечатков копыт и ног. Впрочем, вряд ли эту пыльную тропу можно было назвать дорогой. Местность по обе стороны пути начала подниматься, и Келси увидела, что они углубляются в узкую долину, зажатую двумя хребтами, за которыми видны были настоящие горы.

На каменных стенах, мимо которых они проезжали, были вырезаны какие-то знаки, может быть, слова неведомого языка. Женщина, вместе с которой ехала Келси, указывала своим огненным хлыстом на эти знаки.

За большим камнем, как корона, сидящем на скале, обозначилось какое-то движение, и показалась фигура, такая же причудливая, как собака и чудовищный скелет, на котором ехал черный всадник.

Часовой — девушка посчитала его именно часовым — ростом ниже человека, поднял копье, приветствуя всадников. Это была огромная ящерица, чешуйчатая, зелено-золотистая, с куполообразной головой, довольно похожей на человеческую, безгубым ртом, занимающим две трети морды, и дрожавшим в воздухе красным языком (тот словно пробовал задувший в этот момент ветерок) — все это гротескно напоминало человеческие черты. Женщина ответила на приветствие, подняв правую руку.

Келси была уверена, что в пути они миновали и других часовых, но показался им только один. И вот они наконец добрались до въезда в долину, где у девушки от удивления даже перехватило дыхание.

Со самого своего появления здесь она до сих пор видела только странное и ужасное. А теперь увидела подлинную красоту. Перед ней расстилалась местность, покрытая роскошной свежей зеленью, в которой повсюду мелькали многочисленные цветы радужной окраски. В стороне мирно паслось небольшое стадо животных, таких же, как то, на котором ехали они. Кое-где виднелись и люди, которые не проявили никакого интереса к маленькому отряду.

Они продолжали спускаться, дорога исчезла, склоны покрывала мягкая бархатистая трава. И тут Келси впервые увидела дома — их выдали яркие крыши, а стены сплошь были покрыты массой цветущих вьющихся растений. Если бы у бесчисленных стай птиц выдернули перья из хвостов и воткнули в стены, это выглядело бы точно так.

Вскоре к ним приблизились и обитатели долины. Они собрались в небольшую группу. Немногие из них, подобно тем, кого встретила у каменного круга девушка, меняли цвет волос и кожи. Остальные больше походили на умершую женщину. Высокие и стройные, с темными волосами и светлой, хотя и сильно загорелой кожей.

Четверо из них — мужчины в тонких кольчугах; когда они двигались, кольчуги плотно прилегали к телам и казались такими же мягкими, как ткань. Две женщины, одна в зеленой одежде, точно такой, что и на спутнице Келси. Но другая была в длинном сером платье, касавшемся травы краем, перепоясанным лентой потускневшего серебра. Темные волосы были убраны назад и покрыты серебряной сеткой, а бледное лицо походило на лицо женщины, умершей от ран.

Именно эта женщина в сером первой двинулась вперед, но смотрела она только на камень под лапой кошки. Губы ее шевельнулись, нарушая неподвижность застывшего, как у статуи, лица; она взглянула вначале на женщину в зеленом, потом на Келси. И Келси показалось, что в этом взгляде мелькнули подозрение и угроза.

Она сама соскользнула со спины животного, продолжая держать в руках пальто с котятами. А кошка легко спрыгнула на землю и потерлась о длинное серое платье, камень на цепи свисал из ее пасти.

Женщина наклонилась, провела пальцами по пушистой голове, снова посмотрела на Келси и что-то сказала. Девушка с сожалением покачала головой.

— Не понимаю…

Встречавшие удивились, а женщина нахмурилась. И тут Келси снова уловила беспокойное ощущение в голове:

«Кто… что…»

Вторично она мысленно изобразила сцену на Бен Блэйр, стараясь припомнить все подробности. И если эти люди умеют читать мысли, то они свой ответ должны получить. Но женщина в сером продолжала хмуриться, а остальные обменивались тревожным шепотом.

«Врата…» — это пришло от нашедшей ее женщины. Та взяла Келси за руку, чтобы привлечь к себе внимание, и показала на себя.

— Дагона, — подчеркнутые движения губ сопровождали это имя, и на этот раз Келси ответила вслух:

— Келси.

— Кел-Сей… — Дагона кивнула, указала на женщину в сером и произнесла слово, которое Келси опять послушно повторила. Так ее начали знакомить с встречающими.

После двух попыток девушка смогла произнести:

— Крита. Йонан (внешне самый молодой из мужчин), Кимок, Кайлан, — а тот, что выше всех остальных: — Урук.

Кошка приподнялась на задние лапы и требовательно вцепилась в Келси. Девушка опустила пальто, и кошка сразу занялась своим семейством, облизывая котят, словно проверяла, не случилось ли с ними что-нибудь в пути. Келси провели в ближайший из странных живых домов, в его внутреннюю часть, где за занавесом бурлил мелкими пузырьками бассейн. Дагона знаками показала, что нужно раздеться и освежиться. И начала показывать на разные предметы и произносить их названия. Келси повторяла их, стараясь справиться с произношением и интонацией.

К тому времени как она вышла из ванны и растерлась насухо квадратным куском ткани, ее словарь насчитывал около двадцати пяти слов, и она продолжала повторять их, чтобы запомнить.

Келси поела с подноса, полного фруктов, орехов и небольших лепешек, ощущая какую-то странную свободу в одежде, которую дала ей Дагона. Белье было светлозеленого цвета, а брюки походили на тесные джинсы. Сверху здесь полагалось носить длинную куртку без рукавов, зашнуровывающуюся спереди серебряными нитями и перетянутую поясом с металлическими украшениями и символами. На ногах как литые сидели мягкие полусапожки, до середины икр, удивительно хорошо подошедшие по размеру. Ей дали гребень, чтобы она привела в порядок растрепанные локоны, и все это время она продолжала учить язык.

Снаружи послышалось какое-то движение, которое не могло скрыть шуршание листвы. С разрешения Дагоны вошел высокий мужчина в кольчуге. Шлем он нес в руке, лицо у него было полное, с широким лбом. Оно сразу привлекло к себе внимание девушки. Обветренная, потемневшая кожа говорила, что человек явно почти все свое время проводит на открытом воздухе; в очень темных волосах на висках мелькали серебряные нити. У него были серые глаза, и он пристально посмотрел на Келси, словно хотел вскрыть ее голову, если бы смог, и извлечь ответы на вопросы, о которых она и не подозревает.

— Ты прошла врата…

Она вздрогнула и с открытым ртом посмотрела на него. Он заговорил на ее родном языке!

— Врата? — запинаясь, повторила она. — Никаких врат не было, только камни. Нейл сбил меня с ног, когда я пыталась помешать ему застрелить кошку. У меня было полное право… — гнев снова вспыхнул в девушке. — То была моя земля, Лежачие Камни и за ними… А все это… где мы?

Она указала на окружающее: дома, незнакомцев, всю эту землю.

— Ты в Зеленой Долине, — ответил мужчина, — в Эскоре. И ты прошла через врата… Да отнесется к тебе благосклонно леди.

— А кто ты такой? — она перешла прямо к делу. — И что такое врата?

— Ответ на первый вопрос — я Симон Трегарт. А на второй — нужен Великий, чтобы все тебе объяснить. Да и он вряд ли сможет.

— Как мне вернуться? — теперь она задала самый важный вопрос.

Он покачал головой.

— Ты никогда не вернешься назад. Нам известен только один Великий, и твои врата ему не подчиняются. Даже Хилэриэн не смог бы послать тебя назад.

За ним показалась женщина в сером и прошла вперед, не приближаясь к мужчине, словно испытывая к нему какое-то отвращение. Потом она резко сказала ему что-то, он пожал плечами и снова повернулся к Келси. Стало ясно, что эти двое недолюбливают друг друга.

— Виттл хочет знать, откуда у тебя камень. Ты ведь не могла принести его с собой.

— Он был у женщины… умершей… у Ройлейн. Наступило полное молчание, все смотрели на нее так, словно она произнесла какое-то ужасное слово.

— Она назвала тебе свое имя? — спросил наконец мужчина, назвавшийся Трегартом.

Келси вскинула голову, она почувствовала в этом вопросе недоверие.

— Да, когда умирала, — упрямо ответила Келси. Трегарт повернулся к женщине в сером и быстро заговорил. Она его выслушала, но так ни разу и не отвела вгляда от Келси. И что-то в этом пристальном взгляде заставляло девушку все больше и больше беспокоиться, как будто ее обвиняли в смерти женщины и ее спутников. Но вот Трегарт снова обратился к девушке.

— Ты взяла камень с ее разрешения? Келси покачала головой, отвечая скорее женщине в сером, чем ему.

— Камень взяла кошка, — сказала она. Неважно, верят ей или нет, но это правда. К тому же, принявшись описывать, как кошка взяла камень у владелицы, она снова почувствовала, как зверек трется об ее ноги. Кошка сидела рядом, прикрывая хвостом лапы, словно они вдвоем противостояли этому миру.

Женщина в сером вздрогнула при появлении кошки. Цепь по-прежнему лежала на шее у животного. Кошка опустила голову и снова взяла камень в зубы.

Женщина сделала шаг вперед, издала какой-то звук, будто хотела отобрать камень у кошки, но потом остановилась, пораженная поведением животного.

— Это было вот так? — спросил Трегарт.

— Да. Кошка взяла камень… — Келси хотела разъяснить это дело побыстрее. Ей не хотелось, чтобы ее считали грабительницей беспомощных мертвецов. К тому же, зачем ей такая безделушка?

— И кошка прошла врата перед тобой или вместе с тобой, — это был не вопрос, а утверждение. Девушка ответила:

— Да.

Теперь быстрой речью разразилась Дагона. Келси слышала, как несколько раз повторялось ее имя и слово «врата». Вначале кивнул Трегарт, потом женщина в сером — неохотно, как показалось Келси. Девушка смотрела, как женщина в сером достает из глубокого кармана своего платья небольшой мешочек и развязывает нить. Сумка или кисет лег на пол. Опустившись на колени, женщина расправила его и повернулась к кошке, глядя ей в глаза, хотя не произносила ни звука.

Если она и просила отдать ей камень, то не добилась успеха. Кошка отступила, продолжая смотреть на женщину. Между бледными глазами женщины под темными бровями появилась складка. Она размерно заговорила, что-то ритмичное, похожее на слова магического ритуала. Но кошка даже не пошевельнулась. Наконец женщина подобрала мешочек и при этом пристально и угрожающе взглянула на Келси. И вновь властно заговорила. Трегарт выслушал и перевел Келси.

— Тебя просят заставить твою подругу отказаться от силы…

— Просят? — выпалила Келси. — Кошка мне не подчиняется. Она мне друг… — в голове девушки всплыли обрывки старых рассказов. — Животные подчиняются только ведьмам. Ну, я не знаю, что такое эта ваша Зеленая Долина, что такое Эскор, я вообще ничего здесь не знаю! И я не колдунья. Их вообще не бывает.

Впервые на губах мужчины появилась легкая улыбка.

— О, вот здесь-то они как раз и существуют, Келси МакБлэйр. Именно здесь родина того, что у нас называют колдовством.

Она неуверенно рассмеялась.

— Это сон… — сказала она скорее себе, чем ему.

— Нет, не сон, — теперь он говорил серьезно и, как показалось Келси, смотрел на нее с жалостью. — Врата позади, и возврата нет…

Она подняла руки.

— Что это все за разговоры о вратах? Я, вероятно, в больнице, и все это из-за удара головой… — однако, даже говоря это, пытаясь приободриться, она знала, что это неправда. Произошло нечто невероятное, превышающее ее возможности поверить.

Женщина в сером подошла ближе, протянула руку ладонью вниз и разразилась потоком слов. Голос ее звучал властно, она словно приказывала.

— Она колдунья! — воскликнула Келси.

— Да, — спокойно ответил Трегарт, и его уверенность заставила девушку почувствовать, что он говорит правду. — Так кошка слушается тебя?

Келси яростно покачала головой.

— Я уже говорила, что это она взяла ту штуку у женщины… у этой Ройлейн, когда та умирала. И женщина отдала ей камень. Не мне дала. Пусть эта… колдунья сама отберет его у кошки.

Трегарт рассматривал животное. Потом повернулся к той, что привела сюда Келси, и задал вопрос на языке, похожем на щебетанье птиц. Настала очередь Дагоны повернуться к кошке, которая еще больше отступила со спорным камнем.

Все молча и напряженно ждали. Келси показалось, что кошка отлично понимает происходящее и собирается и дальше дразнить всех. Но вот животное опустило голову и положило камень на ткань, расстеленную предводительницей всадников. Колдунья сделала шаг вперед, но Дагона жестом велела ей оставаться на месте. Она положила камень в мешочек и затянула нить.

— Это предназначено для гробницы… — обратился Трегарт к Келси. — Его сила умерла вместе с владелицей.

Дагона встала, оставив мешочек на земле, где его вновь подхватила кошка. Дагона обратилась к колдунье, бледное лицо которой теперь слегка раскраснелось, а рот сжался в строгую прямую линию. Колдунья быстро повернулась — так, что ее серое одеяние взметнулось клубом дыма — и вышла, обходя остальных.

Трегарт смотрел ей вслед, и теперь настала его очередь хмуриться. Он снова обратился к Келси.

— Она не согласна. Держись от нее подальше, пока она не примирится с тем, что сделала ее сестра по силе, как рассказала ты и Быстроногая, — он указал на кошку. — Эти колдуньи из Эсткарпа правили слишком долго, они не любят, когда им перечат, даже в малом. И она очень рассчитывала на свою сестру по силе. На ту, что умерла. Как это произошло?

Это «как» прозвучало ударом хлыста. Келси рассказала о стрелах, убивших спутников женщины, о собаке, напавшей поначалу на нее.

— Но я мало что видела… А Трегарт тут же спросил:

— А всадник?

Когда же девушка начала рассказывать об осаде каменного круга, рука Трегарта легла на рукоять меча, а губы исказились в гримасе, вовсе не похожей на улыбку.

— Сарн! Разъезд Сарнов… и так близко… — он тут же перешел на щебечущую речь жителей Долины, и Келси расслышала знакомые теперь слова: «близко», «камень», «врата».

Дагона неожиданно взяла Келси за руку, прежде чем та смогла увернуться, и резко кивнула одному из своих людей; тот откуда-то извлек кинжал, в рукоять которого был вделан кусок сверкающего голубого металла, по цвету сходного с камнями, за которыми пряталась девушка. Он провел металлом над ладонью девушки, не прикасаясь к ней, но близко, и Келси почувствовала тепло: металл словно сам собой разогревался. Не отрывая глаз от Келси, Дагона сосредоточилась.

В голове девушке снова вспыхнула боль. И она услышала слова, не свои, чужие.

«Ты… призвана… Предсказана…»

Келси знала, что воспринимает не все, но эти слова заставили ее мигнуть. Призвана… вообще-то, ее привели сюда, да, но не звали… Разве можно так назвать ее приезд сюда от камней? Предсказана… ну, это занятие колдунов, она не имеет к этому отношения. И девушка обратилась к Трегарту:

— Я не призвана… и как это могло быть?..

В его голосе, когда он ответил, прозвучало сочувствие.

— Врата открываются силами, которых мы не понимаем. То, что ты прошла через врата, которыми не пользовались много поколений, подчеркивает твое значение. Эту землю разрывает война — война Света против Тьмы. И нам, которые знакомы с тем, что выходит за пределы обычного, легко поверить в то, что ты призвана. К тому же, это было предсказано в последнем гадании…

— Я не понимаю, о чем ты говоришь! И мне все равно!

Если врата существуют, позвольте мне вернуться! — воскликнула Келси.

Он покачал головой.

— Врата открываются только раз. И лишь Великий может вновь открыть их. Возврата нет.

Келси молча смотрела на него, и ее постепенно охватывал озноб.

4

Прошло две ночи, наступил третий день. Келси поднялась из Зеленой Долины на охраняемые высоты, затаилась между двумя скалами и принялась рассматривать неведомое. Ей пришлось признать правоту слов Симона Трегарта: они с кошкой прошли через какие-то загадочные врата во времени и пространстве и оказались в совершенно ином мире. И, как говорит Симон, возврата отсюда нет. Но остальное она принять не может: что ее призвали и вовлекли во врата из-за какой-то необходимости здесь. Гораздо легче поверить, что все это произошло с ней случайно.

Если возврата нет, следует как можно лучше узнать эту страну. Келси напряженно работала, изучая щебечущий язык жителей Зеленой Долины, даже знакомилась с языками других обитателей этого островка безопасности. Ведь Симон уверял ее, что здесь действительно самое безопасное место, в этой Долине. И только потому что ее приход сопровождали определенные знаки, ее сюда допустили. И все равно тщательно допросили, раз за разом повторяя вопросы о черном всаднике и умершей колдунье.

Другая колдунья, эта женщина в сером, пугала ее даже больше, чем всадник и его собака. Главным образом потому, думала Келси, что эта женщина принята тут как равная и легко может повлиять на Дагону и ее подданных. И она не задумываясь воспользуется такой возможностью. Поэтому Келси старательно избегала колдунью в сером, хотя ей показалось, что та по крайней мере дважды пыталась приблизиться к ней.

Мысли… или угрозы в форме мыслей… каким-то образом проникали в ее сознание, и она отчаянно боролась с ними. Вскоре она обнаружила, что сосредоточивая внимание на каком-нибудь предмете, затрудняет вкрадчивое ползучее вторжение в свое сознание. Дважды ей пришлось вести настоящее внутреннее сражение, чтобы защититься, и каждый раз поблизости не оказывалось ни Дагоны, ни Трегарта. Не было и женщины в сером, во всяком случае Келси ее не видела, но давление на сознание ощущала. Оба раза ей удавалось изгнать это вторжение, думая об умирающей колдунье, произнося ее имя, как некий защитный талисман.

И каждый раз, как она отражала вторжение, бессильный гаев становился все холоднее и грознее. Но колдунья в сером так и не получила камень, хотя очень этого хотела. Кошка унесла камень в свое логово, которое для нее и ее котят соорудили по приказу Дагоны, и не выносила его оттуда наружу.

Келси начала вновь обдумывать то, что узнала за последнее время. Не все живущие в этом безопасном месте — люди, но все обладают разумом и общей целью.

Есть такие, которые вооружены холодным металлом, подобно Трегарту. Это и мужчины, и женщины. Есть люди Дагоны, их постоянные изменения, казалось, черпают силу из поясов и наручных повязок, которые они никогда не снимают. Пояса и повязки из ярко-зеленых камней, обладающих собственной — своеобразной — жизнью.

Живет здесь и народ ящериц, золото-зеленых, с гребнем на голове, с глазами жесткими, как драгоценные камни;

они мелькают среди других жителей или сидят, играя маленькими ярко раскрашенными камешками. И с ними рентаны, эти никогда не устающие животные, на одном из них она приехала в долину. А есть и другие существа, еще более странные.

Например те, которых, как она узнала, называют фланнанами. Маленькие гуманоидные тела снабжены яркими радужными крыльями. Их танец в воздухе — одно из самых удивительных зрелищ этого мира. Есть здесь и огромные птицы или существа, похожие на птиц, которые регулярно облетают долину, словно охраняют ее от какой-то опасности с высот. Ибо, несмотря на все уверения в безопасности. Долина находилась в осаде.

Дважды она видела отряды часовых, возвращавшихся с высот или уходящих туда. И среди возвращавшихся были раненые. Каждую ночь на открытом месте у реки, вьющейся серебряной лентой по Долине, разводили большой костер. И когда в него в определенном ритуале люди Дагоны бросали листья и ветви некоторых растений, от костра поднимался густой ароматный дым.

— Кел-Сей…

Она вздрогнула. Камень под одной из мягких подошв перевернулся и покатился.

Не Дагона, не Трегарт. Та, кого она так старалась избегать, женщина в сером. Она уселась на скале, выбранной так, что Келси теперь не может уйти, не протиснувшись мимо нее.

— Ты очень храбрая… или очень глупая… — женщина хорошо овладела языком Трегарта… или с помощью какойто силы проникала в сознание девушки, — если так открыто называешь свое имя. Разве у тебя на родине не знают, что имя — часть существа? Или ты так защищена, что ничего не боишься? Каким искусством ты владеешь, Кел-Сей?

В голосе ее слышалась насмешка, и Келси сразу почувствовала это. Поэтому негодование оказалось сильнее тревоги и страха, которые всегда вызывала в ней эта женщина.

— Никаким искусством я не владею, — угрюмо возразила девушка. — Не знаю, почему я оказалась здесь, а твои врата… — тут она перевела дыхание.

Колдунья покачала головой.

— Не мои врата. Мы в такие дела не вмешиваемся, хотя когда-то… — она выпрямилась, и лицо ее приняло гордое выражение, — когда-то наши дела могли соперничать с тайнами врат. Но… — неужели ее плечи действительно слегка обвисли под серым платьем? — Но это время в прошлом. Скажи мне, девушка… Кел— Сей… — она произносила имя, как нечто очень значительное. — Кто правит искусством в твоем времени и на твоей земле?

— Если ты имеешь в виду колдуний, — горячо ответила Келси, — то их нет. На самом деле. Просто сказки…. О, некоторые их рассказывают, говорят о преданиях, верят в церемонии, будто бы пришедшие из прежних времен… но все это только их воображение!

Наступила тишина, и Келси снова ощутила вкрадчивое проникновение в сознание, словно колдунья проверяла какой-то ее щит.

— Ты веришь в свои слова, — наконец удивленно проговорила женщина. — Веришь. Как могут исказиться подлинные знания! Однако Трегарт, — Келси показалось, что это имя было произнесено с отвращением, — Трегарт обладает определенной силой, а он говорит, что происходит из твоего мира. Хотя пришел через другие врата.

Келси села на камень, обратившись лицом к женщине, но та на нее не смотрела.

— Не знаю, что ты называешь силой… — хотя правда ли это? Ведь каменный круг осаждали, и всадник пользовался далеко не обычным оружием, чтобы добраться до нее, но не смог провести свою лошадь в каменное кольцо, а сама она могла легко выходить и входить.

— Видишь? Ты тоже ею владеешь. В тебе есть сила, по крайней мере, здесь, — колдунья словно прочла ее мысли. — Гадание предсказало твое появление. А Ройлейн, — губы ее искривились, словно она с трудом произносила это имя, — Ройлейн отдала тебе свой камень…

— Не мне, — напомнила Келси.

— Ах, да. Кошке. Но в чем значение этого, Кел-Сей? Отвечай мне правду, — она подняла руку и щелкнула пальцами. Голубая огненная лента устремилась к девушке, та увернулась, но недостаточно быстро: искра коснулась ее виска, и в голове у Келси словно разорвался огненный шар. Она закричала и покачнулась.

— Аркврака!

Келси, все еще не обретшая равновесия, увидела, как откуда-то, словно с неба, пришла другая огненная линия и прорезала пространство между ней и колдуньей. Мужчина, один из воинов Дагоны, снова поднял руку, и второй залп, жар которого ощутила девушка, пролетел между ней и колдуньей.

Стрелявший приблизился, и Келси узнала в нем Эфутура, соправителя Дагоны в этом царстве мира; рядом с ним, отступив на шаг и не обнажая оружия, шел молодой человек, имя которого Келси помнила: Йонан, один из разведчиков, которые уходят за пределы Долины для встречи с самым черным злом.

— Нам здесь такие трюки не нужны, — Эфутур обратился непосредственно к колдунье, и ее прежде спокойное лицо исказилось в бессильной злобе.

Губы ее шевельнулись, она словно собиралась плюнуть, как рассерженная кошка. Но ответила довольно спокойно:

— Она ведь тебе не родственница…

— Но она и не твоей крови, — возразил Эфутур. — И если что-то дает, то добровольно и открыто. У нас свободное место, нет ни хозяев, ни слуг…

— Вы все слуги! — вспыхнула колдунья.

— Но служим мы великой Силе, которую ни ты, ни кто другой в этой Долине не может призвать!

— Тьма проникла во многие места, где некогда правил Свет. Даже твоя леди, связанная клятвой, не знает, кого впустила в сердце своей безопасной земли. Те, кто проходят через врата, приносят с собой дары, таланты, стремления, для которых у нас нет даже названий. Я бы многое узнала от этой. Может, она — ключ, которым Тьма откроет ваши замки!

— Ты правишь за горами… Вернее, правила, мудрая. Но похоже, здесь ты не можешь собрать Мудрых Женщин. Ты явилась к нам в Эскор за помощью и идешь своим путем, тебя не сдерживают узы, наложенные на силу здесь. Ты ведь знаешь, что всякое применение силы пробуждает Тьму и тем усиливает ее. Вновь говорю тебе: иди своим путем, который не совпадает с нашим!

— Ты мужчина! — на ее губах появилась пена, щеки вспыхнули. — Что ты знаешь о силе, кроме таких вот игрушек? — она указала на его хлыст. — Высшая сила…

— …принадлежит тому, кто может удержать ее, мужчине или женщине, — ответил он. — Мы здесь не следуем обычаям Эсткарпа. В старину здесь жили могучие люди, и они были мужчинами. И не хвастай силами своих сестер, ведь число их изрядно уменьшилось.

— Чтобы спасти наш мир! — щеки ее побледнели, но глаза горели гневно, и Келси чувствовала, сколь сильные эмоции охватили это худое тело.

— Чтобы спасти ваш мир, — кивнул Эфутур. — И ты действовала ради своих. И снова говорю тебе: твои пути под нашим небом — не наши пути, помни об этом.

Он говорил спокойно, и колдунья, по-прежнему в сильном гневе, повернулась и ушла. А Эфутур не смотрел ей вслед, он словно вообще забыл о ней. Теперь он обратился к Келси:

— Ты умно поступишь, если будешь избегать ее. Она принесла с собой всю узость мысли запада, и я думаю, не скоро она примет другой образ жизни. Это правда, что колдуньи Эсткарпа храбро сражались, чтобы защитить свою землю от двух зол, но в последней схватке они не только истощили свои силы, но и потеряли многих из своего числа. Сама жизнь ушла от них. Они ищут здесь возобновления того, что потеряли. Не только силы — она еще живет в их крепости, но и тех, кого они могут обучить, подготовить к своему образу жизни. И не думаю, леди, чтобы их путь принес тебе добро…

— Это она пришла ко мне, а не я к ней, — возразила Келси. — И я не знаю, что это за сила, о которой здесь так много говорят, и не хочу ее.

Эфутур медленно покачал головой.

— Жизнь — это вовсе не то, что нам хочется; скорее, это то, что Великие дают нам в час рождения. В человеке — мужчине и женщине — может быть заключено нечто, о чем он и не подозревает; оно само проявляется, выходит наружу неожиданно в момент напряжения. И, появившись, может быть использовано как оружие, если владелец этого хочет, — он улыбнулся и указал на молодого человека, по-прежнему державшегося в шаге за ним. — Спроси Йонана, что он нашел в себе.

Но Йонан не улыбнулся в ответ. Лицо его оставалось серьезным, как будто ничего веселого в мире он не видел.

— Это пришло непрошенным, — сказал он, когда Эфутур умолк. — И чтобы обрести Дар, приходится идти трудной дорогой, — тут он пожал плечами. — Мы пришли к тебе, леди, чтобы спросить, где пушистая, которая с тобой прошла через врата.

— Не знаю, — Келси удивилась перемене темы, и молодой человек, должно быть, понял это по ее выражению, потому что добавил:

— Тому есть причина, — одну руку Йонан прижимал к груди, держа в ней что— то завернутое в ткань. Он протянул сверток девушке, и оттуда послышалось тонкое мяуканье. Обертка развернулась, и Келси увидела маленькую пушистую головку, плотно закрытые слепые глаза, раскрытую пасть и услышала мяуканье.

— Серый загнал снежную кошку, — голос Йонана звучал резко, — и позабавился с нею и одним котенком. А этого нашел и спас Тсали. Он умрет, если его скоро не накормить.

— Но он такой большой, — Келси уже протянула руку к котенку. — Больше обоих котят дикой кошки…

— Быстроногой, — поправил Йонан девушку, и она удивленно взглянула на него.

— Ты уже дал ей имя?

— Так она сама назвалась Леди в Зеленом. Все, что бегает, плавает или летает и не принадлежит Тени, все дружно с Леди. Но детеныш умрет…

— Нет! — слепая ищущая голова, крик голода и одиночества привели Келси в себя, заставили забыть о своем положении. — Она только вчера унесла своих котят. И я видела ее, только когда она приходила поесть.

Едва взяв в руки найденыша, Келси поняла, что должна найти кошку и посмотреть, примет ли Быстроногая приемного ребенка. Она знала, что иногда кошки делают это охотно.

Кошка, несомненно, нашла логово где-то в холмах, окружающих долину. Там ее может привлечь множество расщелин и неглубоких пещер; и логово не должно быть слишком далеко от домов, куда кошка каждый вечер приходит за едой.

Келси прижала к себе завернутого в ткань котенка и посмотрела на Йонана.

— Кто это?

— Снежная кошка, — коротко повторил он. — Мать далеко ушла из гор, охотясь. А серые за такой добычей могут тоже прийти издалека.

Детеныш тыкался ей в пальцы, голодно облизывал их и время от времени испускал жалобный писк. Келси решительно повернулась спиной к домам и палаткам тех, кто не был рожден в Долине, и направилась в холмы. По дороге она начала звать — не «кис-кис», как в своей стране и времени, — а звать мысленно. До этого момента она о такой возможности и не думала. Но ей легко было представить себе дикую кошку и ее котят, удерживать эту картину в сознании и продолжать звать — звать своего спутника по приключению способом, для описания которого у нее не нашлось бы слов.

Она чувствовала, что Йонан идет за ней, но на некотором расстоянии, словно боится помешать. Они прошли через несколько каменных осыпей, миновали ручей, который вытекал их холмов перед слиянием с рекой. И тут Келси остановилась.

Как будто к пяти чувствам, которые она пронесла через всю жизнь, добавилось новое. Не запах, не зрение, не слух — осязание, но какое-то особое. Она сконцентрировалась на этом новом чувстве, и тут же из-за камня, покрытого древней обветрившейся резьбой, показалась дикая кошка. Келси сделала к ней шаг, и Быстроногая предупреждающе зарычала. Хотя девушка и принесла и саму кошку и ее котят в эту Долину, Быстроногая объявляла, что то была только временная мера, и что больше подобных вольностей она не допустит. Там, за вратами, говорят, что приручить дикую кошку невозможно. Похоже, это правда.

Келси дальше не пошла. Опираясь о камень, она опустилась на колени, положила перед собой сверток и развернула его, открыв голодного кричащего детеныша.

Девушка старалась держать свои мысли при себе. Даже если бы она могла мысленно Пригласить Быстроногую осмотреть этого найденыша, то не решилась бы. Слишком мало она знает об этой своей новой способности.

Детеныш продолжал плакать. Быстроногая снова зарычала и посмотрела на него. Медленно, по дюйму за раз, словно приближаясь к добыче, она двинулась вперед, прижимаясь животом к земле, время от времени останавливаясь и глядя на Келси, которая сидела неподвижно и терпеливо ждала.

Может быть, котенок учуял приближение Быстроногой, потому что повернул к ней голову, хотя и не мог видеть, и писк его стал еще жалобнее. Кошка прыгнула, и Келси протянула руку, опасаясь, что детеныш погибнет в результате ее эксперимента.

Быстроногая присела над котенком, который достигал не менее четверти ее размера. Высунула язык и лизнула слепую голову. Потом попыталась схватить его за загривок и отнести в свое логово, как собственных котят. Но для нее это оказалось почти невыполнимой задачей. Кошка с трудом потащила вопящего детеныша по земле и скрылась с ним за камнем. Келси повернулась и увидела, что Йонан внимательно смотрит на нее.

— Я думаю, она его примет, — сказала девушка. — Но выживет ли он, это другое дело.

Впервые она увидела легкую тень на его серьезном лице. Эту тень можно было бы назвать и улыбкой.

— Выживет, — он казался уверенным. — Это место жизни, а не смерти.

Келси вновь подумала, как мало она знает о Долине и ее жителях, как много нужно еще узнать. Узнать? Снова мысли ее пошли по привычному пути. Насколько справедливы слова Трегарта о вратах, через которые можно пройти только в одну сторону? Может, никакие расспросы не дадут ей ответа. Но то, что можно узнать, она узнает.

— Ты не из жителей Долины, — заявила она. Это был не вопрос, а утверждение. В Долине жили два гуманоидных племени, не говоря уже о крылатых, когтистых, копытных или чешуйчатых.

— Это так, — он сел лицом к ней, скрестив ноги. Между ними лежала скомканная ткань, в которой юноша принес детеныша. — Во мне течет кровь Карстена… и Салкаров…

Он, должно быть, понял по ее выражению, что эти слова ничего ей не говорят, потому что разразился длинной речью. Такой она не слыхала со дня своей встречи с Трегартом.

— Мы Древней Крови — с юга — оттуда моя мать. Нас изгнали из своей страны, мы укрылись в горах и стали бороться с колдерами и с теми, кто обрек наших родичей на смерть. А когда колдуньи перевернули горы…

— Перевернули горы! — прервала его Келси. Может, она и примет кое-что, но это «перевернули горы» для нее уж слишком.

— Все, кто правил Эсткарпом, — продолжал Йонан, — собрались вместе, соединили силы и обратили их против самой земли, так, что горы рушились и вырастали новые, и впоследствии ни один человек не мог узнать границу.

Совершенно ясно, что он верит каждому своему слову, каким бы невероятным это ни казалось.

— Тогда мы отправились на поиски новой земли, — продолжал он, — и нас вел Кайлан Трегарт. Он привел нас в древние земли, сюда, в Эскор. Но и тут жило древнее зло, и оно проснулось с приходом Трегартов, потому что их сестра Каттея — выдающаяся колдунья, хотя и не носит камня; и то, что она делала в неведении, растревожило эту землю. И снова началась война против войск Тьмы, и это даже труднее, чем то, чему мы противостояли раньше. Странные нам приходится вести сражения… — он взглянул на свои руки, лежавшие на рукояти меча. Келси вспомнила, что люди, одетые в кольчуга, отличаются от тех, что меняют цвет; рука у них постоянно на оружии, как будто от жизни они не ждут ничего, кроме войны и тревоги.

— А кто же тогда Симон Трегарт? Ты говоришь о Кайлане…

— Симон — это тот, что прошел через врата… как и ты, леди. Он занял высокое положение в совете Эсткарпа, когда началась война с колдерами, и лишь недавно вернулся из еще одного похода, который предпринял без ведома других. Он женился на бывшей колдунье Джелит, и у них родились два сына: Кайлан и Кимок, и дочь Каттея — все одновременно. Такое чудо здесь не было известно раньше. Воин, колдун и колдунья. И все совершили великие деяния на этой земле.

Но нужно сделать еще многое. И многое человек не может понять… — он снова нахмурился и провел пальцами по рукояти меча, даже вытащил его немного и снова опустил в ножны.

— А с тобой такое случалось? — Келси подбодрила его, когда он замолчал; она хотела как можно больше извлечь из его памяти. Теперь она не могла отрицать, что по крайней на время застряла в этом мире. И чем больше о нем узнает, тем лучше для ее будущего. Хотя она и не знает, какую роль будет играть в нем, и не хочет думать об этом.

— Случалось, — согласился Йонан. — На какое-то время мы поверили, что отогнали Тьму и она скрылась в своей крепости. Но ты рассказала нам о всаднике— Сарне, который осмелился подойти так близко к Долине и принести смерть более могучей, чем он…

— Ройлейн?

Келси показалось, что он вздрогнул, когда она произнесла это имя.

— У колдуньи нет имени. У них назвать свое имя значит отдать свою силу. Но она назвала тебе свое имя, а камень взяла кошка. Это еще одна перемена… Келси пристально смотрела на него, удерживая взгляд, как никогда ни с кем не поступала раньше, как будто принуждая его к чему-то.

— Кто я такая, как ты думаешь? Потребовалось четыре-пять медленных вздохов, потом он ответил:

— Ты призвана… леди Дагона предсказала это. Никто не может прийти, если на нем не лежит обет…

— Обет? — переспросила она.

— Дело или путь, намеченные судьбой. Нечто такое, против чего никому не устоять. Да, мы знали, что ты придешь… И, может, они тоже знают, иначе всадник-Сарн не осмелился бы приблизиться к внутренним холмам. А каков твой обет, это ты узнаешь сама, леди…

— Ты прав, — мрачно согласилась она, заставляя себя хотя бы отчасти поверить в это.

5

Келси резко встала и повернулась к скале, на которой солнце ясно осветило спирали и углубления.

— Я ничего не знаю… об этих обетах… Он пожал плечами.

— Иногда это действительно так, и ты только через много дней узнаешь, что ведет тебя… Но все равно тебе придется идти.

— Ты говоришь так, будто что-то об этом знаешь, кроме пустых россказней.

Йонан со своей легкой улыбкой-тенью взглянул на нее.

— И это правда. Однажды и мне выпало… идти туда, куда я не собирался, и делать то, чего я не хотел…

Может, он и собирался что-то добавить, но не смог, потому что между скал появился один из людей-ящериц. Йонан мгновенно вскочил, глядя на спускающееся в долину существо в яркой зелено-золотой чешуе. Тот спускался с такой скоростью, словно падал. Келси увидела, что часовой пользуется при спуске всеми четырьмя лапами и вдобавок несет что-то в пасти, неряшливый сверток, похожий на тот, в котором Йонан принес детеныша, и девушка подумала, не ждет ли Быстроногую новое прибавление семейства.

Когда воин достиг относительно ровного места, где стояли двое собеседников, он сразу же бросил сверток, так что тот ударился о камень с резьбой. Послышался глухой звук, поднялось облако зловонного черного дыма. Йонан с криком извлек меч, а человек-ящерица стоял, отдуваясь, и смотрел своими золотисто-черными раскосыми глазами на людей.

Конец меча коснулся грязной ткани, откинул край. Дым исчез, но вонь стала сильнее, казалось, она пропитала своей отравой весь воздух.

Под тканью оказался короткий стержень, длиной примерно с лапу человека— ящерицы с се длинными пальцами. Он был сероватого цвета, на каждом конце бугрились утолщения и, очевидно, полый, так как внутри завивалась какая-то дымка, будто рвалась на свободу.

Действуя с предельной осторожностью, Йонан полностью развернул ткань. Судя по выражению лица, он удивился не меньше девушки. Но она сразу подумала, что ни за что не взяла бы этот предмет голыми руками, даже если бы за это пообещали возврат через врата. Быстрая тошнотворная реакция удивила и встревожила ее.

Тут Келси мысленно уловила какую-то речь, и человекящерица исчез, быстро побежав к домам у реки, оставив свою находку под присмотром меча Йонана.

— Тсали пошел за помощью… — сказал молодой человек. — Он нашел это в скалах на самом краю долины.

— Смотри! — Келси в страхе схватила Йонана за руку, потому что предмет на земле зашевелился!

И не от того, что его шевельнул конец меча. Наоборот, это выглядело так, словно он хотел уйти подальше от стали. Как будто это разумное существо, стремящееся бежать… бежать или напасть?

Келси почувствовала почти такой же гнев, как тогда, когда против нее обратилась злоба колдуньи. Какая-то воля была заключена внутри стержня или кто— то действует на него с расстояния. Стержень теперь полностью освободился от ткани, и Келси увидела, что на обращенном к ним конце стержня утолщение-кнопка имеет вид головы — гротескное подобие человеческой головы с глазными щелями, в которых горел тот же злой желтый огонь, который она видела в узком черепе собаки.

К удивлению девушки, Йонан быстрым движением перевернул меч и прижал этот катившийся предмет не концом, а рукоятью. На рукояти сверкнуло голубое пламя, и едва оно коснулось катящегося стержня, как…

До сих пор выглядевший прочным предмет задрожал, будто действительно охваченный пламенем. Казалось также, что немедленная реакция Йонана поставила его в тупик, он приподнял конец с головой и начал раскачиваться.

— Что это? — спросила Келси. — Он живой?

— Никогда такого не видел, — ответил ее спутник. — Но он из Тьмы, может, даже из Великой Тьмы.

Не успел он произнести эти слова, как послышался гневный вопль. Такой девушка уже, несомненно, слышала.

Из-за скалы вышла кошка, таща за собой что-то очень яркое. В клыках она сжимала цепь, а камень колдуньи свисал на цепи и бился о землю. Он тоже весь переливался и кипел, словно обладал собственной жизнью. Кошка обошла стержень, который продолжал дергаться, пытаясь освободиться от удерживавшего его оружия Йонана.

Подойдя к Келси, Быстроногая опустила цепь на носок ее мягкого сапожка и, глядя в лицо девушке, снова пронзительно и требовательно закричала.

Девушка наклонилась к упавшей на камень цепи и тут же отдернула руку, чуть не закричав: цепь оказалась горячей.

Стержень усилил свои лихорадочные дергания, он катался взад и вперед, но Йонан был бдителен, и рукоять его меча не давала стержню уйти ни вправо, ни влево.

— Дура!

Злой голос колдуньи заставил Келси оглянуться через плечо. Подхватив юбку обеими руками, женщина из Эсткарпа бежала, на несколько шагов опережая Дагону и еще двоих: мужчину древней расы в кольчуге и девушку из Долины с хлыстом в руке, Но перед этими тремя с огромной скоростью несся Тсали.

— Дура! — колдунья задыхалась, но прибежала первой и первым делом схватила Келси за руку, словно хотела вырвать у нее камень на цепи. — Ты хочешь сжечь в нем остатки жизни…

— Или сохранить жизнь, — Дагона говорила сдержаннее. — Что за напасть нашел Тсали на наших границах? — она подошла ближе к дергающемуся стержню и пригнулась, разглядывая его. Теперь все молчали и ждали ее решения. Наконец она покачала головой.

— Никогда еще не нарушалась древняя оборона Долины. Но Тсали нашел это катящимся между скал, оно готово было упасть в ручей, может, чтобы спрятаться в воде и выплыть где-нибудь в другом месте. Это не от Сарнов, не от серых и определенно не от фасов — а может, просто такое никогда еще против нас не обращали. Это что-то очень древнее… и…

— И что же это означает, леди? — впервые заговорил мужчина в кольчуге. Келси вначале подумала, что вернулся Симон. Но за забралом шлема виднелось лицо гораздо более молодого человека. — То, что из Тьмы вырвалось какое-то древнее оружие? — мужчина сжимал в руках не меч, а что-то вроде тонкой палочки, как ветка с содранной корой; наполовину она была покрыта сине-зелеными птичьими перьями, как те, что покрывают крыши домов Долины.

— Ну, что ж, посмотрим, что может противопоставить этому Долина, — сказал он, и Йонан послушно отступил, убрав меч от дергающегося стержня.

Мужчина заговорил. Он произнес всего одно слово, не имевшее для Келси никакого смысла, но опять, как в столкновении с колдуньей, в голове ее послышался ревущий гром, как будто сам окружающий воздух разрывался, выпуская неизвестно что.

Зеленая половина ветки, которую держал мужчина, вспыхнула настоящим пламенем, и он с громким восклицанием бросил ее на стержень. Ткань под ним загорелась, огонь словно возбудил стержень, который закрутился в горящей ткани и сунул конец с головой прямо в пламя. Он словно жадно глотал огонь.

— Ха! — колдунья откинула голову и действительно хрипло рассмеялась. — Смотри, что ты наделал, Кимок, полукровка! Не тебе, с твоими знаниями, добытыми в Лормте, справиться с этим. Убирайся, пока не причинил еще больших бед. Смотри: он кормится тем, что ты хотел обратить против него!

Дымка в стержне, найденном человеком-ящерицей, действительно словно набиралась сил. Келси показалось, что она даже начала светиться. Девушка неожиданно ощутила в руке резкую боль, взглянула на камень и увидела, что он сам собой дергается и вращается на конце цепи, и это цепь врезалась ей в руку.

— Именем Рейт и Нейвы… — да ее ли это голос? Откуда у нее эти имена? Конечно, с ее губ, но ведь она их не знает!

Дергающийся камень начал испускать искры, хотя ни одна из них не долетала до предмета на земле. Девушка обнаружила, что не может остановить вращение запястья, которое приводило в движение камень.

— Нет! — это уже крикнула колдунья. Она попыталась ударить Келси по руке, но Йонан перехватил этот удар, и, уворачиваясь, колдунья вынуждена была слегка отступить.

— Она же не колдунья! — голос женщины в сером перешел на крик. — Она не смеет использовать силу. Вы хотите, чтобы на нас обрушилось то, что она ждет? Останови ее! — колдунья метнула уничтожительный взгляд на Дагону, которая не двигалась ни при попытках уничтожить стержень, ни при неожиданном нападении. Но теперь она заговорила.

— Мы не даем имена — их дают нам. И ей дано имя, возможно, той, что твоего рода…

— Она мертва! — судя по тону, колдунья считала, что этот исход заслужен.

— Она мертва, — согласилась Дагона. — Но, умирая, она могла передать…

— Это невозможно! — воскликнула колдунья. — У нее не было права, она не могла этого сделать. Откуда появилась эта? Она не нашей крови, она не обучена, она ничто, только опасность для всех нас. Дай мне камень! — последнее требование было обращено к Келси, которая только что совершила открытие.

Она не только не могла перестать вращать запястье, которое приводило в движение камень; не могла она и разжать руку. Напротив, ее тянуло вперед, тянуло с силой, которой она не могла сопротивляться. Колдовской камень вращался все быстрее, хотя его обороты становились шире; он словно завис в воздухе над стержнем.

А стержень дергался, пытаясь откатиться, словно действительно обладал собственной жизнью. Все быстрее вращался камень, и запястье Келси превращалось в центр огненного круга, и из этого круга к стержню на полусгоревшей ткани сплошным потоком устремлялись искры. И снова губы Келси произнесли слова, которых она не понимала:

— Рейт… Рейт… огнем Рейт… волей Нейвы… да станет это безвредным!

Поток искр стал еще шире, нацелен точнее. Наконец искры ударили прямо в стержень. Вспыхнуло ослепительно яркое пламя, вначале алое, потом голубое, и не осталось ничего, кроме кусочка расплавленного металла.

Рука Келси упала. Девушка оцепенела, будто только что поднимала огромный груз и держала его какое-то время на весу. Блеск камня исчез. Сам он стал пепельно-серым, словно остаток сгоревшего костра. Первой нарушила молчание Дагона.

— Оно ушло. Ушло зло.

— К тому, кто его послал, — в резком голосе колдуньи слышалось облегчение. — И какое сообщение оно принесет? Что мы пришли в поисках и готовы встать рядом с вами…

— Ты действительно пришла в поисках, — возразил Кимок. — Но не для того, чтобы объединиться с нами. Ты пришла брать, а не делиться.

— Молчи, полукровка, который не должен был явиться на свет, — она ответила хрипло, будто хотела крикнуть, но не имела сил.

— Может, я и полукровка, — гордо ответил он, — но эта кровь хорошо поработала для Эскора. А до того — для Эсткарпа…

— Мужчина! — плюнула она. — Противно природе, чтобы мужчина обладал силой. Все из-за твоего отца, прошедшего врата, — подумай, что потом произошло?

— Да, что произошло? — повторил он. — Колдеры уничтожены, путь на Эскор открыт…

— Это вовсе не благословение, — прервала она. — Порождения грязной Тьмы бродят по горам и осмеливаются спускаться в Долину. Ты и те двое, что родились в один день с тобой, заварили большую войну, уничтожение и смерть. А теперь… — она указала на Келси, которая пыталась растереть руку и вернуть в нее жизнь, — теперь пришла эта, забрала у одной из сестер… украла… то, чего не знает, с чем не умеет обращаться… и потому…

— И потому, — прозвучал чистый и холодный голос Дагоны, — эта штука, которую мы никогда не видели раньше, обезврежена, — и она обратилась к Кимоку и девушке из своего племени. — Похороните его на этом месте, а потом, — она указала на камень, на котором видны были древние изображения, — потом поставьте поверх этот камень. Рейт и Нейва, — она подошла к Келси и взяла ее онемевшую руку. -Давно, очень давно неслышно было этих имен… а в свое время это было могучее оружие. Ты попрежнему связана с ними? — спросила она у колдуньи.

Та гневно и презрительно взглянула на всех и ответила:

— О таких вещах не говорят. Это тайна… Дагона покачала головой.

— Время тайн давно миновало. Когда поднимается Тьма, Свет должен объединиться, и все знания следует разделить.

Колдунья ответила презрительным восклицанием. Но если и отказалась от предложения Дагоны, то не сделала это открыто. Напротив, указала на камень, казавшийся теперь мертвым. Камень по-прежнему висел на цепи в руках Келси.

— Это наше волшебство, не твое. И его нужно было оставить на месте, не трогать. Не давать тому, кто не имеет должной подготовки. Откуда мы знаем, кто она такая на самом деле?

Невозможно было не увидеть гнева в ее взгляде, обращенном к Келси. Девушка ответила немедленно. Пальцами левой руки она перехватила цепь и протянула ее колдунье, радуясь возможности избавиться от нее, но женщина в сером сделала жест, словно отталкивала камень, она вся съежилась.

— Возьми, — настаивала Келси. — Мне это не нужно…

— У тебя нет права… — вновь начала колдунья, не делая однако попыток взять камень.

— У нее право предсмертного дара, — сказала Дагона. — Разве та, что умерла, не дала ей также имя Кел-Сей? И с именем перешла вся сила.

— Она тоже не имела права!

— Позови ее и спроси об этом… Женщина в сером вспыхнула.

— Ты говоришь глупости! Мы не имеем дел с такой тьмой.

— Если это так, зачем сомневаться в том, что сделала твоя сестра? — спросила Дагона. — Можно добровольно передавать силу, и она отдала ее…

— Кошке! — выкрикнула колдунья. — Животное взяло вещий камень!

— И в нужное время отдало его той, которая сумела им воспользоваться…

Келси устала от этой перебранки по поводу того, что она сделала и не сделала. Она отбросила от себя камень, хотя для этого ей потребовалась вся воля. Казалось, тело не хотело подчиниться ей, не позволяя этого делать. Цепь пролетела в воздухе, ударилась об одну из скал и скользнула на жесткую траву у подножия камня.

— Подними его! — Келси никогда не слышала, чтобы Дагона так говорила. И, несмотря на все свое негодование и стремление освободиться, обнаружила, что идет вперед, что пальцы ее сами собой тянутся к цепи, висящей на стебле травы. Она снова взяла камень в руки. Тот попрежнему был непрозрачен, мутно-сер, и девушка начала верить, что в нем действительно перегорела эта загадочная «сила» во время столкновения со стержнем. Она слегка взмахнула цепью, как машут тлеющей веткой, чтобы разжечь пламя, но камень не ответил.

— Дай ей покров, — теперь Дагона обратилась к колдунье; та гневным движением извлекла кусок ткани, которую легко можно было превратить в мешочек.

Келси с благодарностью разжала руку, выпустив цепь с камнем. Как только она положила камень в мешочек, колдунья затянула нить и отошла, оставив оболочку с камнем на скале.

— Возьми его, — приказала Дагона. Келси осмелилась покачать головой.

— Мне это не нужно…

— Предметы, обладающие силой, избирают тебя, а не ты их. Камень дважды пришел к тебе: из рук той, что заслужила его, и благодаря твоему собственному использованию его. Возьми. Может, его сила действительно кончилась. Но я так не думаю.

Йонан мечом вырыл ямку и столкнул в нее почерневший изогнутый стержень. И неожиданно вскрикнул. Потому что на камне, на котором лежал сгоревший стержень, теперь появилось черное изображение… Улыбающееся лицо, больше похожее на человеческое, чем то, что видела Келси на самом стержне, но такое злобное, что девушка не поверила бы, что возможно существование такого зла. Стержень, погибая, нарисовал это лицо на камне, и когда Йонан попытался острием меча убрать рисунок, он не смог стереть ни кусочка черной сажи.

Дагона зашла за камень и через мгновение вернулась, неся в сомкнутых руках воду. Волшебница склонила голову и дохнула на жидкость, которую несла, произнося слова, может быть, имена. Потом повернулась к колдунье, которая — явно вопреки своему желанию — подошла, окунула палец в быстро утекающую воду и тоже произнесла какоето заклинание.

Потом Дагона подошла к Кимоку, который тоже провел рукой над ее сжатыми ладонями и произнес собственную молитву или слова ритуала. После чего Дагона вернулась к рисунку и вылила оставшуюся воду на изображение демонической головы. Келси была уверена, что видела, как злобные губы изогнулись, словно пытаясь что— то выкрикнуть. Изображение поблекло, побледнело, исчезло.

Ногой Дагона столкнула этот камень в яму, где уже лежали остатки стержня, потом достала из сумки на своем поясе какие-то высохшие листья и высыпала их на оскверненный камень. Йонан энергично заработал мечом. Каскад камней и земли обрушился в яму. Но потребовались усилия всех, кроме колдуньи, которая и не пыталась помочь, чтобы похоронить остатки зла. Дагона кончила последней, погладив древние вырезанные символы и знаки.

— Что же это за оружие? — спросил Кимок, когда они закончили.

Дагона пожала плечами.

— Такого я не видела. Но в дни, когда наш мир разрывался в войне, а Великие сражались с Великими, нигде, кроме этой Долины, не найти было безопасности, существовало разное оружие, ныне давно забытое. Кто оживил это… С последней битвы в горах у нас тут весьма тревожный мир. Мне кажется, что он кончается… почти. Само появления этого зла здесь, открывающее, может быть, дорогу Тьме, — угроза, которую я надеялась не видеть. Сарны и серые снова поднялись. Если они поднялись, то ожили и фасы и все прочие силы Тьмы. Нам нужно готовиться к новым встречам.

Келси несла мешочек с колдовским камнем. Все ее тело болело, словно ее избили изнутри. Слишком многое произошло и слишком быстро. Теперь она знала, что это не сон. Теперь она верила Симону Трегарту, что благодаря какой-то случайности оказалась в ином мире с другими законами природы. Но с большим трудом она заставила себя признать это. Если она вернется к стоячим камням и пройдет через их круг, то, может быть, снова вернется к реальной жизни.

Да, эта жизнь тоже реальна, но это не ее реальность. Симон Трегарт как будто без колебаний принял ее. Но она…

— Храни это! — ее мысли прервал хриплый голос колдуньи. Та подошла к Келси и своим длинным бледным пальцем указала на мешочек.

— Я не колдунья, — возразила Келси; неприязнь к этой женщине преодолела осторожность. Та издевательски рассмеялась.

— Хорошо, что ты так говоришь, девушка. Но, похоже, в Эскоре все, что мы знали в Эсткарпе, переворачивается с ног на голову. Мужчины владеют силой… — она сердито посмотрела на Кимока и Йонана, — а те, кто не имеет никакой подготовки, получают оружие Света. Но камень подчинился тебе однажды…

— Я ему ничего не приказывала! — сразу возразила Келси.

— Если не приказывала, откуда же имена, которые ты произнесла? Из воздуха, который окружает нас всех? Кем ты была в своем собственном мире, девушка? Ты владеешь силой, иначе камень не подчинился бы тебе. А неведомая сила… — она покачала головой, — кто знает, что скрывается в ней, когда придется столкнуться с Тьмой?

На руку Келси опустилась рука Дагоны, отвела ее от колдуньи и направила на узкую тропу, спускающуюся в Долину.

— Мы видели, как действует камень. Я сказала бы, что ты… и он… сражались великолепно, — шепнула Дагона девушке. — Не бойся — но будь осторожна. Теперь у тебя в руках и защита, и оружие. Каттея три десятка дней назад прислала предупреждение, что к нам придет та, что уравновесит наши силы в предстоящей схватке. Похоже, она оказалась права…

— Болтовня полуколдуньи, предательницы, бежавшей с места учебы, прежде чем ее посвятили в сестры, — прошипела колдунья. Слова из ее рта истекали, как капли кислоты.

— Она выбрала свой путь, — ответила Дагона. — А теперь она леди Хилэриэн. Ты решилась бы повести против него даже объединенные силы Эсткарпа, Мудрая Женщина?

— Против Великого? Кто знает? В старину такие, как он, рвали нашу землю.

— А в наши дни он помогает залечивать ее раны, — возразила Дагона. — Довольно, Мудрая Женщина. Ты сказала, что пришла помочь нам, но только и делаешь, что оспариваешь совершенное. Наверное, Эскор и Эсткарп слишком разошлись, чтобы быть союзниками.

Она говорила очень холодным голосом. Потом привлекла к себе Келси, они вдвоем обошли колдунью и начали спускаться в Долину.

6

Келси лежала на узком спальном матраце. Покрывало она отбросила. Медленно, вопреки желанию, рука сама собой пробралась под конец матраца, служившего подушкой.

Да, он по-прежнему здесь, мешочек с колдовским камнем. Она пыталась отдать его Дагоне и теперь с дрожью — причем не от ночной прохлады — вспомнила, что тогда произошло.

Он двинулся, как какая-то медлительная неуклюжая черепаха или другое живое существо, — мешочек с камнем двинулся: и ни она, ни Дагона им не руководили. Вернулся и лег рядом с ее рукой. Хочет она того или нет, ей ясно дали понять, что камень останется с ней. Но откуда сознание у камня, пусть даже тщательно обработанного?

Голова болела. Келси потерла ее. Боль от удара во время перехода через «врата» прошла по крайней мере два дня назад. А эта боль появилась, когда она взяла камень. Как будто в ее голове что-то шевелилось, билось о стены, стремилось занять все больше и больше места.

Не понимая, почему она это делает, девушка подняла руку и вытянутым указательным пальцем начертила в темноте, как на холсте, знак. И…

Камень ожил, на мгновение он, голубой и яркий, стал виден даже сквозь ткань. «Как» и «почему» — теперь это стало важнее, чем «где» среди множества осаждавших девушку вопросов. Но сколько бы она ни задавала их, получала либо отказ отвечать, либо уклончивый ответ.

— Кто… Нет, я Келси МакБлэйр, — произнесла она вслух. И снова мысли ее потекли по протоптанному пути. Она протянула руку, чтобы остановить выстрел МакАдамса. Он ударил ее, бросил вперед, и она пришла в себя в каменном круге рядом с дикой кошкой. Почувствовала ли кошка то же, что она? Или Быстроногая, ожидавшая прибавления семейства, без вопросов приняла новую территорию? Без вопросов, которые много ночей подряд лишали девушку сна.

Врата — в этом околдованном мире они открываются и закрываются, случайно или намеренно через них могут пройти отверженные или такие, как она. Трегарт сказал, что возврата нет. Келси заставила себя лежать неподвижно, плотно закрыла глаза и попыталась силой воли перенестись в безопасное и хорошо знакомое прошлое.

Но это тоже оказалось очень трудно. Почему… Келси снова с дрожью села.

Где она оказалась в эти мгновения? Не на Шотландском нагорье! Нет! Она увидела зал со множеством сидений, на одном конце которого стояли четыре кресла с высокими спинками, эти кресла были похожи на троны, они стояли на помосте. Не все они были заняты, только два. А вокруг какое-то движение, чувство ожидания, подготовки к действиям, торопливый шорох.

Келси потерла глаза, словно могла стереть эту сцену и чувство, оставленное ею. Там она была частью большого целого и чувствовала потребность быть… кем?

Девушка снова сунула руку под матрац, чтобы схватить закутанный камень и убрать его как можно дальше. На коленях она подползла к занавеске, отделявшей ее матрац от остальной части помещения, отдернула занавеску и бросила камень. Потом с облегченным вздохом снова легла спать — или думать, как выбраться из этого мира и всех ловушек, которые ждут в нем чужака.

Она вертелась, крутилась, старалась удержать в сознании сердитое лицо МакАдамса, обрушившиеся камни за ним. Это правда, реальность, а остальное…

Но вокруг нее снова встали стены зала. Она сидит в своем кресле, том самом, которое отвели ей, когда она дала клятву камня. Теперь камень многие— многие годы будет принадлежать ей. Слева от нее место пустует. Справа — доносится дыхание и шелест одежд сестры Вуделили. Она даже ясно ощущает запах цветов, которыми всегда пахнут одеяния старой женщины, этот запах заглушает аромат благовоний в жаровнях по обе стороны помоста.

Они должны погрузиться в размышления, но ее собственные мысли разбегаются. Сегодня утром рядом с мертвой матерью нашли ягненка и отдали ей для выращивания, а недавно обнаружили трех осиротевших детенышей газии, и Вторая Леди хочет, чтобы она и их вырастила. Разве все они не поклялись спасать жизнь, как бы низко на шкале развития та ни располагалась? Нужно также варить тисан, который так помогает зимой смягчать боль в суставах. Это ей даже поручили на общем собрании. Она сама, сестра Мэйкизи — Ройлейн… Нет! Никогда, даже Мысленно нельзя произносить это имя, следует похоронить его в себе.

Но мысли об ягненке, о травах, о той спокойной жизни, которую она так любит, исчезли после слов женщины, сидящей посредине помоста.

— Бросим жребий.

Перед ней стоит кувшин из старинного серебра с широким горлышком, и она указывает на него жезлом, появившимся из складок широкого одеяния.

В кувшине раздается шорох, там поднимаются маленькие белые кусочки, словно кто-то бросил в него обрывки бумаги. Кусочки поднимаются в воздух, образуют облачко, доходящее до головы сидящей женщины, летят быстрее облака над помостом, над сидениями — теми, что (увы!) пусты, и теми, которые заняты. Над каждым креслом они делают круг и летят дальше. И опускаются на колени женщины, сидящей в пяти рядах от сестры Мэйкизи. Они выбрали кислолицую сестру Виттл.

Сестра Виттл! Она удивляется такому выбору. Хотя никто на него не оказывал давления, никак не влиял. Она много раз видела такой жребий, и очень часто он выпадал на сестру, которая казалась наименее подготовленной для выполнения задачи. Но в конечном счете их всегда ожидал успех. Но чтобы сестра Виттл была послана от имени поредевшего Совета… такого странного выбора она уже много лет не видела.

Облако, сделав первый удивительный выбор, продолжало полет. Оно миновало один ряд, другой. Теперь оно приближается к ней. В груди у нее неожиданно становится холодно, облако минует последнюю сестру, которую могло бы выбрать.

И вот оно над ее головой, и белые мошки опускаются на ее плотно сжатые руки. Нет! Но никакие мольбы невозможны. Она должна оставить тепло, покинуть сестер, выйти в мир, из которого ушла, казалось, так много лет назад. Дикая земля, со шрамами, нанесенными войной, земля, которой сестры овладеть не могли. Но сомнения в жребии невозможны, белые клочки лежат на ней, они тяжелы тяжестью выбора, от которого не уйти.

Она встает, и белые клочки растаяли, как снег. Сестра Виттл тоже встает, вместе они проходят к основанию помоста и смотрят в лицо Всеобщей Матери. У той замкнутое лицо, она в совершенстве владеет им и спокойно смотрит на перемены в бесконечном течении дней.

— Жребий брошен и выбор сделан, — говорит она бесстрастно. На мгновение у сестры Мэйкизи появляется запретная мысль: Всеобщая Мать так же, как и все остальные, удивлена таким выбором. — Лорд Хранитель обещал дать эскорт для проезда через горы. По результатам гадания, самый благоприятный день — третий, начиная с сегодняшнего. Вы узнаете то, что знали наши далекие матери, и извлечете из этого знания то, что полезно для нас.

Никаких сомнений, справятся ли они с задачей; Мать так уверена в своих словах, словно посылает их в кладовую за припасами для обеда. Но Мэйкизи хочется закричать, что она не подходит для такого выбора, что она слаба в силе; она умеет только облегчать боль, но не знает, кто причиняет эту боль. А здесь, в Обители, ходит множество рассказов о существах, которые бродят в горах и опустошают землю. Они из-за этого жребия должны идти в самое сердце черной неизвестности и взять то, что им не отдадут добровольно и свободно, — самую суть силы!

— Решено, — вслух говорит сестра Виттл, но сестра Мэйкизи не может в ответ произнести ни слова.

Келси снова села на спальном матраце. Она — не сестра Мэйкизи. Она опустила руку, чтобы опереться на нее, но что-то ей помешало. У нее в руке оказался тот самый камень в мешочке, который она только что выбросила. Но она — это она, а не та, другая, в этом-то она уверена. Девушка закрыла глаза, отдернула руку от камня и сосредоточилась на собственных воспоминаниях.

Она работала на псарне со щенками, когда пришла телеграмма. Умерла тетка ее давно умершего отца, Джесси МакБлэйр, она ей казалась персонажем семейного предания. И завещала ей дом — последний остаток некогда обширного поместья. Адвокат объяснил ей, что она должна принять наследство.

И она отправилась в Шотландию, надеясь наконец обрести собственный дом, — и увидела развалины, только одно крыло было еще обитаемо, да и то быстро разрушалось. Ее окружали мрачные кислые лица, и ей не понравилось ни это место, ни населяющие его люди за те немногие дни, что она там провела, — прежде чем произошло это. Она не дочь силы…

Келси сжалась, прижала колени к груди, охватила их руками. Руку, которая во сне каким-то образом призвала камень, покалывало, и девушке казалось, что она видит слабый синеватый свет. Она пинком накрыла мешочек одеялом.

В темноте за ее занавесом что-то шевельнулось, и девушка ощутила мускусный запах дикой кошки. С пола на нее смотрели желтые глаза.

— Иди к своим котятам! — прошептала Келси. — Разве недостаточно ты натворила бед, принеся это… эту штуку сюда, в Долину?

Она никак не ожидала от кошки ответа, тем более такого сильного принуждения: она должна быть очень осторожна и внимательна, требуется все ее внимание. Девушка изо всех сил боролась с этим принуждением. Может, та, которую она видела во сне, которой была во сне, берет власть себе. Потому что вопреки желанию Келси развела плотно сжатые руки, взяла мешочек и спрятала его в одежде. Он лежал там, теплый, пульсирующий, словно обладал собственной жизнью. В прошлом ей случалось держать мелких животных, и от них исходило такое же биение и тепло жизни.

По-прежнему под действием приказа, который не могла нарушить, Келси встала и взяла плащ с капюшоном, который ей дали, обула мягкие полусапожки, плотно завязала пояс. Быстроногая нетерпеливо расхаживала взад и вперед, однако молчала. Но вот она вытянула тупую мордочку, острыми зубами схватила край плаща и потащила девушку к двери.

Келси послушалась — сила, действовавшая на ее, мозг, подавила страх и упрямое стремление к свободе — и молча вышла в ночь. Луна стояла высоко и ярко освещала небольшую группу домов. Кошка, по-прежнему сжимая в зубах край плаща, двинулась в сторону холмов. Шаг за шагом, продолжая бороться с принуждением, Келси проделала тот же путь, что и днем.

Дважды она проходила мимо часовых, и они ее словно не замечали. Никто не окликнул девушку, не заметил ее прохода, а если бы и окликнули, она не ответила бы. Страх ее усиливался, теперь он немного подавил принуждение, заставлявшее ее идти. Она попыталась повернуть назад, но все равно это оказалось невозможно.

Они уже миновали большой камень, который по приказу Дагоны передвинули на то место, где был погребен злой стержень. Тут кошка остановилась, выпустила край плаща, зарычала и лапами толкнула маленький камушек, отбросив его на большой. Но Келси пришла сюда не для того, чтобы быть свидетелем этого действия. Потому что кошка сразу двинулась дальше, она продолжала подниматься. А туда, куда шла Быстроногая, должна была идти и Келси.

В стене холма открылась узкая расщелина, из нее послышалось мяуканье. Быстроногая прыгнула туда, девушка последовала за ней. Пришлось пригнуться, чтобы пройти под нависающим камнем. Поначалу проход был узкий, а потом в темноте она ощутила вокруг свободное пространство. Откуда-то из тьмы ветер доносил зловонный запах. Девушка услышала кошачье рычание, звуки схватки и прижалась к стене, ничего не видя в темноте и не пытаясь добраться до сцены боя.

Внезапно в темноте ее коснулось чье-то тело, жесткие волосы или шерсть прижались к руке, ее старались подтолкнуть к месту схватки. Девушка свободной рукой раскрыла мешочек и извлекла колдовской камень.

Яркая вспышка ослепила не только ее, но и существо, что напало на девушку. Келси увидела что-то напоминающее путаницу корней, прижавшихся к земле. Свет камня озарил и другую страшную картину: Быстроногая, оскалив зубы, закрывала котят, детеныш снежной кошки был уже почти вполовину ее ростом, а перед ней застыли еще два страшных зловонных создания тьмы.

Фасы! Келси до сих пор только слышала это название, но мгновенно опознала этих скрывающихся во тьме существ. Девушка взмахнула цепью с камнем, и три страшных фаса испустили гортанные крики. Тот, что замер у ее ног, быстро пополз к двум другим, словно огромное насекомое, те тоже попятились, прикрывая лапами морды, пряча глаза.

Они пятились, а Келси резко отпрянула от стены, у которой так безуспешно пыталась спрятаться, и начала размахивать камнем на цепи, а камень с каждым взмахом светился все ярче. Келси ощущала какую-то тягу в руке, словно она — источник энергии, передававшейся камню, оживившей его.

Напавшие в панике отступили, и Быстроногая начала облизывать котят, время от времени поднимая голову и рыча. А три существа устремились к груде земли в углу кошачьего логова. Очевидно, отсюда они и появились. Добравшийся до груды первым бросился в нее, как пловец в морской прибой на берегу, и отчаянно забарахтался, вверх фонтаном полетели земля и камни. Приободрившись при виде явного страха зловонных пришельцев, Келси решительно принялась прогонять оставшихся двоих, пока те не нырнули в дыру в земле, Девушка сама вовсе не собиралась лезть в нее, она встала рядом и продолжала размахивать цепью с камнем, пока рука окончательно не устала, словно ей пришлось долго нести большой груз.

И не только рука. Все тело неожиданно охватила апатия, и девушка опустилась на колени перед дурно пахнущим отверстием, а свет камня сменился еле заметным блеском. Фасы — подземные носители зла. Казалось, само это название приоткрыло в ее сознании какую-то дверцу. Как посмели они явиться в Долину? Ведь ее охраняют древние страхи, и племя Зеленой Страны считает, что миновать их невозможно. Но разве не проникли фасы в пещеру, которую избрала своим логовом Быстроногая? Что же еще они могут сделать?

— Многое! — этот ответ на ее мысль был произнесен вслух, и Келси чуть не упала, быстро повернувшись лицом к говорящей.

Перед ней стояла Виттл. Серая одежда сливалась с тенью, ясно видны были только белое костлявое лицо и худые руки, сжимавшие собственный камень. Впервые со времени их встречи Келси не ощутила враждебности в колдунье. Напротив, Виттл внимательно и несколько удивленно рассматривала девушку.

— Ты… — голос ее звучал не громче шепота.

— Келси МакБлэйр! — выпалила девушка. Несмотря на все свои сны, она будет до конца держаться этого.

— Она… она избрала тебя… это правда. Она осуществила свой выбор.

— Я не Мэйкизи… — отказалась Келси.

— В тебе часть ее, хочешь ты того или нет! Руки Виттл упали с камня, и он загорелся ровным голубым светом. Вонь фасов рассеялась, и к Келси начали возвращаться силы, теперь она стояла, не опасаясь, что ноги откажут ей.

— Это нужно закрыть, — Виттл двумя шагами миновала ее и остановилась перед отверстием. Размахивая камнем на цепи, как раньше это делала Келси, колдунья произносила слова, обращенные к самой земле, чтобы призвать ее преградить дорогу злу. Воздух между ее камнем и дырой в земле заполнился изменяющимися символами, они цеплялись друг за друга, и наконец образовалось нечто вроде сети, покрывшей груду выкопанной земли и стену возле нее.

— Да будет так! — три последние слова хлестнули, как бич молнии под грозовым небом. Камень и земля зашевелились, начали сами собой разбрасываться, смещаться, уходить внутрь, превращаясь снова в сплошную стену. В ней все еще видны были голубые сверкающие нити сети. Но колдунья уже повернулась спиной к стене и опять сузившимися глазами рассматривала Келси.

— С каждым годом сестер становится все меньше, — сказала она, как будто напоминая себе что-то. — Может быть, нам следует искать врата… и Мэйкизи, умирая, увидела истину. Ты одна из нас, хоть получила свой камень не обучением, а благодаря дару…

— Нет! — Келси осмелилась отказаться. Та, что казалась ей противником, теперь изменилась, призывала объединить силы.

— Да, — та словно читала мысли девушки. — Мы были посланы, но еще не исполнили то, зачем нас послали…

— Я не колдунья, — к удивлению девушки, та согласно склонила голову.

— По нашим законам — нет. Но Мэйкизи это знала. И, может, именно потому что она оказалась на краю гибели, ей стало ясно. Ты не можешь отрицать то, что заключено в тебе…

— Во мне ничего нет!

Келси попятилась, как во время нападения фасов, пока не прижалась плечами к холодному жесткому камню. Наверное, нужно бежать… Но она не может! То же принуждение, которое привело сюда девушку, остановило ее и сейчас. Она хотела закричать в страхе и гневе. То, что собственное тело ей не повинуется, оказалось хуже всего. Но она не могла сделать ни шага, чтобы миновать колдунью и выбраться отсюда.

Голосом, в котором она тщетно пыталась подавить дрожь, девушка сказала:

— Прекрати свои трюки и дай мне уйти. Виттл развела руки, словно предлагая девушке полную свободу.

— Никаких трюков я не делаю. Посмотри в себя и увидишь, что там.

Посмотреть в себя? Келси попыталась, не очень понимая, что это значит. И обнаружила, что, не сознавая этого, надела цепь с камнем на шею, и тот, пульсируя, лежит у нее на груди, как камень самой Виттл.

Келси дышала тяжело и неровно.

— Чего ты от меня хочешь? — спросила девушка слабым голосом. Силы ее еще не восстановились, и она чувствовала, что если не будет опираться о стену, может упасть.

— Дыши так… — Виттл задышала медленно и глубоко. — Думай о своем теле, о ногах, которые тебя держат… о крови, которая несет им питание, очищает. Твое тело хорошо служило тебе, будь добра к нему… медленнее, сестра. Думай о ночном спокойном сладком сне, который не тревожат кошмары. Сейчас утро, и ты проснулась освеженная, полная сил, хозяйка себе самой, сестра своего камня, который будет тебе служить, хоть ты и хотела отказаться от него. Идем…

И, не глядя, повинуется ли ей Келси, Виттл наклонилась и вышла из пещеры, а девушка почувствовала, что ее неудержимо тянет за колдуньей. По-прежнему над скалами висела луна, и колдунья быстро отыскала хорошо освещенное место. Она встала там и подняла руки, как будто держала лучи луны, хотела притянуть ее к себе. Девушка нерешительно последовала ее примеру.

Ее камень снова начал светиться. Не с такой силой, как против фасов, но чистым белым светом. От него исходило тепло, оно распространялось по всему телу и исчезали усталость и боль в пояснице. Келси действительно почувствовала себя так, словно проснулась ясным утром в начале хорошего Дня, вымылась в чистой воде Долины и сейчас уже сделала многое из того, что должна была сделать.

Келси не могла бы сказать, долго ли они так стояли, но наконец Виттл опустила руки, когда к ним подползла тень от камня, а луну над головой начало закрывать облако.

— Хорошо, — сказала она со вздохом. — Так всегда с силой, когда пользуешься ею. Она истощает, о, как она истощает, — в голосе ее звучала боль воспоминаний. — Но всегда наступает обновление. Как с тобой, Мэйкизи… — тут она заколебалась. — Нет, для одной одно имя, для другой другое. Ты еще не получила имени…

— Я Келси! — в девушке вспыхнула старая враждебность.

— Ты не понимаешь… — девушка и не думала, что Виттл способна проявить такое терпение. — Так смело использовать данное тебе при рождении имя значит навлекать на себя зло. Это дает ключ тому, чего ты должна бояться. И Темный сможет воспользоваться твоим телом. Но еще хуже, когда затрагивается внутренняя сущность. Может, с тобой по-другому, и для тебя имя — не опасность.

— Иногда и со мной такое возможно, — сказала Келси, неожиданно припомнив, что и в ее мире, в ее времени имя может принести опасность. Вероятно, не такую, как здесь, но все же опасность. — Но мы не меняем имена… — хотя нет, и это не так. Люди меняют имя, меняют сам образ жизни. Свидетели преступлений, шпионы. Но она ведь не из их числа, и ее имя — часть ее самой, она не хочет отказываться от него; Сделав это, она только еще больше погрузится в это невероятное приключение.

7

Колдунья протянула руку за камень и достала оттуда два мешка с лямками, которые можно надевать на плечи. Один из них она положила у ног Келси. Девушка попятилась от него.

— Что ты делаешь? — спросила она.

— Мы уходим, — спокойно ответила Виттл. — То, за чем мы посланы, еще впереди. Если будем ждать благосклонности жителей Долины, никогда не доберемся до него. Они сражаются, когда на них нападают, когда Тьма приближается к ним, но сами в другие места не вторгаются.

— Я не пойду! — Келси смотрела, как Виттл надевает на плечи свой мешок.

— Ты не можешь поступить иначе. Ты пользовалась камнем… он теперь твой, а ты одна из нас.

Келси хотела бежать от этой безумной женщины, спуститься по тропе в Долину. Но снова тело отказалось повиноваться ей. Тепло камня по-прежнему окутывало ее, и она обнаружила, что тоже наклоняется, поднимает мешок и надевает его на плечи.

— Не борись с этим, девочка, — в голосе колдуньи зазвучали покровительственные и прежние слегка презрительные нотки. — Ты одна из сестер, и на тебе лежит обет.

И вот, вопреки своему желанию, Келси начала подниматься, следуя за Виттл все дальше и дальше по крутым склонам, цепляясь пальцами рук и ног, чтобы уравновесить тяжесть своей ноши. Вскоре они достигли верха преграды, которой природа — или те, кто может свободно призывать к себе силы природы, — окружила Долину. Дальше открылась местность, больше покрытая тенью, чем освещенная луной, полная опасностей. Виттл начала спокойно спускаться, ведя за собой девушку, а Келси попрежнему не могла сопротивляться.

Если на этих высотах и были часовые и наблюдатели (а Келси была в этом уверена), колдунья сумела пройти сама и провести Келси незамеченными. Никто не остановил их, не спросил, куда они направляются.

По спуску зигзагами проходила хорошо утоптанная тропа, но спускались они неторопливо. Виттл проверяла каждый шаг, прежде чем поставить ногу, а Келси следовала сразу за ней.

Однажды над ними пролетел крылатый сгусток тьмы, колдунья остановилась, Келси застыла рядом с ней. Но существо не вернулось, и немного погодя — Келси все это время дышала быстро и поверхностно — колдунья снова двинулась в путь. Потом она снова застыла, да так внезапно, что девушка чуть не налетела на ее мешок. Снизу, оттуда, куда они направлялись, послышалось низкое рычание. На этот раз колдунья шепотом приказала девушке:

— Серый. Спрячь свой камень! У них глаза, которые видят во тьме, — она и сама спрятала собственный камень, приоткрыв платье на шее и опустив туда сверкающий комок. Келси последовала ее примеру и чуть не закричала. Камень был горячим, она словно прижала к обнаженной коже груди раскаленный уголь.

Казалось, Виттл считала, что это единственная необходимая предосторожность, потому что снова двинулась вперед. Келси, по-прежнему повинуясь принуждению, следовала за ней.

Так они добрались до ручья, который прорывался сквозь горы навстречу реке Долины, здесь колдунья подобрала полы своего длинного платья, так что худые белые ноги обнажились до колен, и знаком велела Келси сбросить мягкие полусапожки, в то время как сама она сняла сандалии.

Сняв обувь, колдунья вошла в мелкую воду и уверенно пошла вперед, Келси как привязанная шагала за ней. Может, чтобы окончательно утвердить свое превосходство, Виттл прошептала:

— Бегущая вода враждебна Тьме. Пока можно, лучше держаться ее.

Стараясь говорить немного, Келси собралась с силами и спросила:

— Куда мы идем?

Правда, девушка шла за ней вопреки своей воле, но, может, с помощью камня ей удастся освободиться от принуждения. А пока не нужно раздражать колдунью.

— Куда нас ведет… — последовал неутешительный ответ. — Как ты знаешь… нет, — тут же поправилась она. — Ты одна из нас и в то же время нет… и, может, вместе с камнем тебе не дано знание. Мы ищем источник древней силы — тот, что сформировал в самом начале наш союз сестер; он снова должен собрать нас, чтобы мы смогли соединиться и воспрянуть. Мы знаем только, что он на востоке. Сестра Мэйкизи искала его…

— И она теперь мертва! — холод страха боролся с теплом камня. — Но была ли у вас надежда добраться?..

— Она шла с охраной, ехала открыто, хотя предупреждение было ясное. Но она не захотела прислушаться к словам жителей Долины… — Виттл снова заговорила резко и холодно. — Этот поиск нельзя совершить силой, с помощью неуклюжих мужчин. Она ошиблась и заплатила за это. Мы будем искать ночами, и это… — она прикрыла рукой тусклое сияние, пробивающееся сквозь одежду, — это станет нашим проводником. Потому что свои камни в древности мы принесли из этой земли, и их влечет туда, где они получили свою жизнь. В этом мы уверены. Внимательно наблюдая, как они разгораются и тускнеют, мы найдем путь.

— А что, если источник, который вы ищете, во власти Тьмы? — Келси смочила кончиком языка губы.

— Он может быть осажден Тьмой, — согласилась Виттл, — но не взят, иначе наши камни умерли бы. Свет и Тьма не могут совмещаться.

— Но ведь тени и лунный свет совмещаются, — Келси пыталась найти подходящие слова для своих возражений.

— Луна полная, и в ней мы можем найти подкрепление. А вот когда она начнет увядать, — колдунья заколебалась, — тогда нужно быть осторожнее.

Ясно было, что она очень уверена в себе, и Келси, хоть и очень опасавшаяся, все же слегка успокоилась, узнав, что они будут двигаться по ночам и использовать ручей как указатель пути. Когда на горизонте появились первые признаки рассвета, колдунья указала вперед, где в ручей вдавалась песчаная отмель. С трех сторон она была окружена водой, и течение здесь было очень быстрое. А с четвертой стороны песчаная коса соединялась с сушей узкой перемычкой, на которой лежало много плавника: недавняя буря принесла сюда множество ветвей и деревьев.

Колдунья вброд зашагала на этот перешеек, и Келси последовала за ней, хотя старалась идти по гравию и песку. Оказавшись на отмели, Виттл сбросила мешок, Келси тут же последовала ее примеру, чувствуя, как болят от напряжения плечи. Но если она устала от ночного перехода, Виттл, казалось, этого не чувствовала. Она уже подошла к плавнику и начала строить баррикаду в самом узком месте соединения с берегом. Келси не думала, чтобы такая преграда могла их спасти. Но так как колдунья считала это важным, девушка тоже принялась за работу.

Только когда баррикада достигла высоты им по грудь, колдунья удовлетворилась и вернулась к своему мешку, развязала его и достала что-то завернутое в увядшие листья. Женщина сняла листья, и Келси увидела, что та держит в руках лепешку из какого-то темного теста. Виттл стала отламывать небольшие кусочки лепешки и жевать их.

— Ешь, — сказала она с набитым ртом и указала на мешок Келси. Девушка нашла в нем такую же лепешку и осторожно откусила. На вид не очень привлекательно, но вкус неплохой; Келси седа и стала запивать еду водой из ручья.

Однако здесь, на открытой песчаной отмели, хотя и за изгородью из ветвей, она не чувствовала себя в безопасности. И когда колдунья улеглась, подложив под голову мешок, и собралась уснуть, Келси удивилась ее беззаботности. Неужели она полностью уверена в их безопасности?

— Верь своему камню, девочка, — глаза Виттл оставались закрытыми, но она словно читала мысли Келси. — Тьма охотится по ночам…

— Тогда почему мы?.. — удивленно начала было Келси.

— Тоже идем в темноте? — закончила за нее Виттл. — Потому что в полнолуние мы можем надеяться скорее отыскать тропу. Там, где собирается Тьма, и мы можем найти то, что ищем.

Виттл могла быть уверена в себе и своих методах поиска, но Келси с ней не соглашалась. Колдунья уже ровно дышала во сне, а девушка продолжала сидеть, глядя по сторонам с настороженностью, которая стала здесь частью ее существования.

Ручей протекал по равнине и углублялся в холмы, которые они преодолели ночью. Видны были какие-то движущиеся крупные туши на востоке; Келси решила, что это пасутся животные. Небо было ясное, ни следа облаков, время от времени по нему неторопливо пролетала крупная птица.

В ручье тоже кипела жизнь. Время от времени поверхность воды разрывала рыба в погоне за просвечивающими крылатыми насекомыми, заполнившими воздух в нескольких дюймах над рекой; они были заняты каким-то сложным воздушным танцем. На берег выползло существо, похожее на ящерицу, длиной с руку до локтя, оно не обратило никакого внимания на двоих уже занявших эту территорию, свернулось головой к воде и, по-видимому, уснуло на быстро теплеющем песке.

Равнина уходила далеко на восток, но за ней видны были неправильные линии холмов или гор, тут и там росли небольшие рощи деревьев, словно сознательно посаженных. В полумиле виднелись каменные руины; Келси решила, что это развалины очень древнего здания; его очертания теперь определить было почти невозможно. Высокая трава на лугах уже начинала вянуть под жарким солнцем, время от времени она шевелилась, но не от ветра (утренний бриз стих, и теперь воздух стал совершенно неподвижен). Эти качающиеся ветви и листья обозначали движение каких— то небольших животных.

Солнце стало припекать, и Келси обнаружила, что голову тянет вниз. Глаза закрывались сами собой. Наконец девушка выбрала место поближе к барьеру, который они воздвигли, и, несмотря на всю свою настороженность, быстро уснула.

Какой кошмар разбудил ее, вспотевшую и дрожащую, она, проснувшись, не могла вспомнить. Возможно, это и хорошо, что бодрствующий мозг прогнал это воспоминание, потому что девушка, дрожа от страха, прижалась к массе плавника.

Виттл лежала на том же месте, где уснула. Можно было подумать, что колдунья умерла, если бы грудь ее не поднималась и опускалась в медленном дыхании. Существо из ручья исчезло и…

Келси огляделась в поисках оружия. Неподалеку валялся корень, сглаженный водой, с одного конца толще, чем с другого. Она высвободила его, превратив в грубую дубинку. Должно быть, она проспала полдня: солнце уже склонялось к западу. И хоть местность по-прежнему выглядела мирной, девушка увидела, что что— то приближается к ним в высокой траве.

Прижимаясь к земле, она медленно повернулась, внимательно оглядывая местность. Тех легких движений, которые она приняла за следы движений мелких животных, больше не было видно. Вся земля охвачена тишиной, и инстинкт подсказывал девушке, что эта тишина неестественная. Но тут она услышала плеск воды и сразу повернулась вниз по течению.

К ним приближался человек; как и они с Виттл, он шел по воде босиком, повесив связанную шнурками обувь на шею. Он был вооружен, и кольчуга под шлемом открывала только небольшую часть лица. Однако она узнала его.

— Йонан, — она произнесла это шепотом, но он услышал, потому что поднял руку — в приветствии или предупреждении; в такое время и в таком месте она решила, что скорее в предупреждении.

Келси вскочила на ноги, по-прежнему держа в руках дубинку, и помахала ему. Его послали, чтобы он привел их назад? Она приветствовала бы такой призыв, если странное принуждение позволит ей вернуться.

Как и они с Виттл, юноша нес небольшой мешок на спине, и, увидев это, она сразу усомнилась, что его появление означает конец их пути. Сзади послышался гневный возглас, и Виттл, пройдя вперед, встала на самом краю воды, глядя на Йонана.

— Что ты здесь делаешь? — спросила колдунья, когда он был еще на некотором удалении; голос ее, хоть и негромкий, отчетливо прозвучал сквозь плеск воды.

— То, зачем меня послали, — ответил он. Лицо его открылось, и Келси увидела, что он рассержен.

— Ты нам не нужен… — голос Виттл напоминал сердитое рычание Быстроногой.

— Может, и так, — ответил он" подойдя совсем близко и заставив колдунью отступить на несколько шагов. — Это опасная земля, и мы не хотим, чтобы она стала еще опаснее… Возвращайтесь в Долину, иначе вас захватят. Тут действуют могучие силы.

— А кто делал предсказание и читал в чаше? — презрительно спросила Виттл. — Конечно, эта земля опасна. И, может, именно мы положим конец этой опасности. Дай нам только добраться до источника силы…

— И погибнуть из-за собственной глупости? Я согласен, если пострадаешь только ты. Но каждая частичка силы слишком ценна, чтобы рисковать ею в самом логове врага…

Келси увидела, как Виттл подняла руки и схватила цепь, на которой висел камень. Даже в свете дня блеск камня не уменьшился. Колдунья взяла его в руку и направила на Йонана.

Тот рассмеялся, извлек меч И, держа его за лезвие, загородился рукоятью. Камень сверкнул, другой камень — голубой, в рукояти меча — тоже, лучи скрестились, и не осталось ничего, кроме клуба дыма.

— Ты… ты… — впервые Келси увидела, как колдунья потеряла дар речи, все ее обычное высокомерие исчезло.

— Да, я не нуждаюсь в твоем руководстве, леди колдунья, — сказал Йонан. — Мы сами нашли части силы. Металл в рукояти — для того, кто посмеет его взять. Это живой металл. Теперь ты видишь, что не так-то легко от меня избавиться. А теперь, — он опустил с плеч мешок, — давай поговорим. Леди Дагона отправила вестника к Хилэриэну. Ты веришь, что устоишь против Великого? Он испытывает сильные чувства к этой земле и не позволит, чтобы ее подчинили тени и она вышла из-под нашего контроля.

— Что же ты будешь делать? — мрачно спросила Виттл.

— Пойду с вами. Разве ты не понимаешь, что мы не меньше тебя хотим найти источник силы? Мы должны знать, где он скрыт, и не отдать его Тьме.

— Это не дело мужчин…

— Это дело всех, кто посмеет! — возразил он. — Я разведчик и бывал уже здесь. И потому решил участвовать в вашем поиске. Ты идешь к Спящим…

Голова Виттл резко дернулась, словно ее ударили по губам.

— Откуда ты это знаешь? — спросила она, и в голосе ее зазвучал не холод, а жаркий гнев. Йонан пожал плечами.

— Ты думаешь, что можешь сохранить такую цель в тайне в Долине? Мы все время знали, пока ты ждала свою сестру, куда ты направишься.

Она сердито смотрела на него, сжимая в руке камень, словно снова собиралась померяться силами. Но он уже повернулся к Келси.

— Ты идешь по своей воле? — спросил он.

— Нет, только из-за принуждения, — ответила девушка. — Камень требует этого от меня.

— Сними его! — прозвучал скорее приказ, чем просьба, и руки ее двинулись исполнять приказ… но лишь ненамного. Камень под платьем предупреждающе вспыхнул.

— Не могу, — вынуждена была она признаться. Йонан нахмурился.

— Притронься… — держа меч за лезвие, он протянул рукоять. Голубая лента в ней горела собственным огнем. Келси протянула руку и с легким криком отдернула ее. Рука онемела, оцепенение распространялось по ладони и выше.

Он кивнул, словно ожидал этого.

— Ты под обетом.

— Что?

— Приказ какого-то Древнего или Великого. Возможно, он заключен в камне, который ты носишь. Ты должна подчиниться тому, что возложено на тебя.

Виттл неприятно рассмеялась.

— Думаешь, можно носить камень силы и избежать его требований? Ты должна идти по этой дороге, хочешь того или нет.

Келси теперь казалось, что все это приключение навязано ей еще до того, как умирающая колдунья отдала ей камень.

— Я не одна из вас, — возразила она. — Зачем меня в это втягивают? — этот вопрос она могла задавать и раньше, но приход Йонана дал хоть какое-то подобие ответа.

— У тебя нет выбора, — Виттл отвернулась, отошла на несколько шагов и села на песок спиной к ним, собираясь снова лечь спать Келси посмотрела на молодого человека

— Я не выбирала… — начала она, однако юноша покачал головой

— Леди, в этой земле наш выбор ограничен. Я сам прошел необычными путями, прежде чем меня захватило нечто более сильное, чем моя воля. Это место населено призраками, призраками древних схваток и приказов, однажды произнесенные, эти приказы продолжают жить. Мы уже, много лет обороняемся от Тьмы, но всегда существовали предания, что в глубине суши, — держа меч в обеих руках, он подбородком указал вверх по течению, — хранится древняя сила, не присоединившаяся ни к Свету, ни к Тьме Наша цель — найти ее, а то, что ты носишь, — ключ к ней.

— Цель, но не выбор, — с горечью ответила девушка. Невозможность дотронуться до меча вызвала у нее шок и вывела из оцепенения, которое, как она теперь поняла, охватило ее после выхода из Долины.

— Цель, но не выбор, — спокойно согласился он. — А теперь отдохни, леди. Сегодня последняя ночь полнолуния, после этого мы пойдем днем. И кто может сказать, сколько нам придется идти?

Келси яростно растирала руку, и к ней постепенно возвращалась чувствительность. Девушке хотелось спорить, но то, что Йонан полностью принял случившееся с ней, показывало, что споры бесполезны. Она вернулась к своей постели в песке, положила голову на мешок и позволила себе расслабиться. Не думала, что уснет, но на самом деле сразу уснула.

Проснулась Келси от того, что ее трясли за плечо, увидела небо, покрытое быстро летящими облаками, и почувствовала первые капли дождя. Над ней стояла Виттл, с мешком на спине, держа в руке кусок сухой лепешки.

— Пора идти, — сказала колдунья, проглотив кусок. Обувь висела у нее на поясе, и она зашагала по воде. Йонан уже стоял в воде по колени.

— Мы не можем здесь задерживаться, — подтвердил он, пока Келси отыскивала свое продовольствие и торопливо жевала сухие куски, царапавшие язык и десны. — В верховьях прошли сильные дожди, вода поднимается.

Но начали они ночной переход все-таки по воде. Капли постепенно перешли в сплошной поток, промочивший одежду Келси насквозь и заставивший ее дрожать, но спутники девушки, казалось, не замечали дождя.

Быстро наступила ночь, небо затянули тучи, изредка освещавшиеся вспышками молний, за ними следовали раскаты грома. Вода поднялась Келси до середины бедер, и теперь девушка испытывала тягу течения. Однажды она болезненно поскользнулась на камне и упала бы, если бы ее не подхватил Йонан.

Наконец они выбрались на берег и скорчились под ветвями ивы, чтобы обуться. В темноте ночи и дождя девушка едва видела своих спутников и думала, почему они должны идти, а не переждать непогоду в каком-нибудь укрытии.

Она почувствовала, как шевельнулся Йонан, и сквозь шум дождя и плеск воды в ручье услышала его негромкий голос.

— Чувствуешь запах?

Она послушно принюхалась, но ощутила только запах влажной земли. Йонан встал и куда-то пошел. При свете молнии она увидела, что он обнажил меч и держит его в руке. В то же время колдунья жестко схватила ее за руку, удерживая на месте.

Послышался короткий крик, внезапно прервавшийся, и Йонан исчез в земле. Келси вырвалась и побежала вперед, но поскользнулась и упала лицом вниз. Она подумала, что сейчас закричит, камень вспыхнул ярким сиянием, и она приземлилась, придавив Йонана ко влажной земле. Острый запах, теперь хорошо знакомый ей, здесь ощущался очень сильно.

Фасы! Они упали в один из подземных ходов этих обитателей тьмы. Виттл не повторила ошибку Келси и не упала. Но едва они успели встать, на них обрушилось чтото грязное и вонючее, и они снова упали на колени, чуть не утонув в грязи.

Келси пыталась бежать, и тут из тьмы показалось щупальце, похожее на корень, схватило ее с такой силой, что она вскрикнула, и плотно прижало ее руки к телу.

8

Еще одно жесткое щупальце ухватило Келси за бедра, и, как она ни боролась, девушка постепенно приближалась к месту, куда ее тащили, а тащили ее к темной стене ямы, где зияло полное мрака отверстие. По звукам схватки она понимала, что и у Йонана дела обстоят не лучше.

На груди у нее светился камень, и Келси уловила похожий слабый блеск впереди, должно быть, от рукояти меча Йонана. При этом свете она увидела, что удерживавшие ее щупальца напоминают два толстых корня. Но эти корни были подвижны как змеи, и грубо тащили девушку, ударяя ее о стены, по проходу, рассчитанному на гораздо меньших существ. Вскоре она вся перемазалась влажной землей, которую постоянно приходилось выплевывать изо рта.

Зловоние сгущалось, от него выворачивало внутренности, и Келси приходилось бороться с тошнотой. По звукам она решила, что Йонана теперь тащат за ней, слышались его возгласы, полные отвращения и гнева.

Ей показалось, что тащили ее целый час, хотя на самом деле этого, конечно, не могло быть. И вот она, как пробка из бутылки, выскочила в большое пространство, освещенное призрачным фосфоресцирующим светом, какой может исходить от гнили. Светились концы высоких бревен, вкопанных прямоугольником, в который и бросили ее корни. И тут же о нее ударился Йонан.

Послышался скрежещущий звук. Камень, больше и шире ее тела, опускался, закрывая отверстие в этом частоколе из холодного огня. Йонан уже вскочил на ноги и смотрел на выход.

Келси тоже встала. Верхушки частокола, светившиеся этим призрачным сиянием, были гораздо выше ее головы. Свет собирался в нездоровую дымку, которая как будто нависала непосредственно над ними. Девушка скрестила руки и принялась растирать плечи, где корни врезались больнее всего. Под прикосновением пальцев царапины на коже заболели еще сильнее. Йонан благодаря своей кольчуге должен был пострадать гораздо меньше.

Тем временем юноша быстро осматривал камень, загородивший вход в частокол. В руке он держал обнаженный меч, словно ожидал нападения. Наконец он просунул меч в щель между двумя бревнами частокола и нажал, но ничего не произошло.

— Может твой камень вывести нас отсюда? — неожиданно спросил Йонан.

Камень по-прежнему светился, но девушке показалось, что свет стал более тусклым, как будто его заглушало свечение частокола. Однако она послушно подошла к ближайшему зловонному бревну и поднесла к нему камень, нацелив луч на ствол.

Ей показалось, что материал — дерево, корень или металл, из которого был сделан частокол, — чуть дернулся под этим лучом. Но когда Йонан с восклицанием нажал своим мечом, то встретил только твердую неуступчивую поверхность.

— Где мы? — Келси пыталась подавить страх, задавая вопрос обыденным тоном. Йонан пожал плечами.

— В руках фасов. Где? Да можем быть в любом месте.

— А Виттл?

— Мне кажется, она не захвачена.

— А кто эти фасы?

— Они служат Тьме, — резко прервал девушку Йонан. — Охотятся стаями. А их корни-веревки чрезвычайно прочны.

— А что им нужно?

— Помимо обычного стремления ко злу? Я бы сказал, что твой камень Вероятно, не для себя, потому что они служат более могучим хозяевам и теперь, наверное, отправились к ним с докладом. Скоро мы узнаем, какой Тьме они служат.

— Мой камень… — Келси сняла цепь с шеи, зажала в пальцах, начала раскачивать и мысленно целиком сосредоточилась на камне. Ее ослеплял его яркий свет, такого у камня она еще не видела.

Ее сердце забилось быстрее — в такт камню? Она не была уверена в этом. Но это неважно. А важно держать камень на виду, сосредоточиться на нем, забыть обо всем остальном.

Вначале эта сосредоточенность давалась ей трудно. Но потом она увидела, что в луче света, исходящем от камня, начало что-то формироваться. Невозможно было не узнать эти жесткие черты. Виттл! Самой колдуньи здесь, конечно же, нет, в воздухе повисло только ее изображение. Келси сосредоточила все внимание на ее лице, и ей показалось, что Виттл тоже их видит.

— Выход! — Келси произнесла слово, которое сейчас для нее значило больше всего.

Она видела, как Виттл открыла рот. Но даже если заговорила, девушка не услышала слов слухом. Однако в сознании она уловила ответ. Как выйти и даже как причинить вред врагу. Она остановила раскачивание камня. Лицо Виттл сразу исчезло.

Теперь Келси, несмотря на жар, который, казалось, легко мог сжечь ее плоть, держала камень на раскрытой ладони. И сквозь испытывающие мучительную боль пальцы направляла луч не на основание бревна, которое Йонан пытался сломать, а на его верх, где от какого-то невидимого пламени поднималась желтоватая зловонная дымка.

Луч света пробил эту дымку; буквально прорезал ее. И Келси увидела на верхушке бревна чашу. Именно к ней устремился луч. На боку чаши появилось светлое пятно, оно становилось все ярче и больше. Потом что-то упало на пол, стенку чаши прорезала трещина. В это отверстие Келси и направила луч. Но этого было недостаточно. Откуда-то она это знала, хотя девушка не обладала нужными знаниями, слишком мало для колдуньи ей было известно.

Не поворачивая головы, она сказала:

— Дай мне свой волшебный металл. Приложи к моему запястью.

Все равно что попросила прижать к руке горящую ветвь. Келси закусила нижнюю губу, сдерживая крик. Она должна забыть телесную боль, сосредоточиться только на том, что сделано и еще должно быть сделано.

Полоска голубого металла вливала ей в руки, державшие камень, дополнительную силу. Боль она могла выдержать, но вспышки света становились все ярче и чаще, луч из камня усиливался.

А потом…

Послышался рокот — слышала ли она его на самом деле или это просто последнее столкновение сил в ее теле? Из разбитой чаши вверху на мгновение вырвался луч, яркий, как вспышка молнии в небе, таком далеком от них теперь. Дымка подпитывалась этим лучом, она была уже не желтой, не голубой, а ярко— белой, и у Келси так заболели глаза, что она вынуждена была закрыть их. Что-то ударило ее в плечо, потом какой-то предмет задел бедро. Она услышала крик Йонана. Рука в металлической перчатке сильно сжала ее талию и оттащила назад. Ее руки дрогнули и опустились, но камень она не выпустила, продолжая держать его за цепь.

Над головами у них замелькали полосы света, они сплетались вокруг бревен, из которых были сделаны стены их клетки. Бревна начали гореть, гореть с треском, словно в открытом огне. Жар обрушился на двоих, прижавшихся друг к другу в середине огненного круга. Сквозь треск пламени Келси услышала голос, произносящий гортанное заклинание, но ничего не видела, потому что закрыла глаза рукой. Она даже не знала, прекратил ли камень свое бешеное вращение.

Треск стал громче, а зловоние сильнее. Келси дышала с трудом и чувствовала, как тяжело вздымается рядом грудь Йонана. Они дышали в кругу сплошного пламени.

Но горящие обломки падают наружу, подумала девушка, а жар, исходивший от остатков бревен, уносит вверх воздух. Огонь медленно спадал. Наконец Келси смогла открыть глаза и оглядеться. Остатки бревен еще тлели. А снаружи дергались и метались корни, которые притащили их сюда. Время от времени что-то вспыхивало, и в этом свете Келси показалось, что она видит каких-то существ, похожих на спутанные клубки корней. Может быть, хозяева клетки срочно готовят для пленников новую, более прочную?

Рядом пошевелился Йонан — медленно, словно после долгого дня пути. А она так устала, что вообще не могла двигаться. Йонан подошел к стене клетки, где бревно сгорело до самого основания, и мечом вырубил остатки дерева, которые еще виднелись над поверхностью. Потом протянул руку к Келси.

— Пошли!

— Разве ты не понимаешь, что они только и ждут этого? Они ждут нас там, — ответила девушка. Она очень сомневалась, что сможет идти — разве что ползти на четвереньках. Так она станет легкой добычей для ожидающих за клеткой.

Он двумя быстрыми шагами вернулся к ней, взял за руки и поставил на ноги.

— Они пока в замешательстве, — сказал он и наполовину повел, наполовину потащил Келси к выходу из клетки. — А хозяина, которому они служат, сейчас здесь нет.

Келси не понимала, откуда он это знает. Но слишком устала, чтобы спорить; оставшиеся силы не стоило тратить на пустые споры, нужно было готовиться встретить то, что ждет их снаружи. Она очень сомневалась, что, выйдя из клетки, они окажутся на свободе.

Они протиснулись в узкую щель, проделанную мечом Йонана. В тусклом свете от-догоравшего частокола Келси увидела, что действительно по полу ползут корни, приближаясь к ним.

Йонан сделал резкий выпад влево и, используя не острие меча, а рукоять, ударил ею по ближайшему корню. Тот сморщился и отскочил. В том месте, где его коснулась рукоять, появился светлый овал. Свет быстро распространялся вдоль всего корня.

И тут Келси услышала удары. Ритмичные, похожие на барабанный бой. И еще звуки пения.

Корень, охваченный свечением, отступил, но появился другой; его словно бросили из какого-то укрытия, и он змеей быстро полз к ним по полу, готовый сбить их с ног. Келси взмахнула цепью, на которой висел камень, теперь почти погасший. И корень отскочил.

Девушка попыталась сосредоточиться на камне, как делала это в клетке, но не смогла вызвать ту же силу. Камень только раз или два слабо вспыхнул. Но и этого оказалось достаточно, чтобы корни больше не приближались. Келси подумала, знает ли Йонан, куда идти. Ей казалось, что он направляется прямо в темноту. А он словно прочел ее окутанные усталостью мысли.

— Впереди выход. Попробуй воздух… — и в слабом свете камня и рукояти она увидела, как он высунул кончик языка, как будто на самом деле пробовал зловонную атмосферу. Девушка последовала его примеру.

Там действительно что-то есть! Словно ей предложили чашу воды в центре пламени и ужасных испарений этого мрачного места. Девушка видела, что ее спутник продолжает пробовать воздух языком. К ней отчасти вернулись силы, и она смогла идти самостоятельно.

Устойчивый бой далеких барабанов и свистящий шум заполнили все это место, и Келси показалось, что она теперь слышит голоса, поднимающиеся и опускающиеся в пении. Она даже определила направление, откуда эти голоса исходили, — справа от них. Корни продолжали ползти за ними, время от времени один или два пытались снова схватить своих прежних пленников. Но Йонану достаточно было показать им рукоять с полоской металла, и те отступали.

Через некоторое время Келси почувствовала, как каменная дорога у них под ногами поднимается, впереди показался какой-то бледный свет. Потом наступила неожиданная тишина. Барабаны и голоса смолкли, даже свист корней утих. Девушка снова попробовала языком воздух…

Свежесть по-прежнему ощущалась, но одновременнно ноздри уловили запах грязи, влаги, еще чего-то, что она не могла назвать. Впереди вполне мог быть выход, как считает Йонан, но там же их ждет и опасность.

Келси взяла в руку свисавший на цепи камень и прижала ко лбу. Она не могла объяснить, почему сделала это: просто так казалось правильным.

И хоть глаза ее были устремлены во тьму впереди, мысленно она увидела другую картину: плотную толпу уродливых существ, которых она мельком видела в пещере, освещенных огнем горящей клетки. Впереди стояли трое, они били кулаками в барабаны, которые зажимали меж колен. И они пели, оскаливая полные клыков челюсти. Нет, не пели — звали. Кого? Келси отшатнулась от этого знания, но не отпустила камень ото лба.

Красно-желтый туман заклубился впереди, втягиваясь во что-то, и превратился в нечто материальное. Келси ожидала увидеть лицо или же фигуру, но увидела знак, состоящий из точек и линий, рисунок, который почему-то подействовал на ее сознание, и он предвещал большую опасность, чем горящая клетка. Девушка выпустила камень, но перед этим успела почувствовать, что тот, кто сделал этот рисунок, знает о ней, что они вовсе не освободились еще из рук его слуг — фасов, а может, и гораздо более могучих союзников Тьмы.

Йонан продолжал идти вперед, и Келси увидела, что все его внимание устремлено к металлу на рукояти, как будто тот служил ему разведчиком и часовым. Равен ли металлу ее камень?..

Камень вспыхнул, и вспышка заставила девушку снова разжать пальцы. Камень повис на цепи. На этот раз не корни показались из тьмы. Свет камня отразился от множества пар красных точек на уровне пола… глаза?..

— Расти, — нарушил молчание Йонан.

Целая река красных глаз разлилась на уровне пола, однако этот поток не пытался поглотить их, как вначале испугалась Келси. Казалось, новые обитатели темноты сами опасаются их, подобно фасам. Но они, хотя и не приближаясь, толпились впереди, отрезая дорогу к выходу во внешний мир. Девушка махнула цепью на всю длину и увидела, что цепь глаз дрогнула перед ней.

Послышался резкий хихикающий крик, он перекрыл шум барабанов. Поток расти расступился, оставив проход, по которому двинулось существо, более высокое и сильное, чем фасы, и гораздо более злобное, как определила Келси по мгновенно возникшему отвращению.

Тот же желтоватый свет, что исходил от верхушек частокола, загорелся снова; на этот раз его испускал конец стержня, который несло существо. В этом свете Келси увидела фигуру ростом с Йонана, но без кольчуги, вообще без одежды, покрытую шерстью.

Существо не шло, а прыгало, словно исполняло какойто неведомый ритуал. Кривые волосатые ноги заканчивались копытами, расколотыми на половину длины, которыми существо небрежно пинало расти, отбрасывая их. Визжащих, в стороны.

Существо согнуло спину, потому что из-за своего роста и ширины не могло идти прямо. Непристойно, дрожа, как испуганный зверь, свисал и раскачивался огромный живот.

А над согнутым телом с вспученным брюхом показалась голова, такая невероятная, словно два различных создания каким-то святотатственным заклинанием слились воедино. Голова была не мужская и не женская, но необыкновенно прекрасная, с застывшими чертами маски или статуи. И волосы — не жесткая шерсть, как по всему телу, а шелковистый, ярко-рыжий поток тончайших нитей.

Но самым странным Келси показалось, что хотя глаза существа были закрыты, шло оно не как слепое, а словно повинуясь каким-то правилам, не имеющим отношения к зрению.

Келси почувствовала движение рядом с собой. Йонан развернулся к существу, одновременно плечом отстранив девушку. Камень снова засветился, и Келси чувствовала, как он черпает ее силы.

— А, Толар. Что-то ты ныне расхрабрился. Или забыл Вархум за годы своего изгнания? — это зашевелились совершенной формы губы, закрытые глаза обратились к спутнику Келси.

— Толар мертв, и уже давно, — мрачно ответил Йонан. — Я не помню.

— Смертные! — существо покачало головой, в голосе ее звучал чуть ли не смех. — Почему вы так боитесь того, что вам предлагают? Когда мы встречались в последний раз, ты был Толаром. И должен был ждать нового рождения по капризу Великой Силы. Но отказаться помнить, ах, Толар, какая это глупость! Стены Вархума были пробиты…

— Армиями Пласпера, — хрипло прервал Йонан. — А ты…

— Глаза и рот, а иногда и оружие более великого, чем вы, сторонники Света, можете предположить. Но когда-то я был одной с тобой крови.

Наступила тишина, прекратился даже шорох расти. Келси почувствовала, как вздрогнуло тело ее спутника, теперь прижавшегося к ней.

— Вок? — это прозвучало скорее как вопрос, чем имя. Прекрасные губы сложились в жестокую улыбку.

— Превосходно! Видишь, когда хочешь, ты можешь вспомнить! Не пытайся скрыться от памяти, Толар! Ты же знаешь, кто я такой… Назови меня по имени, раз уж осмелился вспомнить о Пласпере.

Снова Келси почувствовала, как дрожит Йонан. Но лицо воина, когда Келси взглянула на него, оставалось таким же спокойным, как у того, другого.

— Лорд Райн.

— Наконец-то! Но в те дни меня называли и другими именами, не так ли? Предатель, Изменник, Темный! Потвоему, я был всем этим, разве не так? Но, как видишь, мудрость моя возросла — и тогда я понял, что мы сражаемся не на той стороне — что сила будущего за Калринкаром. И потому… — фигура пожала согнутыми плечами, и снова легкая улыбка только на губах, — я остался жить…

— В таком обличье! — взорвался Йонан.

— Я пугаю тебя, мой прежний товарищ? Да если я захочу… — туг изо рта существа вырвалось облако дыма, оно все росло, завивалось вокруг уродливой фигуры, пока не скрыло ее из вида, хотя Келси была уверена, что она попрежнему здесь. Вспыхнуло желто-красное пламя, и дым исчез. Вместо волосатого раздутого туловища стоял величественный мужчина со стройным телом, которое вполне соответствовало прекрасной голове и чертам лица. Тем не менее Келси посчитала, что это все иллюзия. Но этот человек был так же реален, как его предыдущее полузвериное обличье.

— Видишь, — даже голос его теперь звучал по-другому, он стал более человечен, в нем не чувствовалось легкого презрения, как раньше. — Я поистине Райн…

Но Йонан медленно покачал головой.

— Ты был Райном. Кто ты теперь для тех, кто стоит в Свете?

Келси — опять не отдавая себе отчета, почему она так поступает, — взмахнула цепью с камнем. Голубоватый луч коснулся прекрасного тела. Воздух вздрогнул, словно разбилось тонкое стекло, и снова показалось уродливое тело, а Йонан громко сказал:

— Даже наши глаза ты теперь не можешь околдовать, кем бы ты ни был раньше…

Но внимание Райна переместилось от мужчины, которого он называл своим прежним товарищем, к Келси, и взгляд его стал таким же отвратительным, как и тело.

— Колдунья! — выдохнул он, и капля слюны упала на землю между ними. — Итак, ты теперь служишь женщине, Толар. А ведь когда-то ты принадлежал только себе. Мало же они платят тем, кто идет с ними. Они лишены подлинной женственности, у них одна только жажда власти. А ты, колдунья, поймешь, что то, чему ты посвятила жизнь, не имеет никакой цены. Давным-давно Эскор постиг такие тайны и силы, о каких вы и мечтать не можете.

Сила — девушка чувствовала, как от камня к ней устремляется теплый поток. Вначале камень питался ее силой, теперь он возвращал долг. Она медленно пошла вперед, обходя Йонана и чувствуя, что он идет за ней. Потом Келси поднесла руки к груди и зажала в них камень, вначале неуклюже, потом искусней, как будто каким-то образом узнала, что и как нужно сделать. Сосредоточив всю свою волю на камне, она снова повернула поток, отдавая назад то, что получила.

Вначале она смутно слышала шорох расти, но потом убрала из сознания этих существ, кишащих у ног хозяина, изгнала звуки барабанов фасов. И полностью сосредоточилась на камне, радуясь его яркому свечению, несмотря на свою слабость.

Тот, кто называл себя Райном, несмотря на все громкие слова, отступал шаг за шагом. Его прекрасное лицо все больше и больше искажалось, он еще больше согнул плечи и теперь, продолжая отступать, скованно, запинаясь, переставлял копыта.

Он издал крик, и Келси почувствовала движение в массе расти, но от луча не отрывалась. Йонан размахивал мечом, расчищая пространство перед нею. Райн снова крикнул, громче и требовательнее.

Из темноты показались живые корни фасов — но как только луч касался их, они морщились и исчезали.

— Так это все, что ты можешь сделать, лорд? — хрипло, но спокойно спросил Йонан. — Ты, некогда командовавший войском? Твои паразиты гораздо слабее.

Райн наклонил голову, и из его горла вырвался рев, как у огромной кошки. Камень в руке Келси дрогнул, и впервые его луч мигнул.

9

В воздухе что-то мелькнуло, сгустились тени. Но какоето побуждение в Келси велело ей продолжать идти вперед, и она не отрывала взгляда от человека-зверя перед собой. Казалось, он снова и снова пытался встретить луч камня, но не мог даже смотреть на него. Он поднял руки и закрыл ими лицо, так ни разу и не подняв ресниц. А из искаженного рта доносились резкие звуки, такие же отвратительные, как и кошмарное тело.

Воздух сгустился в фигуры-тени, человекоподобные, но Келси видела их только краем зрения, потому что не отрывала взгляда от Райна. Он начал меняться, а Йонан все это время произносил одну и ту же фразу.

Райн поднял одну руку, словно призывая воинов в битву. Келси услышала громкие крики расти. На них накатилась волна маленьких тел, но в свете камня они тут же съеживались и превращались в темные пятна, которые исчезали в огне.

Снова Райн запрокинул голову и выкрикнул — на этот раз не ритуальный призыв, а, как показалось Келси, имя. Он звал на помощь, призывал последний резерв.

Тени еще больше сгустились, встали на полу пещеры. Это были воины, вооруженные, готовые к битве, у каждого в руке оружие; они шагали, не обращая внимания на расти, топтали и разбрасывали их.

Могучий взмах топора, нацеленного ей в голову. У девушки не было времени уклониться или нагнуть голову. Но лезвие отскочило, не задев ее. Справа послышался лязг металла. Это Йонан наконец нашел что-то прочное, по чему можно ударить. По-прежнему под влиянием камня (ей казалось, то теперь не камень служит ей, а ее превратил в свою слугу), Келси шла вперед, а Райн шаг за шагом невольно отступал.

И тут…

Он исчез мгновенно, словно вспышка молнии. И с ним исчезли все его теневые воины. Оставались только расти, а из-за них доносились звуки барабанов фасов. Но Келси знала, как будто кто-то громко объявил ей об этом, что нападение на них закончилось и путь к выходу открыт — сейчас. В то, что Райн или те, кому он подчиняется, от них отступились навсегда, она не верила. Теперь ей больше всего хотелось свежего воздуха, встать под открытым небом, при свете дня или луны, уйти из этой норы. После исчезновения Райна она опять ощутила сильную усталость и шла с большим трудом. И тут же почувствовала, что ее поддерживает крепкая рука: Йонан помогал ей идти, продолжая отмахиваться мечом от расти.

И вот они оказались перед осыпью из камней и земли, а сверху в отверстие пробивался солнечный луч. Камень в руке девушки потускнел, она надела цепь на шею и начала карабкаться по осыпающейся земле, стараясь поскорее выбраться из этого места ползучего страха и необычных встреч.

Ей помог выбраться Йонан. Потом они вцепились друг в друга, как будто боялись, разъединившись, упасть от слабости. Мужчина снова двинулся вперед, таща за собой девушку, в обход двух больших камней, поросших отвратительными оранжево-желтыми грибами.

Наконец-то они выбрались! Перед ними встали заросли кустов, через них протекал ручей, такой чистый, что на его дне были хорошо видны даже мелкие камушки. Келси торопливо освободилась от поддержки, наклонилась к воде и трижды погрузила в нее яйцо, чтобы смыть остатки подземного запаха и пыли. Она увидела, что Йонан рядом подносит воду в горсти к губам, по-прежнему держа другую руку на рукояти обнаженного меча, лежавшего между ними; он настороженно, как часовой, беспрестанно осматривал окружающую местность.

Освежившись и немного придя в себя, Келси оглянулась. Вход в подземный мир располагался среди груды камней. Она вспомнила такие же руины на шотландском нагорье. Может, они прошли через другие врата?

— Где мы? — полушепотом спросила она; на другое не хватало голоса.

Она увидела морщину меж бровей Йонана. Тот встал, медленно повернулся на месте. Потом поднял меч и указал направо.

— Это гора Холвег. Там север. Мы зашли дальше, чем заходят патрули Долины. Тень лежит к северу и востоку.

Келси сидела, разглядывая его. До начала пути он ей казался всего лишь одним из часовых Долины. Он был моложе Симона Трегарта и стройнее. Но Келси не сомневалась, что он не менее искусен и опытен в игре оружия и заговоров, как и тот, кого она встретила первым, — пришедший из ее собственного мира. Теперь, после того как они выдержали столкновение с ужасами подземелья, Келси задумалась над прошлым Йонана. Сейчас он по крайней мере в одном убедил ее: они не прошли через другие врата, не вернулись к упавшим камням.

— Он тебя знал… — неожиданно начала она, намеренная понять смысл слов, которыми они обменялись внизу. К удивлению девушки, ее спутник покачал головой.

— Он знал Толара, — Йонан сжал губы и выставил подбородок вперед, словно снова стоял перед врагом. — А я не Толар…

— Тогда почему?…

Он впервые прервал осмотр местности и обратился непосредственно к ней.

— Похоже, человек может родиться снова, после того как прошел через последние врата. У меня есть доказательства, что когда-то, давным-давно, я был Толаром, боровшимся со Тьмой — и проигравшим. Если это так, то новая жизнь дает возможность сровнять счет и стать другим человеком. Клянусь именем, данным мне при рождении, я — Йонан, а не тот, кто потерпел поражение…

— Но ты же помнишь… — Келси не смела отрицать, что такое возможно в этом мире. — Ты назвал этого… это существо по имени.

— Помню… иногда, — согласился юноша и тут же сменил тему, быстро задав вопрос:

— Ты можешь идти, леди? Мы еще слишком близко к ним, — он помог ей встать, держа в одной руке меч, и снова подбородком указал на путаницу камней, через которую они выбрались.

— Да! — и она сразу вспомнила не отдаленные времена, а расти и фасов. Тот, кто называл себя Райном, исчез вместе со своей теневой армией, но существа, которые остались, по-своему не менее опасны. Но сможет ли она идти? Камень так истощил силы Келси, что она сомневалась, сумеет ли дойти хотя бы до ближайшей рощи в нужном направлении.

Но она дошла, только время от времени опираясь на протянутую руку Йонана. Вода из ручья слегка подбодрила девушку, но теперь она чувствовала сильный голод, в висках отдавалась боль, словно Келси выполняла задачу, превосходящую ее силы.

— Куда мы идем? — спросила она. — Мне кажется, я долго не выдержу.

Он по-прежнему обнаженным мечом указал на несколько небольших растений под деревьями, к которым вел ее.

— Это илбейн. Любой охотник из темных сил сторонится его. Мы можем переждать под его защитой… — он смолк, и Келси спросила резче:

— Чего ждать? Мы пойдем назад к твоей Долине, и гора будет нашим ориентиром?

— Ты сможешь пойти?

Он ответил вопросом на вопрос, и девушка вспомнила принуждение, которое заставило ее начать этот путь по неизвестной стране, полной опасностей. Она повернулась лицом к далекой горе. На западе садилось солнце, но Келси не хотелось добираться до убежища в темноте.

Она сделала один шаг, другой и сразу почувствовала движение камня, который начал раскачиваться на цепи слева направо на ее груди. Девушку не покинуло принуждение идти дальше, она не могла вернуться назад, к безопасности, вынуждаемая идти в противоположном направлении.

Келси попыталась взять цепь в руки, сорвать ее, отбросить от себя. Но рука дрожала и не могла ухватить цепь. Та, словно намазанная жиром, выскальзывала из кулака.

— Так ты можешь вернуться? — Йонан остановился на краю рощи, к которой привел ее. Он стоял за Келси на расстоянии вытянутого меча. Только это пространство она смогла выиграть у принуждения.

— Нет! — Келси снова попыталась освободиться от цепи, камень становился все горячее, она ощущала его тепло сквозь одежду. Теперь это был карающий жар, не знающий милосердия.

— Не могу! Он не отпускает меня! — девушка ощутила гнев против камня, против Йонана, против всего этого мира, заманившего ее в ловушку.

— Тогда воспользуемся убежищем, какое есть, — нетерпеливо ответил юный воин, и она обернулась, готовая к резким словам. Но он уже повернулся к ней спиной и шел к тем растениям, которые назвал самым мощным оружием против Тьмы. Она видела в Долине сухие листья и стебли илбейна, их тщательно собирали и берегли целители.

Теперь эти листья рвал Йонан. Он набирал полную руку листьев и перерезал стебель внешним краем кольчуги. Его волосы, завивающиеся над лбом, потемнели от пота, хотя он был гораздо легче по телосложению, чем другие мужчины. Когда юноша набрал полную охапку листьев, он растер часть их между ладонями и натер лоб, оставив зеленые следы.

Не понимая, что он делает, но надеясь, что это ослабит головную боль и усталость, Келси последовала его примеру. Острый чистый запах растертых листьев прояснил голову, прогнал последние остатки зловония подземного мира, и девушка почувствовала себе крепче, свежее и решительнее в достижении цели.

Йонан осторожно сорвал с какого-то другого растения два больших листа, завернул в них листья илбейна и спрятал в сумку на поясе. Келси опять повторила его действия.

Деревья рощи росли не густо, хотя иногда приходилось петлять, чтобы пройти. Но наконец путники выбрались на открытое пространство — поляну посреди рощи. Йонан сунул меч в ножны, а Келси пожалела о своем мешке, оставшемся где-то в подземельях фасов. Голод мучил все сильнее, а она не видела здесь даже ягод, которые могли бы облегчить его.

— Что мы будем есть? — спросила она у Йонана. В конце концов он больше привык бродить по бездорожью. Юноша достал длинный нож и направился к одному из деревьев; на стволе дерева виднелся коричнево-зеленоватый нарост размером с ладонь. Йонан осторожно срезал нарост, разделил его пополам и протянул одну половину Келси. Она колебалась, тогда он сказал:

— Это фогмот, его можно есть. В этих местах люди жили и на худшем, — и как бы подбадривая ее, поднес свою половину массы ко рту и откусил.

Келси была слишком голодна, чтобы сомневаться в его словах. Кожица у нароста была твердая, но внутри оказалась рассыпчатая мякоть, как у спелого яблока. Правда, мякоть эта была совсем безвкусная, словно жуешь и глотаешь мягкое дерево. Но даже совсем немного ее, той небольшой порции, что дал ей Йонан, вполне хватило утолить голод. Больше Келси есть не хотела.

Йонан первым прикончил свою долю и бродил теперь по краю поляны, на которую они вышли. Он опять надел шлем, и у него был виц часового. Келси слизнула с губ последние остатки пищи и спросила:

— Мы здесь заночуем?

Она внимательно наблюдала за его действиями, и потому сразу увидела, что он приподнял рукоять меча и направил ее в сторону рощи. Келси посмотрела на свой камень. Слабое свечение свидетельствовало, что сила в нем жива, но не проснулась, как делала это, когда им угрожала опасность.

— Безопасно, — сказал он, завершая свой обход древесной стены. — Здесь действительно спокойно… — он прошел к центру поляны и провел рукоятью меча над травой. Металл слегка засветился. Йонан вонзил острие в землю, свечение усилилось. — Это убежище, — объявил он. — Испытай свой камень.

На этот раз цепь не противилась ее прикосновению, не выскальзывала из пальцев. Келси подошла к тому месту, где стоял Йонан, держа в пальцах камень. Он засветился заметно ярче.

— Иногда попадаются и такие места, — объяснил ей юноша, словно уверяя самого себя. — И многие рядом с опасностью… хотя мы не знаем, что придет первым: благословенный мир или Тьма.

Он опустился на землю, снова спрятав меч в ножны. Девушка, скрестив ноги, села напротив.

— Итак, мы в благословенном месте, — вызывающе произнесла Келси. — Но мы не можем унести его с собой и…

Продолжение ее слов заглушил вой, такой громкий, что кроме него ничего не было слышно. Келси схватила камень и почувствовала, каким он стал горячим: камень проснулся. С другого направления на вой ответил второй, такой же.

Подобное Келси уже слышала. Собака, которая вместе со всадником атаковала ее у каменных врат. Неужели они снова осаждены, здесь, далеко от помощи из Долины?

Йонан внимательно прислушивался. Уже стемнело, и тени начали выползать из— под деревьев и подбираться к ним по открытой местности. Вой раздался в третий раз — и опять с нового направления! Вокруг целая свора этих существ!

— Они… они придут сюда?

— Думаю, нет, — ответил Йонан. — Помни, это благословенное место. Проклятия и благословения слабеют с годами, но то, что бережет это место, ответило нам. А вот сможем ли мы благополучно уйти отсюда — это другое дело, — выражение лица у него было мрачное, и Келси вздрогнула. Она не хотела застрять в этом месте, каким бы безопасным оно ни казалось. Йонан снова вскочил, взял в руки меч и начал копать.

Полетели клочья травы, земля. Неужели он собирается выкопать ход? Келси отшатнулась: чего-чего, а снова попасть под землю она не хотела. Но тут она услышала, как меч обо что-то ударился, и Йонан еще быстрее стал раскапывать то, что лежало под землей. Он был так поглощен своей работой, что Келси не решилась спрашивать: все равно не услышит.

Он рубил и копал, а потом опустился на колени, отложил в сторону меч и продолжал с помощью ножа и рук. Откопал же он звезду из белого камня, достаточно большую, чтобы человек смог на нее встать. Теперь Йонан работал осторожнее, горстями выбрасывая почву, ножом отколупывая глину, прилипшую к поверхности звезды.

— Что это? — Келси больше не могла сдерживать любопытство. Почему ее спутник считает необходимым это делать, когда вокруг собираются силы Тьмы, а вечерние тени становятся все гуще? Она этого не понимала.

В центре звезды было углубление. Его Йонан очищал особенно осторожно. Потом он взял меч и вставил острие в отверстие. И как будто оживил тлеющий факел. Металл в рукояти осветил всю поляну, на ней стало светло, как днем.

Сверху послышался хриплый звук и шелест крыльев в воздухе. Но Келси ничего не видела: мешал свет меча. Если вверху и собирались силы врага, они теперь явно не решались нападать.

— Что это? — вновь требовательно спросила Келси. Йонан посмотрел на нее сквозь яркий свет. Казалось, глаза его сверкнули, как у той собаки, от которой она спасалась, но на этот раз зрелище ее не оттолкнуло.

— Я видел раньше такое, — уклончиво ответил он. — Это место, где собирается сила. Если бы мы обладали древними знаниями, с помощью этого, — он указал на меч, по которому пробегали огненные струйки, — мы могли бы победить любую армию. Но мы знаем так мало! — и он в замешательстве ударил кулаком по ладони.

Если звезда оживила меч, то что она сделает с камнем? Келси неожиданно сняла цепь с шеи и поднесла камень к звезде. И сразу последовал мощный взрыв света. В ее пальцы, руку, плечи, во все тело устремился поток такой силы, что девушку буквально отбросило на траву, при этом камень вырвался из рук. Поток энергии прекратился, но камень продолжал сверкать. Может, именно это место искала Виттл? Или здесь собирается древняя сила, которая способна укрепить любое оружие?

Йонан схватил Келси за руку и отвел назад цепь с камнем.

— Не призывай этого! — голос его прозвучал резко, как приказ. — Ты не знаешь, с чем сможешь справиться, и что — использовать.

Конечно, он прав, но она негодовала из-за его вмешательства. Она ведь не мешала ему использовать свой меч.

— Ключ, — он словно читал ее мысли. — Меч послужил ключом. А теперь… — он не только не отпустил ее руку, а сжал крепче, напрягая все силы, чтобы совершить задуманное прежде, чем она поймет и начнет сопротивляться.

Одним движением он поднял девушку на ноги и поставил ее прямо на звезду. Потоки энергии пронизывали его тело. Келси могла бы отскочить, но Йонан продолжал удерживать ее, и его сила стала частью той силы, которую они пробудили. Другой рукой Йонан схватил свой меч и сквозь лай собак произнес громко только одно слово:

— Найнутра!

Шум стих, наступила тишина. Лая собак больше не было слышно. Келси вздрогнула в ожидании. Что он призывает?

— Найнугра! Хилэриэн! — теперь к первому он добавил и второе имя.

От концов звезды начал подниматься дым, как от горящих свечей; дым светлый, а не темный. Потоки дыма наклонялись внутрь, теперь дым затянул весь центр поляны над звездой. Йонан не разжимал рук, напротив, сжимал Келси еще сильнее, и пальцы его болезненно впились в тело девушки. В тени шлема глаза Йонана были закрыты, лицо напряжено, он полностью на чем-то сосредоточился, и ничто не должно было нарушить эту сосредоточенность.

— Найнугра!

Меч вспыхнул еще ярче, пламя охватило руку Йонана, но он не разжал ее. Потоки тумана вызывали у Келси слабость и головокружение. Она закрыла глаза. Порыв холода, ощущение такого ужаса, что она даже крикнуть не могла. Они оказались в таком месте, где нельзя быть людям. Но сила несла их… все дальше и дальше. Келси цеплялась за эту силу, только ей доверяла она в таком месте.

Потом… темнота… полная и ужасная темнота… но сила продолжала держать их…

Ушла… они затерялись в этом… в этом…

— Келси! Келси!

Она слепа, ее тошнит, она заблудилась…

— Келси?

Но девушку охватила такая усталость и слабость, что невозможно было даже открыть глаза и увидеть, действительно ли вокруг темнота. Но она открыла их и увидела освещенное луной лицо Йонана. Она у него на руках… Нет, она лежит на камне, а Йонан качает ее голову, прижимает к груди.

— Келси… мы выбрались!

Долго эти слова не имели для нее никакого смысла. Сознание продолжало оставаться захваченным пустотой, в которой они побывали. Но вот за головой Йонана она увидела не стену из деревьев рощи, но настоящую каменную стену, усеянную пятнами лунного света.

Келси глубоко вздохнула, и еще раз. На груди что-то тепло пульсировало, и ей не нужно было прикасаться, чтобы понять, что это камень.

— Где… где мы? — голос девушки прозвучал слабым шепотом.

Он приподнял ее, чтобы она могла лучше видеть. Рядом с ним лежал меч, уже не охваченный пламенем, но все еще светившийся. Келси увидела еще стены, а над головой луну и звезды. Ясно, что они теперь не в роще, в которой их осаждали.

— Где мы? — юноша повторил ее вопрос. — Не знаю… но только далеко от тех, кто вынюхивал наш след. Мне кажется, здесь когда-то была могучая крепость, — он тоже осматривался, словно стараясь представить, что же стояло здесь некогда.

— Но как мы попали сюда? — быстро спросила Келси. Не скоро забудет она этот проход через Иное, где ее ждали страшные опасности, о которых она никогда и не подозревала.

— Мы нашли ключ… и воспользовались им… — Йонан снова взял в руки рукоять меча. — Год назад Урук нашел такое же место, когда серые готовились захватить его. Но им пришлось разочароваться. У древних были свои способы путешествия; мы ими редко пользуемся, на них любого может ждать смерть.

10

В новом убежище не было ни зловония пещеры фасов, ни неописуемого запаха, заполнявшего рощу, из которой они так неожиданно спаслись. Было темно, только луна светила сквозь щели в стенах, и очень холодно. Они прижались друг к другу в поисках тепла и не спали, а только дремали, просыпаясь и снова начиная дремать, пока в сером свете утра не смогли лучше разглядеть, где оказались.

Стены этой крепости, должно быть, складывали гиганты. Основания стен — из огромных блоков без следа извести. Они держались одним лишь своим весом. Эти грозные стены поднимались довольно высоко. Выше шли меньшие камни, большинство из них обрушилось в большое помещение, в которое они так таинственно попали. При свете дня Келси увидела, что они провели ночь в центре другой звезды, гораздо больше той, которую обнаружил Йонан, но по форме точно такой же. Между концами лучей в каменный пол были врезаны символы. Один из них пробудил у Келси смутные воспоминания — такой символ чертила в воздухе Виттл.

Йонан встал, первым делом подошел к ближайшей стене и подпрыгнул, схватившись за грубый камень сверху. Потом с помощью только силы подтянулся и взобрался наверх, обрушив на пол поток мелких камней в облаке пыли.

— Куда мы попали? — Келси разглядывала звезду и помещение. Звезда была расположена вблизи стены, но за нею оставалось еще много пространства. Вход в это помещение она не видела — вокруг только стены.

Йонан, с трудом сохраняя равновесие и поворачивая голову из стороны в сторону, прошел по предательской поверхности стены, чтобы лучше осмотреться.

— Крепость… как мне кажется… — он был не очень-то в этом уверен. — Но очень старая и давно покинутая. Такие встречаются, хотя мы обычно их избегаем. Но вот это, — он кивнул в сторону звезды, на которой все еще стояла девушка, — не думаю, чтобы это была ловушка Тьмы. Посмотри на свой камень… он предупреждает светом? — одной рукой Йонан взялся за край стены, другой нащупал рукоять меча. Ее камень был теплым на ощупь, но не светился. Келси сообщила об этом.

Он кивнул.

— Здесь очень древняя сила… она почти исчезла… — юноша неожиданно повернул голову, и она увидела, как напряглось его тело.

— Что там? — девушка скользнула к стене непосредственно под ним.

Но он жестом велел ей молчать. Келси было ясно, что он прислушивается, прислушивается и осматривается в поисках источника звука.

Она тоже прислушалась. Отдаленный лай — не такой яростный, как у тех собак. Потом в воздухе послышалась звонкая трель, вовсе не похожая на хриплые крики летающих существ, дружных с Тьмой.

Йонан свистнул, свист его очень напоминал эту трель. И Келси увидела вспышку радужных крыльев и легкое тело, которое несли эти крылья. В воздухе завис один из фланнанов, маленькое гуманоидное тело поддерживали быстро бьющие крылья. Келси часто видела таких в Долине и слышала, что о них рассказывают: они капризны, с короткой памятью, могут переносить сообщения, но при этом могут легко свернуть, забыть о своем задании, если что-то другое привлечет их внимание.

Фланнан приземлился рядом с Йонаном, оставив крылья полусложенными, словно сразу собирался взлететь, недовольный ответом на свой сигнал. Снова свистнул, и на липе его проявилось нетерпение.

Келси чувствовала враждебное отношение летающего существа: оно словно человеческим языком говорило, что не желает иметь ничего общего с этими двумя. Но в свисте Йонана слышались успокаивающие нотки, потом он произнес несколько певучих слов, которых девушка не поняла.

Фланнан яростно покачал головой, подпрыгнул и почти мгновенно исчез из поля зрения Келси. Йонан еще посвистел, но фланнан не вернулся.

— Он не из Долины, — в голосе Йонана звучало разочарование. — Не связан клятвой. А это означает… — тут он замолчал.

— Что означает? — спросила девушка, когда Йонан не стал продолжать.

— Что мы слишком далеко зашли на восток… может, так далеко, как не заходил никто из жителей Долины.

— Но ты еще видишь свою гору? Он шевельнулся, взглянув вверх.

— Может, это и она. Но до нее так много лиг… — теперь он смотрел в угол помещения.

Келси ждала резкой вспышки принуждения, которое всегда возникало, стоило ей только подумать о возвращении в безопасную землю. Да, даже здесь она это ощущала. Не раздумывая, она повернулась лицом в направлении, противоположном тому, куда смотрел Йонан. То, что влечет ее, лежит там, в неизвестном.

Но заговорила она о гораздо более практичных вещах.

— Нам нужны пища и вода… — голод и жажда уже давали себя знать.

— Пошли! — Йонан лег на живот и протянул вниз руки. Келси подпрыгнула и ухватилась за одно его запястье, но другой рукой промахнулась и царапала камни стены, пока он не перехватил и эту руку. Он оказался гораздо сильнее, чем выглядел, этот воин из Долины: почти без помощи девушки он втащил ее наверх и поставил рядом с собой на обрушившуюся стену.

Во все стороны вокруг них тянулись стены, обозначавшие комнаты и коридоры, длинные и лишенные крыши. Вдобавок крепость располагалась на невысоком холме, и вокруг нее тянулись поля, некогда разделенные стенами, ныне рухнувшими. Слева видно было что-то вроде дороги, ведущей сюда, к этому лабиринту из комнат. Но нигде ни намека на воду.

— Сюда… — Йонан указал на север и осторожно встал на ноги. Как ни осторожно было его движение, вниз, в комнату со звездой, обрушился целый поток камней.

— Странно, здесь нет никаких дверей, — почти сразу сказала Келси. Стены отделяли одну комнату от другой, но выбраться на свободу они могли только по верхушкам этих непрочных перегородок.

— Это правда. Поэтому придется идти по стенам и очень осторожно. Следуй за мной и, если сможешь, ставь ногу точно на то место, куда и я.

Солнце уже взошло и начало пригревать, когда они добрались до места, где когда-то могли быть ворота. Келси не только проголодалась и хотела пить, она дрожала от напряжения этого пути. Дважды им приходилось совершать обход, и это заняло у них много времени: кое-где верхние кромки стен были настолько ненадежны, что по ним наверняка нельзя было пройти.

Девушка по пути с надеждой заглядывала во все комнаты, но проходов так и не увидела. Пришлось продолжать опасную дорогу. Никаких дверей, ни следа прохода из одного помещения в другое. Это очень удивило Келси.

— У них могли быть другие способы входа, — заметил Йонан, когда она сказала ему об этом. — Например, они могли летать.

— Фланнаны? — она не могла в это поверить. Маленькие летающие существа — строители этих массивных стен?

— Может быть… или были когда-то… летающие существа, помимо фланнанов, — серьезно ответил он. — Хорошо известно, что Великие играли с силами самой жизни, создавая новые существа для своей пользы или забавы. Таковы кроганы, живущие в воде, и даже фасы. Мало здесь осталось принадлежащих к истинной крови, когда древние отказались от таких неестественных дел, удалились в Эсткарп и наложили забвение на эту землю, чтобы больше никогда не пользоваться силой безрассудно. А те, кто воздвиг эти стены, давно исчезли. Ага, сейчас пройдем по этой стене, потом по той и окажемся наконец за пределами крепости.

Келси следовала за ним, хотя путь был по-прежнему опасен, она дважды чуть не упала, прежде чем они достигли указанного им места, и она смогла глянуть вниз.

Йонан выбрал в стене наименее изношенное место и лег на него животом. Потом приказал Келси:

— Дай мне руки и соскользни вниз. Ты упадешь, но тут невысоко, и мы справимся. Другого выбора нет.

Конечно, она упала, ударилась о землю и покатилась, болезненно задев один из камней разрушенной полевой стены. Что-то мелькнуло у нее перед лицом, она вздрогнула и вскрикнула, и две птицы поднялись из травы прямо перед нею, пролетели немного и снова скрылись в траве.

Йонан, присоединившись к ней, достал с пояса веревку с грузом на одном конце.

— Окружай, — еле слышно приказал он и указал на место, где скрылись птицы. — Выйди на них с юга, если сможешь, и подними их.

Она повиновалась, несмотря на свои ушибы, и постаралась двигаться бесшумно сквозь высокую, по пояс, траву, кое-где виднелись колосья дикорастущего зерна.

Еще раз взметнулись пернатые тела. Что-то промелькнуло в воздухе, и одна из птиц упала, лапы и крылья ей связала веревка Йонана. Мгновение спустя Йонан с ножом в руке добрался до птицы и точным ударом прервал ее метания.

Тем же способом они добавили к первой добыче еще двух птиц. Потом Йонан, неся птиц за лапы, выбрал место на одном из полей, где в углу сходящиеся стены образовали небольшую полупещеру. Он сразу начал потрошить дичь, сказав:

— Набери сухих дров, — и рукой указал на деревья. Келси решила, что когда— то это был сад, но теперь в живых оставалось только два или три дерева, покрытые чахлой рваной листвой. Остальные свалили бури, и девушка принялась отламывать сухие ветви и носить их туда, где занимался своим кровавым делом Йонан.

Она наблюдала, как он уложил грудой небольшие веточки и зажег их камнем из сумки на поясе, ударяя им о лезвие ножа, так что искры полетели прямо в горсть сухой травы в центре будущего костра.

— А вот так мы избежим видимого дыма, — пояснил он свои новые действия, и девушка подумала, что он сознательно делится с ней знаниями, добытыми долгой жизнью в этой земле, где опасностей не меньше, чем травы на лугу. Одни куски птиц он насадам на прутья и держал непосредственно над огнем, другие расположил повыше, где до них добирался только дым.

Он был прав: дым поднимался рваными струйками, которые ветерок разносил в разных направлениях. Келси, набрав достаточно дров, внимательней осмотрела в полях растения с колосьями. Растерев колосья между ладонями, она была вознаграждена горстью настоящих зерен. Девушка попробовала их и обнаружила, что они съедобны и сладковаты на вкус. Тогда она принялась набирать их побольше, при этом внимательно оглядываясь по сторонам.

Птицы отрывались от кормежки и перелетали на соседние поля. Келси слышала запах жареного мяса, и се тянуло туда, но больше всего ей хотелось пить, смыть во рту сухость съеденного зерна.

Она вернулась к импровизированному очагу и обнаружила, что воин кроме мяса занимается чем-то новым. Он держал в руках предмет желтого цвета, похожий на тыкву-бутылку из ее мира, хотя и больше по размеру. Срезав верхушку, Йонан ножом вырезал внутренности, время от времени выбрасывая мякоть с черными семенами.

Келси увидела у его ног еще два этих странных овоща. Она сняла с головы шарф, который повязала, уходя из Долины, и принялась ссыпать в него зерно. Йонан посмотрел, что она делает, и кивнул.

— Разотри их в муку, — посоветовал он, — и с их жиром, — он кивнул в сторону птиц, — у нас будут отличные лепешки.

— А вода?

Он хлопнул по тыкве, над которой работал.

— Там внизу ручей. Видела со стен тростник? Келси призналась, что не видела: все ее внимание было отдано стенам и необходимости не свалиться. Он не стал дожидаться ее ответа, отложил тыкву и осмотрел мясо, поворачивая прутья с кусками с видом человека, искушенного в таких делах.

Потом, видимо, удовлетворенный, снял мясо и разложил на широкие листья, сорванные с того же растения, с которого снял и тыквы. Потом взял одну из тыкв и вопросительно посмотрел на Келси.

— Подсади меня. Вода за той стеной.

Она согласилась, пересохшее горло и рот заставили встать к стенке и подставить плечи. Он лишь на одно мгновение оперся и был уже на стене.

Солнце уже спускалось к неровной черной линии, обозначавшей горизонт. Келси стояла, прижимаясь к грубому камню, и думала, сумеют ли они найти убежище на ночь. Она хорошо помнила воющих собак и черного всадника. Они попали в эти развалины благодаря знаниям какой-то древней расы, но это вовсе не значит, что преследование закончилось. Она вовсе не думала, что то существо, которое Йонан назвал его прежним именем — Райн, — так покорно признает свое поражение.

Келси потрогала рукой цепь с камнем, услышала скрежет на верху стены, означавший возвращение Йонана, и еле успела отпрыгнуть от падавших со стены камней. Йонан на той же веревке, которой ловил птиц, спустил полную воды тыкву. Девушке потребовалось все самообладание, чтобы тут же не поднести тыкву ко рту и все выпить. Йонан оказался рядом с ней и сказал:

— Пей небольшими глотками, — и отмахнулся от тыквы, когда она протянула ему эту импровизированную бутылку.

Она послушно набрала в рот воды и какое-то время удерживала там влагу, наслаждаясь, прежде чем проглотила. Йонан принес с собой еще кое-что — связку тростника, и когда они вернулись к костру и ожидающей пище, он подобрал два небольших камня, которые удобно легли в руку. С их помощью начал мять стебли, и они быстро превратились в нити. Йонан сплел из них еще одну грубую веревку.

Уже опустилась ночь, и они сознательно позволили костру почти умереть, превратиться в уголья, которые заслоняли камни очага. Но даже при слабом свете Йонан продолжал работать. Сплетя веревку, которой, по мнению Келси, нельзя доверять, он взял две падки и начал методично переплетать их, действуя почти на ощупь.

Келси сидела, скрестив ноги, по другую сторону костра размером с ладонь. Наконец любопытство победило.

— Что ты делаешь?

— Нам нужен мешок для этого, — он легким жестом указал на копченое мясо. — И обувь…

— Обувь? — изрядно удивленная, она коснулась рукой своих полусапожек. Они были исцарапаны, утратили блеск, но еще крепки. Менять их на то, что плетет Йонан, будет глупо, и она едва удержалась, чтобы не сказать это.

— Серые охотятся при помощи зрения и нюха, — продолжал юноша, — но ночные псы — только по запаху. Мы дадим им запах, который надолго собьет их со следа.

Он отложил грубо сплетенную пару обуви. Потом достал из сумки листья илбейна и начал натирать ими веревку Закончив, он стал обвязывать этой веревкой свои ноги, так что вскоре металл его обуви был целиком закрыт.

— Это поможет? — Келси хотела быть уверенной, хотя уже понимала, что он делает.

— Хотелось бы… Илбейн бывает полезен по-разному. Теперь испытаем…

И вот, когда они устраивались на ночь: один спать, другая сторожить, ноги их были закутаны в веревки из тростника и обрывки растительности. Принимая первую вахту, Келси ощущала чистый запах илбейна. Костер догорел и превратился в пепел. И развалины и поля освещались только луной.

Келси прислушивалась — одновременно слухом и сознанием. Это все равно что пробуешь воздух в поисках незнакомого запаха: свободно бродящая мысль может первой показать, что скрывается в ночи. Девушка напряженно ожидала собачьего воя — тех собак, что по ночам бегают за Черным Всадником.

В ночи слышались звуки дикой жизни. Келси различала шуршание в высокой траве, однажды резкий крик заставил ее вскочить на ноги; потом она догадалась, что это голос какого-то воздушного охотника. Но воя, от которого ползут мурашки по коже, воя собак не было слышно. Девушка не знала, далеко ли они от той рощи, в которой их осаждали. Если Йонан и знал это — а она подозревала, что тоже не знает, — то не говорил. Впрочем, то, что он организовал дежурство по сменам, свидетельствовало, что он не видит в их нынешнем положении безопасности.

Хотелось спать. Келси, борясь с сонливостью, встала и пошла по камням, стараясь, чтобы шелест травы не выдал ее приближения. Она подошла к внешней стене крепости без крыши. Постояла там немного, пытаясь представить себе разумных существ, которые построили эту мощную крепость и не сделали ни одной двери, ни одного прохода из одного внутреннего помещения в другое. Крепость молчала, она принадлежала к такой же древней истории, как разбитый каменный круг на Бен Блэйр.

Бен Блэйр… с неожиданной дрожью нового страха Келси подумала, что Бен Блэйр далек теперь от нее, как сон. Она расспрашивала Симона Трегарта о возвращении. Он уклонился от ответа, но когда она стала настаивать, сказал, что ему ничего не известно о возврате через врата. В этом мире можно отыскать врата и через них уйти еще дальше в странные земли и места, но вернуться к себе, в свой собственный мир…

Свой собственный мир. Теперь она вспомнила, как неуверенно Симон говорил об этом. Он сказал, что большинство проходили через врата, спасаясь. И для таких людей «собственным миром» стал этот мир, многие сознательно искали его.

Но она нет! И она хотела бы…

Глядя на едва видные в лунном свете черные развалины, она стала думать о здешних вратах. Если она пройдет в них, то где окажется? Где-то в еще худшем месте? Келси сжала левой рукой колдовской камень и ощутила его успокоительное тепло. Но тут мысли ее прервались, она отвела от себя камень и посмотрела в центр костра, где последние искорки стали ярче. Сделав шаг туда, где она оставила Йонана, девушка почувствовала какое-то изменение. Но не в окружающей местности.

Камень, который начал было светиться, снова потемнел, хотя Келси по— прежнему ощущала его тепло. И тут она увидела шар кипящего света. И на нем тень, которая становилась все темнее и отчетливее.

— Виттл! — она выдохнула это имя вслух, и тут же изображение стало устойчивее. Келси смотрела прямо в глаза колдуньи и ощутила все то же принуждение, которое всегда было с ней с того самого момента, как она взяла камень.

Колдунья открыла рот. Но Келси услышала не слова, скорее до нее долетела острая направленная мысль.

«Где?»

Келси правдиво ответила:

«Не знаю».

«Дура! Осмотрись! Отдай мне твои глаза, если не можешь ответить сама».

Давление оказалось таким сильным, что Келси почувствовала: вопреки своей воле она поворачивается, вначале глядя на развалины, потом на поля, потом снова на развалины.

На лице колдуньи появилось раздраженное мстительное выражение, и Келси застыла.

«Мужчина по-прежнему с тобой?» — ударение на слове «мужчина» делало его ругательством.

Келси мысленно представила себе спящего Йонана.

«Уходи, пока он спит! Иди вслед за камнем… он ищет большую силу».

Келси упрямо покачала головой.

«У меня никого нет в этой земле, тут опасно», — в какой-то упрямой внутренней убежденности, в своем всегдашнем отталкивании от Виттл она черпала силы, чтобы сказать это — сказать или подумать.

Она видела, что колдунья пытается удержать ее взгляд, подчинить ее себе. Но Келси все-таки выпустила камень из руки, и он повис на цепи на груди девушки. Огненный шар исчез. Виттл со всеми своими знаниями испарилась — пока. Но у Келси появилось ощущение, что если бы они встретились физически, она не отделалась бы так легко. Чем больше она пользуется камнем, тем большую внутреннюю силу ощущает. Но она вовсе не хочет стать колдуньей — такой, как Виттл. Она каким-то образом подчинена камню, но тем не менее остается сама собой, она не из числа сестер, для которых камень — центр всей жизни.

Келси быстро вернулась к лагерю у развалин. Она не могла определить время, но тени стали длиннее, и она была уверена, что должна разбудить Йонана. По крайней мере он не подчиняется влиянию Виттл… она поколебалась. Должна ли она рассказать ему о встрече при помощи камня? У него тогда появятся причины не доверять ей, а она была уверена, что выживет, только если Йонан останется рядом с нею. Только его знания и опыт привели их сюда.

11

Келси лишь слегка коснулась плеча Йонана, и он сразу проснулся. Но только когда юноша повернул к ней лицо, она поняла, что не станет рассказывать ему о Виттл, потому что не собирается выполнять ее требование. Ложась на его место в охапке травы, из которой они устроили постель, она приказала себе спать. Но видеть сны она себе не приказывала и так никогда и не узнала, колдунья из Эсткарпа или собственное воображение сразу погрузили ее в один из самых реалистичных кошмаров.

Келси снова оказалась в комнате со звездой, в которую их так бесцеремонно переместили. Но теперь стены были совсем еще не тронуты временем, а сама звезда сверкала в полу живым огнем. А в центре ее защитного поля находилось нечто совершенно чуждое. Худое тело с серой кожей напоминало скелет с одной лишь туго натянутой кожей поверх костей. Никакой плоти. Два кожистых крыла прикрывали тело, как человека накрывает плащ.

Но все внимание девушки захватила голова этого существа: узкое лицо, нос сильно напоминает клюв, подбородок резко скошен. Доминировали на этом лице глаза — огромные и фасеточные, как у насекомого, все видящие и — все знающие.

Это не слуга какого-нибудь Великого, который своей силой привлек его в это царство. Нет, это сам Великий! И существо знало о Келси, потому что быстро повернулось и устремило на нее свои непроницаемые глаза.

В руках, больше похожих на когти хищной птицы, чем на человеческие ладони с пальцами, существо держало тонкий стержень с верхушкой из того же металла, что и в рукояти меча Йонана, он горел синим огнем. Существо повернуло стержень и направило его концом прямо на Келси.

Маленький рот под клювообразным носом задергался, раскрываясь и закрываясь, словно существо произносило какую-то речь, задавало вопрос или цитировало слова ритуала. Но Келси ничего не слышала — ни ушами, ни сознанием. Она только видела, как изменилось выражение этого птичьего лица. Жезл-копье прочертило в воздухе следы из голубого дыма. И в этом дыме высветилось лицо.

Лицо — и в то же время не лицо. Его неподвижность скорее свидетельствовала о том, что это маска, однако гораздо более человекоподобная, чем у вызвавшего ее существа. Маска скользнула вперед, к своему создателю. Существо встало и распахнуло свои крылья вперед. Больше не серые, крылья превратились в туманный ореол вокруг человеческого тела, а само существо трансформировалось в женщину.

И хотя руки, державшие стержень, изменились, само это оружие или источник силы осталось прежним. Снова оно замелькало в воздухе, образуя светящуюся линию, линия распрямилась и направилась к Келси.

Удивление и настороженность девушки постепенно сменились страхом. Она немного боится Виттл, но может устоять против нее. А эта птица-женщина гораздо сильнее Виттл, Келси инстинктивно ощущала это. И невозможно определить, стоит ли она на стороне Света или Тьмы.

Кто… или что… теперь требует ее покорности?

Келси ощутила тепло рядом с собой и приободрилась, ей всегда казалось, что зло сопровождается холодом. Или, возможно, это камень просыпается при новом проявлении колдовской силы.

«Путница издалека…»

В сознание Келси проникли слова. Как будто часть вопроса. Келси перестала осознавать свое физическое тело, поэтому не кивнула, а просто приняла эти слова как правду.

«Пробуждающая спящих…»

«Не по своей воле!» — возник ответ в ее сознании.

«Вернись назад, — продолжал мысленный голос. — Был выбор, и ты совершила его…»

На мгновение она опять оказывается на Бен Блэйр и бьет по ружью, нацеленному на дикую кошку. Неужели именно этот выбор привел ее сюда?

«Был выбор, — подтвердило крылатое существо эти обрывки воспоминаний. — Как были и другие и будут еще. Ты осмелилась пройти по одному из древних путей, осмелишься и на другие… и еще…»

«Ты хочешь мне зла?» — мысленно спросила Келси.

«Для меня нет ни добра, ни зла. Но ты пробудила силу в том месте, где она некогда жила. И потому усилила борьбу. Просыпается то, что долго спало, будь теперь осторожна с этим, женщина из другого мира. Будь очень осторожна».

Стержень наклонился, освещение, из которого соткалась женская фигура, померкло, и Келси снова увидела серый скелет, а на нее смотрели глаза насекомого. Смотрели издалека, из-за быстро вырастающей непроходимой стены. И если Келси хотела обратиться к этому существу за помощью, то не успела. Создание не Света и не Тьмы, оно по своей воле отстранилось от битвы. Но что же они разбудили, что теперь пришло в Эскор из-за нечаянного вторжения Келси и Йонана в переплетение сил?

«Что ты будешь делать?» — осмелилась она напоследок спросить у чуждого существа, сидящего на сверкающей звезде.

И у девушки сложилось впечатление холодной усмешки.

«Выбор принадлежит мне. А я не выбираю…»

Помещение в руинах, крылатое существо — весь этот яркий сон мгновенно исчез. Напротив, Келси окружила тьма и промозглый холод. В темноте что-то двигалось, приближалось, чтобы взглянуть на нее, что-то просыпалось ото сна, длившегося века. Существует какое-то равновесие. И то существо, которое приближалось теперь к Келси, — оборотная сторона крылатого. Существо не пыталось обмениваться мыслями, а было просто сосредоточено на ней и посредством нее проникало в этот мир.

Опасность! Нельзя позволить проникать в себя — надо бороться! Единственное оружие девушки — камень. Но она не решалась использовать его здесь. Келси стояла в центре какого-то пространства, враждебного всему ее роду, и ее лениво и апатично созерцало нечто такое, чего она не видела — а только чувствовала легкие прикосновения его любопытства.

Думать о камне — нет! Это последнее, что она будет делать. Думать о… Бен Блэйре в другом мире… ее собственном мире, где жизнь так легка. И Келси стала представлять себе холм, его запахи, восстанавливать его существование.

Обманулось ли существо из мрака? Девушка не могла сказать, но что-то быстро унесло ее из этого места. Она проснулась и увидела склонившегося к себе Йонана, он держал ее за плечи, словно вытаскивал из того отвратительного и опасного места.

— Тебе снилось… — голос его звучал чуть обвинительно.

— Ты прогнал сон! — она почувствовала тепло — тепло не ночи, а подлинной дружбы. С того времени как к ним присоединился Йонан, Келеи много раз думала, что только его знания и опыт помогут им достигнуть цели, к которой влечет ее камень. Но то, что он разбудил ее сейчас, — самая большая его услуга.

— Мы разбудили что-то своим приходом, — торопливо объяснила она юноше, так как хотела поделиться с другим человеком, освободиться от страха, от чувства сообщности с чем-то, чего она не понимает.

В свете луны девушка увидела, как Йонан нахмурился и указал пальцем на ее камень, не касаясь его.

— Такой символ может призвать…

Тепло исчезло. Разве не его меч открыл эту дверь?

— Ключ был твоим, — возразила она.

Даже при лунном свете стало видно, как вспыхнуло его лицо. Вначале Келси показалось, что Йонан не станет отвечать, но потом он сказал;

— Каждый раз, пользуясь силой, мы нарушаем равновесие. И результат касается не только нас, — юноша положил руку на металл в рукояти. — Тебе просто снилось — или ты отвечала на чей-то призыв?

Тогда она рассказала ему о крылатом существе и о том, что жило во тьме. Рот его разгладился, рука крепче сжала меч.

— Мы уходим, — Йонан повернулся к развалинам. — Это трюк, через который они добираются до тебя. Если же мы уйдем… — он уже начал собирать их скромные пожитки. Сложив копченое мясо в плетеный мешок, он помог ей надеть плетенки поверх обуви, неуклюжие и никак не застегивающиеся.

Когда они закончили приготовления к пути, горизонт на востоке посерел. Йонан показал на далекую гору, на которую показывал и раньше.

— Если двинемся к этому знаку…

— Знаку чего? Куда он нас приведет? — возразила она, все еще возясь с завязками своей неуклюжей обуви. — Назад в Долину?

Лицо его было мрачно.

— У Долины есть своя защита, но не бывает неуязвимых крепостей. И мы можем привести за собой то, что следит за тобой, прямо в сердце места, которое должны защищать. Ты говоришь, нас ведет твой камень… Очень хорошо… Пойдем за ним…

— И отвлечем на себя опасность? — не вопрос, а протест.

— Если и так, то да!

Она вспыхнула. Кто такой этот воин, который хочет использовать ее как приманку, чтобы защитить свой дом? У нее нет никакого долга перед Долиной, прежде всего ей надо думать о своей безопасности. Идти по этой проклятой земле, причем не в состоянии делать выбор… Ее словно заставляют оказываться в злополучных местах в самый критический момент. А она хочет всего лишь вернуться назад в Лормт. Лормт? Ей кажется, она никогда о нем не слышала. Но если закроет глаза, то легко увидит сумрачные залы, где медленно движутся призрачные фигуры, как будто ошеломленные своим окружением.

Еще один сон? Где этот Лормт и почему ей нужно снова добраться до него?… Снова? Она никогда там не была!

Она не была, но кто-то другой был. Губы ее сложились, готовые произнести имя Ройлейн, но вслух она его так и не выговорила. Взяв камень, унаследовала ли она воспоминания его подлинной владелицы? Келси так хотелось задать эти вопросы. Человеку, которому она могла бы довериться. Такой могла бы стать Дагона из Долины, но они далеко от Долины и ее соправительницы.

— Куда ты идешь? — она пошла рядом с Йонаном. Тот коротко ответил:

— Скорее, куда ты идешь, леди?

Келси коснулась рукой камня и ощутила его тепло. Она сняла с шеи цепь и подвесила ее на мизинце. Мелькнуло какое-то воспоминание, но такое смутное, что девушка не смогла его воспринять. Она стояла так когда-то… нет, не она — другая.

Без всяких действий с ее стороны камень начал раскачиваться — не по кругу, как раньше, а скорее вперед и назад, указывая вначале от нее, потом на нее. И указывал он на восток. Ей отдавали приказ, которому она не могла не подчиниться. Келси повернула в ту сторону и пошла, зная, что она действительно связана и путем ее управляет камень.

Они вышли на древнюю дорогу среди полей, когда на небе вспыхнули яркие полосы рассвета. На ветвях колючих кустов, которыми поросли рухнувшие стены, висели ягоды, и Келси, следуя примеру Йонана, принялась срывать их и отправлять в рот. Ягоды были сладкими и терпкими в одно и то же время, они освежали, но, конечно, это не настоящий завтрак.

Забытая дорога пересекала открытые поля, но постепенно по краям ее стали появляться деревья, и вскоре путники уже шли но лесу. Из укрытия выбежало небольшое животное с ярко-рыжей шерстью и скрылось, прежде чем Ионан смог бросать свою веревку. Здесь жило много птиц — однако они не летали, а сидели на ветвях и смотрели на путников, щебеча и окликая друг друга, словно возвещали о прибытии чужаков какого-то своего повелителя, которому принадлежит эта местность.

Вскоре дорога сузилась и превратилась в тропку, над ней нависали ветви кустов, а поверхность ее поросла густой травой. Через некоторое время Йонан схватил Келси за руку и не дал притронуться к ветви куста с тускло-зеленой листвой и цветами, испускавшими одуряющий аромат.

— Фаркилл, — объяснил он. — Запах вызывает сон, а если коснешься, получишь язву на коже, и даже с помощью илбейна ее трудно бывает залечить. А вон то, — он указал на мрачное, похожее на скелет дерево несколько в стороне от пути, — это тоже опасность. Быстрее! — юноша неожиданно крепко схватил Келси за плечи, и девушка упала; она только услышала свист в воздухе.

— Поползли на животе! — приказал ее спутник. — Если не хочешь получить такую же, — он указал на торчавшую из куста серую стрелу. Стрела все еще дрожала. Если бы Йонан не уложил Келси, стрела торчала бы у нее в плече.

Она была похожа на шил, но размером с руку. Девушка решила, что стрела вполне могла бы проколоть ее насквозь. Такие стрелы каким-то образом пускало дерево, казавшееся мертвым.

Поэтому им пришлось ползти, и девушка морщила нос от кислого запаха гнилой листвы, покрывавшей тропу. Дважды еще миновали они деревья со стрелами, пока наконец не вышли снова на открытое место — поляну, точно такую же, как та, на которой Йонан использовал свой меч как ключ. На середине поляны Йонан разрешил Келси остановиться, и они поели мяса и напились из тыквы, но пили немного, потому что в этот день так и не встретили источников воды.

Келси клонило ко сну, ей хотелось лечь на землю и уснуть от усталости. Но Йонан не собирался оставаться на месте, и из упрямства и гордости девушка не стала предлагать отдохнуть.

Время от времени она справлялась с камнем и убеждалась, что они движутся в нужном направлении. Но Келси все больше и больше хотелось лечь на землю, закопаться в густую траву и вернуться… Куда?

Днем Бен Блэйр казался очень далеким, вся жизнь до того момента, как она прошла через эти камни, которые Симон Трегарт назвал вратами, превратилась в сон, больший сон, чем ее ночной кошмар. Келси начала думать о Йонане. Его-то никакое принуждение не гонит в это путешествие. Но только его знания пока спасали их. К тому же сам он не родился в Долине. Это она знает. И он не похож на большинство людей, живущих в ней. Волосы у него светлее, а глаза на обветренном лице кажутся поразительно голубыми. Кто же такой Йонан? Впервые сознание ее отвлеклось от непосредственного окружения и сформулировало этот вопрос. Дагона, очевидно, высоко ценит его, если послала в качестве охранника — или проводника. Келси видела еще одного из Трегартов — Кимока, но в Йонане ничего не свидетельствует, что он один из Трегартов. Чаще он разделял общество воина с огромным топором

— Урука. И еще она вспомнила один странный разговор: он верит в перевоплощение душ и в то, что когда-то был Толаром, участвовавшим в какой-то отчаянной игре много столетий назад.

— Далеко ты заходил в эту землю? — неожиданно спросила Келси.

Он помолчал, прилаживая петлю своего мешка, и, не смотря на нее, ответил:

— Эта земля для меня новая. И на картах, которые я видел в Долине, ее нет.

— Но ты пошел со мной…

— Я пошел с тобой, — ответил он, — потому что такова возложенная на меня обязанность. Когда колдуньи Эсткарпа установили контакт с Долиной, то они договорились, что мы будем служить им проводниками. Колдуньи не понимают, что Свет мерцает во многих местах и существуют силы, о которых даже в записях Лормта ничего не сказано.

Лормт! Место из ее полусна-полукошмара. Теперь ей нужны прямые ответы.

— Что такое Лормт?

— Место, где хранятся древние знания. Именно там Кимок Трегарт узнал об Эскоре — или о земле на востоке, которая стала запретной для древней расы, когда они бежали от войн Великих.

Йонан встал, глядя на Келси сверху вниз.

— Что говорит твой камень? В какую сторону? От нее юноша перевел взгляд на окружающие деревья. Келси не хотелось снова углубляться в опасную полутьму, но не было смысла и оставаться на открытом месте. Она торопливо подвесила камень. Тот снова указал — на этот раз, как показалось Келси, скорее на север, хотя у нее не было опыта жителя леса или путешественника, чтобы утверждать это.

Тростники и илбейн, покрывавшие их обувь, истерлись и изломались в пути, от них оставались одни только обрывки. А поблизости этих растений не было видно, чтобы возобновить защиту. Снова по обе стороны тропы возвышался лес. Тропа вскоре вообще исчезла, и Келси заметила, что Йонан пошел медленнее. Время от времени он останавливался и поднимал голову, ловя ветер, как животное, которое идет по незнакомой территории и пытается учуять опасность.

Идти приходилось зигзагами из-за деревьев со стрелами и зарослей фаркилла. Однажды, ползя мимо очередного дерева, Келси рукой наткнулась на круглый камень. Тот повернулся под ее весом, и на нее злобно уставился череп! И хотя бугры над глазами и широкие скулы выглядели довольно необычно, череп был очень похож на человеческий. Девушка негромко вскрикнула от отвращения, и Йонан повернул к ней голову. Но она уже увидела еще два сероватых выступа перед собой… Они продвигались по мостовой из черепов!

Когда она спросила, кому мог принадлежать этот череп, какие существа умирали здесь… и здесь… и еще впереди, образуя отвратительный путь, Йонан покачал головой. И продолжал двигаться вперед, хотя она чуть не отказалась следовать за ним. Наконец они приблизились к первому из монолитов.

Столб того же серого цвета, что и черепа и деревья со стрелами, возвышался из зарослей, как гигантский палец, указывающий на небо, — если бы можно было разглядеть небо под нависающими ветвями.

Камень был выше Йонана и массивнее, и хотя он весь зарос, легко можно было разглядеть изображение слегка наклонившегося вперед существа, одна массивная рука которого или лапа с когтями была протянута вперед — к добыче.

Келси затаила дыхание. С того времени, как началось это ее невольное путешествие, она видела множество странных форм жизни, но эта была самая злобная: с согнутыми плечами, так что существо казалось горбатым, и едва заметной шеей с огромной головой, над которой конусом поднималась голая макушка. Но хуже всего в этом уродливом существе были глаза — глубокие, как ямы. И это оказались не просто дыры в камне, даже не вставленные в камень драгоценности…

Она посмотрела прямо в эти глаза и ахнула. Точно как у той собаки у врат, эти ямы были полны желтоватого пламени. Несмотря на то, что это чудовище высечено из камня, глаза у него — живые! Неужели в камне заключен кто-то живой — пленник без надежды обрести свободу?

Неосознанно Келси подняла колдовской камень, не глядя на него, потому что, не отрываясь, смотрела на желтое пламя в этих глазах-ямах.

— Нет! — Йонан схватил ее руку с камнем. — Нет! Келси дернулась, страх ее усилился стократно. Но воин крепко держал девушку за руки, прижимая их к бокам, так что она не могла пошевелиться, не могла использовать свое единственное оружие.

— Это наблюдатель. Не надо ему ничего показывать, — сказал Йонан. Он повернул девушку, она оторвалась от желтых глаз и освободилась. Освободилась, вероятно, от одной из самых страшных опасностей этого места.

По-прежнему держа ее за руку, словно опасаясь, что она не прислушается к его предупреждению, Йонан потащил девушку за собой, ноги их в обрывках илбейна скользили по дороге из черепов.

— Оно наблюдает… оно живое!

— Не оно, а то, что смотрит через него, — возразил воин. — Показав камень, ты могла бы уничтожить наблюдателя, но подняла бы тревогу…

Он остановился на полуслове. Рядом с гибельной тропой стояло еще одно существо. Похожее на первое, но вырезанное не из камня. Нет, это второе было из дерева. Для этого использовали какое-то гигантское дерево, и остатки его коры, заросшие мхом, образовывали шкуру существа. Те же самые глаза-ямы… Бросив беглый взгляд, девушка отвела глаза. Они тоже живые.

Она высвободилась из хватки Йонана и как можно быстрее пошла по дороге из черепов, чтобы избежать новой встречи с наблюдателями. И по пути лишь изредка бросала взгляды по сторонам, чтобы убедиться, что больше наблюдателей нет.

Воздух под деревьями был неподвижен, сильно пахло гнилой листвой, среди которой лежали черепа. Откуда-то повеяло теплом — но не тем защитным теплом, как от камня, а болезненным липким теплом, разлагающим дух и тело.

Однако дорога тянулась прямо, и девушка видела остатки срубленных при ее прокладке древних деревьев. Тут и там виднелись новые ростки, они расталкивали улыбающиеся черепа. Но статуй им больше не попадалось.

Не попадалось, пока они не прошли через заросли и не вышли на открытое место. Дорога черепов не кончилась на опушке, им даже показалось, что черепа уложены здесь плотнее.

— Дорога завоеванных, — впервые со своего предупреждения в лесу заговорил Йонан. — Очень старый обычай. Если выложить дорогу, по которой идешь, головами врагов, это делает победу наиболее полной, — но Келси едва слышала его. Она смотрела вперед, на массивное изваяние… существа, воздвигнутое там.

Если те два, что они видели в лесу, показались ей огромными и тщательно вырезанными, то что же можно сказать об этом?

Дорога черепов вела прямо к чудовищному брюху статуи, почти такой же огромной, как развалины, которые они обнаружили раньше. Руки ее были вытянуты и упирались в землю, как столбы, они поддерживали гигантское тело; существо наклонилось вперед и словно разглядывало приближавшихся людей.

12

В том месте, где громоздкое брюхо чудовища касалось земли, темнела дыра таких правильных очертаний, что была похожа на дверь… Дверь куда? Келси осмелилась бросить на нее быстрый взгляд. Но никакого адского огня не увидела — только темную пещеру.

От внезапного резкого звука девушка и сама чуть вскрикнула. Ведь этот зверь перед ней не живой, он не может кричать. Нет, кричали крылатые существа у него над головой: ярко-алые, хотя уже начинался вечер, только клювы и лапы чернели, подобно отверстию в конце дороги черепов.

Существа образовали круг над головой чудовища, но вот круг разорвался, и они устремились вниз. Йонан, в свою очередь, закричал, может, желая подбодрить себя, и взмахнул над головой веревкой с грузом. Но на этот раз охотился он не ради еды. Веревка полетела так быстро, что Келси с трудом различала ее, и обернулась вокруг длинной шеи одного из летунов, сбросив его на землю. Там он забился, пытаясь освободиться.

Однако Йонан уже приготовился и одним взмахом меча отрубил ему голову. Но тут же должен был увернуться от нападения другого летуна, устремившегося к нему с вытянутым клювом-кинжалом. И этот остался лежать на земле без головы, хотя и продолжал дергаться.

Третий устремился сверху на Келси. Девушка закричала и подняла камень. Она не надеялась отбиться: существо было в половину ее роста, а крылья такие широкие, что их трудно охватить взглядом.

Камень вспыхнул, и существо отвернуло в сторону. Келси, со страхом глядевшая ему вслед, заметила в этот миг кое-что еще. Из широкого клюва, занимавшего треть головы, показались два облачка красноватого дыма, никакое пламя не питало их; они поднялись вверх, не рассеиваясь, и образовали отчетливо видимое облачко. Уже сгущались сумерки, но этот дым — или дыхание — был вполне различим.

Птицы снова напали на Йонана, решив, по-видимому, что с этим противником им легче справиться. Отмахиваясь мечом, он, чуть задыхаясь, крикнул Келси:

— Не позволяй им замкнуть круг. Разрывай!.. Она взмахнула камнем, не надеясь отогнать летунов, но заметила, что они отшатываются от искр, которые испускало ее единственное оружие. И девушка встала спиной к спине Йонана.

— Назад в лес? — отбиваясь, с трудом спросила она.

— Нельзя. Наступает ночь, — ответил он. И Келси поняла мудрость этого решения. От птиц-то они под деревьями спасутся, зато станут легкой добычей других в этом месте Тьмы. По крайней мере на открытом месте они видят нападающих.

Еще три птицы пали от меча Йонана, но остальные попрежнему пытались выстроить вокруг голов путников круг. И только постоянные удары Йонана не давали им замкнуть его.

Келси не понимала, почему они просто не улетят повыше, чтобы Йонан не смог до них дотянутся. Но, очевидно, им нужно было держаться возле земли и тех, кого они хотели захватить.

Девушка глубоко вдохнула и закашлялась, горло и глаза у нее горели. На них опускался дым, выдыхаемый чудовищами. Она отчаянно взмахнула цепью. Птиц это отпугивало, но на воздухе никак не сказывалось. Келси снова закашлялась, она чуть не задохнулась от воздуха, которым вынуждена была дышать. В носу и горле все горело. Глаза заслезились, так что она почти перестала видеть что-либо. Но девушка удерживалась на ногах и продолжала отгонять новую опасность — только камень тут ей не помог. Неужели она слишком надеялась на него, потому что раньше он ее не подводил? Всему есть границы, и они, вероятно, достигли своего предела.

Потому что Йонан тоже сильно закашлялся. Он отступил, прижавшись плечами к спине Келси, и она чувствовала, как кашель рвет его тело. Птицы снова закричали, как в самом начале, но теперь в их резких криках слышалось торжество.

Она ощутила, как обмяк Йонан, и едва успела взмахом цепи остановить злобный клюв, нацеленный на лежавшего на земле воина. Часть лица, видная ей, была покрыта кровью, шлем сдвинулся набок. Птица, напавшая на Йонана прямо на земле, попыталась клювом ударить человека, старавшегося встать.

— Не давай… круг… — выдохнул он.

Но было уже поздно. Келси кашляла и испытывала такую боль, словно у нее выворачивало легкие. Она могла только согнуться над Йонаном, держа над ними обоими колдовской камень. Птица, жаждавшая пронзить ее спутника, отступила.

Какие-то капли упали из носа Келси на Йонана, и она увидела, что по его кольчуге течет кровь. Теперь горло разрывалось так, что все остальное казалось неважным: хотелось только одного — найти спасение от этого ядовитого облака.

Впереди она увидела открытое пространство, проход в заполненном танцующими красными мошками тумане. На коленях, держа камень в одной руке, а другой таща Йонана за пояс, девушка поползла в ту сторону, к призрачной свободе.

Поначалу Келси не понимала, что ее туда направляют. Но совсем скоро она обнаружила правду. Облако поднялось, и впереди девушка увидела черное отверстие, и только в нем имелась возможность дышать — теперь это уже было вопросом жизни. Последнее усилие… Еще одно усилие и мгновенное осознание опасности: она у зловещей двери в огромное брюхо чудовища, она ползет туда, таща за собой Йонана.

Келси попыталась повернуть, но тут же перед ней заслоном опустился красный туман. Кашляя, ощущая вкус собственной крови, она упала вперед, в полную темноту, и потеряла сознание.

Когда Келси пришла в себя, ее окружал полный мрак. В первое мгновение девушка не могла вспомнить, а потом ее охватил ужас, когда она поняла, куда их загнали. Но она очнулась не там, куда попала вначале, испуганная и одинокая. Теперь, когда девушка полностью пришла в себя, она оказалась в каком-то темном месте, принадлежащем этому миру. Тело болело. Руками Келси нащупала камень, грубый и влажный. Потом дотронулась до какойто слизи и брезгливо отдернула руку.

Келси сглотнула, горло по-прежнему саднило от красного тумана. Но темнота вокруг была такая полная, что девушка похолодела от нового страха: может, она ослепла. С трудом она подняла руку: силы, казалось, совершенно оставили ее, потерла закрытые глаза, снова открыла: густая темнота.

Густая… у нее как будто имелись свои, особые качества… давящая, сжимающая. Девушка уперлась руками в пол и чуть приподнялась, рассчитывая только на слух. Ни звука. Может, слух тоже оставил ее, как и зрение?

— Йонан! — никакого ответа на ее крик. Где бы она ни находилась, она одна.

Келси ощутила тяжесть на груди. Это то, на что она уже привыкла надеяться. Рука ее сжала холодный камень. Таким может быть любой булыжник. Жизнь и тепло, которые она ощущала в нем с самого начала, исчезли. Он мертв…

Мертв? Может, это и есть смерть, и она погрузилась из жизни в вечный мрак?

И только тут, когда от страха она уже начинала терять контроль над собой, Келси уловила не звук, а какую-то дрожь, становившуюся все сильнее, проникавшую в ее тело. Откуда-то пришла серия ударов, но не регулярного ритма, какой был у барабанов фасов, а словно биение сердца, сердца такого мощного, что его удары отдаются во всем огромном теле.

Черные ворота в брюхо чудовища… Может, то, во что она вошла, обладает собственной жизнью? Она отшатнулась от этого предположения: даже в земле, полной необычного и призрачного, такого существовать не может.

Девушка села и в темноте руками ощупала свое тело. Последние обрывки илбейна исчезли с ног, но на поясе в ножнах висел длинный нож — часть вооружения любого жителя Долины. Келси извлекла его из ножен, опасаясь выронить в полной темноте свое единственное оружие: по-видимому, камень оставил ее.

Она и не пыталась встать. Держа нож наготове, Келси развела руки. И все время в ней жил страх, что она ослепла, и что все ее движения видят те, кто устроил ее пленение. Но она не могла вечно сидеть тут, в ожидании нападения неизвестного.

Ее камекнь задел за стену, послышался негромкий треск, и это каким-то образом нарушило ритм ударов, которые становились все сильнее. Неожиданно рука ее ударилась о какое-то препятствие, и Келси быстро ощупала каменную преграду: она не могла дотянуться до ее верха, а в стороны стена уходила дальше ее рук.

Держась руками за эту стену, она встала. Пол был холодный, неприятный, покрытый слизью, а стена теплая, причем чем выше, тем теплее. Стена уходила далеко вверх, и даже встав на цыпочки, она не доставала до конца.

Дрожь здесь ощущалась еще заметнее, и Келси подумала, что ее сердце отвечает биениями в том же ритме.

Она осторожно двинулась направо, ощупывая каждый шаг протянутым носком ноги, а пальцами руки держась за стену. Тьма заставляла ее терять уверенность в себе, и Келси снова и снова пыталась вообразить, что же ждет ее впереди.

И тут рука ее соскользнула с камня — дверь? Она медленно и осторожно повернулась. Пол казался достаточно надежным. Руку с ножом девушка протянула дальше вправо и одновременно услышала и ощутила новое препятствие. Итак, дверь. Но по-прежнему никакого света, и дальше идти придется с теми же предосторожностями. Может, лучше предварительно обойти все помещение, прежде чем углубляться в это отверстие, которое может привести только к новому заключению.

Келси миновала отверстие и снова нащупала стену. Теперь она начала считать и вскоре обнаружила угол, там повернула и пошла вдоль новой стены. В трех шагах дальше оказалось еще одно отверстие, и из него донеслось дуновение воздуха. Но не чистого освежающего ветра, какой дует во внешнем мире. Здесь пахло влагой и разложением. Нет, сюда идти не стоило.

Вскоре Келси установила, что очнулась в комнате, в трех из четырех стен которой имеются проходы; третий был точно таким, как и два предыдущих. Итак, она должна была выбрать один из двух.

Она вернулась к первому и немного прошла вперед: осязание подсказывало, что она движется по коридору. Ей не хотелось пользоваться руками: участки слизи на стенах встречались здесь чаще, иногда они соединялись друг с другом, и она часто проводила по ним пальцами. Келси очень старалась мысленно представить себе это место, но без помощи зрения ее воображение было ограничено, и она вынуждена была признать, что ничего не может сделать, только идти, слепо нащупывая путь в этом темном лабиринте.

Пальцы ее коснулись какой-то массы, зацепившейся за стену, массы влажной, сочащейся жидкостью, и от нее повеяло тем же запахом разложения, что и из второго прохода. Девушка торопливо вытерла руки о брюки, но теперь запах разложения сопровождал ее всюду.

Дрожь становилась все сильнее и… Келси мигнула, потом мигнула еще раз. Она не могла ошибиться: впереди показался какой-то источник света, тьма больше не была такой плотной, как раньше. Она ускорила шаг и вздохнула с облегчением, когда темноту сменила серость. Теперь она видела стены и больше не боялась прикоснуться к тусклой черной массе, растущей на стенах, как мох на статуе в лесу.

Йонан! В сознании ее все время был воин Долины, каким она видела его в последний раз: кашляющий в тумане. Исследуя комнату, в которой она пришла себя, девушка установила, что его там нет. Где же он?

Серый свет теперь пронизывали красноватые лучи, и Келси испугалась новой встречи с дымом, который чуть не погубил их обоих, но уйти от света и снова погрузиться во тьму просто не могла. Красное становилось все ярче. Казалось, что руки Келси покрылись кровью, выступившей из жил на поверхность. Стало теплее, гораздо теплее. Усилилась и вонь, но ни следа удушающего дыма, который выдыхали чудовища.

Еще десять шагов, и Келси оказалась у нового отверстия. Опустившись на колени. Девушка заглянула в пространство, заполненное красным светом. Она находилась на балконе или антресоли над большим помещением, открывшемся перед нею, и девушка застыла, прижавшись животом к камню, пытаясь сжаться и стать невидимой. Потому что она больше не была одна.

Их здесь разгуливало не меньше полудюжины, она не могла сказать точно, потому что они приходили и уходили, и только трое оставались постоянно на месте — на балконе, таком же, как ее, но только у противоположной стены.

Но больше всего изумила Келси картина внизу. Среди человекоподобных фигур там возвышался огромный чан или цистерна размерами с большой бассейн. Он был заполнен не до самого края веществом, похожим на красную слизь, слизь постоянно булькала, выделяя зловещие пузыри, словно кипела на большой печи. И когда пузырь лопался, из него вырывался красноватый туман, который плавал как облачко, постепенно становясь все прозрачнее, а из него назад в бассейн капала жидкость.

Те, кто приходил и уходил, просто стояли и смотрели… Келси перевела дыхание и постаралась сжаться, стать как можно меньше и незаметнее. Черный всадник, который атаковал ее на лошади у камней… тут он повторялся снова и снова. Сарн! Даже в записях Долины совсем немного говорится о деяниях всадников— Сарнов… кроме того, что они полностью во власти Тьмы и отчаяния. На них постоянно надеты плотно облегающие черные плащи, которые кажутся приросшими к телам, с капюшонами, закрывающими лицо и оставляющими только отверстия для глаз. Руки в перчатках двигались дергающимися жестами, как будто это был их способ общения.

Келси протянула руку к колдовскому камню. Но он, как и в тот раз, когда она только пришла в себя, казался холодным и мертвым. Сила, на которую она могла рассчитывать, покинула ее.

Дважды один из Сарнов в маске смотрел вверх, туда, где она пряталась. Келси плотнее прижималась к полу, но не могла решиться вернуться в темный лабиринт. Внизу началось движение, и она увидела, как из бокового отверстия выходят еще четверо всадников, ведя перед собой пленных. Келси никогда не видела фасов при хорошем освещении, но сомнений не было: существа, которых тащили за веревки, обвязанные вокруг шей, были фасами. Их втаскивали на карниз над бассейном, фасы упирались, и их приходилось тащить. И даже в непрерывном шипении лопающихся пузырей слышны были тонкие, мяукающие, полные ужаса крики.

Но фасы тоже принадлежат Тьме, почему всадники берут в плен тех, кто на их стороне? Или эти злые существа действуют вместе, только когда их заставляют?

То, что она увидела, потрясло ее. Первого из фасов освободили от петли и столкнули в бассейн концом длинного шеста, который держали два всадника. Фас несколько мгновений висел на самом краю и упал. Послышался лишь громкий крик, когда это существо исчезло в пламени. Остальные ждавшие своей очереди быть принесенными в жертву пытались разорвать веревки на горле, вырвать их концы у мрачных всадников. Однако, как и первого, всех их поглотил жидкий огонь, и никто не показывался на поверхности.

Келси сглотнула — раз, другой, чувствуя жжение в горле. Если Сарны так поступают со своими союзниками, какую же смерть они готовят врагам? Она дюйм за дюймом начала отползать от края балкона, хотя по-прежнему не хотела блуждать во тьме. На другом конце балкона видно было еще одно отверстие; немного поколебавшись и решив, что возращение туда, где она пришла в себя, ничего ей не даст, Келси поползла в направлении второго отверстия, посматривая на всадников и пытаясь понять, заметили ли они ее. Но они, казалось, были совершенно заняты своими пленниками.

Девушка добралась до второго отверстия и вползла в него, обнаружив, что вскоре оно круто поворачивает вправо и идет как будто параллельно залу с бассейном. Вскоре и здесь воцарилась темнота. Достаточно удалившись от входа, Келси встала: кое-где на стенах виднелись желтоватые пятна, они слабо светились, но постепенно глаза девушки приспособились к их свету. В стенах не было никаких боковых отверстий, а через некоторое время ей встретилась ведущая вниз лестница. Келси снова заколебалась и притронулась к камню. Он все так же оставался мертвым. Придется опираться на собственные силы и выбор. Где же Йонан? Келси почувствовала отчаяние при мысли, что его могли скормить бассейну и тому свирепому существу, что обитает в нем. Теперь, отдалившись от этого помещения, она снова уловила устойчивую вибрацию.

Итак, либо спускаться, либо возвращаться, а Келси знала, что в обратном направлении у нее нет никаких надежд. Поэтому она пошла по лестнице, придерживаясь рукой за стену, потому что местами желтые разрастания совсем скрывали ступени.

Келси снова начала считать, пытаясь вспомнить, в каком направлении лежит бассейн и находится ли она под ним. Она досчитала до двадцати и в этот момент уловила мысль, которая изгнала у нее все воспоминания о всадниках.

«Направо… все время направо…» — Келси чуть не упала, споткнувшись о неровность и еле удержавшись обеими руками: ей показалось, что она сейчас начнет бесконечное падение.

Йонан? Может это указание исходить от него? Голос мозга, пославшего мысль, словно прятался за каким-то искажающим шумом. Приманка в ловушку? Она не могла не думать так. Но что, если это помощь какого-то другого пленника? Разве можно ее игнорировать? В ней всегда жила надежда, что другие больше знают об этом месте, чем она; если она откажется, то, может быть, отвернется от той самой цели, за которой была послана во тьму.

«Направо…»

Слово побледнело и исчезло. Келси осторожно и медленно сделала один шаг, другой. Желтые наросты превратились в желе, издававшее зловонный запах. И тут перед девушкой открылся поперечный коридор. Конечно, он уходил и вправо, и влево.

Впервые с того времени, как пришла в себя, Келси ощутила слабое тепло в камне и тут же выхватила его. В самом сердце камня пробежала искорка, слишком слабая, чтобы помочь ей. Но сам факт, что камень ожил, подбодрил девушку. Она повернула направо, крепко сжимая в руке камень, шагая в направлении, указанном молчащим теперь голосом. Она однажды сделала попытку послать собственную мысль— вопрос и тут же остановилась. Среди всех ужасов этого места может существовать какой-то способ прослеживать обмен мыслями, а у нее нет помощи камня, чтобы мысль была достаточно сильной.

Путь снова разделился, и Келси снова пошла направо. Теперь к призрачному свечению растительности добавился свет спереди, но не страшный красный, как в помещении с бассейном, а все тот же желтый, словно в сто раз усиленный от растений. Неожиданно перед девушкой открылось отверстие в стене, но такое, что ей пришлось опуститься на четвереньки, чтобы пролезть в него. Съежившись, испытывая тошноту от зловония, Келси оказалась в весьма странном помещении, но не в коридоре.

Тут тоже присутствовала растительность, вероятно, грибы, но размером с небольшие деревья. Между ними теснились меньшие растения, грибообразные и различной расцветки, своими искаженными формами они напоминали цветы верхнего чистого мира.

Была здесь и вода — вернее, какая-то жидкость, ручейком струившаяся по большому помещению. Но жидкость была опять-таки красного цвета и подернутая дымкой.

В этой дымке Келси заметила смутное движение. Ктото ходил взади, вперед в тумане по краю ручья.

Йонан! Она не решилась назвать его по имени, даже мысленно произнести его. Но двинулась вперед, пытаясь избежать прикосновения растений, которые, раздавленные, только добавляли зловония к общему отвратительному запаху этого места.

13

Однако человек за туманным ручьем оказался не воином в кольчуге, он был одет в серое, а не в черное, как Сарны. Длинное одеяние свисало измятыми складками, волосы до плеч. Аккуратность и сдержанность в одежде давно утрачены, но не узнать было невозможно — Виттл!

Когда Келси приблизилась к ручью, колдунья остановилась и стояла, сжимая собственный камень с такой силой, что костяшки ее пальцев побелели.

— Итак, это ты… — ни тени радости в голосе, никакого выражения на угловатом лице.

— Как ты сюда попала? — в ответ спросила Келси. Неужели Виттл способна пользоваться камнем?.. Как она оказалась в этом зловонном жилище Темных Сил?

— Был след… Он оказался ложным, — коротко ответила колдунья. — А ты как?

— Нас захватили снаружи, — она считала, что дверь в животе чудовища привела ее сюда. — Камень помогает тебе теперь?

На худых щеках Виттл появилась краска — причем не отражение красного ручья. Несколько мгновений Келси казалось, что колдунья не ответит. Но потом та проговорила:

— Сила его уменьшилась, но он жив. А как тот, что не принадлежит тебе по праву, пришелица из чужого мира?

— Он жив, — Келси была уверена в этот слабом тепле, которое ощутила, покинув помещение с бассейном. — Но призвать его я не могу.

— И это хорошо! — выпалила Виттл. — Ты хотела бы, чтобы создания Тьмы поняли, что они захватили? Иди сюда, может быть, наши два камня, соединившись, дадут нам истинное зрение, вопреки окружающему.

Келси вовсе не хотелось идти вброд через парящий ручей. Она повернулась и пошла вдоль ручья, чтобы отыскать узкое место и перепрыгнуть. Вскоре она его нашла, хотя растительность на противоположном берегу свидетельствовала, что приземление будет нелегким. Но из-за того, что почти пообещала Виттл, стоило попробовать.

Келси отступила, разбежалась, перепрыгнула и упала на груду грибов, которые лопнули от ее тяжести, окутав девушку облаком липких спор и зловонием. Келси еле удержалась от того, чтобы стряхнуть эти споры: она подумала, что они могут оказаться ядовитыми. Виттл ждала ее, хотя и отступила на несколько шагов, когда до нее донеслось зловоние, которое распространяла каждым своим движением Келси.

Виттл указала на лишенное растительности место, по которому расхаживала. Келси набрала земли и стерла липкие грибы с тела.

— Камень! — Виттл не дала ей много времени на очистку. Колдунья подошла, держа собственный камень в раскрытых ладонях, и Келси послушно проделала то же со своим. Камни соприкоснулись, и сразу в каждом вспыхнул огонек.

— Так, значит, их действительно можно подкрепить, — Виттл была возбуждена. — Посмотрим…

Она села на голую землю, по-прежнему стараясь не касаться грязной одежды Келси. Все еще держа одну руку на камне, она положила его и знаком велела девушке сделать то же. Келси заколебалась.

— А если мы пробудим Тьму? — спросила она. — Ты ведь сама сказала…

— Ты хочешь просто ждать ее прихода? Какой в этом прок? Они уже знают, что захватили колдунью из Эсткарпа, — Виттл гордо выпрямилась. — Теперь они ждут, что я померяюсь с ними силой. Но если сила моя удвоится… что ж, может, она проникнет через их барьеры.

Келси медленно положила свой камень рядом с камнем колдуньи, стараясь не касаться Виттл. Результат оказался подобен маленькому костру; пламя от каждого камня устремилось вверх, потом перешло в устойчивое сияние.

— Выход… — Виттл склонилась вперед, облизывая языком нижнюю губу, словно упиваясь восстанавливающей силы жидкостью.

Ho Келси сразу высказала свое требование.

— Йонан!

Колдунья заворчала и протянула руку к камню, но не стала его брать.

— На выход! — она говорила так близко, что капелька слюны попала девушке на щеку. — Этот мужчина нам не нужен… мы должны идти своим путем.

— Йонан, — упрямо повторила Келси. Если бы ей предстояло сделать выбор между спутниками, она знала, кого выбрала бы.

Казалось, Виттл не чувствовала в себе достаточно сил, чтобы отказать ей, потому что когда Келси пристально посмотрела на камни, пытаясь вызвать в сознании образ Йонана, колдунья не стала возражать. Но девушка не могла сказать, присоединила ли Виттл свои силы к ее призыву.

Два камня окутались пламенем. Сами они исчезли, и вместо них появилась поверхность, гладкая и блестящая, как зеркало, а на ней тень. Постепенно эта тень превратилась в настоящее изображение. Пятно света во тьме показало руку, держащую рукоять меча. Свет этот пробивался сквозь пальцы, и Келси поняла или догадалась, что Йонан держит руку на металле в рукояти. Тень сменялась тенью, и Келси показалось, что воин из Долины идет таким же темным коридором, по какому шла она сама после пробуждения.

Она наклонилась вперед и приказала колдунье:

— Зови! Зови вместе со мной, если хочешь, чтобы я тебе помогла.

«Йонан! — она произнесла это слово мысленно и неожиданно ощутила сильную поддержку. Все-таки ей удалось подключить Виттл. — Йонан!»

Она увидела, как темная тень остановилась, пальцы сползли с рукояти меча. Металл засверкал сильнее, и тень — несомненно, это был Йонан — повернула направо. Келси протянула руку и сильно сжала руку Виттл.

— Зови!

«Йонан!» — с каждым повтором имени — она при этом пользовалась помощью и прочно удерживала картину в сознании — тень двигалась все быстрее, словно шла по следу, не обращая внимания на опасность.

В темноте показался свет, тусклый, его трудно было разглядеть; какое-то время девушке казалось, что это светятся грибы на стене. Потом она увидела человека с мечом. Ему оставили не только меч, но и кольчугу. Может, испугались оружия, не острия (хотя она знала, что Йонан прекрасно владеет мечом), но талисмана, вделанного в рукоять. Точно так же, как у нее не отобрали камень.

«Йонан!»

Послышался слабый ответ:

«Иду!»

— Дура! — если Виттл вначале помогала звать, то больше она этого не делала. — Зачем он нам? Нас вполне могли вывести они, — и коддунья слегка коснулась своего камня.

— Я зову одного из нас… — начала было Келси, но опомнилась; она могла сорваться и совершить глупость, такую же, какая привела ее в самом начале в эту опасную землю. — Он…

— Он мужчина! — прервала ее колдунья. — Какая у него сила, кроме силы рук? Нам не нужно оружие…

— Кроме этого, — Келси указала на два камня. Виттл скорчила гримасу.

— Их сила перекрывается теми, кто нас окружает. Вся энергия ушла на призыв. Если бы ты была одной из сестер… — она умолкла, но в глазах ее легко читалась та же враждебность, что и вначале.

— Но я не сестра! — быстро ответила девушка. Она не знала, почему камень ожил в ее руках, но отказывалась признавать, что в ней есть нечто родственное этой женщине.

— Где мы? — спросила она.

Виттл поджала губы, словно сомневалась в необходимости такого вопроса. Но все же ответила:

— Это жилище Сарнов. Мы мало о них знаем…

— И знаем только плохое, — закончила за нее Келси. — Но кто же они?

— Они служат Великому Темному. Кто они и почему служат… — она пожала плечами. — Но и у Света и у Тьмы могут быть странные помощники. В Эсткарпе мы бы знали. Здесь… — колдунья сделала легкий жест рукой, державшей камень, — не могу сказать. В Долине знают только одного истинного Великого. Но есть и другие. Не все погибли или ушли в другие миры, — впервые она, казалось, стала разговорчивой. Келси была довольна. Чем больше она узнает, тем лучше, пусть даже это только догадки Виттл.

— А кто эти Великие? — подталкивала она.

— Те, кто правят всем. Некоторые из них отстранились и теперь не принадлежат ни Свету, ни Тьме, но вдут своими собственными путями. Другие боролись за власть, и были войны, такие войны! Даже земля раскалывалась от сил, вызванных ими. Можно изменить саму ткань жизни, если воля достаточно сильна.

Келси вспомнила слышанные в Долине рассказы.

— А разве твои сестры не стремились к власти? Разве не двигали они своим словом горы, так, чтобы враг не смог пройти к ним?

— И потому они погибли, — мрачно ответила колдунья.

— Ибо сила, которую мы вызвали, погубила многих сестер. И потому мы должны найти источник, который сделает наши камни еще сильнее, такими сильными, какими они никогда не были.

— И ты думаешь, что найдешь здесь эту силу?

— Она влечет нас: подобное притягивается подобным; камни заряжены той же энергией и приведут нас к ее источнику. Нет, эта энергия не лежит где-то рядом, иначе ничего из этого, — она опять сделала легкий жест рукой, — не существовало бы. Вот так, — она сунула руку за спину и сняла изношенный мешок, такой же, как тот, что Келси оставила в норе фасов. — Ешь и пей…

И как будто ее слова послужили сигналом, Келси ощутила сильный голод и жажду. Она вытащила металлическую фляжку и позволила себе сделать несколько глотков безвкусной затхлой воды. За ней последовали куски сухой дорожной лепешки. Но слишком сильно было окружающее зловоние. Даже то немногое, что съела и выпила девушка, вызвало у нее тошноту.

Виттл наклонилась вперед, внимательно всматриваясь в светлый ореол вокруг камней. Она начала говорить что-то шепотом и указательным пальцем чертила в воздухе знаки. Хотя на этот раз голубые линии ей не ответили.

Келси проползла чуть вперед, чтобы увидеть, какую картину показывают камни. Но увидела только строчки какой-то непонятной рукописи. И обеспокоилась из-за того, что эта рукопись появилась в самом сердце крепости врага. Виттл продолжала свои заклинания шепотом. Келси резко повернула голову и оглянулась через плечо. Неожиданно она испытала ощущение, что за ними наблюдают, и не удивилась, увидев в красном тумане фигуру. Фигура направлялась к ним.

Келси выхватила нож. Она свистящим шепотом предупредила Виттл, но та даже не подняла головы и не оторвала взгляда от камней. Но тут Келси вскочила, схватила свой камень и побежала сквозь дымку навстречу туманной фигуре.

— Йонан! Сюда!

Ее возглас заглушая громкий вопль, который испустила Виттл, когда была разорвана связь камней. Колдунья прыгнула на Келси и схватила цепь в ее руке. Девушке пришлось повернуться и отразить это нападение; и потому она не видела, как Йонан перепрыгнул через ручей в том же месте, где и она, и оказался на участке, свободном от зловонной растительности.

— Камень… дай его мне! — рычала Виттл. — Я почти узнала, глупая девчонка! Я почти коснулась того, кто правит здесь!

— А я рад, что ты этого не сделала, — сказал Йонан. Его лицо было покрыто запекшейся кровью; когда он заговорил, кровавые чешуйки начали отваливаться. Одну руку воин прижимал к груди, обвязав ее поясом, и лицо его было искажено болью. Но в другой руке он крепко держал меч, и свет металла рукояти был ясно виден.

— Это Нексус, — объявил он, подойдя ближе. Келси это слово ничего не говорило; она решила, что и колдунья его не знает, но лицо Виттл неожиданно затуманилось.

— Это же легенда… — ответила она кислым голосом, каким всегда разговаривала с Йонаном.

— Многие из легенд оказались истиной в Эскоре, — проворчал Йонан. — Как ты сюда попала? Неужели ты не заметила чудовище-Фуджера?

— Уснула, потому что устала. А проснулась уже здесь, — ответила колдунья и скривилась, словно откусила чтото жесткое и неприятное. — Фуджер!..

— Фуджер. Мы в нем, колдунья. И не думаю, чтобы нас могла вывести отсюда твоя сила.

Виттл указала на камень, свисающий с руки Келси.

— У нас их два, и еще вот это, — на этот раз она показала на меч Йонана.

— Это пустяк для того, кто создал Фуджера… — и губы Йонана вздернулись не в улыбке, а скорее в насмешке.

— Маленькие камушки против врага, обладающего оружием, о котором мы ничего не знаем. А ты как попала сюда, леди? — он резко повернулся к Келси, и девушка, запинаясь, начала отвечать. Но быстро, как могла, рассказала о своем путешествии вниз по темным коридорам и о том, как пришла в это место.

Он хмурился все сильнее.

— И я пришел сюда, когда вы меня позвали. А вы не подумали, что тот, кто нас захватил, хочет, чтобы мы собрались вместе, чтобы понаблюдать за нами, узнать, какими силами мы владеем, а потом легко сломить нас?

Келси приняла его логику, но Виттл яростно покачала головой.

— Тот, о ком ты говоришь, воин, не захочет, чтобы даже слабое оружие Света использовалось в его крепости. Все держится в равновесии, и если оно нарушается, хоть на ширину пальца, то затрагивается все окружающее. Почему, ты думаешь, нам оставили это? — колдунья махнула своим камнем перед лицом Йонана. — Потому что они не справятся с тем, что оживет, если они свяжутся с этим. Да, правда, нас могли собрать вместе нарочно, но одновременно это испытание. Посмеем ли мы сразиться с их мощью?

— Ты говоришь «они», — возразил Йонан. — Но кто такие эти «они»? Сарны? Фасы? Этих мы знаем. Но Фуджер…

— Он, скорее всего, мертв! — выпалила Виттл. -

Смерть — только врата, а нам, знатокам тайн, известны многие врата. Разве не был призван назад через такие врата, которые он сам же и открыл, Великий Хилэриэн, когда предательница Трегарт начала совать свой нос не в свои дела? Поэтому я говорю «они», и ты должен знать, о ком я говорю. Подумай о своих самых мрачных кошмарах, воин.

— Если они хотят испытать нас, то зачем собирать вместе? — задумчиво проговорил Йонан, словно спрашивая самого себя, а не Виттл. Но Келси решила, что может ему ответить.

Девушка снова села на чистый участок гравия и перекладывала свой камень т одной руки в другую.

— Они хотят посмотреть, как мы будем защищаться, все трое вместе…

Виттл подарила ей новую гримасу.

— Разве я уже не сказала это? И разве мы уже не показали им знамя, под которым пришли?

Йонан стоял, осматривая пещеру. Она, вероятно, была даже больше, чем та, с огненным бассейном, но большую часть ее занимала растительность. Из-за зловония Келси мучили позывы к рвоте, так что даже то немногое, что она съела, могло вот— вот выйти назад. Первым зашевелился Йонан. Ни слова не сказав Виттл, он концом своего оружия начертил вокруг них троих пятиконечную звезду, глубоко погружая меч в песок и гравий, чтобы линия была без разрывов. Колдунья следила за ним, и впервые Келси заметила на ее лице удивление.

— Что ты делаешь? — спросила девушка. Он не ответил и не взглянул на нее, но достал из сумки у себя на поясе какую-то массу, завернутую в увядший лист. Келси почувствовала незабываемый запах илбейна. Йонан, поворачиваясь к концу каждого луча, клал кусочек раздавленного растения на острие своего оружия и осторожно опускал его на землю.

— Глупец! — Виттл ожила и как будто собралась стереть ближайшую к ней линию. Йонан быстро развернулся и взмахнул перед ней мечом, словно отрезая ее.

— Они придут! — завизжала колдунья, обеими руками сжимая камень. — Устанавливать место силы в их собственной крепости — ты сумасшедший!

— Нет, — возразил Йонан, — просто я хочу увидеть своих противников. Схватка вслепую ничего нам не даст. Возьми свой камень, — он обратился непосредственно к Келси, — а ты, — тут он повернулся к Виттл, — знаешь знаки, так твори их, а она пусть повторяет. Мы закрыты в их крепости, нам нужно узнать, кто к нам придет…

Вначале Келси показалось, что Виттл откажется. Но колдунья неохотно, словно не по своей воле, наклонилась и вытянула вперед худую руку. Она начала камнем на земле чертить линии и круги, а потом и более сложные символы. Когда она сделала это в конце одного луча, Йонан дал Келси знак, девушка присела на корточки и постаралась точно скопировать рисунки" хотя сильно сомневалась в своих способностях. Они вдвоем ползали внутри звезды, и Келси старалась как можно тщательнее повторять то, что делала Виттл.

Девушка по-прежнему ожидала, что колдунья вот-вот откажется выполнять приказы Йонана, но та послушно следовала им. Может быть, подумала девушка, то, что они делают, на время приведет к заключению перемирия.

Но Виттл так не считала. Закончив работу и встав — Келси стояла за ней, — колдунья вовсе не в улыбке показала Йонану свои пожелтевшие зубы.

— Итак, приманка готова, воин. И чего ты надеешься достигнуть, нарушив здесь равновесие?

— То, что ты и сама хочешь увидеть, как и я, — ответил юноша. — Я не сражаюсь вслепую, когда есть возможность увидеть противника.

— Увидишь! — усмехнулась она. — О, да, увидишь! Келси, медленно поворачиваясь, принялась рассматривать окружающую их растительность. Она хоть и нелепая, но очень густая, и в ней можно незаметно подобраться к самому краю открытого пространства. Девушка поверила, что теперь они стали приманкой.

Проходили минуты, Келси постепенно успокаивалась. Она не видела никакого движения, растительность оставалась прежней. И из реки ничего не появилось. Первой заговорила Виттл.

— Они знают, насколько мы беспомощны, — мрачно прошептала она. — Зачем им возиться с нами?

— Равновесие, — твердо ответил Йонан. — Равновесие. Терпеть в самом сердце своей крепости такое… — мечом он указал на звезду. Келси показалось, что свежий аромат илбейна разгоняет вонь подземной растительности.

Из дымки, нависшей над ручьем, показалось щупальце тумана. Словно веревка с грузом, которой Йонан ловил птиц, только эта полоска была нацелена на них. Она свернулась в воздухе, как хлыст, но едва коснувшись звезды, отпрянула.

Виттл опять испустила резкий хриплый звук — так она смеялась.

— Думаешь, это все, что они могут послать против нас? — спросила она.

Йонан не ответил. Он наклонился и поднял с земли небольшой камешек. Подул на него, плюнул, растер слюну большим пальцем. Потом трижды провел камнем по металлу в рукояти своего меча и выкрикнул имя, которое Келси уже слышала.

— Найнутра!

И бросил камень в полоску тумана. Камень пролетел сквозь туман, тот на мгновение рассеялся, и Келси увидела, как камень упал в красную речку. Жидкость закипела, брызги разлетелись на ближайшие растения, которые тут же почернели и превратились в жидкую гниль. А туман вернулся к своему источнику.

— Детские игрушки! — сказала Виттл. — А кто такая Найнутра? Давно ушедшая Великая?

— Даже если она и ушла, — ответил Йонан, — то оставила силу. И я служу леди, которая говорит иногда ее голосом. И…

— Смотрите! — прервала его Келси.

Из реки в том месте, где упал камень, поднималось чтото. Девушка почувствовала страх и головокружение. Может, когда-то это и было живым, но сейчас это предстало воплощением самой смерти. Полускелет, с обожженной и прокипяченной плотью, оно было выброшено на берег, словно река послала одного из своих рабов спорить с пришельцами. Неужели это человек? Был когда-то человеком? Келси хотелось закрыть глаза, не видеть, но она не смогла.

Медленно, неуклюже оно поднялось на ноги и впервые повернуло ком головы в их направлении. И Келси увидела распухшие, разбухшие, но знакомые черты — Йонан!

И услышала, как Йонан рядом с ней прошептал:

— Урук! НЕТ!

А Виттл схватила свой камень и закричала:

— Мэйкизи!

Полуразложившееся лицо дергалось и менялось. Келси увидела Дагону, затем Симона Трегарта. А спутники ее давали все новые имена этому кошмару.

Существо побрело на ногах-костях к звезде. Келси тоже вцепилась в свой камень. Сознание ее отказывалось принимать такое. Неправда! Существо снова стало Йонаном, и Келси закричала:

— Нет! Неправда!

Не Йонан, не Дагона и не старший из Трегартов. Распадающаяся фигура обрела ее собственное сожженное лицо.

14

Существо раскачивалось на ногах-костях и продолжало приближаться; Келси закрыла лицо, но Виттл успела схватить ее за руку, прежде чем девушка вышла за пределы звезды.

— Иллюзия! — прохрипела колдунья, хотя Келси видела, что Виттл сама едва удерживается от крика. — Они играют иллюзиями! — она протянула руку, нацелив камень на существо из ручья.

Не яркий луч, как раньше, а лишь небольшая светящаяся дымка появилась вокруг камня. А ужас продолжал приближаться. Йонан поднял меч. Но существо, подойдя к звезде, остановилось и начало переступать с ноги на ногу, словно наткнулось на непреодолимый барьер.

— Ага!.. — Виттл облегченно вздохнула. — Пока древнее знание выдерживает!

Неуклюжая фигура двинулась направо, потом налево, как будто искала доступ к добыче. Келси казалось, что с каждым мгновением она становилась все прочнее и материальное. По-прежнему девушка видела собственное лицо, хотя теперь понимала, что остальные видят каждый свое. Существо задрожало, откинулось и бросилось вперед, словно его подтолкнула в спину гигантская рука. И когда оно упало на один из лучей звезды, вспыхнул такой яркий свет, что Келси на несколько мгновений ослепла.

На месте упавшей фигуры теперь растекалась зловонная масса, она еще слегка пошевеливалась, как будто сила, давшая ей псевдожизнь, по-прежнему посылала ее вперед, Но потом превратилась в жирный черный пепел. Однако эта масса прорвала крепость, воздвигнутую Йонаном, и Келси почувствовала, как холод мрака, через который она проходила, устремился в прорыв. Она ничего не видела, но холод охватывал ее, окутывал, и какая-то липкая сеть сделала ее беспомощной и неподвижной. Виттл рукой с камнем била по воздуху, Йонан размахивал рукоятью меча, держа его за лезвие. Но бесполезно.

Келси потеряла способность двигаться. Невидимая сеть теперь полностью сковала ее, она не могла даже провести пальцем по поверхности своего камня. Келси видела, как рука Виттл упала, словно по ней сильно ударили. Перестал размахивать мечом Йонан. Они все оказались во власти того, что прорвалось в пределы звезды. И тут, но вовсе не по своей воле, девушка начала трясти рукой с зажатой в ней цепью. Пальцы ее, державшие цепь, не разжимались. Вперед, назад — взмахи руки становились все сильнее, цепь раскачивалась, но не падала. Мысленно Келси представила себе, как камень летит в ручей, тонет в нем. И она должна это сделать, чтобы спастись. Однако тут же девушка увидела другую картину: молодая волшебница умирает на склоне холма, называя свое тайное имя Келси. И рядом другая голова, голова дикой кошки; кошка рычит на МакАдамса, готовая сражаться за жизнь своих котят и за свободу.

Рука вращалась все быстрее, от этого бешеного вращения уже болели мышцы. Келси чувствовала, как ее руку дергают, сгибают. Но цепь по-прежнему не расставалась с ней, словно превратилась в часть ее тела, и теперь неизвестный враг мог только отрубить ее с костью. Дважды Келси вскрикивала от приступов боли, несмотря на то, что обещала себе все вытерпеть.

Виттл и Йонана она видела. Они стояли неподвижно, как статуи, и как будто не подвергались нападению. Может, то, что нападало на них, посчитало ее самой слабой, готовой раньше других сдаться? Сквозь страх, охвативший девушку, когда уродливое существо вышло из ручья, пробился гнев. Он рос, переходя в ярость.

Келси теперь сознательно вызывала в памяти погибшую молодую колдунью. Она не могла позвать Виттл: вероятно, та сейчас тоже подвергалась нападению: Но Виттл обучена обращению с камнем, а Келси нет. Как кошка перед МакАдамсом, девушка зарычала и начала сражаться с неизвестным за обладание собственным телом.

Келси ощутила гнев и раздражение — не свои собственные, но исходящие от кого-то другого. И тут что-то ударило ее в спину, бросило на колени, и она ощутила резкое зловоние — признак зла.

Кто-то крикнул, высоко и пронзительно, что-то ударило девушку по голове, и она упала с тяжестью на спине. Гравий врезался в щеку, тело изгибалось под градом ударов. Руку схватили и весьма болезненно изогнули. Снова задрожало се запястье. Но цепь оставалась словно частью тела, и пальцы не разжимались. Келси попыталась сбросить с себя тяжесть, она умудрилась повернуть лицо и увидела, кто напал на нее — волосатый, похожий на пучок корней фас.

Слуга Сарнов держал ее за руку. В тело впились острые зубы, Келси ощутила острую боль от укуса, но тут фас конвульсивно дернулся и упал радом с ней, засучив конечностями, похожими на корни. Келси мельком увидела красные глаза на уродливой морде, они быстро затуманивались. Конечности вяло упали на гравий, перестали шевелиться.

Йонан — он вырвался на свободу и пустил в ход свой меч. Келси увидела Виттл, та по-прежнему стояла, глядя не на борьбу у своих ног, а на туман, затянувший реку, как будто ожидала оттуда нового нападения.

Келси попыталась встать. Холод по-прежнему цеплялся к ней, но нападение фаса не удалось, и теперь сеть словно разорвалась и остатки ее распадались.

Девушка подтянула к себе руку и увидела, как следы зубов на запястье медленно заполняются кровью, кровь стекала по цепи и камню. Тело болело, но Келси медленно поднялась на колени, прижимая раненую руку к телу.

Йонан, как и Виттл, смотрел наружу. Но Келси увидела его лицо, не застывшее, как у колдуньи; он пытался поймать ее взгляд. Йонан широко раскрыл рот, словно в воинском кличе, который она не могла услышать.

Девушка порывисто протянула окровавленную руку и прижала ее к кольчуге на бедре воина — самому близкому к себе месту. Дрожь пробежала по телу Йонана, он повернул голову и посмотрел на Келси. И тут же наклонился, подхватил ее и Прижал к себе, отпихнув при этом мертвого фаса. Может, Виттл и была еще связана, но он явно освободился.

Йонан взял ее раненую руку и тут же выронил, словно его ударили. То, что держало цепь и камень во время нападения, продолжало действовать. Йонан осторожно поднес рукоять меча, прикоснулся к цепи.

Металл спокойно прорезал защиту, прошел в завиток цепи и отвел ее от раны, которая продолжала сильно кровоточить.

Келси ощутила, как в руке закололо, словно она отходила от паралича. Она пальцем коснулась цепи. При этом прикосновении рука ее наконец разжалась, и девушка смогла перехватить цепь и камень другой рукой.

Когда она села, пульс в руке ощущался почти также, как окружавшая их вибрация. Йонан перевязал ей руку обрывком одежды, вытряхнув из мешка на рану пыль от листьев илбейна, и положил руку ей на колени. Виттл замигала, повернула голову и посмотрела на них, как будто только что проснувшись. Йонан вытолкнул тело фаса за пределы звезды, снова начертил луч острием меча, но травы для укрепления звезды у него больше не было.

— Ты не победил… — Виттл нарушила молчание, продолжавшееся с момента нападения фаса. — Это просто ложный выпад, чтобы испытать наши силы.

«И для этого выпада выбрали меня, — подумала Келси, — как самую слабую». Но не стала говорить этого вслух. Йонан, должно быть, догадался, о чем она думает, потому что сказал:

— Однако они послали фаса. Чего никогда бы не сделали, если бы считали, что могут справиться с нами одной волей и силой. Они…

Келси снова надела на шею цепь, камень лежал у нее на груди, рядом с раненой рукой.

— А кто они? — раньше она пыталась узнать это у Виттл, теперь спросила Йонана.

— Древние… может, даже Великий, привязанный к этой земле. Но он застрял, со всей своей силой, в чем-то таком, чего не может ни переварить, ни подчинить, — Йонан снова начал прочерчивать линии звезды. — И вот в самом сердце его крепости… мы!

Виттл повернула голову. Лицо ее было лишено выражения, но глаза сверкали. Обратилась она к Келси, игнорируя воина:

— Что в тебе есть такого, чужестранка, что ты так противостоишь Тьме? Какими силами ты обладаешь? Келси покачала головой.

— Я об этой силе ничего не знаю. А они вернутся? — одну схватку она выдержала, но выдержит ли вторую?

— Как он сказал, — Витал подбородком указала на Йонана, который стоял, Слегка расставив ноги, словно готовился к схватке, внимательно глядя на туман над ручьем, — мы на территории, повелитель которой, кто бы он ни был, хочет нас уничтожить — или выгнать. Воин! — она чуть повысила свой скрипучий голос. — Смотри на свой меч. Худшее нам еще предстоит. Что делает человек с куском грязи на обуви? Стряхивает ее. Может быть, тот, кто владеет этой крепостью, не может здесь пользоваться всей своей силой, иначе будет повреждена его крепость. Поэтому он просто стряхнет нас…

И тут, словно ее слова были заклинанием, туман на ручье вновь неожиданно изменился: расступился, обнажил берег, тот самый, куда прыгнула Келси, — и застыл в таком положении. Это было ясное приглашение уходить.

Уходить, чтобы с ними легче справились в одном из коридоров, которые отходят от этой пещеры? Запястье у Келси пульсировало, другой рукой она сжимала камень, который совсем потускнел.

Йонан медленно пошел к тому месту, с которого произошло нападение зловонного существа из ручья. Он осторожно обогнул все еще подергивающуюся массу, лежавшую на песке, и встал на самом краю ручья. И протянул рукоять меча к ближайшей поросли грибов.

Те зашевелились, отступили от магического металла. Виттл, словно не желая отставать, взмахнула своим камнем, и слабое излучение точно так же подействовало на другое пузатое растение. Под рукой Келси ее собственный камень стал чуть теплее.

— Можешь заглянуть вперед? — Йонан повернулся к колдунье. — Может твой камень вывести нас отсюда? Она пожала плечами.

— Кто знает? Но если останемся на месте, никогда не узнаем.

Келси прикусила губу. Покинуть этот единственный островок безопасности, пусть даже ненадежный, — нет, она с этим не согласна. Теперь боль от запястья перешла на всю руку, медленно прокладывая себе дорогу в тело. Келси не была даже уверена, сможет ли снова встать и идти. Но колдунья, как бы доказывая силу своего колдовства, миновала Йонана, двинулась вперед и, приподняв полы юбки, перепрыгнула через ручей. Йонан повернулся к Келси, протянул руку и снова поставил девушку на ноги.

— Она права, — сказал он. — Оставаться на месте и просто ждать, что еще вышлют против нас, глупо.

Келси позволила воину провести себя к краю ручья. Там она закрыла глаза в страхе, что из воды появится какойнибудь новый ужас, прежде чем они последуют за колдуньей. Но они перебрались без всяких помех со стороны того, что здесь жило. Однако окончательно выйти наружу — это совсем другое дело, и в глубине души Келси сомневалась, что это им удастся. Они будут бродить по лабиринтам коридоров, пока голод и жажда не ослабят их, и тогда людей легко одолеет какой— то другой слуга Тьмы. Она хорошо помнила псов Сарнов и самих страшных всадников.

Виттл шла впереди и углубилась в одно из отверстий, прежде чем они догнали ее. Боль, которая раньше жгла огнем, теперь сменилась оцепенением. Келси спотыкалась, но Йонан всегда готов был поддержать ее.

В коридоре было темно, только разбросанные полоски растительности испускали слабый свет; но их становилось все меньше. Келси на ходу прислушивалась, уверенная, что скоро услышит звуки преследования, но пока до них ничего не доносилось. Может, их каким-то образом гонят к месту, где с ними легче будет справиться? Виттл безостановочно шла вперед, уверенно делая выбор между проходами, но как она это делает, не объясняла.

Впереди появился свет, — не красный блеск, не болезненное свечение грибов, нет, серый свет, пробивавшийся из-за угла. Йонан подвел Келси туда, и неожиданно они оказались перед отверстием, Келси вскрикнула и отступила на два-три шага, иначе могла бы упасть.

Все трое выбрались на небольшую площадку, едва их вмещавшую. Они находились высоко в воздухе на краю монолита из красного камня. Келси здоровой рукой держалась за край отверстия, из которого они только что вышли. Но Йонан шагнул вперед и заглянул вниз.

Через мгновение он вернулся. Виттл как будто снова погрузилась в мрачное настроение, когда ее ничего не интересует.

— Мы на голове чудовища, — сообщил воин. — Нам нужно будет спуститься.

Келси, оберегая раненую руку, вспомнила, как возвышалась чудовищная голова над дорогой черепов. У нее нет никакой надежды спуститься. Неудивительно, что им дали беспрепятственно выйти. Она не сомневалась, что враг точно знает, где они находятся, и нарочно привел их сюда. Да ведь любой фас, выскочивший из этого отверстия, легко сбросит их в пропасть. Не говоря уже о Сарнах и их огненных стрелах.

— Пути вниз нет, — тупо пробормотала она.

Йонан снова поднял ее на ноги, не так мягко, как раньше.

— Путь есть! — говорил он настойчиво, чуть не кричал в уши.

— Смотри! — немного погодя показал он.

Прямо под ними начинался выступ; время не пощадило его, там виднелось множество углублений, за которые можно ухватиться. Пожалуй, если бы не больная рука, она могла бы спуститься. Но с одной рукой нечего даже и пытаться. Однако, похоже, Йонан и это учел.

Прежде чем она смогла возразить, он расстегнул пряжку и снял свой пояс. Потом снова протянул к ней руку.

— Твой пояс! — потребовал юноша. Девушка попыталась одной рукой снять его, но он отвел ее руку и сам расстегнул пряжку. Потом сцепил оба пояса вместе, проверил на колене крепость соединения. Сделал петлю, надел на здоровое плечо девушки и подвел ее краю.

— Спускайся!

Келси хотелось уйти с края, но она сжала зубы и упрямо поползла, на мгновение повиснув в пустоте, глядя не вниз, а только на камень перед собой; но вот наконец она уперлась ногами в выступ на каменной голове чудовища и заглянула в отверстие его глаза. Отдернулась и постаралась держаться как можно дальше. Ибо ей показалось, что там, далеко внутри, мелькают отражения пламени, которое она видела в зале смерти.

Йонан ничего не сказал Виттл, но, очевидно, колдунья сама решила, что спуск возможен, и спустилась, держась руками за выступы. Но Йонан оказался внизу раньше ее и начал опускать Келси дальше — на разбухшее плечо чудовища.

Она не могла вспомнить, сколько времени занял весь спуск, когда наконец, вся мокрая от пота, она оказалась на земле. Дважды девушка ударялась локтем больной руки, и от боли ее чуть не вырвало; ей трудно было о чем-нибудь думать, когда после последнего спуска с согнутого колена чудовища она ощутила сухую землю под своими слабыми дрожащими ногами. Потом рядом с ней очутился Йонан, а затуманенными от слез боли глазами Келси увидела спину Виттл: колдунья уходила, словно больше не была их спутницей.

Йонан помог Келси встать и повел туда же, куда уходила колдунья, ухватившись за пояс, который все еще свисал с плеча девушки. Когда боль немного отпускала, Келси ожидала в любое мгновение услышать хриплый лай собаки или возглас Сарна. Но ничего не было слышно. Она повернулась к поддерживавшему ее воину.

— Они нас не отпустят…

— Почему? — возразил он. — Им же нужно узнать, что ищет она, — Йонан кивком указал на шедшую впереди Виттл. — Почему бы не дать ей иллюзию свободы, и она сама отведет их на место. Думаешь, их не интересует, почему мы бродим в дикой местности, в которую давно не заходили сторонники Света?

— Значит… ты считаешь, что они с нами играют? — Келси запнулась. Три мышки и сонная кошка, которая дает добыче немного побегать, но потом неминуемо прижмет лапой.

— Я думаю, отчасти это испытание. Но думаю также, что если бы они захотели, мы никогда не вышли бы живыми из этого места.

Келси пыталась не согласиться с этим мрачным ответом, но слишком очевидна была его логика. Они мыши, которым позволили убежать. И, конечно, отныне за ними будут пристально следить.

Однако, если Йонан и верил в свои слова, действовал он так, будто они сбежали по-настоящему, шел быстро и помогал идти Келси. Девушка сознательно не оглядывалась, потому что мысленно видела, как сидящее чудовище неторопливо поднимается и идет по их следу, готовое раздавить или схватить лапой.

Они подошли к зарослям — не грибам, как под землей, а к густым колючим кустам; они росли так часто, что, казалось, прохода через кустарник нет и быть не может.

Но Виттл, не останавливаясь, взмахнула камнем, и он сверкнул так, словно никогда не бывал в подземных переходах; растительность задымилась, сморщилась и отступила.

Если колдунья тоже считала, что им позволили уйти, чтобы выследить их цель, она никак не показывала этого и не пыталась запутать след. Кусты быстро превращались в пепел и расступались перед ней, а воин и девушка шли за Виттл. Келси гадала, сколько времени она еще продержится на ногах. Боль перешла с плеча на грудь, так что стало трудно дышать. Келси хотелось только лечь, закрыть глаза и погрузиться в черную пустоту.

Она не заметила, как густые колючие заросли сменились свежими зелеными кустами; на кустах даже росли ароматные цветы. Только теперь наконец-то девушка освободилась от зловония подземелья. Келси ни на что не обращала внимания, кроме боли в теле, и пришла в себя, лишь когда Йонан разжал руку и осторожно опустил девушку на землю.

Откуда-то доносился звук текущей воды — воды или огня? Келси пыталась убедить себя, что она больше не в пещере. Потом попыталась встать. Но Виттл заставила ее снова лечь, колдунья склонилась над ней, и девушка ощутила такую боль, что опять погрузилась во тьму.

Какое-то время спустя она почувствовала невдалеке тепло костра. И поняла, что пояс больше не лежит на больной руке, а стягивает здоровую. Что-то прижало ее больную руку и плечо к земле, она закричала от боли и сквозь слезы увидела, как от костра приближается с мечом в руке Йонан.

Лезвие погрузилось в ее запястье. И вслед за этим последовала не боль, но холод, ледяной холод, словно она лежит в сугробе снега и замерзает. Холод от руки распространялся по всему телу. Келси была в сознании, но тело ей не повиновалось. Она даже не могла сказать ни слова, чтобы облегчить эту пытку холодом.

Холод чуть отступил, и она ощутила возвращение огня и боли, особенно сильной, потому что вызвал ее холод. Потом услышала слова, но они не имели для нее смысла.

— Яд распространяется… она умрет… — это сказал Йонан? Какая разница? Умрет… Может, она уже умерла или стоит у самых врат смерти.

— Где твой камень, леди?..

— Он не для таких целей.

— Неужели? Ты дашь ей умереть, хотя знаешь, как много она значит для твоего поиска?

— Я могу искать одна…

— Этого требовал у тебя совет?

— Ты мужчина. Что знаешь ты о силе?

— Достаточно, чтобы понять, что ее можно использовать по-разному, леди. И говорю тебе: используй ее! Немедленно!

Снова холод, вернулось болезненное оцепенение, она падала с чудовища… и на дне ее ожидала тьма.

15

Келси шла, вернее, брела, спотыкаясь, поддерживаемая сильной рукой. Иногда, напрягая взгляд, они различала впереди серую одежду. Но одежда ли это? Или шерсть? Поднятый кошачий хвост. Кошка, размером с пантеру, шла перед ней. Кошка… кошка была… и врата… и потом невероятные события, которые в глубине души она до сих пор никак не могла признать реальными. Девушка с огромными усилиями подняла руку. В руке нет цепи, зато запястье покрывают шрамы, которых раньше не было.

— Леди… — голос доносился словно издалека. Келси пыталась не слышать его. Просто нужно остановиться и отдохнуть.

— Леди! — звуки стали более хриплыми и напряженными. Она сделала огромное усилие, повернула голову и увидела лицо, полузакрытое боевым шлемом. Серая одежда впереди колыхнулась; тот, кто шел в сером, повернулся к ней.

— Девушка! — в этом голосе не было заботы, только требовательность. — Посмотри на свой камень!

Откуда-то снизу, с ее собственного тела, исходило слабое сияние. Келси опустила голову и увидела светящуюся точку у себя на груди. Потом машинально шевельнула рукой в шрамах, чтобы коснуться ее. Огонь! Девушка тут же отдернула руку — она уже обжигалась раньше, больше не хочет.

— Нас преследуют, — слова эти, произнесенные рядом с нею, ничего не значили.

— Ты можешь помочь? Разве камень не помогает тому, кто носит его?

— Может быть. Но только если им владеют законно, а не так, как эта… — это кошка отвечает? Келси, в сущности, было все равно. Оставили бы ее в покое!

— Ос… тавь… те… меня… — каждое слово давалось ей с огромными усилиями.

Девушка покачнулась в руках того, кто вел ее, а кошка стояла, смотрела и не вмешивалась.

— Леди, очнись! Они идут по нашему следу, мы не хотим, чтобы нас догнали.

Она слепо протянула руку, положила ее на камень и тут…

Она вновь стояла в зале со множеством колонн, хотя лишь немногие из них поддерживают крышу. Поверхность колонн покрывала сажа от старых костров. Но она пришла сюда не разглядывать эти развалины, она пришла потому, что должна была прийти. Что-то потянуло ее ослабевшее тело. И снова вдалеке она услышала голоса, но звуки не имели для нее смысла:

— Куда она идет?

— Отпусти ее, глупец. Ее тянет камень. Наша дорога там, куда она идет.

Опять колонны, она проходила мимо них, но за ними вставали все новые и новые, ряд за рядом уходили они вдаль, и она не видела конца своего пути между ними. Но вот путь ее сузился до тропы между двумя радами каменных деревьев, а за ними она увидела большие троны. Над каждым троном вилось облако дыма, вилось и вздымалось, словно обитатель трона не мог принять реальной формы. Но даже если эти обитатели хотели ей зла, они не пытались остановить ее, заставить свернуть с пути. Келси продолжала идти с горящим камнем в руке, и ей ничего не оставалось делать, как только искать то, что должно быть найдено.

На сколько же миль протянулись эти ряды каменных столбов? Она могла идти и час, и день, а конца им все не было видно. Теперь между колоннами сидели, скорчившись, странные гротескные звери, но ни один не грозил ей лапами или клыками, не останавливал ее, и девушка продолжала идти. Пока не осознала, что больше не идет среди колонн, — она…

Проснулась! Пробуждение было внезапным, словно она очнулась от удара. Она теперь знала, кто она… и кто эта женщина в серой одежде, идущая слева, и кто идет рядом с ней и поддерживает на ходу. Стояла ночь; луна, начинающая убывать, ярко освещала землю и бросала кругом густые тени.

Они вышли из лесу, и шагали по открытой равнине, так что теперь должны быть хорошо видны тем, кто идет за ними. Келси резко повернула голову, чтобы спросить, что они здесь делают…

Но она уже знала это. Она должна идти туда, куда ведет ее камень. Хотя девушка больше не держала камень в руке, тот, вися на цепи, тянул ее вперед, и она чувствовала, как трется цепь о шею, словно стремится сорваться, освободиться, улететь вперед, к тому, что ее призывает.

А рядом растекалось сияние другого камня, того, который был у Виттл. Он тоже ожил, но не натягивал цепь, и Келси показалось, что и светился он слабее.

— Где мы? — спросила она, и голос ее прозвучал неожиданно сильно.

Виттл почти неслышно ответила:

— Тропу выбрала ты, тебе и отвечать. Где мы? Мы шли целый день, а когда отдыхали, приходилось тебя удерживать как беспокойную лошадь. И большую часть ночи мы тоже шли. А те, что охотятся, пока еще нас не тронули. Пока. Ты не была обручена с камнем, почему же он у тебя такой живой? Я такого никогда не видела. Что ты с ним сделала, чужестранка?

— Ничего. Это сам камень…

— Нас всегда учили, — Виттл продолжала, словно не слыша слов Келси, — что когда умирает колдунья, умирает и сила ее камня. Но Мэйкизи мертва, а ты, не имеющая на это права, владеешь камнем. Так не должно быть.

Келси хотелось поднять руку и, сорвав цепь с шеи, бросить ее в океан высокой травы, по которой они теперь шли.

— Не я это выбрала… — тускло сказала она.

— Этого не должно…

— К чему слова? — вмешался Йонан. — Ты уже много раз говорила это. Не должно быть, но есть. Так признай это.

Колдунья повернула голову и гневно посмотрела мимо Келси на воина.

— Тише, мужчина! Что ваше племя знает о тайнах? У Келси появилось воспоминание, но слабое. Как будто все это произошло не с нею. О том, как ее рану вскрывали металлом меча, как губы высасывали… потом холод камня на ране.

— Он спас мне жизнь, — сказала девушка, вспомнив недавнее. — А какая польза от твоих заклятий, Виттл? И я думаю, — она слегка нахмурилась, — что мы столкнулись с чем-то сильнее камней, — голову ей сгибало, камень продолжал тянуть вперед, будто хотел освободиться. Но Келси смутно понимала, что если он исчезнет на найденной им тропе, она навсегда его потеряет. Даже камень колдуньи теперь светился ярче, он чуть приподнялся над ее серым одеянием.

Море высокой, доходящей до колен травы впереди прерывалось. Там виднелось какое-то возвышение, но не горы, а мягкие пологие холмы. Они шли прямо к этим покрытым тенями холмам.

Дважды из травы поднимались птицы и кружили над ними. Даже в тусклом свете ночи были отчетливо видны их черные и красные перья. И хотя они не нападали, Келси была уверена, что они принадлежат Тьме, может, разведчики Сарнов или чего— то им подобного. Но трое путников даже не пытались скрыться, они шли по открытой равнине прямо к холмам.

Виттл время от времени что-то говорила; судя по звукам, повторяла одни и те же слова. Йонан шел молча, но всегда рядом с Келси, достаточно близко, чтобы подхватить ее, если понадобится.

Лунный свет позволяя четко различать темное и светлое. Кое-где на равнине росли кусты, И Келси с опаской посматривала на них: ей казалось, что тени под ними — не тени кустов, что там что-то затаилось, невидимое, но подчиняющееся силе лунного света.

Когда на небе появились первые признаки рассвета, они обнаружили, что шагают уже не по девственной степи. Это, конечно, была не дорога черепов, но трава поредела, теперь она пробивалась на стыках плит белого камня, которые, несомненно, когда-то выстилали дорогу. И когда они ступили на эту дорогу, на которой многие камни были вывернуты и наклонены, Келси осознала кое-что еще. Она не видела и не слышала, только чувствовала его — принуждение, ощущение, что она должна что-то сделать, причем сделать быстро. Это ощущение заполнило ее, и она перешла на бег рысцой. Немного погодя Виттл и Йонан присоединились к ней.

Дорога вела в разрез в первом ряду холмов, и обе стороны этого прохода охраняли каменные столбы, грубо вырубленные; время совсем сгладило их поверхность, и на ней только местами угадывались рисунки или символы.

Когда Келси, опередив спутников, проходила между этими столбами, что-то глубоко внутри нее ожило, зашевелилось. Это были не ее воспоминания, но девушка подняла руки в приветствии на восток и на запад. Ее охватывало все большее возбуждение.

Дорога уходила дальше, теперь она была в лучшем состоянии, и меньше травы посягало на ее поверхность. От столбов отходили линии круглых возвышений, закругленных камней — не как стены, а скорее, как обозначения дороги. Дважды дорога поворачивала, вначале направо, потом налево. И тут путь им преградил большой холм. Келси направилась к нему, словно на привязи: ее тянул камень. И легла на землю, раскинув руки, камень пылал у нее на груди; девушка прижалась к почве, словно хотела погрузиться в нее и там обнаружить то, что искала колдунья.

Келси повернула голову и посмотрела на Виттл. У той камень тоже отделился от тела, указывая прямо на холм.

— Под ним… или за ним… — в раздумье сказала колдунья.

Келси обнаружила, что пальцами роет землю и дерн, копает яму, словно животное нору. Виттл присоединилась к ней. Но тут их обеих оттащили, и их место занял Йонан, он мечом принялся рубить корни многолетней травы. Металл сверкал в рукояти так, как Келси никогда еще не видела.

Он рубил, копал, тянул и постепенно освободил от дерна большой кусок переплетенной корнями земли. Под ним ясно виднелся в лучах рассвета камень, вымазанный землей. Йонан продолжал работать, и вот весь камень, большой, размером с дверь, предстал перед ними.

Келси невольно вскрикнула. Ее подтащило к этой двери, бросило на колени, и сверкающий камень прижался к тому месту, где обычно помещается дверной замок. Девушка пыталась закрыть лицо, защититься от грубой жесткой поверхности, а ее камень начал медленно поворачиваться, поворачиваться направо, одновременно скручивая цепь. Келси начала задыхаться, словно ее казнили удавкой… Она просунула ладони между горлом и этой удушающей цепью, но не могла удержать ее или разорвать, как не могла оторвать намертво прилипшие друг к другу камни.

Задыхаясь, она позвала на помощь, Йонан тут же оказался рядом и быстро просунул под цепь свой кинжал. Келси уже не могла дышать, когда ему удалось порвать цепь. Девушка упала, растирая горло и набирая полные легкие воздуха. И тут же увидела, что Виттл на коленях заняла ее место. И теперь ее камень прижался к двери, ее цепь начала поворачиваться.

Но колдунья извлекла урок из опыта Келси, она успела снять цепь с шеи и теперь держала ее в руке, чтобы не задохнуться. Сверху донизу, как стрелка часов, двигался по поверхности двери один камень, второй следовал за ним.

Они ослепительно сверкали, и Келси, не в силах смотреть, заслонила глаза.

Послышался звук всасываемого воздуха, затем глухой скрежет. Йонан, руки которого по-прежнему лежали на плечах Келси, быстро оттащил девушку в сторону, она встала и только тогда осмелилась взглянуть сквозь пальцы. Отверстие. Каменная плита отошла в сторону, но не совсем, и за ней, несмотря на свет дня в долине, царила сплошная чернота.

— Они ищут то, что можно найти здесь, — Виттл на коленях подползла ближе. — Мы пришли и нашли утраченное!

Колдунья подняла руки, провела их сквозь сияние двух камней, и ее камень отсоединился от плиты и упал ей в руку. Келси неохотно последовала ее примеру и теперь снова держала на порванной цепи свой камень.

Если тут и находилась дверь, время почти закрыло ее, и трое напрягали все силы, пытаясь еще хоть немного отодвинуть плиту. Наконец Виттл удалось протиснуться между плитой и рамой, в которую она была вделана. Камень Келси снова поднялся и прямой линией цепи указывал на ту же щель. И она была уверена, что он не позволит ей сделать ни шагу в сторону. Ее тело, ноги двигались словно вопреки воле, и хотя девушке очень хотелось вцепиться в дверь, выпустить цепь с ее опасным грузом, выбора у нее не было, пальцы не разжимались и не выпускали цепи.

Вслед за Виттл она протиснулась в щель и, услышав скрежет металла о камень, поняла, что Йонан пробрался за нею. Впереди она видела сверкающие точки и серое платье колдуньи, но где она шла, сказать не могла. Только снова ощутила ледяной холод, который уже привыкла связывать с Тьмой и местами, где она обитает.

Пахло землей, камнем и чем-то еще — а вскоре появилось ощущение, словно они не одни, что кто-то наблюдает за ними, не с угрозой, не благожелательно, не с доброй или злой волей — а равнодушно, словно не вполне проснувшись.

Виттл неожиданно выпрямилась, и Келси увидела первую грубо вырубленную лестницу. Они пошли по ней. Оба камня светились, но их свет ограничивался темнотой, в которой скрывались стены прохода и то, что находилось впереди. Потом они оказались в коридоре, таком же, как и предыдущий, но в его дальнем конце мерцал слабый свет — не свет камней, а дневной.

И вот они вышли на широкий карниз и увидели под собой местность, казалось, совершенно опустошенную. Вначале Келси подумала, что они стоят над лесом, деревья которого лишены кем-то ветвей и листьев, так что торчат одни стволы, как сломанные зубы. Но потом поняла, что это каменные столбы во вмятинах, хотя никаких следов крыши, которую они когда-то поддерживали, не сохранилось. Только серо-белые ряды закругленных колонн.

От карниза отходила длинная лестница с сильно изъеденными временем ступенями; она без всякого ограждения шла вдоль стены пропасти, и Виттл уже сделала первые шаги по ней, уверенно направляясь вниз. Келси ничего не оставалось, как последовать за ней, потому что камень в ее руке повернулся и указал в направлении странных развалин внизу.

Развалины целиком занимали довольно большую треугольную долину. Путники находились в узком конце треугольника. Келси догадывалась, что когда-то здесь находилось очень важное сооружение: храм, дворец, крепость — что угодно.

С лестницы они вышли на площадь, вокруг которой рядами стояли колонны. Покрытие площади было не серого цвета, как у камней обрыва позади, а голубого, почти зеленого, так что с расстояния можно было подумать, что это свежий дерн. Площадь была испещрена ярко-голубыми знаками и символами, которые образовывали сложные арабески под ногами, хотя местами их скрывала нанесенная ветром почва. На почве не было видно никаких, следов, ни признака того, что тут в прошлые годы кто-то побывал.

И снова Келси не нашла ни следа Тьмы, леденящей тело и душу. Вообще ничего, только смутное ощущение чего-то крепко спавшего; но при их появлении оно начало просыпаться. И если бы собственное тело повиновалось девушке, она побежала бы вверх по лестнице, потом в проход и вернулась бы в нормальный мир — более нормальный, чем этот.

Но если у нее появились подозрения, то колдунья, очевидно, их не разделяла. Она восхищенно, с выражением ожидания на лице шла вперед. Так они прошли по одному проходу между колоннами, Виттл впереди, Келси за ней, Йонан последним. Воин держал меч в руке наготове — либо привык полагаться на металл в рукояти, либо ожидал, что рано или поздно они столкнутся с противодействием.

Между колоннами было видно, как раздвигаются стены долины; а порядок расположения столбов говорил о том, что некогда они занимали всю долину. И здесь не ощущалось никакой вибрации, в отличие от жилища чудовища, вообще никаких следов жизни. Пока они не отошли на приличное расстояние от того места, где спустились в долину.

Впереди поперек дороги поверх голубоватого камня лежала полоска почвы. Виттл не намерена была останавливаться, но Йонан опередил Келси и схватил колдунью за широкий рукав платья, заставив ее резко остановиться. И острием меча указал на полоску почвы.

На ней глубоко отпечатались следы. Келси подумала, что наиболее отчетливы были следы босых ног, напоминавших человеческие. Они перекрывали другие, более старые следы. Виттл попыталась вырваться из хватки Йонана, резко рванув руку. Выражение ожидания покинуло ее лицо, оно стало гневным.

— Что ты делаешь? — ее резкий голос эхом отразился от множества колонн.

— Смотри! — Йонан снова указал на следы. — Эти следы свежие, видишь, как по краям обваливается почва? Мы здесь не одни, леди. Ты хочешь идти вперед и без предупреждения встретиться с тем, что нас поджидает?

Она жестом указала на проход в столбах.

— Ты хочешь удержать нас, воин? Снова говорю тебе: не вмешивайся в дела, которые не способен понять ни один мужчина.

— Возможно, мы понимаем больше, чем ты думаешь, колдунья, — гневно ответил он. — Разве ты не согласилась, что нас отпустили, чтобы проследить, что тебе так нужно? Найти источник истинной силы? И если нас ждет впереди ловушка, надо быть поосторожнее.

Виттл, сжимавшая свой камень в руках, теперь поднесла его ко рту и подышала на него. Губы ее зашевелились, но слов не было слышно — Келси решила, что это какой-то очередной магический ритуал. Камень засветился ярче, а окружавшая его светлая дымка исчезла. И Келси показалось, что вместо камня Виттл держит полную горсть воды и размышляет над ней.

Ее собственный камень тоже изменился, и она торопливо осмотрела его. Раньше свет его был белым с голубоватым оттенком, теперь стал синим — чистым и приветливым, как небо середины лета, безоблачное и обещающее прекрасный день. Но тут появилась тень, и Келси ясно увидела дикую кошку с двумя котятами и детенышем снежной кошки. Они лежали на камне в лучах солнца, и кошка вылизывала своих трех детенышей, удовлетворенно урча. Но вот она открыла глаза и встала, словно ощутила на себе взгляд Келси. И тут изображение дрогнуло и исчезло.

Кошка? Какое отношение имеет теперь к ней дикая кошка? Келси вспомнила, что ее камень — не прямой дар умирающей колдуньи, что он перешел к ней при посредничестве кошки. И… она взглянула на следы на почве. Да! Теперь она ясно их видела. До этого босоногого здесь проходила кошачья семья. Кошка… Девушка ни разу не видела кошек в этом мире, кроме той, которая вовлекла ее в это дикое приключение. Друзья… она вспомнила рассказы и предания своего мира о том, что кошки всегда сопровождали тех, кого в прошлом считали ведьмами. Но какое отношение кошка имеет к этому месту?

Виттл оторвала взгляд от своего камня.

— Тут ни следа Тьмы! — торжествующе воскликнула она.

— А есть ли следы Света? — возразил Йонан. Колдунья поколебалась, как будто раздумывала, сказать ли правду или солгать ради какой-то выгоды. Потом неохотно признала:

— Тоже нет.

— Но как же сила? — настаивал воин. Виттл с ненавистью взглянула на него.

— Сила есть — сила, которая может существовать без Света и Тьмы, — Келси показалось, что Виттл сама себя подбадривает. — Многие Великие не приняли ничью сторону, они стремились только к знанию. В наших записях рассказывается о таких. Теперь мы, должно быть, приближаемся к месту, где сосредоточена такая сила. И если мы доберемся до нее, — глаза колдуньи блеснули, слюна выступила в углах тонкогубого рта, — то сможем использовать ради Света. Но если Тьма доберется первой…

— Тогда, по-твоему, все потеряно? Но ведь кто-то уже искал эту силу, судя по следам, — и Йонан вторично указал острием меча на следы.

Виттл склонилась над участком почвы и позволила цепи низко провиснуть, почти коснувшись потревоженной поверхности земли. Цвет камня не изменился, камень не раскачивался, он по-прежнему лишь указывал вперед.

Колдунья злобно улыбнулась.

— Видишь, воин? Никакого вреда нет. Однако Йонан не спрятал меч, но ответил ей взглядом на взгляд.

— Не сомневаюсь в силе — ни в твоей, ни в силе Тьмы, которую мы оставили позади. Но запомни: мы можем встретиться с тем, о чем не сказано даже в свитках Лормта. И лучше быть осторожнее…

— Ну и будь осторожен! — выпалила она. — Мужчина может делать только то, что ему говорят. И тебе будет сказано в свое время!

И Виттл нарочно наступила прямо на след босой ноги и пошла дальше.

16

Ряд колонн неожиданно кончился, хотя по другую сторону провала, перед которым они оказались, Келси видела уходящие на бесконечные мили застывшие каменные столбы. Но моста не было. Виттл, которая больше смотрела на свой камень, чем под ноги, покачнулась на самом краю обрыва. Йонан еле успел подхватить ее.

Они стояли и смотрели вниз, на другой мир. А может, это был знакомый им мир, и они просто высоко вознеслись над ним? Может, теперь они гиганты, с огромными телами, со зрением, охватывающим весь мир, они могут перешагнуть через него несколькими сокрушительными шагами? Потому что внизу они увидели миниатюрный ландшафт, и секунду спустя Йонан опустился на колени и наклонился над краем.

— Долина! — воскликнул он. — И за горами на западе Эсткарп… Эскор?

Виттл выпустила камень, или он сам вырвался у нее… Глаза колдуньи ослепительно горели на худом лице.

— Лормт… Эс…

Действительно, здесь бил весь их мир в миниатюре. Горы, высокие вершины, текущие реки, озера, крепости и деревни, один или два города, леса и поляны, равнины и высокогорья. Круги камней и другие воздвигнутые человеком памятники… А может, не только человеком. И все это казалось сосредоточенным вокруг колоссального здания в центре миниатюрного ландшафта, здания без крыши, открытого небу, которое наверняка было тем самым сооружением, где они сейчас пребывали. И то здание раскалывала еще одна — своя — полость, и в ней виднелся еще один миниатюрный мир, но гораздо меньше, однако тоже с долиной, полной колонн, и с пролегающей меж них дорогой.

Келси потрясла головой, чтобы избавиться от головокружения. Очень похоже на загадочный рисунок, в котором заключен другой такой же рисунок, а в нем третий, и так далее, пока рисунок не превращается в неразличимую точку. Думая об этом, она машинально подняла голову, чтобы увидеть, не поднимаются ли за горизонтом вокруг них стены. Может, и они в свою очередь — только часть большего мира?

Камни — и ее, и Виттл, — натянув цепи, зависли над этим миниатюрным миром и бешено вырывались. Словно ожили и обрели непостижимую цель. Не в силах удержать, Келси выпустила свой. Оно пронесся над малым миром и повис над маленьким храмом с колоннами, над вторым маленьким миром, и к нему из центра того мира устремился луч света. Камень превратился в солнце, горящее нестерпимо ярко, и Келси вынуждена была прикрыть глаза. Виттл, сознательно или из-за неосторожности, тоже выпустила свой камень, и он полетел вслед за первым. И тут же вспыхнул новый свет — но не в миниатюрном мире, а у них над головой, рассыпая поток радужных кристаллов. Хотя ни один не упал на людей и не причинил им никакого вреда.

Послышался звон, словно кристалл бился на ветру о кристалл. Нет, это была музыка, полная радости, и Келси с восторгом слушала ее. Но постепенно музыка становилась все серьезнее. Над маленьким миром пронеслись тени. Там и тут на месте света появлялась тьма, она все больше сгущалась. И наконец треть маленького мира оказалась в тени. А хрустальная музыка становилась все более и более суровой и мрачной.

Келси обнаружила, что вытянула перед собой руки, словно желая стереть ближайшие тени, снова пробудить ослепительный свет. И поняла, что больше не отличает свой камень от камня Виттл, они соединились и образовали шар, сражающийся с тенями, выбрасывая во все стороны пучки лучей света. Вскоре этот свет полностью освободил от теней второй миниатюрный мир — тогда и в первом тьма уменьшилась, хотя Келси видела, что там тени попрежнему пытаются захватить пространство.

Келси стояла на коленях, и из уст ее полились слова, которые могли бы быть заклинанием или песней. И мелодия эта совладала со звоном кристаллов:

От Света ко Тьме,

От Тьмы к Свету,

После дня наступает ночь,

Но после ночи снова приходит утро,

И вопреки страхам просыпается надежда!

Келси видела, как Виттл вытянула вперед руки, пытаясь вернуть свой камень, но тот не возвращался. Слезы, которые девушка никак не ожидала увидеть на лице колдуньи, покатились из ее глаз и смочили серое одеяние.

Келси тоже ощущала потерю, такую горькую, что затмилось все великолепие увиденного зрелища. Пение ее сменилось всхлипыванием. Однако она не протянула руки к тому, чего никогда не хотела, хотя это и стало здесь частью ее самой.

Тем временем поле битвы между Светом и Тьмой очертилось более четко, одна часть мира внизу оказалась отрезанной от Другой. Темные участки становились все темнее. Но камни, которые образовали солнце этого мира, продолжали вращаться. И там, где падали их искры, Тьма отступала. Но хотя они продолжали вращаться, деревни пустели и превращались в руины, изменялась сама форма некогда цветущей страны. Горы танцевали под звуки музыки кристаллов, они трансформировались и меняли свои очертания. И только кое-где, чистый и яркий, удерживался свет.

Келси понимала, что видит, как решается судьба мира. Но людей она не видела — только циклическое усиление и ослабление света от камней. И чем быстрее вращались камни, тем ярче становился их свет.

Келси приободрилась, увидев, как отступила одна тень, а другая разбилась на части, с которыми будет легче справиться.

А потом…

С противоположного края пропасти от колонн пронесся яростный красный луч и ударил во вращающиеся камни. Их ясный блеск затуманился: белое и золотое стало красным и темным. Тени на поверхности мира приободрились, собрались, распространились, поглощая все больше и больше поверхности. Келси закричала: она поняла, что теряет свой камень и открывает дорогу Тьме, которая тут же жадно ухватится за предоставившуюся возможность.

Она опасно склонилась над миниатюрным миром и попыталась дотянуться до своего камня или хотя бы до конца летящей цепи. Но не смогла. И тут девушка услышала крик Виттл и увидела, как колдунья упала на краю провала, свесив одну руку вниз, к горам.

— Ко мне! — крикнула ли это Келси или послала призыв сознанием? Как и раньше, она всю свою силу направила во вращающиеся камни. Камень не принадлежит ей, как никогда не принадлежал по праву, но он служил ей раньше, и она не хотела, чтобы он исчез во тьме и поражении.

Девушка устремила к нему свою мысль, всю свою волю. Ведь она видела, как вращение камня несло в мир свет и радость, и решила сохранить в сознании эту картину, что бы ни произошло. Он должен вращаться, потому что если остановится, вся его сила перейдет ко Тьме, и Тьма стократно усилится от такого пиршества. Девушка направляла волю… посылала ее…

На плечо ей легла рука, и она ощутила прилив новых сил. Девушка почти ничего не видела, напряженно следя за вращением, и только потом она поняла, что это Йонан встал между ней и колдуньей, положив правую руку ей на плечо, а левую — на плечо Виттл. От него исходили волны энергии, Келси улавливала и концентрировала ее — а затем пересылала к камню! Но какая-то маленькая и далекая ее частичка при этом удивлялась: что она делает и откуда знает, что нужно делать?

Гневный красный луч все больше и больше поглощал ясный свет камней. Рука с ее плеча внезапно исчезла, связь разорвалась, поток энергии прекратился. Обернувшись, Келси увидела, как Йонан побежал, огибая провал, — он направлялся к источнику красного луча. Музыкальный звон кристаллов, начавшийся со встречи камней, все больше заглушался глухими ударами, похожими на дрожь в подземелье, на бой барабанов фасов. Но девушка попрежнему пыталась поддержать жизнь камней, передать им свою волю.

Виттл пошевелилась, приподнялась на руках. Лицо ее осунулось, она словно постарела на несколько десятков лет, пока лежала здесь. Снова губы ее беззвучно шевельнулись, и Келси подумала, что она повторяет ритуал — часть своего колдовского обучения.

Послышался отдаленный крик, звон оружия. Йонан — он, должно быть, добрался до врага! Но Келси не понимала, что он может сделать. Тем не менее крик перекрыл звуки барабанов…

— Глайдис! Найнутра!

А Виттл, стоя на коленях, воскликнула:

— Волей Ланга, силой Триси, памятью Яндерота!

Эти имена не имели для Келси никакого смысла, она только упрямо держалась за свою решимость не сдаваться. И снова какая-то маленькая частичка ее удивилась, почему ей так важно победить. Что для нее этот мир? Но остальная часть дрожала и гневно отшатывалась, когда она видела, как растет тень.

Но растет ли она? Девушка увидела, как полоска тьмы, протянувшаяся к мысу на берегу странного светлого моря, была как будто сметена чьей-то волей. А на мысе засияла ярко-голубая искра. Ближе к ней горел и другой голубой огонь, горел сильно, ярко и чисто. Двойное солнце — камни — продолжало вращаться, и красноватый туман вокруг него постепенно рассеивался.

Келси сконцентрировалась на развернувшемся перед ней действии и постаралась изгнать из сознания звуки битвы, доносившиеся с другой стороны провала, в котором размещался миниатюрный мир. Это люди призывают своих богов, свои силы. А ей что призвать? Только то, что заключено в ней самой.

Она зарычала, не сознавая этого, в ней разгорался глубокий гнев — гнев, которого она не понимала, но который распалил ее, как во время столкновения, когда она проникла через врата. Как девушка не хотела стать свидетельницей гибели животного, так же теперь она не хочет видеть гибель мира. Потому что этот миниатюрный мир внизу стал для нее таким же реальным, как и тот, что окружал ее за колоннами.

НЕТ! Она не обращалась с мольбой к богам, не испускала воинственных криков, просто вливала свою волю в камни. Может, Виттл поступала так же, потому что теперь камни вращались так быстро, что образовали сплошное огненное кольцо. Красный луч бестолково плясал рядом, но не мог прорвать это сияние, подчинить его.

Теперь крик раздался справа. Должно быть, Йонана потеснили превосходящие силы. Но красный луч начал пульсировать, сила его прерывалась и разрывалась время от времени. Когда наступит очередной перерыв… надо будет использовать всю волю, до конца! Келси так и поступила.

Красный луч больше не пытался достичь камней, он устремился прямо в миниатюрный мир в поисках той голубой искры у моря… и других по всей земле. Камни сверкнули еще ярче, с них в свою очередь сорвались искры и начали действовать. Они разлетелись по всему миру, и там, где они ударяли, вспыхивали новые голубые огни. Тени отшатывались от них, они заметались, пытаясь погасить искры, прежде чем те зажгут новые огни.

Звон мечей прервал ее наблюдения. Келси, несмотря на всю свою сосредоточенность, посмотрела направо. Йонана оттесняли назад, к ним. С юношей сражались две человекоподобные фигуры и существо, которое могло возникнуть только в жутком кошмаре. Но Йонан уверенно парировал вражеские выпады и наносил удары сам, словно ему не раз в прошлом приходилось воздвигать такую стену из стали.

— Камень… держи… камень! — Виттл оторвалась от своего пения и подползла к Келси, протянув вперед руку с согнутыми пальцами.

Да, камень! Келси снова обратилась к битве, развертывавшейся над миром в пропасти. И собственная неосторожность заставила ее ахнуть. Потому что теперь один из камней вращался все медленнее и медленнее, к тому же он прекратил испускать искры, зажигающие огни внизу. Красный же луч больше не гасил голубые огоньки, он устремился прямо туда, где были они с Виттл.

И первым впечатлением девушки было, что ее с головой окунули в волну жидкой грязи. Все жестокое, неправильное, грязное в ней самой отозвалось на этот красный луч. Все мелкие проступки, все злые слова, какие она могла только вспомнить, все ошибки и сомнения — все это почти поглотило ее. Что она делает, рискуя жизнью, а может, и не только ею, в этой битве? У нее же нет никаких причин защищать мир, в котором она не родилась, с которым ее ничто не связывает. Камень, который она так берегла, принадлежал умершей женщине, уже пострадавшей из-за своей глупости, и Келси готова была повторить ее судьбу.

У нее нет сил, какими хвастаются Виттл и остальные здесь. Что же она делает?

Та малая часть сознания девушки, которая все эти дни и ночи пути сомневалась и насмехалась, вышла наружу. Ей требовалось только встать, разорвать непрочную связь с камнем, и она уйдет отсюда свободной — нет, не просто свободной, те, что на той стороне, предлагали дары…

И какие дары! Кто знает, может, они и увлекли бы ее, но в своем подкупе они зашли слишком далеко. Если она ничего не делает такого, что им вредит, почему они предлагают ей все это, а не просто дают возможность уйти? Келси затрясла головой, пытаясь стряхнуть мысленные картины, теперь отнюдь не смутные и мимолетные. Они больше не касались только ее мыслей и страхов. Картины сменялись так быстро, что она не могла ухватиться за них, различить подробности.

Она хочет править — ее ждет трон. Хочет сокровищ — всплыли груды драгоценностей. Хочет отомстить — замелькали жестокие и кровавые картины. Или она хочет получить этот мир в свою власть, играть им, изменять по своей прихоти, определять его судьбу…

Воля Келси восстала и устремилась к совсем уже медленно вращающемуся камню. Она не колдунья, свою силу она получила из вторых рук. Но она не хочет того, что ей предлагают. Она хочет только, чтобы это кончилось, хочет положить конец этому красному пламени, которое окружило ее, стремясь переманить на свою сторону.

Она не знала, испытала ли Виттл такое же искушение, хотя была уверена, что второй камень тоже в какое-то мгновение дрогнул. Но колдунья давно готовилась к таким схваткам. А не может быть так, что те, кто набросил на нее сеть соблазнов, создавали ее для людей этого мира, поэтому то, что Келси не родилась в нем, не слабость ее, а сила?

Камни продолжали вращаться, а красный луч сомкнулся вокруг женщин. Теперь он преследовал не только сознание: стало так жарко, словно девушка погрузилась в пламя. Зато боль от этого жара позволила ей окончательно преодолеть искушение. Она сжала зубы и мысленно держалась за камень, сконцентрировав на нем всю свою волю. Может, у нее и нет той силы, о которой постоянно говорит Виттл. Но то, что использует она, по-своему также сильно и прочно.

Вращение больше не прерывалось, наоборот, оно ускорилось, и снова полетели искры, даже более яркие. Внизу, в миниатюрном мире, тени отступили. На вновь освобожденных землях тут и там вспыхивали голубые огни. Келси чувствовала, как красный луч постепенно стягивает петлю вокруг нее; девушка знала, что он не только продолжает борьбу с камнями: в последнем отчаянном усилии луч бросился прямо на нее. Она могла бы закричать под ударом, но не закричала — и, к своему собственному удивлению, продолжала держаться. В это же время Келси увидела, как Виттл начала подниматься, повернувшись лицом к вращающимся камням.

Неожиданно для самой себя Келси, вместо того чтобы просто держаться, попыталась нанести ответный удар, направить пучки этих очищающих голубых искр на те части страны, где сосредоточились самые густые тени. Голубые огни повсюду усиливались, распространяясь все шире. Вот! Радостное возбуждение охватило девушку; она действительно направила искру туда, куда хотела, и, хотя тьма и ослабила ее, искра не погасла. Она осталась! А рядом вспыхнула другая.

— Найнутра! — Келси больше не решалась нарушить своей сосредоточенности, но чувствовала, что Йонана теснят к ним. Несколько валявшихся фигур, человеческих и чудовищных, обозначали путь его отступления, а бок его кольчуги был покрыт кровью. Но он продолжал выигрывать для них время. Время для чего? Сколько еще времени смогут они удерживать свои камни и отбрасывать порождения Тьмы? Нет, любое сомнение ослабляет контроль, она должна быть сосредоточена только на вращении над миром в пропасти.

Красная дымка вокруг сгущалась. Йонана больше не было видно, даже Виттл казалась лишь тенью в кровавом тумане. Но туман не мог скрыть ни вспышек камней, ни отступление теней от света.

«Умри!»

Возможно, приказ был обращен только ее мозгу, но отозвался в каждой кости. На мгновение красный туман ослабил схватку с камнями и устремился туда, где в этой необычной дуэли участвовали Келси и Виттл.

«Умри!»

Девушка судорожно хватала ртом воздух, но легкие заполнились пламенным газом. Это иллюзия, провозглашала какая-то часть ее сознания. Это оружие тени — а вот и ее оружие — вот оно!

Келси уцепилась мыслью за камень, не в силах разглядеть его сквозь сгустившийся туман. Держаться, только держаться…

Помимо ее собственной воли, действовал и другой приказ. Сражайся! Нацеливай силу камней не на землю, которую защищаешь, а прямо на красный луч! Наноси удары сама! Камень отозвался на этот импульс. Он больше не плел защитную сеть над миром, напротив, повернулся на оси и устремился сам прямо на красный луч. Словно Келси изо всех сил бросила его. Послышался воющий звук, он становился все выше и выше, пока девушка не перестала его слышать, но он продолжал отзываться во всем ее теле.

А камень Виттл оставался на месте, вот только он больше не рассылал порождающие жизнь искры, и тени снова начали собираться. Звезда, в которую превратился камень Келси, продолжала свой полет. Глазом ее невозможно было уже увидеть, но мысленно девушка следила за ее яростным натиском. Жар вокруг девушки начал слабеть — видимо, тот, кто послал его, отзывал назад силы, готовился к последней битве. Келси больше не колебалась. Напротив, она испытывала гордость и возбуждение. Как будто, продолжив схватку с врагом, определила и свою судьбу.

— Найнутра! — снова в красном тумане послышался боевой клич Йонана, теперь как будто чуть дальше. Келси скорчилась, по-прежнему сосредоточивая всю силу воли на исчезнувшем из виду камне.

И тут Келси увидела ослепительное видение и пораженно замигала. На другом краю провала появилась одинокая фигура. Девушка не могла видеть ее ясно, но мысленно хорошо представила себе сверкающее белое тело, которое изгибалось в каком-то странном церемонном танце. И когда фигура касалась земли ногами, оттуда поднимались новые волны красного тумана и устремлялись к лучу. Но камень уже долетел туда и повис над головой танцора.

В этот момент Келси и бросила вперед всю силу воли. Камень остановился и начал вращаться, как раньше, над миниатюрным миром. Келси не видела его: вокруг поднялись новые клубы красного тумана. Но она почувствовала:

танцор не ожидал этого, теперь он должен отозвать силы луча для самозащиты. А она не должна позволить ему этого. И как девушка недавно приказывала искрам рассыпаться над миром внизу, так сейчас она вызывала их из камня в том месте, которое слуга Тени считал безопасным для себя. Вокруг — вот так! Снова вокруг!

Она чувствовала, как огонь прожигает ее до самых костей, но что-то не позволяло ей отступить от маленького солнца, которое сражалось где-то там, невидимо для нее. Оборот — искры — искры! Вот так!

Первые искры вылетели из сияния, окружившего камень. Ноги танцора задвигались по-новому, ему же нельзя позволять это! Еще одна искра — и танцор застыл на мгновение. Он дрогнул! Пора!

Изо всех сил, какие только могла собрать, Келси нанесла второй удар. И, наверное, последний. Красный туман так плотно окутывал ее, что она чувствовала себя полностью оторванной от реального мира, навечно заключенной в эту пытку. Может, мысленная картина, которую она видела, — тоже иллюзия? А ее просто обманывают?

Луч, сомкнувшийся вокруг Келси, дрогнул. Дрогнул еще раз. Она смогла даже вздохнуть без боли в горле и легких! Девушка приободрилась. Точно! Танцор потерял уверенность в себе — все больше искр! — не таких больших и ярких, как те, что рассыпались на мир в провале, но они разрывали сеть, окружавшую танцора, нарушали рисунок его танца. Пора!

Келси резко бросилась влево, перекатилась через камень, ударилась о Виттл и схватилась рукой за костлявое плечо колдуньи.

— Дай мне силу! — может, Келси и не крикнула голосом, но все тело ее выражало этот приказ. И, наверное, сама неожиданность заставила Виттл подчиниться. Через руку в девушку устремился поток силы, и камень в мысленной картине начал раскачиваться все шире, следуя за танцором и испуская целые потоки искр, которые уверенно били вниз.

Келси словно раздувалась, выходя за пределы своего тела. То, что передавала ей Виттл, было так велико, что она не могла удержать это в себе, силу следовало направить на оружие другого мира, которого она до сих пор не видела.

Красная дымка вокруг начала постепенно рассеиваться; теперь девушка хорошо видела колдунью, но сама Виттл даже не повернула головы и вообще никак не показала, что видит Келси. Взгляд Виттл был устремлен над провалом. Там, в тусклом красном тумане, все еще висел ее собственный камень. Он вращался теперь не так быстро, скорее просто раскачивался, словно лишившись поддержки.

Но Келси было все равно — битва продолжалась, и они должны были победить танцора и сгущавшиеся в малом мире тени.

— Передавай! Посылай! — требовала девушка. — Дай силу…

Она по-прежнему чувствовала приток силы, но тот постепенно слабел. Мысленная картина танцора становилась все более тусклой, и наконец девушка вообще не была больше уверена, что видит его. А вдруг их заманили в ловушку, лишили обоих камней и оставили малый мир открытым для вторжения Тьмы?

17

Тьма, полная дыма, удушающая чернота, в которой попрежнему двигался танцор, хотя движения его были полны отчаяния. А потом — ничего…

Келси открыла глаза. Она лежала на краю провала, рядом — груда изношенных серых тряпок. Это могла быть только Виттл. Сверху доносилась еле слышная хрустальная музыка. Впервые она услышала ее, когда камни толькотолько повисли над миниатюрным миром. С усилием девушка повернула голову, перекатилась к краю провала. Красный туман исчез, а над миром продолжал вращаться один камень. Камень Виттл, подумала Келси. Она протянула руку к груди, почему-то надеясь, что не утратила навсегда того, что казалось ей тяжелой ношей, чего она никогда не просила, но что стало частью ее самой.

— Йонан? — позвала она голосом, хриплым от перенесенной жары. Ответа не было. Девушка приподнялась на коленях и посмотрела туда, где видела его в бою последний раз. Там лежали два тела, одно в кольчуге.

Ей удалось каким-то образом встать на ноги, и она побрела в том направлении. Внутри чувствовалась пустота, словно что-то ушло или было устранено из мира без единого слова. И не только камень, подумала она.

Она подошла к телам и наклонилась к тому, что в кольчуге. Но это оказался не воин из Долины. Келси увидела смуглое жестокое лицо. Чудовище же она обошла далеко, не желая даже смотреть на него.

На камнях всюду видны были капли крови, и она шла по этому кровавому следу. Она должна была добраться до места, где исчез ее камень. Но девушка уже знала, что лишилась своего оружия, у нее больше нет талисмана.

Вскоре Келси наткнулась на третье тело — в кольчуге, лежавшее лицом вниз. Она заставила себя наклониться и приподнять голову и снова увидела незнакомое лицо. Но где же Йонан? Келси вслух несколько раз позвала его, и мир в провале отозвался эхом. Келси пошла дальше, держась за колонны и переходя от одной к другой. Еще кровь, изрубленное тело чудовища — сплошь шерсть и когти. Теперь стало немного видно впереди.

Кто-то там сидел у колонны, опустив голову на грудь.

— Йонан! — Келси оттолкнулась от колонны, до которой только что добралась, и побрела дальше. Всюду почерневшие камни и запах сгоревшей плоти. Но она была уверена, что сидевший у колонны пошевелился. Она почти добралась до него, когда увидела еще одно тело. Обмякшее, словно в одно мгновение все силы ушли из него, невдалеке лежало тело ребенка!

Келси затошнило. Среди полусожженных тел эти белые конечности казались абсолютно нетронутыми, ни следа бушевавшего здесь огня.

Человек у колонны медленно повернул голову. Йонан! Наконец-то она нашла его. Меч со сломанным у рукояти лезвием лежал рядом с его рукой. Металл в рукояти потускнел, покрылся черными пятнами, как гниющий фрукт.

Йонан слегка поднял голову и посмотрел на нее. Впервые она увидела слабую улыбку у него на губах, и лицо воина сразу помолодело.

— Ты ранен? — девушка неуверенно замерла над ним; ведь она не знает, как помогать раненым людям: ей приходилось лечить только животных. Но она наклонилась и принялась осторожно освобождать его от кольчуги, чтобы взглянуть на рану в боку.

Неуклюжими пальцами он пытался помочь ей. Келси увидела глубокий разрез в теле; рана сильно кровоточила. Она быстро оторвала полоску от своей одежды и, как могла, перевязала воина, использовав последние остатки илбейна, зацепившиеся за внутренние швы ее сумки.

Он неподвижно лежал под ее руками, закрыв глаза, еще заметнее стала его молодость, и она больше не видела в нем уверенного в себе разведчика, который вел и защищал их, но только молодого человека, который храбро сражался в этом с самого начала почти безнадежном поиске.

Покончив с перевязкой и уложив Йонана как можно удобнее, Келси с любопытством, смешанным со страхом и стыдом, обратилась к неподвижному белому телу и увидела… Прекрасное тело молодой девушки с закрытым темными волосами лицом. Босые ноги были такими маленькими, что едва соответствовали следу. Но что-то в ней было такое… Неужели это тот самый танцор, который пытался покончить с камнями… со всеми ними?

Келси заставила себя открыть лицо мертвой, убрать тяжелые пряди волос. Красота, да, но с оттенком зла, хотя девушка не могла бы сказать точно, почему так решила.

Послышался легкий хрустальный звон, и, внимательно приглядевшись, она увидела, что с руки, по белой коже мертвой, соскользнули маленькие кусочки хрусталя, и один или два из них еще тускло светились. Ее камень! Снова Келси ощутила боль утраты. Камень никогда не принадлежал ей, но она несла его и осмелилась использовать. И именно последний порыв ее воли убил этого ребенка, покончил с битвой. А что еще он натворил? Келси подошла к краю провала и заглянула вниз. Камень Виттл по-прежнему медленно вращался, однако при этом все— таки испускал голубые искры, которые падали в крохотный мир, и Келси заметила, что тени не погибли окончательно, они собрались в небольшие темные области. Хотя, конечно, их стало гораздо меньше.

Виттл пришла сюда, чтобы найти силу. По-своему она нашла ее и использовала — как и Келси. Девушка не понимала, Чего они достигли этим. Может, нужен Великий, один из тех, о которых так часто говорят эти люди, чтобы определить, что именно сделано и хорошо или плохо сделано.

— Это был эфтан, — Келси, услышав слова Йонана, отвернулась от миниатюрного мира. — Они подкупили для своих целей эфтана.

— Эфтан?

— Обитатель воздуха, — объяснил Йонан. — Они могут своим танцем поднимать бурю. А этот танцевал по воле других… — и юноша указал на поверхность, почерневшую, искореженную; всюду были разбросаны тела, а в середине всего лежало нетронутое тело.

Лежало?

На камне видны были еще легкие линии контура существа. Но… Келси обеими руками зажала рот, чтобы заглушить крик. Само белое тело… оно исчезало… поднимаясь струйками беловатого дыма. Келси видела, как тьма исчезает, только струйка холода коснулась ее — словно от снежного поля на горе, когда дым собрался в длинную струю. Келси отступила на шаг-два, ожидая, что холод обрушится на нее и заморозит там, где остальные сгорели.

Но вокруг белого засиял оттенок голубого, и дым поднялся прямо в небо на колоннами без крыши, улетев вверх, словно неожиданно освободившись от плена. И вот он исчез, а на камнях остались лежать только кусочки хрусталя.

— Что?.. — Келси обнаружила, что ей трудно сформулировать вопрос. Конечно, танцовщица умерла.

— Она вернулась к себе, — сказал Йонан и поморщился, схватившись рукой за бок. — Может, тут ее удерживали заклинания, а теперь она свободна. Такие, как она, редко вмешиваются в дела людей… или демонов, — ион взглянул на лежавшие вокруг обожженные тела.

— Она вернется? — спросила девушка. — Камень… разбился.

— Не думаю, чтобы мы снова увидели это оружие, — ответил Йонан. — Хотя, конечно, это не значит, что они не испробуют другие пути, — и он еще больше сморщился, взяв в руки сломанный меч и переводя взгляд с места слома на потускневший металл в рукояти. — Похоже, леди, мы оба остались без оружия…

— Есть еще камень Виттл…

— Если он ответит ей; и если она захочет… — ответ его прозвучал не очень уверенно.

— Идти сможешь? — собственный вопрос показался ей резким и требовательным. Но она не хотела оставлять колдунью одну. И теперь ее целью было — собрать всех своих спутников вместе.

— Пока на меня особенно не рассчитывай, леди, — ответил юноша и попытался приподняться на руках. Она быстро помогла ему. Потом по его знаку спрятала в ножны останки меча, повесила себе на плечо изорванную кольчугу, обхватила его рукой, и они медленно двинулись вокруг края провала, переходя от одного столба к другому и много раз останавливаясь, когда она замечала капли пота у него на лбу и стиснутые от боли губы. Как будто он ни за что не хотел попросить передышки.

Голос колдуньи Келси услышала, еще не добравшись до нее. Виттл пела — хрипло и с перерывами в ритме. Видно было, что она сидит на самом краю провала, глядя не вниз, на землю под ней, а на медленно вращающийся камень. Она пела и протягивала руки к камню, словно хотела взять его, прижать к себе и защитить. На лице ее было голодное выражение, глаза, устремленные на далекий камень, глубоко запали, как будто колдунью долго мучила лихорадка. Время от времени она прекращала петь, терла лоб ладонью и прижимала пальцы к глазам, словно стирая с глаз невидимую пленку, чтобы увидеть желанную ей картину: как то, что было ее частью, возвращается к ней.

Но камень не прекращал вращения, не изменял своего положения. Он исполнял роль солнца в миниатюрном мире, столь же внешне неподвижного, как и то, что сейчас царило над Эскором и протягивало свои лучи меж колонн.

— Виттл! — Келси усадила Йонана у колонны, подошла к колдунье и положила руки ей на костлявые плечи. — Виттл!

С тем же успехом она могла обратиться к ветру или морозному воздуху, в который превратился танцор, чуть не погубивший не только их, но и малый мир в пропасти.

— Виттл!

Колдунья протянула руку, крепко схватила Келси и чуть не сбросила ее в провал. Глядя вниз, на миниатюрный мир, Келси видела, что там еще живут тени, и тут и там на них обрушивался поток искр, превращая их в ничто.

— Она одно целое со своим камнем, — послышался сзади голос Йонана. — И будет с ним едина до конца.

— А я… тот, другой камень… — возразила Келси.

— Ты не колдунья, во всяком случае ты не из Эсткарпа, где сила едина с человеком, владеющим ею. Если она вернет свой камень, то только тогда почувствует себя в безопасности. Но камень не откликается на ее зов…

— Мы должны уходить! — Келси сбросила большую часть опутавших ее чар. От камня, который она несла, остались теперь только обломки, и она чувствовала себя непривычно обнаженной, безоружной, легкой добычей для любого охотника. И до сих пор не могла поверить, что они окончательно разбили то, что хотело погубить не только их, но и мир в провале.

Она снова посмотрела вниз и увидела Долину — в этом она была уверена. И другие места, голубые, где Свет обещал спокойствие и безопасность. Девушка начала внимательнее изучать миниатюрный ландшафт, чтобы определить, где находится ближайшее из этих безопасных мест. Участок, покрытый колоннами, казался в бассейне непропорционально большим по сравнению с остальной территорией. И к северу от него располагалось одно из самых темных пятен — хотя она была уверена, что и это пятно заметно уменьшилось. Сначала оно даже касалось самих колонн. И если ей не удастся вывести Виттл из транса и в то же время поддерживать Йонана, как же она сможет…

— Уходить? — повторил за ней Йонан. — Думаешь, мы сейчас должны уходить? — юноша говорил негромко, голос у него был усталый. Он теперь не сидел у колонны, а лежал, лицо его побледнело и, несмотря на загар, казалось серым и тусклым.

Келси вздернула подбородок и прямо взглянула на воина.

— До сих пор мы побеждали…

— Одно сражение — не война, — медленно ответил он и закрыл глаза. Тем временем Виттл продолжала тянуть руки к камню, голос ее перешел в хриплый шепот. Келси снова посмотрела вниз. Упрямство не позволяло ей признать поражение, о чем говорило состояние Йонана и Виттл. Девушка присела на краю обрыва и принялась изучать путь от места с колоннами до Долины. Она не верила больше, что они найдут новый источник большой силы, какой искала Виттл. Принуждение, которое привело ее сюда, исчезло вместе с ее камнем, вернее, с камнем Ройлейн. Отступление спасет их. Если они оставят это место с колоннами и пройдут немного дальше на запад, там будет река, которая протекает совсем недалеко от Долины. Как только они достигнут охраняемой территории, их найдут и помогут вернуться.

— Виттл! — Келси вновь придвинулась к колдунье, взяла ее за плечи и сильно потрясла, так что голова женщины задергалась взад и вперед. — Виттл!

Темные глаза тупо смотрели сквозь нее, словно она была бестелесна, как дым. Ничто не могло оторвать колдунью от ее камня. Но Келси не сдавалась. Она сильно ударила по худому лицу, сначала по одной щеке, потом по другой, и на щеках появились красные следы ударов.

На этот раз в глазах что-то мелькнуло, неподвижный взгляд сместился.

— Виттл! — тело колдуньи изогнулась, Виттл старалась заглянуть за Келси, смотреть только на вращающийся камень. Теперь искры из него появлялись реже, лишь немногие продолжали охотиться за тенями, еще лежавшими в уголках малого мира.

— Виттл, за нами погонятся. Нам нужно уходить.

— Именем Хофера и Тема, десятью светами и девятью чашами, шестью связками хвороста и тремя кострами… — девушка слышала слова колдуньи, но не понимала их смысла. Виттл подняла руку и нацелила палец в лицо Келси, прямо ей в глаза. Девушка уклонилась и выпустила колдунью.

Виттл встала, легко оттолкнула Келси и сделала два шага вперед, за край провала.

Келси закричала. Виттл исчезла. Она словно шагнула за дверь, когда сделала эти шаги вперед. В тот же миг камень чуть сдвинулся со своего места в воздухе, дважды быстро повернулся и выпустил поток искр. Может, поступок Виттл оживил его.

— Она… она исчезла! — Келси указала на место, где только что стояла колдунья. Ничего, кроме воздуха, никаких следов, даже таких легких, какие оставил, уходя, эфтан.

— Сила забрала ее… — усталым, быстро слабеющим голосом сказал Йонан. — Сила не приходила к ней, и она пошла к силе. Она нашла то, что искала: последнее слияние сил.

И как бы в ответ на это камень действительно засверкал — почти так же ярко, как сверкал вместе с камнем Келси. А последние тени — тени бежали, в панике устремившись к немногим потайным местам. Но и там они исчезали, земля освобождалась от зла, которое так долго жило на ней.

Источник великой силы — вот что искали колдуньи Эсткарпа и вот что нашла Виттл.

Келси повернулась к Йонану. Этот сверкающий огненный шар пугал девушку. Если бы ее камень выдержал, неужели ее так же притягивало бы к нему? Может, поступок Виттл и ее заставит действовать таким же образом?

Она отодвинулась от края провала.

— Ты не связана, — слова Йонана мало что значили для перепуганной девушки. Сейчас ей хотелось только уйти отсюда, как можно дальше убежать от места с колоннами.

— Ты не колдунья Эсткарпа. Камень пришел, к тебе как дар, не как оружие…

— Дар… — повторила она. Такого дара никто себе не пожелает. — Кому нужен такой дар? — и она указала на миниатюрное солнце, в которое превратился камень.

— Многим, — коротко ответил он. Лицо его потемнело — тенью не зла, но утраты. — Дары даются многим. Те, которые нам удается сохранить, расцветают, — рука его опустилась, легла на рукоять сломанного меча. — Я знал такую, которой многое было дано, и она сумела принять. Теперь она ходит иными путями и не помнит того, что было прежде; вспоминает только как что-то далекое и не связанное с нею. Глайдис… — голос его понизился, словно Йонан хотел позвать ту, что носила это имя.

Но Келси не интересовало прошлое. Она отступила, так что теперь между нею и вращающимся камнем-солнцем располагался столб. Потому что не могла избавиться от опасения, что если будет оставаться под его светом, камень привлечет и ее, как привлек ту, что долго носила его.

— Идем отсюда! — сказала она Йонану. Он криво усмехнулся.

— Пойдем, леди. Хотя не думаю, чтобы зло стало сейчас охотиться на нас. А меня… — он указал на свое тело… — придется нести.

Он был прав. Сам встать и пройти вдоль колонн он не сможет. Если они отправятся вместе, то снова окажутся предоставленными тому, что жило здесь так давно — может, слишком давно. И все же Келси не могла сделать первый шаг по дороге, которая уведет ее отсюда. Не могла оставить Йонана одного.

— Что же нам делать? — задал он вопрос, над которым мучительно раздумывала и девушка, но не решалась задавать его вслух. — Это так просто, леди. Ты пойдешь за помощью, а я останусь.

— Рядом с этими… — она указала на противоположный край провала, где лежали сожженные мертвецы. Его могли бы изрубить на куски, если бы не помощь ее камня в последней битве. Последняя битва? Откуда ей это знать? Она вспомнила о собаках, о Сарнах, о мертвых чудовищах.

Не верила она и в то, что оставшийся камень сможет помочь им за пределами того места, где повис в воздухе.

— Они потерпели поражение, — ответил Йонан. — Кто бы они ни были, дело их кончено. Пока сверкает камень, они не вернутся. Я думаю, что мир внизу — зеркальное отражение нашего, и Виттл привела в действие силы, защищающие его. Нет, ты иди, леди, и приведи помощь…

Не отвечая, девушка подошла к краю провала, отыскала Долину и стала отмерять расстояние между нею и местом с колоннами. Если бы у них были лошади… но здесь лошади только у Сарнов. Ей потребуется много дней, потому что она ни за что не пойдет по дорогам, особенно по той, что ведет к крепости сидящего чудовища.

Долина. Келси старалась лучше рассмотреть ее. Вот она!

Над Долиной поднялось что-то — дымка, похожая на ту, что оставил улетающий эфтан. Келси отшатнулась и машинально поднесла руки к груди, но камня там не было. Послышался звук взрыва, словно лопнул сам воздух, а потом раздалось рычание.

Она увидела дикую кошку, ту самую, что привела ее в этот колдовской мир. Кошка оскалила клыки, шерсть ее встала дыбом, изогнутый хвост неподвижно застыл.

«Ты… иди…»

Два слова отпечатались в сознании, они дрожали, животное старалось, чтобы его поняли. Кошка побежала от Келси к краю провала и назад. И Келси поняла ее: кошка хочет, чтобы она последовала за Виттл, прыгнула, нацелив свое тело на горы внизу. Она потерла глаза, уверенная, что это иллюзия, что никакой кошки здесь нет, просто какаято часть ее памяти играет с ней.

— Значит, вот каков путь отсюда? — от голоса Йонана Келси вздрогнула и чуть не упала с края. Он, как тяжело раненое животное, полз к краю провала. Девушка в страхе попыталась дотянуться до него, схватить и удержать, потому что юноша явно собирался сделать то, чего требовала кошка.

Но едва Келси сделала шаг к нему, кошка кинулась на нее, выставив когти, ударила ее в бедро, и девушка упала. Слишком поздно. Йонан уже добрался до края, обеими руками оттолкнулся, оставив на камне кровавый след, перевалился через край и исчез.

Келси посмотрела на камень, ожидая новой вспышки. Но этого не случилось. Напротив, когти кошки снова рванули ее ногу: кошка вторично прыгнула на девушку. И Келси поддалась — пошатнулась и в ужасе упала через край.

Никакого перерыва, никакого ощущения падения впоследствии она не могла вспомнить. Открыв глаза, она увидела над собой великолепный ковер — крышу, усеянную цветами. Она снова в Долине! Неужели все их путешествие было сном? Или эти цветы — сон, кошмар, вызванный падением?

В грудь ей уперлись лапы. На нее смотрели большие глаза. Живая кошка! А выше над ней склонялось лицо Дагоны, ее глаза, тоже большие и встревоженные.

— Это действительно Долина… — Келси согнула локоть, уперлась в невысокий матрац и приподнялась.

Она не спрашивала, но, кажется, Дагона посчитала ее слова вопросом, потому что кивнула и ответила:

— Долина.

Но где же тогда правда? Были ли второй Эсткарп и второй Эскор в провале в забытом храме, если то был действительно храм, или там просто царила иллюзия, чтобы привлекать к себе и возвращать домой?

— Может быть, — Дагона читала ее мысли, но Келси не противилась.

— А Виттл… ее камень… — пробормотала она. И Леди Зеленого Безмолвия ответила так же, как и Йонан:

— Она нашла то, что искала: неограниченную силу, хотя не такой она хотела ее видеть. Но Тьма отступила — и Виттл добилась того, о чем мечтала.

— А я? Или это тоже сон?

— Подумай об этом, сестра, — Дагона встала и вышла. А осталась только мурлыкающая кошка на поблекшей и испачканной дорожной куртке.

— Для тебя все легко, — сказала ей Келси. — Ты хочешь только безопасного убежища для себя и своей семьи. А я — чего же я хочу?

***

Судя по освещению, стоял ранний вечер, когда она покидала Долину, и никто не заговорил с нею. Казалось, ее сознательно оставляли одну, чтобы она решила — что решила? Она сама не знала.

Келси направилась прямо к камням — синим блестящим камням. Теперь здесь не должно быть ни собак, ни всадника. Девушка верила Дагоне, которая сказала, что сегодня опасаться нечего, и быстро шла, пока не оказалась перед камнями.

Она подошла еще ближе и положила руку на край врат, которых не видела, и которые, может быть, больше никогда не откроются.

— Хочешь назад?

Она вздрогнула и оглянулась. Рядом с ней стоял Симон Трегарт. Впервые она увидела его без кольчуги, в зеленой одежде жителей Долины, с обнаженной головой, без шлема.

— А это возможно? — спросила она. Он пожал плечами.

— Никогда не пробовал. Слышал, что говорят — нет. Но доказательств у меня нет. Ты хочешь попробовать?

Она посмотрела на врата, представила, что может находиться за ними. Там некому о ней тревожиться и горевать, да она и сама ни о ком там не горюет.

— Я не колдунья… камень сломан, — медленно сказала девушка.

— Это правда. Но не стоит верить, что вся сила заключена в камне. Ты здесь можешь овладеть большим, чем думаешь, — и только здесь.

— Здесь, — она повернулась спиной ко вратам и осмотрелась. Из куста с громким мяуканьем выскочила кошка и прыгнула по-охотничьи на какое-то мелкое животное в траве.

— Я думаю, мое место здесь, — сказала Келси. Она сделала шаг, второй и побежала назад, в Долину.

Корона из сплетенных рогов

1

Дождь лил с надоедливым постоянством и дорожные плащи висели на плечах таким же тяжелым грузом, каким висел страх на сердцах и в умах людей. Те из людей, что были необразованными, кто никогда не удалялся от полей и пастбищ, принадлежащих господам, молились Глом Випер и смотрели на серое небо, как бы ожидая, что увидят над собой ее наполненные слезами глаза, почувствуют ее жалость, такую же тяжкую, как проклятие.

Даже те, кто получил образование, тревожились при мысли о проклятии, об осуждении, об изгнании, которое обрушилось на них.

Мой народ клан за кланом прошел через Небесные Ворота, которые открыли наши барды, и оставил за собой не только родину, но и память. И теперь мы могли бы спросить, почему мы едем по этой заливаемой водой ужасной стране. Однако чем дальше мы продвигались на север, тем меньше хотелось задать этот вопрос. Мы были твердо уверены в необходимости этого переселения. Братья с Мечами, готовые вступить в бой при первых признаках опасности, ехали впереди нас по этой странной, чужой, незнакомой земле, а у ворот остался в качестве арьергарда другой отряд. С ними были Лаудат и Оуз, чье волшебное пение открыло ворота между мирами, и теперь они закрывали их, так что путь к отступлению был закрыт, так же, как и возможность для преследования.

Тот отряд, что ехал сейчас впереди, встретил нас по эту сторону Ворот. Братья провели здесь почти целый месяц, изучая то, с чем придется столкнуться нам. Их рассказы были весьма странными и неожиданными. Они рассказывали о высоких холмах и широких долинах, о том, что тут когда-то жили люди — или какие-то разумные существа, подобные людям. Но теперь страна была пуста, покинута и остались только следы их жизни, ее прежних обитателей.

И все же страна не была полностью безопасной. Тут и там встречались места, где проснулись враждебные силы, и нужно было быть очень осторожным, чтобы избегать таких мест. Однако здесь было много полей, ожидавших плуга, склоны холмов заросли богатой травой, на которой можно было пасти овец, коров, лошадей, тянущих сейчас тяжело груженые телеги.

Каждый лорд, предводитель клана, ехал со своими людьми. Весь скарб был уложен на повозки. Старики и дети ехали в фургонах, а вооруженные молодые люди охраняли караван.

Мы двигались медленно. Овцы и коровы не могли идти быстрее. А кроме того, я полагаю, что эта чужая страна давила на нас. По пути мы изредка видели одинокие колонны, здания странной архитектуры… Да и само солнце казалось нам менее теплым и давало меньше света, чем на нашей покинутой родине.

Моим лордом был Гарн и наш клан не мог сравниться с остальными ни по богатству, ни по снаряжению, ни по военной силе. Наших овец было легко пересчитать по пальцам, у нас был всего один бык и пять коров, за которыми мы должны были присматривать. Наш скарб занимал всего три фургона и в клане было всего несколько молодых женщин, которые ехали, держа при себе маленьких детей.

Я был тоже из благородных, хотя не наследных лордов. Я был последним сыном дяди Гарна. И тем не менее у меня был родовой щит и четыре арбалетчика под моей командой — весьма небольшой отряд, чтобы обеспечить полную безопасность клана.

Я был молод и не мог относиться серьезно к своим обязанностям. Я со своими людьми, которые ехали за мной с небольшими интервалами, охранял правый фланг нашего каравана. На ходу я внимательно осматривал окрестности, разыскивая среди холмов то, что двигалось и могло представлять опасность.

Когда мы прошли через ворота, мы, вернее лорды, спорили о разумности пути по этой дороге. И только Братья с Мечами сумели убедить нас, что дорога ведет через покинутую страну и никаких следов других людей нет поблизости.

Это была и в самом деле настоящая дорога — она вела прямо, и между каменными плитами тут и там пробивалась трава и деревца. Нашим фургонам здесь было гораздо легче ехать, чем по целине.

И не только дождь скрывал от нас эту новую-древнюю землю. Над холмами по сторонам дороги висели шапки тумана, местами этот туман имел какой-то зловещий темно-голубой оттенок, и это вселяло в нас чувство беспокойства.

Один из Братьев проскакал мимо меня, направляясь в передовой отряд. Я смотрел с завистью вслед ему. Это были независимые люди. У них не было ни лордов, ни родовых связей после того, как они принимали Клятву Меча. Их искусство во владении мечом, луком, коротким копьем было настолько хорошо известно, что они всегда могли настоять на своем, даже не притрагиваясь к оружию. Однако они всем снабжали себя сами. У них даже были свои стада, которые пасли пешие братья.

Быть принятым в их число было заветной мечтой всех кланов. Но для большинства эта мечта никогда не осуществлялась, так как количество Братьев всегда было неизменным, и они принимали в свои ряды только тогда, когда погибал один из них.

После того, как всадник проскакал мимо, в сопровождении двух всадников подъехал мой лорд Гарн, решивший проверить тех, кто охранял фланги каравана. Этот человек был таким же угрюмым, как эта страна и небо над головой. Он говорил мало, но замечал малейшие упущения по службе. Молчание — это была высшая похвала, какую мог заслужить человек у Гарна. Я стиснул поводья в руках, когда ястребиное лицо Гарна повернулось в нашу сторону, туда, где трусил мой маленький отряд.

Я ожидал, что он отругает меня за что-нибудь, или пошлет проверить замыкающий отряд, которым командовал его сын Иверад. Однако он молча поровнялся со мной и поехал рядом. Его эскорт немного отстал.

Я не ждал от него комментариев ни по поводу этой страны, или отвратительной погоды, или разговоров о прошлой жизни. Я просто ждал, торопливо припоминая все, что могло вызвать его неудовольствие. Его голова медленно поворачивалась, когда он осматривал окрестности, хотя я не думаю, что он пытался увидеть замыкающий отряд клана Рараста, который ехал впереди нас.

— Здесь хорошая трава. — Я был безмерно удивлен его словами, хотя я знал что лорд Гарн был из тех, кто мог оценить богатства страны и хорошо знал, как их использовать. Я знал людей, которые меня окружали, знал их достоинства и недостатки, знал, что они любят, а что не любят, знал, как они относятся друг-к-другу. Я знал свое место в клане, знал, зачем меня обучали владению оружием, знал все, кроме того, зачем мы пришли в этот мир, каких опасностей мы старались избегнуть своим переселением.

— Этой ночью будет совет, — продолжал Гарн. — На нем будет решено, где мы будем селиться. Братья с Мечами хорошо провели разведку территории. Страна большая. Фортуна может улыбнуться даже тем из нас, кто не приобрел большого богатства в прошлом.

Я все еще пытался понять причину такой доверительности и теплоты. Это было также невероятно, как если бы заговорила моя лошадь. И после того, как прошло удивление тем, что Гарн заговорил, его слова начали проникать в мой разум.

Огромная страна — открытая для поселения. Среди нас была почти сотня кланов, и большинство из них превосходили нас по числу людей, по богатству, по всему тому, что делало лорда клана могущественным и влиятельным. И здесь была хорошая возможность даже для такого маленького клана, как наш, разбогатеть.

Гарн продолжал:

— Уже решено, что выбрать можно только одно — либо прибрежные земли либо внутренние. Сивен, Урик, Фаркон, Давуан уже высказались за побережье. Остальные из нас должны сделать выбор. Я думаю… — тут он заколебался. Я должен поговорить с тобой, Хевлином, Эверадом и также со Стигом, когда мы остановимся на отдых.

Моего согласия он не услышал, так как резко развернул лошадь и поехал туда, где со своим отрядом находился Эверад. Он оставил меня в изумлении. Гарн всегда решал все сам и не нуждался в консультациях, даже со своим наследником. И вдвойне удивительно, что он просит совета у Стига, который был главой полевых рабочих и даже не его родственником.

Что у него в голове? Почему он упомянул о прибрежных землях? Мы никогда раньше не селились у моря. Неужели мы забудем наши старые обычаи? А может их нужно бросить — ведь мы пришли в другой мир, и жить здесь нужно по новому.

Я попытался припомнить, далеко ли мы сейчас от моря. Братья с Мечами разведали только небольшую часть побережья. Они говорили об угрюмых утесах, о которые бились бешеные волны. Мы не были морским народом, хотя те из четырех кланов, о которых сказал Гарн, занимались рыбной ловлей.

Утренний туман постепенно рассеивался. К полудню сквозь водяную пыль проглянуло бледное немощное солнце. Оно прогнало зловещие тени, которые делали эту страну такой чужой нам. Мы разбили лагерь для отдыха и обеда прямо на дороге. По всей длине дороги, как узелки на туго натянутой нити, расположились наши кланы.

Тут же принесли небольшие очаги, которые бережно хранились в переднем фургоне. В них подбросили угля — ровно столько, сколько требовалось, чтобы приготовить настой трав, поддерживающий силы путника. Пища состояла из сухарей, которые размачивали в этом настое. Я быстро расправился со своей порцией, чтобы не заставлять ждать лорда Гарна.

Он сидел чуть поодаль на стуле, который специально для него достали из фургона. У ног его была разостлана грубая ткань, на которую он и приказал нам сесть. Я увидел, что рядом с Эверадом и Стигом сидел Хевлин — самый старший из его охраны. Лицо воина было таким же суровым, как и у его хозяина.

— Нам нужно сделать выбор, — сказал Гарн, как только мы сели. Я говорил с Квеном, который проехал по берегу дальше всех. Он вытащил из-за пояса тоненькую трубочку. Затем он раскатал ее, и оказалось, что это полоска кожи. Мы склонились над ней и увидели множество тоненьких линий.

Толстая черная линия извивалась вдоль всей полоски, и с ней соединялись с одной стороны три тонкие извилистые линии. В двух местах у толстой линии уже стояли черные кресты и на них и показал Гарн.

— Это карта побережья, которую сделал Квен. Здесь и здесь две бухты, которые выбрали для поселения два клана, пожелавшие жить у моря. — Палец Гарна двинулся дальше вдоль черной линии, изображающей побережье, пока не дошел до небольшой бухты. — Здесь река. Она не такая большая, как другие, но вполне судоходная. Река — хорошее средство для перевозки товаров, например шерсти, на рынок…

Шерсть! Я подумал о нашем жалком стаде овец. Что мы повезем на рынок? Все, что мы состригали с них, шло на наши собственные нужды, и каждый из нас мог ожидать не больше одной новой куртки или пары нижнего белья в три или четыре года.

И вопрос, который был у всех на языке, осмелился задать Эверад:

— И ты решил выбрать это место, лорд, когда очередь дойдет до тебя, и оно еще останется свободным?

— Да, — коротко ответил Гарн. — Там есть и другое… — но он замолчал, и никто из нас не рискнул спросить, что же еще есть там.

Я смотрел на линии, нарисованные на коже, и пытался представить, что они означают: море и землю, реку и широкие поля, готовые принять наши плуги, наши небольшие стада. Но они упрямо оставались только линиями, и я ничего не мог увидеть за ними.

Гарн не просил от нас ни совета, ни обсуждения. Я ничего другого и не ожидал. Он созвал нас только для того, чтобы сообщить свое решение, чтобы мы приготовились к тому, что выберет он, если судьба при дележе будет благосклонна к нему.

Река, которую указывал Гарн, лежала на севере, далеко за теми бухтами, которые уже выбрали первые лорды. Я подумал, сколько же времени займет это путешествие? Была весна, скоро нужно будет сеять, если мы хотим получить пищу на следующий год.

Никто не мог сказать, насколько суровы здесь зимы, как скоро они наступают, сколько времени длится сезон вырастания хлебов. Слишком долгое путешествие могло привести нас прямо в зиму — зиму без всяких запасов пищи. Этого боялись люди любого клана. Но все же выбор делал Гарн, и ни один лорд не поведет своих людей на гибель, если у него есть возможность избежать этого.

Вечерний совет состоялся в самом центре каравана, вблизи того места, где расположились многочисленные повозки и фургоны лорда Фаркона. Костер был уже готов, и вокруг него сели лорды. Родственники их расположились сзади. Лаудат и Оуз, оба кутающиеся в свои серые плащи, как будто они страдали от промозглой сырости больше, чем все остальные, а также Вавент, уже десятый год капитан Братьев с Мечом, были в центре этого круга.

Оба Барда были усталыми, изможденными, лица их были почти серыми. Открывание и закрывание Небесных ворот отняло у них много сил и чуть не привело к смерти, но они выполнили свою задачу. Первый заговорил Вавент.

Он снова описал страну, в которую мы пришли. В ней нет широких полей и степей. Она вся перерезана холмами, между которыми есть долины — одни богаты растительностью и плодородны, другие, напротив, голы и пустынны. Он также рассказал о реках, которые я видел на карте Гарна, о двух великолепно расположенных бухтах.

Он не успел закончить, как его прервал лорд Фаркон.

— Ты совсем ничего не сказал, капитан Вавент, о тех странных местах, которые были оставлены Старым Народом, да и о самом «Народе». Может они еще остались, и тогда, не возьмут ли эти люди мечи, чтобы защитить свою землю так, как это сделал бы любой из нас?

Послышался шепот. Я увидел, как Оуз выпрямился, как будто он хотел встать и ответить, но он не встал и предоставил право ответа Вавенту.

— Да, когда-то в этой стране жили люди, — с готовностью признал капитан. — Но те кто жил здесь, ушли. Они многое оставили после себя, но все это безвредно. В основном это земля мира и покоя, но есть здесь и такие места, и в этом я не хочу вас обманывать, лорды, которые являются сосредоточием зла. Их вы легко узнаете по ужасному зловонию. А также будет лучше, если вы не будете иметь дело со зданиями и развалинами, оставшимися от старых дней. Мы проехали эту страну вдоль и поперек, но не нашли ничего, кроме диких зверей, не нашли никаких следов прежних обитателей этой земли. Теперь эта страна пуста, и мы не знаем, почему.

Лорд Рольфин покачал головой. Пламя костра отразилось от трех красных камней, украшающих его шлем.

— Значит вы не знаете, почему те, кто жил здесь, оставили эту землю,

— повторил он, — следовательно мы можем столкнуться здесь с каким-то неизвестным невидимым врагом.

Опять послышалось перешептывание. На этот раз поднялся Оуз. Он откинул капюшон плаща со своей головы, так, что все могли видеть его серые волосы и тонкое, изборожденное морщинами лицо.

— Эта страна, — сказал он спокойно, — пуста. С тех пор, как, мы вошли сюда, мы не смогли почувствовать ничего, что могло бы считаться враждебным. Прошлым вечером, лорды, я и Лаудат пели песню предупреждения и зажигали Пламя. Оно горело ровно и спокойно. Ничто не воздействовало, ничто не противится нашему переселению. Здесь есть следы старых сил — мы не знаем, что они из себя представляют — но Пламя не может гореть там, где присутствует зло, где готовится война.

Я увидел ухмылку лорда Рольфина. Все знали, что он всегда ищет угрозу в новом месте, однако он никак не ответил на заверения Оуза. Ведь действительно, Вечно Живое Пламя не может гореть, если Зло окружает его. Я услышал вздохи облегчения со всех сторон.

И после этого Вавент вытолкнул ногой вперед медный таз, который Лаудат поставил перед ним. Капитан наклонился и поднял его обеими руками.

— Лорды Халлака. — голос его звучал торжественно, как будто он произносил ритуальные слова. — Здесь лежит ваш жребий. В свете Вечно Живого Пламени все лорды равны. Так было раньше, так будет всегда. Пусть каждый из вас испытает судьбу, и утром, когда мы дойдем до первой из долин, кто-то из вас закончит путешествие и обретет новый дом.

Держа сосуд на уровне глаз лордов он обошел круг, останавливаясь перед каждым из них. При этом тот или иной лорд протягивал руку и вытаскивал полоску кожи, где был обозначен надел земли, который фортуна послала ему. Но все знали, что когда дележ кончится, желающие могут обменяться полосками по взаимному согласию сторон.

После того, как круг обошел Вавент, встал Оуз и пошел по кругу с маленьким серебряным сосудом, предлагая его тем лордам, которые отказались от первой жеребьевки. Все знали, что он предлагает попытать счастья тем, кто выбрал побережье. Гарн тоже протянул руку к сосуду Оуза, вызвав удивленные взгляды лордов-соседей. В протянутой руке Гарна чувствовалось напряженное ожидание, но никаких эмоций не отразилось на его бесстрастном лице.

Никто из лордов не смотрел, что он вытащил, пока жеребьевка не кончилась. В сосуде Вавента осталось несколько бумажек, а в сосуде Оуза было пусто. Он перевернул его вверх дном перед лордами, а затем вернулся на свое место.

Но только когда Вавент вернулся и встал у огня, лорды начали разворачивать бумажки, которые достали их пальцы, и смотреть письмена, начертанные на них. Братья с Мечами и Барды, еще до того, как кланы прошли через ворота, разметили все земли, и теперь каждый знал, куда идти, где селиться, и что там его ждет.

Нам всем не терпелось узнать, что же вытащил Гарн, но он, как и все остальные лорды, не торопился показывать нам бумажку. Вокруг начались разговоры, послышались предложения по обмену. Одним нужно было побольше полей, другим — пастбищ для скота. А мы все ждали, еле сдерживая себя, пока наконец Гарн не объявил:

— Пламя было милостиво к нам. Мы получили земли при реке.

Это был подарок судьбы, который люди редко получают. То, что он получил по жребию именно ту землю, которую выбрал для себя, казалось подстроенным заранее, или же на этот раз фортуна получила могущественного союзника.

Я увидел одного из Братьев с Мечами, который вышел из тени за внутренним кругом, где костер давал свет. Это был Квен, тот самый, который первый рассказал нашему лорду о землях по побережью. Сейчас он подошел к Гарну и спросил:

— Ну как, повезло, лорд?

Гарн поднялся, полоска кожи зажата в кулаке. Он одарил Квена одним из своих пронзительных, почти обвиняющих взглядов, которые заставляли любого подчиняться его приказам. Но Квен не был его подданным или родственником, поэтому стоял спокойно, как будто беседовал с Гарном о погоде.

Квен был того же возраста, что и Вавент. Он был капитаном до него. Я решил, что ему столько же лет, сколько Гарну, но в волосах его не было седины, а тело было по-юношески стройным. Он обладал грацией хорошо тренированного воина и передвигался легко и бесшумно.

— Я вытащил, что хотел, — ответил Гарн на вопрос. — Но туда нужно долго идти. — Он смотрел на Брата с Мечом, как бы ожидая от него каких-то других и очень важных слов.

Квен ничего не сказал, и Гарн отвел от него глаза и стал смотреть в огонь. Он был человеком, чьи мысли было невозможно прочесть, но мне почему то казалось, что он не так уж доволен результатами жеребьевки, как старается показать нам. Во мне шевелился червячок сомнения в том, что жребий пришел к нему только из рук фортуны и одной фортуны. Хотя я был уверен, что ни Вавент, ни Оуз не будут вмешиваться в жеребьевку даже для самых влиятельных лордов среди нас, а Гарн был малозначительным по богатству и положению.

— Будет лучше, — сказал Квен, — если те, кто решил селиться у моря, поедут вместе. Есть еще одна дорога, которая ведет сначала на восток, а потом поворачивает на север, но она гораздо древнее и находится в очень плохом состоянии. Если вы поедете вместе, то сможете помогать друг другу в случае необходимости.

Гарн кивнул, заткнув полоску кожи за пояс. Затем он произнес четыре имени с вопросительной интонацией:

— Сивен? Урик? Фаркон? Давуан?

— И еще Милос и Тугнес, — добавил Квен.

Гарн бросил на него взгляд, а моя рука автоматически потянулась к мечу, и я понял это только тогда, когда пальцы стиснули рукоять. Память должна была остаться за воротами, исчезнуть, когда мы вошли в этот мир, но кое-что осталось. Тугнес всегда был врагом клану Гарна. Эта вражда началась давно и вызывала много крови, хотя теперь она выражалась только в том, что они не общались друг с другом и не ходили туда, где могли встретить врага.

— Где? — коротко спросил Гарн.

Квен пожал плечами.

— Я не спрашивал. Твоя земля самая северная. Значит он где-нибудь к югу.

— Хорошо.

— Мы свернем с дороги перед заходом солнца. Я поведу Братьев, сопровождающих поселенцев у моря, — сказал Квен.

Гарн кивнул и не попрощавшись повернулся и пошел к нашему лагерю, что был неподалеку. Он не сказал нам ни слова, но мы все встали и пошли за ним.

Хотя я очень устал за день, — очень утомительно приноравливаться к медленному шагу коров и овец, — но все же, когда я завернулся в плащ и положил голову на седло вместо подушки, уснул я далеко не сразу. Я прислушивался к звукам лагеря. Вот в фургоне с женщинами заплакал ребенок

— видимо внук Стига. Вот хруст сухой травы, которую ели овцы, а вот храп и стоны уснувших переселенцев. Гарн скрылся в маленькой палатке, где жил один. С того места, где я лежал, можно было видеть, как в палатке появился огонь — это Гарн зажег свечу. Возможно он рассматривает подарок, который фортуна преподнесла ему.

Я думал, что фортуна была милостива к нам, но очень встревожился, когда узнал о выборе Тугнеса. Это было самое плохое. Если нам в будущем придется жить рядом, то жизнь наша будет проходить в беспокойном ожидании нападения. Лучшее, на что мы могли надеяться — это хрупкое перемирие. Это была неизвестная страна, покинутая своими прежними обитателями по неизвестной нам причине. Хотя Барды и Разведчики уверяли, что врагов здесь нет, оставалось одиночество, которое чувствовалось тем больше, чем мы продвигались на север. Жизнь здесь будет зависеть от помощи добрых соседей. Ведь может наступить момент, когда все люди Халлака должны встать, как один, забыв все распри и ссоры.

Но здесь был не Халлак — Халлак остался позади, потерянный навсегда. Эту страну мы назвали Высокий Халлак, потому, что это была страна многих гор и холмов. Так она останется в памяти Бардов с того самого часа, как мы вошли в нее.

Но сон еще не приходил, хотя свеча в палатке Гарна уже погасла. Я посмотрел в ночное небо, желая найти знакомые звезды. Но меня охватила дрожь, холод, волосы мои зашевелились, потому, что надо мной сияли звезды, которых я ни разу в жизни не видел. Где Стрела, Бык, Рог Охотника? Их не было, не было и многих других.

Дождь прекратился несколько часов назад, и небо очистилось от туч. В нем сверкали тысячи звезд — но все они были новые, чужие! Куда привел нас путь через Ворота? По внешнему виду эта страна была такая же, как та, которую мы покинули — земля, трава, кусты, деревья… И только звезды были другими. Мы были в стране, где должны были жить, но далеко от страны, в которой родились…

Я лежал, дрожа, под незнакомыми звездами, которые больше, чем наше путешествие через Ворота, дали мне понять, что мы действительно изгнанники, и что единственное, что будет помогать нам здесь, это наши силы, и далеко не единственное, с чем придется здесь бороться бороться, это наша слабость. Что может ждать нас впереди? Я подумал о море, о выборе Гарна, и это возбудило у меня желание исследовать новое. Но с другой стороны мне хотелось как-то укрыться от тех опасностей, которые могут находиться в этом новом и неизвестном. В конце концов хаос моих мыслей и страхов поглотил меня и я уснул.

2

Позади остались широкие долины, в которых поселились люди Фаркона, Сивена, Урика, Давуана. Справа от нас бушевало море. Наш караван становился все меньше и меньше. Мы могли удостовериться, что страна действительно покинута, хотя мы видели много остатков развалин домов, мостов. А иногда мы выходили на древние дороги, идти по которым было намного легче. Квен и три Брата ехали впереди, указывая места, где таилось неизвестное. Они останавливались поодаль и долго совещались между собой. Они не доверяли излучениям таких мест.

Мы видели башни, вымощенные площади, окруженные колоннами, сделанными из огромных каменных монолитов. Меня очень заинтересовали люди, проделавшие такую титаническую работу: вырубить огромные камни и положить их друг на друга. Я думал, за какую же провинность они наказали себя таким тяжелым трудом.

Самая большая и самая богатая часть побережья осталась позади нас. Мы уже двадцать дней ехали на север. Дважды за время путешествия нам приходилось подниматься вверх по течению рек, преграждавших нам путь, чтобы отыскать брод. К счастью, реки были спокойными в это время года, и мы легко переправлялись через них. Правда объезд каждый раз отнимал у нас день пути.

На двадцать четвертый день люди лорда Милоса оставили нас. Они свернули на запад по узкой долине, и один из Разведчиков поехал с ними, как проводник. Здесь не было реки, но нам пришлось объезжать горные хребты, окружающие долину, прямо по песчаному берегу моря. Мы сердечно попрощались, договорились о будущих встречах. И я уверен, что во всех нас, и тех, кто оставался, и тех, кто продолжал путь дальше в новые земли, зрело ощущение того, что наши старые связи рвутся навсегда, и что мы все будем горько сожалеть об этом в будущем.

Правда все мы сплотились за время этого долгого путешествия. Мы понимали, что мы одиноки в этой странной стране. Уже не осталось, по крайней мере на поверхности, старой вражды с Тугнесом и его людьми. Мы все работали вместе, перетягивая телеги через броды, перевозя на седлах овец и ягнят, не думая, кому принадлежат они. И хотя на ночь мы останавливались отдельно, люди непрерывно ходили в гости друг к другу.

И вот тогда я впервые увидел эту стройную девушку, которая ехала на мохнатой лошади. Лошадь без всякого труда несла ее и два огромных кожаных мешка, и каждый раз косила глазом и показывала желтые зубы, когда кто-либо приближался к ней. Несмотря на ее кажущуюся хрупкость, она была сильна и вынослива, как любой парень, и во всем была независима, что так отличало ее от простых женщин, работающих на полях. Я уверен, что она чувствовала бы себя на месте даже за столом в холле лорда.

На третий день нашего путешествия я выделил ее из остальных женщин, которые путешествовали с нами, чтобы внести свой вклад в освоение новой земли. Она ехала за маленькой тележкой — лишь немногим больше тех тележек, на которых крестьяне вывозили излишки урожая на рынок. Повозку тащили два таких же мохнатых животных, как и то, на котором она ехала. И лошади и сама тележка были уныло-серого цвета. Наши люди обычно раскрашивали свои повозки и фургоны в яркие цвета, и это было предметом их гордости перед остальными. И серая повозка выделялась среди всех.

На повозке был укреплен балдахин, под которым сидела, управляя лошадьми, женщина. Она была одета в плащ, такого же унылого серого цвета, как и все остальное. Я с первого взгляда узнал, что это Мудрая Женщина.

Эти две путешественницы, как я решил, ехали сами по себе, не примыкая к людям лордов. Я заметил, что Оуз однажды подъехал к повозке и перекинулся с женщиной несколькими словами, причем девушка отъехала несколько назад, чтобы дать ему место у повозки. То, что бард говорил с этой женщиной, означало то, что она принадлежит к тем, кто обладает Внутренним Знанием, несмотря на то, что она почти нищая.

Я думал, что они свернут в сторону с кланами влиятельных и богатых лордов. Ведь там у нее будет работа по лечению болезней физических и духовных. Однако, кланы отделялись и уходили, а эти двое со своей повозкой оставались.

Никто не может задавать вопросы Мудрой Женщине. Они не молятся Пламени, но ни кто не может их порицать за это. Они обладают своим внутренним искусством, и многие воины и женщины, рожавшие детей, благословляют и благодарят их. Они свободны приходить и уходить и служить всем, не задавая вопросов.

Однако каждый может узнать то, что захочет. Так я раскрыл, что девушку зовут Гатея. Она была подкидышем, которого Мудрая Женщина взяла на воспитание. Таким образом она жила отдельно от народа и не принадлежала ни к простому люду, ни к тем, кто живет в холлах.

Ее трудно было назвать красивой. Тело ее было слишком худым, кожа слишком коричневой. Черты лица чересчур острые. Но в ней было что-то привлекающее. Может быть та свобода, с которой она ходила и ездила, ее независимость, которая поражала сердца мужчин. Я поймал себя на том, что думаю, как же она выглядит во время праздника, когда вместо короткой куртки и камзола на ней одето длинное платье, а волосы не заколоты вокруг головы, а распущены, и в них серебряная цепь с тонко позванивающими колокольчиками, как у дочери Гарна, Инны. Я не мог себе представить нашу Инну, перевозящую через реку лягающуюся овцу. Одна рука крепко держит животное за шерсть, а другая подгоняет лошадь, заставляя ее идти вперед.

И когда Мудрая Женщина не повернула за фургонами Мило, я был очень удивлен. Я не думал, что она решила ехать с людьми Тугнеса. Они с девушкой никогда не останавливались в их лагере, а устраивали свой собственный костер вдали от них. В соответствии с обычаями Мудрые Женщины никогда не жили в обществе, они всегда искали свое место, где они могли варить свои травы и делать свои дела, некоторые из которых были тайнами и не могли быть открыты непосвященным.

Тащить повозки по песку было очень трудно, и мы теперь шли еще медленнее. Этой ночью мы устроили лагерь прямо на берегу, возле утесов. Для многих из нас море было чужим, и мы неуверенно смотрели на него. Только дети чувствовали себя отлично, они собирали ракушки, охотились за морскими птицами, которых здесь было великое множество.

Когда лагерь был установлен, любопытство привело меня к берегу, туда, где одна волна догоняла другую, чтобы с тихим плеском умереть в песке. Воздух у моря был таким, что им хотелось до отказа наполнить легкие. Я смотрел на темнеющие воды и удивлялся мужеству тех, кто строит хрупкие деревянные скорлупки и пускается в плавание по этому бурному огромному загадочному морю, вооружась только своим искусством.

Я смотрел на мерцание воды в небольших лужах между камней. В этих лужах кто-то жил — странные создания, каких я никогда не видел. Они удивили и заинтересовали меня. Я опустился на корточки и стал наблюдать за ними, за их жизнью и охотой. А они действительно были охотники, и добывали себе пищу, как любые сухопутные создания — пожирая себе подобных.

Плеск воды оторвал меня от наблюдения. Я повернулся и увидел Гатею. Ноги ее были босы, брюки завернуты выше колен. Она стояла в воде и изо всех сил тянула длинную красную водоросль, похожую на виноградную лозу. С водоросли свисали большие листья. Эта водоросль держалась крепко, и Гатея, несмотря на все ее старания, не могла вытащить ее.

Я не успел подумать, как уже сбросил сапоги и, даже не заворачивая штанов, вошел в воду и взялся за водоросль чуть позади ее. Я стал помогать ей. Она оглянулась через плечо. Тень мелькнула на ее лице, но затем она кивнула, согласившись принять помощь, и мы стали тащить.

Но упрямая водоросль не поддавалась. После нескольких безуспешных попыток я бросил водоросль и вынул меч. Она снова кивнула, но требовательно протянула руку, и я, опять не раздумывая, отдал меч ей. Затем я взялся за водоросль, а девушка двумя ударами разрубила ее. Одной рукой она подхватила ее, а второй протянула мне меч, рукоятью вперед.

— Благодарю, Эльрон из дома Гарна.

Голос ее был низким, хриплым, как будто она говорила чрезвычайно редко. То, что она знает мое имя, тоже было весьма удивительно, так как никто из наших ни разу не говорил ни с ней, ни с ее хозяйкой. А к тому же я вовсе не был заметной фигурой в нашем клане.

— Что ты собираешься делать с этим? — спросил я, выбравшись на берег. И так как она не отвергала моей помощи, хотя и не просила ее, помогал ей вытащить водоросль на берег.

— Листья нужно высушить и растолочь, — заговорила она тем тоном, с которым крестьянин говорит о сене. — Этим хорошо удобрять почву. А кроме того она обладает другими свойствами, о которых знает Забина. Это хорошая находка, да и сорвали мы ее в подходящее время.

Я посмотрел на скользкую длинную ветку, которую мы вытащили из воды. Песок налип на ее острые листья. Я подумал, как часто бывает так, что вещи оказываются лучше, чем они кажутся.

Затем она ушла, ни сказав больше ни слова и волоча ветку за собой, пока я стряхивал песок с ног, чтобы снова одеть сапоги. Приближался вечер, и я направился в наш лагерь, чтобы поесть и поразмышлять над тем, что принесет нам следующий день, и сколько нам еще идти, пока мы доберемся до той земли, которую выбрал Гарн для нашего поселения.

Я приготовил себе похлебку из сушеного мяса, хлеба и воды и принялся за еду. Но ложка моя остановилась на полпути ко рту. Я увидел двух незнакомцев, которые подошли к центральному костру. Квен, который сидел, скрестив ноги, рядом с Гарном, махнул им рукой, но сам Гарн не поднял руки и только смотрел на них ровным безразличным взглядом, не опуская рог для питья.

И тут я узнал лорда Тугнеса. Я видел его много раз во время путешествия, но впервые он был так близко ко мне, что я мог дотронуться до его ножен.

Он был низенький, широкоплечий. Его любимым оружием был боевой топор, и упражнения с ним дали ему огромную физическую силу. Когда он сидел на лошади, то выглядел весьма внушительно, но пеший он передвигался маленькими шажками и казался еще более тяжелым, чем был на самом деле.

Как и все мы, он был одет в кольчугу поверх дорожного камзола. Шлем был у него в руке, и ветер играл его жесткими красно-коричневыми волосами… В отличие от людей нашей расы, которая имела скудную растительность на лице, у него была широкая борода, которой он очень гордился. Над широким ртом был нос, который в юности ему сломали, и теперь он был кривой и расплющенный. Поэтому Тугнес постоянно фыркал.

На шаг позади него стоял его сын. Он был выше отца и тоньше в кости. В руке у него было копье. Выглядел он совсем не по боевому, но каждый, кто знал его, или слышал о нем, знали, что он не так прост, как кажется. Его искусство в стрельбе из арбалета было широко известно. Но он всегда был лишь тенью своего отца, и ему мало приходилось действовать и принимать решения самому. Когда к нему обращались с вопросом, он делал круглые глаза и говорил как можно меньше.

Лорд Тугнес сразу же перешел к существу вопроса. Точно так же он без колебаний пускал в ход свой топор против врага. Однако обратился он к Квену, не обращая внимания на Гарна, даже слегка отвернувшись от него, чтобы не видеть своего старого врага.

— Когда же мы выберемся из этого дьявольского песка? — спросил он и пнул ногой песок, чтобы Брат Меча не сомневался, о чем идет речь. — Мои люди уже оборвали руки, вытягивая повозки и помогая лошадям. Ты обещал нам землю, где же она?

На лице Квена не выразилось ни тени смущения. Он поднялся и встал против Тугнеса, глядя прямо ему в глаза. Пальцы заложены за пояс.

— Если Пламя будет милостиво к нам, лорд Тугнес, к завтрашнему вечеру мы будем на расстоянии полета стрелы от твоей земли.

Тугнес фыркнул. Я видел, как его пальцы сжались, как будто стиснули ручку топора. Глаза его сверкали из-под густых бровей.

— Нам нужна хорошая земля, — снова он пнул песок. — Этот проклятый песок хрустит на зубах во время еды, царапает горло во время питья. С нас хватит! Мы сыты по горло! Смотри, чтобы твое обещание сбылось! — его последние слова прозвучали угрозой. Он резко повернулся и песком осыпал близ сидящих. За ним легкой походкой разведчика незнакомых земель двинулся Торг, его сын и наследник. Проходя мимо, он поднял голову, и я увидел его глаза, устремленные прямо на меня.

Я был молод, но я мог читать в глазах людей, даже если лицо человека ничего не выражало. И сейчас, заметив взгляд Торга, я замер от удивления. Но я надеялся, что мне удалось скрыть его. Почему сын и наследник Тугнеса, с которым мои пути никогда не пересекались и не пересекутся, взглянул на меня со смертельной ненавистью? Я был уверен, что мы с ним враги только потому, что я сын своего клана, а он — своего. Но ненависть его была не такой, с какой смотрят на формального врага. Этот взгляд вселил в меня сильное беспокойство.

Этой ночью на небе была луна — прекрасная, серебряная, чистая и холодная. Звезды в ее сильном свете почти не были видны. Старики говорили, что луна воздействует на сердца и души людей точно так же, как солнце воздействует на их кожу, делая ее коричневой. Но луна сильнее действует на женщин, чем на мужчин, и в особенности на тех, кто обладает мудростью.

Я отошел от спящих, ожидая, когда кончится очередь сторожить, и подошел к фургонам. И тут в лунном свете я увидел Мудрую Женщину, которая шла среди песчаных дорог. За ней шла Гатея, прижимая к груди, как ребенка, какой-то узел. Было видно, что она очень дорожит им.

Они направлялись на север, и я знал, что никто не может заговорить с ними, даже дать понять, что видел их. Ведь было совершенно ясно, что они идут по каким-то своим тайным делам. И все же был еще кто-то, кто украдкой шел за ними, укрываясь в тени камней, окаймляющих пляж.

Я укрылся за фургоном и сбросил плащ. Для меня было очень важно, хотя я не мог сказать, почему, узнать, кто же преследует этих двоих, кто следит за ними из укрытия.

Хотя я не был так искусен, как Братья с Мечами, но прошел хорошую школу и знал, что внезапная атака всегда выгоднее, чем длительный бой. Ползком я пробрался к камням и нашел удобное место, с которого мог следить за незнакомцем.

Очень долго мы оставались на местах. Он в своем укрытии, я в своем. Но затем он вышел, так как женщины ушли, и в лунном свете не было видно ничего, кроме бесконечных морских волн. Я не мог увидеть его лица. Но я узнал его по походке. Почему Торг следил за Мудрой Женщиной и ее воспитанницей? Он нарушил обычай, и если бы его заметили, он понес бы наказание. Возможно не от мужчин, но от женщин своего клана. Так как ни один мужчина не имеет права вторгаться в тайны женщин, и месть их за нарушение табу всегда быстра и безжалостна.

Он вернулся в лагерь Тугнеса, и я не пошел за ним. Я остался и размышлял, почему он рискнул нарушить табу? Он не мог положить глаз на Гатею — одна мысль об этом казалась невероятной. И все же…

Я покачал головой и погрузился в полудрему, пока не пришло время будить следующего часового. Уже было близко утро, и я мог видеть восход солнца. Это было очень странное утро, так как над водой висел плотный туман, такой плотный, что казался осязаемым, казался островом. На нем можно было увидеть горы и долины. Я мог поклясться, что если подплыть к нему на лодке, то можно высадиться на него, и земля под ногами будет такой же твердой, как и на материке. Я смотрел в изумлении на этот призрачный остров и вдруг услышал позади себя звук. Я мгновенно выхватил меч и повернулся. И тут я почувствовал себя идиотом, так как за мной стоя Квен, заложив пальцы за пояс и глядя в море.

Я вложил меч в ножны, а он заговорил:

— Можно подумать, что это земля…

— Я не знаю моря, — сказал я. — Может тут всегда по утрам так.

— Нет, — он покачал головой. — Я уверен, что сейчас мы видим отражение какой-то далекой земли. Смотри!

Его голос прозвучал почти приказом, и я посмотрел туда, куда указывал он. Я увидел над этой облачной страной горы, четко вырисовывающиеся на розовеющем небе. Сторона одной из гор была более черной, и я, приглядевшись, увидел крепость, окруженную стенами. Над крепостью возвышались две башни. Одна была чуть ниже другой. Видение было таким отчетливым, что я мог поклясться, что крепость существует.

Она была великолепно видна и вдруг она исчезла! Не расплылась медленно при движении облаков, а исчезла мгновенно, как будто кто-то погасил огонь. Но четкие очертания башен запечатлелись у меня в памяти, и я мог бы нарисовать их на песке.

Я посмотрел на Квена, так как был уверен, что это не просто причуда утреннего освещения, а одно из чудес, странностей этой незнакомой земли. У меня было сильное ощущение, что эта крепость где-то существует, и я готов был тут же пуститься на поиски ее. И я произнес часть того, что творилось у меня в голове вслух:

— Крепость… она… настоящая…

Квен посмотрел на меня так, как смотрел Гарн, когда я совершал оплошность.

— Что ты видел? — спросил он тихо, почти шепотом.

Я еле расслышал его голос на фоне неумолчного прибоя.

— Крепость. С двумя башнями. Но как она могла оказаться на облаке?..

— Если долго смотреть на облака, можно увидеть что угодно, — ответил он.

И я почувствовал себя пристыженным, как ребенок, который заплакал, слушая страшную сказку, когда ему чудятся страшные звери за камнями, созданные его собственным воображением.

Но Квен продолжал стоять и смотреть на облако, пока оно полностью не расползлось, потеряв свою форму. Там, где я видел крепость, уже ничего не было. Я слышал, как наш лагерь понемногу просыпается. И тогда Квен отвернулся от моря и взглянул на меня так, как будто хотел прочесть мои мысли.

— Это странная страна. — И снова он говорил тихо, как будто делился тайной. — Здесь много такого, чего понять мы не можем. Благоразумный человек оставил бы все странности в покое. Но… — он заколебался, но затем продолжил. — Для некоторых из нас любопытство полезно. Оно заставляет нас все изучать. Но здесь нет проводников, и тот, кто неразумно возьмется за дело, неминуемо погибнет. Будь осторожен, молодой Эльрон. Я думаю, что возможно именно на тебя возложена Ноша…

— Ноша? — переспросил я, не понимая.

— Да, так называют это мудрые, или те, кто считает себя такими. А другие называют это «дар». Все зависит от того, как ты познаешь то, что тебе суждено познать. Я должен тебе сказать — не ходи беззаботно по этой стране. Она вдвое опаснее для тех, кто не удовлетворяется первым взглядом на нее.

И он резко повернулся и ушел сразу, как только высказал свое предостережение. Только я не понял, от чего он предостерегал меня. Я также не понял его слов о «Ноше» и о «Даре». Я был самой маленькой и незаметной частью клана Гарна, подобно тому, как сам клан был маленьким и незаметным в нашем сообществе. Все, что я имел, это была одежда на мне, меч, кольчуга и шлем, принадлежавшие моему отцу, да тощий мешок с пожитками в одной из повозок. В мешке были книга старых баллад, над которой я проводил много времени, хотя она была написана не теми буквами, что используются сейчас, туника из хорошей шерсти для праздников, немного белья и нож с рукояткой, украшенной драгоценными камнями — подарок матери. Конечно, никакой ноши…

Когда мы уже были в пути, я все время думал о крепости, которую видел в туманных горах. Видел ли ее Квен? Когда он спросил меня о крепости, сам он не признал, что видел ее, хотя сам же привлек к ней мое внимание. У Братьев с Мечами свой подход к жизни и свое знание. Они исследовали эту страну еще до того, как мы осмелились пройти через Ворота. Может они здесь нашли нечто такое, что хранили только между собой, или же поделились знаниями только со старшими членами нашего сообщества.

И тем не менее, пока я медленно ехал возле фургонов, приноравливаясь к шагу овец и коров, меня мучили две тайны: первая — почему Торг следил за Мудрой Женщиной и ее воспитанницей, как будто они были его врагами, и вторая — что же я действительно видел в облаках.

Квен был прав. Мы наконец пришли к долине между утесов. Выход долины к морю был узким, и его нельзя будет использовать как порт, но долина на материке расширялась, и вдали открывались широкие поля, покрытые сочными зелеными травами. Это была прекрасная земля, даже лорд Тугнес не мог ничего возразить против нее. Здесь его люди повернули в сторону, и один из двух людей Квена отправился с ними.

Мы быстро попрощались, так как нас не связывали узы тесной дружбы. Единственное, что связывало нас, это то, что мы шли вместе с одной земли. Я слышал, как наши люди с завистью говорили о богатых землях Тугнеса и выражали надежды, что у нас будут не хуже. Но для меня не это было важным

— важное заключалось в том, что Мудрая Женщина повернула свою повозку по следам тяжелых фургонов Тугнеса. Я сожалел, что она решила остаться здесь, а не отправилась с нами.

Наш совсем маленький караван медленно покатился дальше. Снова мы остановились на ночь на побережье моря, но луна в этот раз пряталась в облаках. И на этот раз я снова выбрал время караула перед восходом солнца, но не увидел никакого облака с крепостью. Вместо этого на меня обрушивался сильный ветер, обдавая солеными брызгами, хотя наш лагерь был установлен далеко от береговой линии. На следующее утро пошел сильный дождь. Фургоны еле тащились по дороге. Часто приходилось слезать с лошадей и помогать им тащить повозку.

Мы изнемогали от усталости, борясь с дорогой, и когда мы обогнули стену утесов и увидели гавань, гораздо меньшую, чем мы видели на юге, утыканную острыми камнями, торчащими из воды, мы поняли, что это и есть наша земля. В гавань впадала река, мелкая и малосудоходная, но она нам нравилась, ведь это же была наша земля.

Лошади последний раз натянули ремни, мы подняли овец и перевезли их через реку, которая текла между утесами, где гнездились морские птицы. Камни были белыми от их помета.

Птицы кружили над нами, оглушительно крича. Их крики многократно отражались от утесов, замыкающих долину. Затем мы прошли через узкий проход и, наконец, оказались в долине, которая нам показалась такой же прекрасной, как и долина, доставшаяся лорду Тугнесу. Овцы и коровы тут же набросились на сочную траву, а мы поехали дальше вдоль берега до того места, где мы наконец выбрали место для остановки. И это место будет нашим, навсегда.

3

Я поднимался вверх, и слой земли становился все тоньше, и из под нее проглядывали каменные кости планеты — горный хребет. Вскоре камень окончательно вышел на поверхность, и земля осталась только в расщелинах скалы, где могли расти только клочья травы, да чахлые кустики. Я лез вверх на хребет, и пока не добрался до самой вершины, где на меня обрушились свирепые ветры, я не оглядывался назад в долину Гарнедэйл.

В лесу, который отсюда казался пушистым зеленым ковром, я видел прогалины, где наши топоры уже свалили деревья. Затем их очистили от веток, а бревна перетащили туда, где Гарн решил создать временное укрепление.

Четыре из наших лошадей были заняты на перетаскивании стволов. Остальные шесть уже работали на полях, вспахивая их и готовя землю под посевы. Работали все — и простые члены клана, и родственники лорда. Сегодня я был свободен, так как наступила моя очередь дежурить на вершине хребта. Хотя земля и казалась пустой, Гарн не хотел быть застигнутым врасплох, если возникнет опасность. А к тому же тому, кто патрулировал на вершине, могла сопутствовать удача, и он мог убить какого-нибудь зверя, чтобы сделать нашу пищу разнообразнее.

Квен и двое его товарищей оставались с нами десять дней, а потом уехали на запад, прямо в неизвестные земли. Также, как я патрулировал на горном хребте, так они собирались патрулировать западные границы, они и их братья, охранять новые поселения.

Одной из их обязанностей было отыскивать и наносить на карты остатки тех странных существ, которых мы стали называть «Прежние».

Одно из таких мест было расположено над нашей долиной. Хотя это было не впечатляющее сооружение — Квен сказал, что таких мест много везде, — однако каждый патруль обязан был осмотреть его и ознакомиться с ним. Именно это я и собирался сделать сейчас.

Я был в кольчуге, шлеме, в руках был арбалет, как будто я действительно приготовился встретить врага, хотя мы пришли в покинутую землю и до сих пор не встречали никого. Я спрыгнул в расщелину между камнями и пошел на запад, вдоль южной границы наших владений.

В новой стране животная жизнь была довольно разнообразной. Звери мало отличались от тех, за которыми я охотился дома — разве что по размеру и расцветке. Быстроногие лани, которые раньше паслись в долине, убежали после нашего появления, и теперь их видели чрезвычайно редко. Высоко в горах водились животные, напоминавшие наших ослов. Но у них были острые загнутые клыки и когти. Нрав у них был горячий, и это делало охоту на них весьма опасной, но зато вкус у них был восхитительный.

Здесь было громадное количество птиц самой разнообразной расцветки. Они как маленькие молнии рассекали небо во всех направлениях. Водились и черные птицы, на которых было очень неприятно смотреть. Они прятались в ветвях деревьев и хриплыми гневными голосами обругивали наших людей, рубивших лес. Когда они взлетали в небо, то сразу же брали курс на запад, как будто они спешили сообщить кому-то о тех опустошениях, которые мы произвели в их владениях. Я видел сейчас, как они взлетели над лесом и быстро улетели прочь.

Я внимательно наблюдал за окружающим. Рольф, который вчера нес патрульную службу, доложил, что он обнаружил странные следы, глубоко отпечатавшиеся на земле. Они находились на самом краю хребта, как будто кто-то следил за нами сверху. Кроме того Рольф видел и другие следы — следы лап, больших, как его рука. Может быть он видел следы местного хищника, который мог охотиться за нами и представлял большую опасность.

И я пробирался по камням, стараясь не оставлять никаких следов и производить как можно меньше шума. Воздух был свежий и чистый. Я был уверен, что он приносит сюда запахи цветущих лугов и лесов.

Вскоре я с предосторожностями добрался до западной части хребта и взглянул вниз, туда, где между скал укрывалось то, что оставалось на нашей земле от Прежних. Деревья, которые были чуть выше меня, казались очень старыми, с перекрученными стволами и сучьями. Они росли из трещин каменных плит, которыми была вымощена площадь.

Эти деревья были в полном цвету. Цветы большие, светло-розовые с кремовым оттенком, почти плоские. Кончик каждого лепестка был окрашен в темно-розовый цвет. Многие из лепестков были сорваны ветром и устилали каменные плиты. Однако кроме лепестков здесь не было ничего — ни травы у стволов, ни мха на поверхности плит. В центре площади был установлен символ — полумесяц, сделанный из голубоватого камня, совершенно непохожего на серый камень, из которого были сделаны плиты. В каждом углу площади возвышались колонны, высотой в человеческий рост. Вершину каждой колонны венчали — кольцо, полукольцо, четверть кольца и черный диск, которые резко отличался от остальных частей изображения, сделанных из сверкающего голубоватым светом камня.

Подобное многие из нас видели впервые, и поэтому мы много говорили о нем. Инна, которая тайно сходила туда со своим братом, уверяла, что это какая-то лунная магия, а изображения — это ничто иное, как луна в разных фазах. Она была очень возбуждена увиденным и несколько раз говорила, что очень хотела бы побывать там в полнолуние, чтобы проверить, действительно ли там концентрируются древние силы. В том, что она одна решится на такое предприятие, я сомневался. И я был уверен, что ни один мужчина не захочет помочь ей. Рука Гарна была тяжела, и наказание могло быть быстрым и жестоким, независимо от того. кто нарушил приказ — простолюдин или родственник самого лорда.

Да, он приказал, чтобы ничья нога не появлялась в том месте. Часовые могли видеть загадочное место во время исполнения своих обязанностей, но спускаться туда не имели права. Это было весьма предусмотрительно и благоразумно.

Но благоразумие чуждо молодым. И меня тянуло вниз посмотреть, что это за металл, из которого сделаны изображения луны, почему на него не действуют ни время, ни вода, ни ветер. Ведь ничего угрожающего внизу не было заметно. Напротив, когда я стоял и смотрел, как тихо падают лепестки цветов на каменные плиты, устилая их прекрасным ковром, на меня спускался тихий покой. Я не могу сказать, почему у меня возникало такое ощущение, но оно было во мне. Но затем я заставил себя повернуться и идти дальше, выполнять свои обязанности. Мне казалось, что вслед за мной движутся и запах деревьев, и легкий шелест ветвей — как будто неизвестное провожает меня.

Я всегда был уверен, что не подвержен мечтаниям и влиянию волшебных снов. Подобные люди не могли ужиться в доме Гарна. Тех, кто был подвержен действию чувств, Гарн считал подозрительными. Но когда мы прошли через Ворота, меня обуревало страстное желание ехать по этой стране свободно, как Брат с Мечом, и встречаться лицом к лицу со всем, что здесь было доброго и злого. Я плохо спал, с трудом заставлял себя выполнять работу и с нетерпением, которое тщательно скрывал, я ждал своей очереди патрулирования.

Обход долины занимал весь день с раннего утра до позднего вечера. Поэтому я прибавил шаг, следуя по пути, который я уже хорошо знал.

К югу хребет расширялся, было видно, как громоздятся вверх голые, лишенные растительности, серые угрюмые утесы. Если пройти через эти дикие горы, то можно попасть в земли Тугнеса, но никто из нас не имел желания идти туда. К западу хребет примыкал к реке. На другом берегу реки начинался новый хребет, на этих прибрежных скалах должны были встречаться патрульные, один из которых обходил северную границу, а другой — южную. Здесь мы должны были подойти к берегу, каждый со своей стороны, и обменяться приветствиями, прежде чем пуститься в обратный путь.

Сегодня моим напарником был Гевлин, и он был так точен, что у меня не было желания опаздывать на встречу и заставлять его ждать, хотя в остальное время мы были добрыми товарищами и частенько охотились вместе.

Гевлин был уже на месте, видимо пришел чуть раньше меня. Он сидел прислонившись спиной к камню. Мы обменялись приветствиями. Я заметил, что ему повезло больше, чем мне, так как у его ног лежал какой-то зверек, уже приготовленный для кухни. Я жестом поздравил его, но он, со своей обычной сдержанностью, не ответил мне. Затем он взвалил на плечи свою добычу и пустился в обратный путь. Я устроился у камней, чтобы съесть свой обед и выпить тепловатой воды.

Я увидел стаю черных птиц, которые вывернули из-за утеса. Они летели так низко, что я мог хорошо рассмотреть их. Глаза у них были ярко-красными, а над сильными черными клювами виднелось красное тело, что придавало им еще более неприятный вид. Две птицы отделились от стаи и начали кружить прямо над моей головой, издавая хриплые звуки, которые нарушили тот мир, который царил в моей душе после посещения Лунного Святилища.

Одна из них бросилась на меня. Я успел защититься рукой, и когти ее буквально вонзились в кожаный рукав камзола. Я выхватил свой меч и поднялся на ноги.

Птицы кружили вокруг меня с явным намерением напасть. Я еще никогда не видел такого поведения у птиц.

Глаза сверкали красным огнем, клювы издавали хриплые воинственные крики. Снова одна устремилась на меня. Я ударил, но она с легкостью увернулась. Другая уже готовилась к атаке. Впервые я обеспокоился. Моя защита долго не устоит. У меня нет возможности избежать их клювов и когтей, если они будут продолжать нападать. Если конечно я не найду укрытие. Я быстро осмотрелся вокруг, ища глазами нависший камень, куда я мог бы спрятаться.

Эти две крылатые фурии загнали меня под камень. Хотя стая уже давно улетела, эти две вероятно решили довести свое дело до конца.

Нависший камень защищал мою голову и плечи, и им теперь, чтобы напасть на меня, нужно было лететь низко, а я мог встретить любую такую атаку рассчитанным ударом стали. Итак, я ждал. Однако оказалось, что эти твари обладают разумом и не желают нападать на меня в той ситуации, когда у меня есть преимущество. Вместо нападения они тоже стали выжидать.

Мой гнев рос. Эти две птицы осмелились напасть на человека, угрожать ему! Меня беспокоило то, что их непрекращающиеся крики могли привести сюда всю стаю. Если раньше мне казалось невероятным, что птицы могут напасть — и победить — вооруженного человека, то теперь мое мнение изменилось. Это они могут, если человек будет на открытом пространстве, где у птиц будет свобода маневра.

Я стал обдумывать свой следующий шаг. У меня за плечами был арбалет, но его стрелы не годились для охоты на птиц, и я не был уверен, что смогу использовать его, как эффективное оружие. Но как же мне выбраться отсюда, если они, судя по всему, не собираются улетать. Должно быть они решили стеречь меня здесь и дожидаться подкрепления.

Они кружили и кружили над моим убежищем, и вдруг они обе взмыли в небо и с каким-то жалобным криком, совсем непохожим на их боевые крики, исчезли. Это произошло так внезапно, что я испугался. Я не понял, что же прогнало их отсюда.

Я долго ждал. Но птицы исчезли и не появлялись вновь. Несмотря на это, я все еще держал в руке меч, когда выбирался из убежища, так как я был уверен, что они улетели не просто так, а их прогнало что-то, что может угрожать и мне.

И тут я увидел ее.

Гатея, воспитанница Мудрой Женщины, стояла на камне так, чтобы я заметил ее. Руки ее были воздеты вверх, а пальцы двигались, сплетая сложный узор в воздухе. Я увидел, что губы ее движутся, но слов не было слышно.

Я увидел ее, а за ней…

Я крикнул ей предупреждение, а сам приготовил арбалет, чтобы помочь.

Мои пальцы застыли на пусковом крючке, как будто я внезапно превратился в камень. Я увидел, как ее правая рука указала на меня, и я со страхом понял, что какое-то могущество, которого я не мог понять, и которым эта девушка владела также, как я владею мечом, сделало меня ее пленником.

И все же… за ней… Ее нужно предупредить!

Я крикнул, и может быть мой страх, смешанный с гневом (потому, что она меня околдовала), сделал так, что крик мой раздался по всему ущелью.

Из-за камня, на котором стояла Гатея, показалась мохнатая клыкастая морда огромной кошки. Зверь поднялся, широко расставив лапы по обеим сторонам ног девушки. Голова его поднялась, и желтые глаза взглянули прямо на меня. Он зарычал, и огромные кривые клыки его верхней челюсти ужаснули меня. Они были длинными, как кинжалы, но гораздо более страшными.

Гатея опустила голову и посмотрела на зверя. Я мог поклясться, что глаза ее не двигались, двигалась только голова. Их глаза встретились и долго смотрели друг в друга. Затем зверь спрыгнул на землю, обошел камень и встал между мной и девушкой, не сводя с меня желтых глаз. Но страшные челюсти его были закрыты. Я не сомневался, что она как-то могла влиять на этого ужасного хищника, заставлять его подчиняться себе. Возможно она так же смогла прогнать и птиц.

Рука ее шевельнулась. Я был свободен. Я был достаточно благоразумен и опустил оружие, показав, что не собираюсь угрожать ей. Однако я не уходил отсюда, как будто эта странная встреча околдовала меня. Громадный кот был по звериному прекрасен. Я должен был признать это. Шерсть его была светло-серебряного цвета. Лишь на спине и боках виднелись пряди темного серебра. Я таких зверей еще никогда не видел.

— Он… он ручной?.. — я нашел такую форму вопроса, которая не была вопросом в прямом смысле. Этот зверь не путешествовал с ней при переселении, значит он принадлежит этой земле. Но как она могла так быстро найти его и подчинить своей воле?

— Нет, не ручной, — она качнула головой. — Это означало бы, что воля его сломлена человеком. Так человек поступает с себе подобными. Животное знает, что я не причиню ему вреда — оно знает, что я искатель. Возможно, много лет назад предки этого животного знали других искателей и были им друзьями. Эта страна очень богата… — и руки ее сделали такой жест, как будто она видела нечто такое, о чем мечтала всю жизнь. Я видел возбуждение в ее глазах, а затем радость, дикую и свободную радость. — Если мы не будем грубо обращаться с этой землей, то она многократно отблагодарит нас. Только… — и тут глаза ее стали такими же дикими, как у зверя, — только люди не могут не прикладывать все силы, чтобы подчинить своей воле все, буквально все…

— Ты… а что ты сделала с птицами? — я не хотел спорить с ней. Я все еще был зол — немного потому, что она подчинила меня своей воле и не видела в этом вреда, а в основном потому, что она так просто прекратила нападение на меня и выручила из такой ситуации, из которой я не видел выхода.

— Я… нет. Это не предмет для разговора, Эльрон из дома Гарна. Живи со всеми живыми существами в мире и не старайся сделать их слугами и рабами.

— Птицы плохие слуги! — возразил я.

— Для нас, конечно. Я думаю, что они слуги древних злых сил. Возможно они оставлены для присмотра. В долине Тугнеса их тоже целая стая — хотя Забина хочет обнаружить, что они охраняют и куда они летают.

Меня поразило то, что я думал о том же самом, наблюдая за птицами. Неужели они обучены шпионить, доносить? Нужно ли предупредить об этом Гарна? Но я тут же представил его презрительную усмешку, когда я изложу ему все это.

— Мудрая Женщина, — сказал я, — она поделится своими знаниями, если узнает все?

— Если это послужит благу для всех, да, — кивнула Гатея. — Мы видели, как они наблюдают и улетают куда-то. Но напали они на человека первый раз. Ты чем-то разозлил их?

Я почувствовал раздражение от того, что она заподозрила меня в провокации.

Я просто стоял здесь и смотрел, как они летят к западу. Они почти все время сидят в лесу, смотрят за работой, а затем с криком улетают.

— Точно также они ведут себя и в долине Тугнеса. Может быть теперь они решили испытать свои силы. Мы должны предупредить всех, чтобы остерегались. Ведь эти птицы могут заклевать до смерти овец, даже коров. Выклевать глаз у человека… Взгляни на свой рукав.

Она показала на мой рукав, которым я защитился от первого нападения. Кожа была порвана и выхвачен здоровенный клок.

Прежде, чем я смог ответить, она спрыгнула с камня, на котором стояла. Зверь, который сонно моргал глазами, поднялся. Его голова была на уровне ее плеча. Девушка опустила руку на его шею и она полностью скрылась в густой шерсти.

— Ты ходишь одна? Ведь здесь может быть кое-что похуже, чем птицы…

— я говорил и чувствовал, что мои слова не звучат твердо и решительно. В них слышится только робкое предостережение, которое она должна была встретить с той же презрительной улыбкой, с которой бы Гарн слушал мой рассказ о птицах.

— Я ищу то, что может помочь нам, — сказала она уклончиво. — Забина для этого использует видения. Но здесь есть много такого, с чем нужно работать осторожно, чтобы не разбудить того, кого лучше оставить спящим. Эта страна во многих отношениях ловушка для нас. Правда у нас не было выбора, когда мы шли сюда, и теперь мы находимся в положении человека, находящегося между двух враждебных армий.

Помимо моей воли она подавляла меня. Мы не помнили, что погнало нас через ворота, (может страх перед катастрофой, которая не оставила нам никакого выбора). И теперь, не смотря на заверения Братьев с Мечами, я поверил, что в этой стране много ловушек, враждебных элементов, которые даже наши разведчики не смогли обнаружить.

Но мы были уже здесь и пути назад не было. С чем предстоит нам встретиться лицом к лицу, с оружием в руках?

Она двинулась вперед, и я, так как ее путь совпадал с моим, поспешил за ней. Зверь шел возле ее ног, мягко ступая огромными мягкими лапами. Он изредка останавливался и обнюхивал камни тут и там, хотя я не видел причин для такого интереса.

— А в вашей долине есть места Прежних?

Она подняла голову, отвернулась от меня, устремив взгляд вдаль. Ноздри ее раздувались, как у гигантского кота, обнюхивающего камни.

— Нет. И это не наша долина, — резко ответила она. — Мы не принадлежим к клану лорда Тугнеса… и ни к какому другому. — Она нахмурилась. — Нам было нужно идти с его людьми. А останемся ли мы там…

— она пожала плечами, — это решится в будущем.

И затем она побежала вперед, перепрыгивая через камни, пересекая открытые пространства с легкостью тех оленей, которые ушли из долины, когда пришли мы. Перед ней несся огромный кот, легко перескакивая те препятствия, которые ей приходилось обегать. Из любопытства я побежал за ними, но немного отстал, так как не мог угнаться.

Затем я понял, куда она направляется. Она бежала прямо к маленькой горной долине, где находилось Лунное Святилище. Помня приказ Гарна, я прибавил шаг. Никто не должен входить туда, говорил он. Мы не знали, что может произойти с тем, кто там будет долго находиться. Но остановить Гатею я не мог.

Я дважды позвал ее. Но оба раза она и кот были как бы глухими: они не обернулись, ни замедлили шаг. К тому времени, как я подошел к краю долины, девушка уже стояла между двумя деревьями у площади. Руки ее были прижаты к груди, глаза устремлены на каменные плиты, которыми была выложена площадь, как будто там она видела нечто удивительное, видимое лишь ей одной.

Позади нее стоял кот. На этот раз глаза его не были полузакрыты, а напротив, смотрели настороженно, бдительно.

Гатея сделала шаг вперед.

— Нет! — крикнул я, стараясь перелезть через камни, спуститься и остановить ее до того, как она ступит на плиты.

Я попытался перепрыгнуть, но вдруг неловко опрокинулся на спину, выронив арбалет. Я беспомощно махал в воздухе руками и ногами, как жук, лежащий на спине.

Наконец мне удалось встать на колени. Я протянул руку вперед и почувствовал, что она уперлась в твердую стену, сделанную как будто из камня. Да, здесь была стена, твердая и невидимая. Я ощупал ее пальцами с обеих сторон, поднялся, вытянул руки вверх, но не достал края. Здесь был барьер, непреодолимый для меня, но позволивший пройти Гатее.

Я взглянул вниз и увидел, что она стоит на краю площади. На колонне справа от нее находился темный диск, а на левой колонне — ярко-голубой. Я видел, как ее губы беззвучно шевелились.

Она медленно опустилась на колени, уронила руки, склонила вперед голову, как будто возносила молитву какому-то божеству. Лепестки цветов все еще плавали в воздухе. Несколько штук опустились на ее голову.

Руки ее двинулись, и она аккуратно подобрала несколько упавших лепестков и сложила их в ладонь правой руки. Вскоре ее голова поднялась, и я смог увидеть ее лицо. Глаза ее были закрыты, как будто она слушала кого-то, старалась запомнить, чтобы передать другому.

Она снова поклонилась, прижимая к груди горсть лепестков. Затем она поднялась, повернулась с видом человека, выполнившего свою задачу, и тут барьер, преграждавший мне путь, исчез.

Я протянул руки вперед, но ни на что не натолкнулся. Но все же я не прыгнул вниз, как намеревался. Это было бы святотатством. Я замотал головой, стараясь освободиться от наваждения. Но я знал, что это было не наваждение, это была настоящая реальность. Я не мог заставить себя войти в Лунное Святилище, хотя там не было никаких признаков зла. Просто я понимал, что оно не для таких, как я. Войдя туда, я мог бы разрушить то прекрасное и драгоценное, что было выше моего понимания.

Затем я пошел к Гатее, чтобы присоединиться к ней, и только спустя некоторое время понял, что она идет на юг. Очевидно она больше не желала идти со мной. Кот шел рядом с ней все время, пока я стоял и смотрел ей вслед, не зная, что делать, или что сказать.

А затем серебристое тело мелькнуло в воздухе в грациозном прыжке. Кот оставил ее, направившись на юго-запад. Очевидно он пошел один, отыскивая свой собственный путь в горах. Я стоял и смотрел, как Гатея уверенно идет вперед, и она ни разу не оглянулась и не сказала ни слова прощания.

Когда я наконец понял, что она возвращается к своей хозяйке, я пошел по своему пути.

Что из того, что я видел, я мог рассказать Гарну? Я еще никогда ничего не скрывал от него. Но теперь я знал, что то, чему я был свидетелем, не только не мое дело, но и не самого Гарна. Ведь он может даже приказать разрушить Лунное Святилище, да эта мысль мелькнула у меня в мозгу. Я хорошо знал, что он не признает те элементы неизвестного, которые нельзя объяснить просто и понятно, и он будет разгневан, если узнает, что Гатея обнаружила здесь нечто, что не укладывается в рамки его отношения к действительности. И я тоже обнаружил. Эта невидимая прочная стена была конечно не сном.

Птицы, да, о них я должен рассказать. Ведь Гатея предупредила, что они могут нападать и на наших овец. Так что нам следует подготовиться к такому повороту событий.

И пока я спускался в долину, я составил свое сообщение Гарну. В то же время я очень хотел узнать, кому же молилась Гатея в Лунном Святилище, и что еще можно найти в этой стране — доброго, или злого — если получить свободу и изучать ее.

4

Хотя я был первым, кто испытал враждебность птиц, я вовсе оказался не последним. Когда мы углубились в лес и стали рубить огромные деревья, необходимые для постройки большого холма, который должен был послужить нам убежищем в первую зиму здесь, вокруг нас собралось огромное количество этих птиц. И однажды дети, которые пасли наших овец, вдруг стали кричать и размахивать палками. Оказалось, что птицы набросились на новорожденных ягнят, на которых мы возлагали большие надежды, ведь это был первый приплод в новой стране.

Гарну пришлось выделить для охраны стада охотников с луками, отрывая их от работы. Но птицы оказались дьявольски хитры и ловки, они ускользали от стрел самых метких стрелков. Недовольство и раздражение Гарна и людей против птиц все росло — ведь они стали постоянной угрозой для нас.

И в один прекрасный день мы вдруг поняли, почему птицы стали проявлять такую бешеную агрессивность. Гигантское дерево рухнуло под нашими топорами, подмяв собой густой кустарник и показав нам, что в нашей долине Лунное Святилище не единственное, оставшееся от Прежних.

Снова перед нами стояли колонны, открывшиеся нашим взорам после того, как густой кустарник был придавлен деревом. Теперь их было семь. Высотой в человеческий рост они стояли так близко друг к другу, что между соседними едва могла пройти человеческая рука.

Эти колонны были сделаны из грязно-желтого камня, совсем непохожего на те камни, из которых состояли горные хребты, служащие границами нашей территории. Поверхность колонн была гладкой, хотя они долго подвергались воздействию погоды и растений. Они казались сделанными из замерзшей жидкой грязи. В каждую из колонн была врезана пластинка, и на каждой из пластинок вырезан символ, причем ни один из символов не повторялся дважды.

И как только лучи солнца упали на эти колонны, поднялся дикий крик птиц. Они начали бешено кружиться в воздухе, и их движения были столь угрожающими, что Гарн отдал приказ отойти назад, оставив упавшее дерево лежать там, куда оно упало.

К счастью, как мы решили, птицы недолго предавались гневу. Они собрались в стаю и полетели на запад, не обращая ни малейшего внимания на нас. И они больше не вернулись. После трех дней свободы от этих надоедливых и крикливых созданий Гарн приказал вывезти дерево. Ему не нужно было предупреждать нас о том, что нельзя приближаться к этим колоннам, и о том, чтобы мы не углублялись в лес в этом направлении. нам самим не хотелось больше приближаться к этим колоннам.

Тяжелая работа по вспашке первых полей была завершена, первые зерна легли в землю. И все мы очень волновались, пока не показались первые всходы. Мы не были уверены, что наши зерна приживутся в чужой почве. И теперь только стихийные бедствия, которые хорошо известны тем, кто выращивает хлеб, могли помешать нам собрать первый урожай, пусть даже небольшой.

Несколько женщин под руководством Фастафеи, старой няньки Инны, а теперь домоправительницы Гарна, собирали дикорастущие плоды. Здесь были вишни, а также какие-то ароматные травы. Хотя звезды над головой здесь были совершенно иными, земля была во многом подобной той, откуда мы пришли.

Стены холла уже поднялись, конечно не из камня — камень был нам пока не по силам, — а из бревен. Это было одно большое здание, разделенное перегородками на отдельные секции для каждой семьи. Широкий центральный зал был предназначен для еды. Так было во всех кланах. В одном и другом конце длинного здания были сделаны большие очаги. Еще один был установлен в центре. Он был сделан по указаниям самого Стига, большого мастера по таким делам. Он сам отбирал камни из реки для того очага. Когда здание было подведено под крышу, мы устроили небольшой праздник по случаю окончания строительства первого нашего дома здесь. Младшего сына Стига выбрали для того, чтобы он влез на крышу и закрепил под коньком травы, собранные женщинами.

Для наших небольших стад мы сделали небольшие загоны. Мы еще не знали, насколько суровы зимы в этой земле. А тем временем, когда строительство было закончено, те из нас, кто мог охотиться, ежедневно ходили на охоту, чтобы запасти и насушить мяса на зиму. Рыбы в нашей реке оказалось очень много, и за сравнительно короткий срок мы засолили несколько бочек.

Это было время работы и мы не видели никого из других кланов. Я ждал возвращения Братьев. Но никто не прибыл к нам. Ни Братья, ни люди из клана Тугнеса, которым для этого нужно было бы пересечь горный хребет. Каждый раз, когда выпадала моя очередь патрулировать в горах, — Гарн все еще заставлял нас делать это, — я останавливался у Лунного Святилища, пытаясь обнаружить свидетельства того, что Гатея побывала здесь.

Весеннее цветение давно кончилось, и деревья на площади покрылись большими листьями странной формы. Они были более темные, чем обычные листья, и какие-то пушистые, а в солнечном свете они вдруг становились голубоватыми, как символы, оставленные давно исчезнувшими строителями.

Дважды я встретил там Инну, которая как будто что-то искала там. Каждый раз она делала вид, что удивлена моим появлением. В первую же нашу встречу она потребовала, чтобы я не говорил о ее походах сюда. Это было против законов, но я подчинился ее желанию, но не потому, что она была дочерью Гарна, а потому, что мы были с ней ближайшими родственниками.

И все же тайна ее посещений Святилища обеспокоила меня. Ведь она вовсе не была девушкой авантюристического склада. Напротив она была скромной девушкой и находила удовольствие в типично женских занятиях. Она была очень искусна в шитье и почти также хорошо, как Фастафея, занималась заготовками и управлением хозяйством.

Я знал, что Гарн обещал ее руку второму сыну лорда Фаркона. Великолепная партия, она сразу вводила Гарна в круг сильных мира сего. Правда время свадьбы еще не пришло. Мы, родственники лордов, не были свободны в выборе невест и женихов. Все наши свадьбы должны были учитывать интересы Дома, а не свои личные.

Крестьяне в этом смысле были свободнее, но и они иногда страдали, если тот или иной лорд считали, что эта свадьба должна быть выгодной для его Дома.

Мы не говорили об этом, но я был уверен, что красивое лицо Инны, ее спокойный уравновешенный характер привлекут к ней хорошего парня, который будет ей верным мужем. Я видел сына Фаркона, — высокий юноша, достаточно привлекательный, в котором соединились и достоинства его отца и привлекательность матери, — комбинация, не часто встречающаяся среди нашего народа, и я верил, что она будет счастлива с мужем.

Почему же теперь она нарушила все обычаи и тайно ходила в святилище? Она не сказала мне, хотя я спрашивал ее об этом. Единственное, что она говорила, это то, что ей нужно, и затем она начинала плакать, так, что я прекращал расспросы. Но я предупреждал об опасности и пытался взять с нее обещание, что она не придет больше сюда.

Каждый раз она давала это обещание и клялась так искренне, что я не мог не верить ей. Но затем я снова находил ее на самом краю площади, как будто она была у двери в комнату, куда она должна войти, но у нее не хватает мужества сделать последний шаг.

Во второй раз я сказал, что больше не верю в ее обещания, и что я должен предупредить Фастафею, чтобы ее держали в долине и не позволяли покинуть ее без сопровождения кого-нибудь из женщин. И тогда она заплакала, медленно и безутешно, как будто у нее отобрали что-то ценное, чего заменить невозможно. И она повиновалась мне, но с таким несчастным видом, что я почувствовал себя жестоким лордом, хотя все, что я делал было для ее же защиты.

Вскоре после того, как мы закончили свое жилище, в воздухе почувствовалось дыхание зимы. Мы поспешили убрать хлеб и заготовить сено. Наши семена дали хороший урожай. Стиг ходил очень довольный и непрестанно повторял, что урожай гораздо лучше, чем он надеялся. Он уже начал строить планы засева новых полей на будущий год.

Гевлин из своей охотничьей экспедиции на западные окраины наших владений принес третье свидетельство того, что на нашей земле когда-то жили люди. Он пошел по реке, зажатой между скалистыми берегами, и нашел широкую долину. Там росли деревья, на которых было полно фруктов. И по тому порядку, в каком были посажены деревья, можно было с уверенностью сказать, что это был культурный сад.

Мы поехали собирать урожай: Фастафея с женщинами, Эверад, я и трое наших воинов. Инна отказалась поехать с нами, сказав, что плохо чувствует себя. Фастафея оставила ее в постели.

Мы ехали два дня, так как путь по скалистому берегу был нелегким. Весной, во время паводка, этот путь будет закрыт полностью, подумал я, увидев следы высокой воды на скалах.

Как только мы прибыли, мы принялись за работу. Пока люди наполняли корзины, Эверад и я делали короткие поездки, чтобы хорошенько изучить эту нашу новую долину. И мы оба пришли к выводу, что преимуществ здесь гораздо больше, и нам следует попытаться уговорить Гарна переселиться сюда.

Кроме фруктового сада здесь не оказалось следов присутствия Прежних, и это тоже обнадеживало. К тому же здесь не было зловещих птиц-шпионов. К утру третьего дня мы были готовы в обратный путь. Все были нагружены корзинами, и только два воина были свободны от груза, но их мечи и арбалеты были наготове. Как бы красива и открыта не была эта земля, мы все постоянно чувствовали внутреннее беспокойство, как будто мы жили на границе враждебного государства. Я все время думал, откуда такое ощущение. Ведь если не считать птиц, — а они давно улетели и не возвращались, — мы не встретили здесь ничего угрожающего. И все же мы были все время настороже, как будто ждали нападения.

И в конце концов то, чего мы так долго ждали, случилось. Мы приближались к дому и навстречу нам ехал Гевлин в полном боевом снаряжении. При виде его мы выехали вперед, а наши женщины сгрудились сзади и среди них наступила тишина, хотя там постоянно слышался смех и шутки.

Гевлин опустил поводья и быстро пробежал по нам глазами, как-бы отыскивая кого-то.

— Леди Инна, — остановился он перед Эверадом, — она не с вами?

— Нет… но она болела… — сказал он. — Фастафея! — Эверад повернулся к домоправительнице, которая вышла вперед, глаза ее расширились, лицо стало бледным, несмотря на загар.

— Миледи… что ты сказал про нее? — она стояла рядом с Эверадом, свирепо глядя на Гевлина. — Она оставалась здесь. Я дала ей сонного настоя. И Трудас сидела с ней. Что вы сделали с ней?

— Она исчезла. Она сказала служанке, что ей стало лучше, попросила провизии в дорогу и сказала, что они вдвоем пойдут догонять вас. Когда девушка вернулась, госпожи уже не было!

И в этот момент я осознал свою собственную вину. Я догадывался, куда пойдет Инна. Но если она исчезла сразу после того, как мы ушли, значит ее нет уже ночь и день. Мне оставалось только сказать, что я знаю, и принять наказание.

Когда я увидел Гарна, я понял, что моя жизнь в его руках, но это было ничто по сравнению с тем, что ждало Инну, если она попалась в лапы тому коту, с которым ходила в горах Гатея. Ведь моя кузина не могла приручить его. И я стал открыто говорить о том, что я видел, о тайных походах Инны к Лунному Святилищу.

Я увидел, как поднялся кулак Гарна, закованный в боевую перчатку. И я не сопротивлялся удару, который обрушился на мое лицо и швырнул меня на пол. Во рту появился соленый вкус крови. Рука Гарна потянулась к мечу. Я лежал перед ним, не делая попыток защищаться. Меч был уже на полпути из ножен. Это было его право — перерезать мне горло, если он того пожелает. Ведь я предал своего лорда, разрушил кровные узы, — каждый понимал это. Верность господину, — это первейший долг каждого. Нарушить ее, — значит остаться без клана и без родственников.

Но он отвернулся с таким видом, как будто я не стою того, чтобы меня убить. Он выкрикнул указания тем, кто был в доме, и все оставили меня. Ведь согласно обычаю я уже не существовал. Я с трудом поднялся. В голове шумело от удара. Но никакой удар не мог поразить меня больше, чем предательство своего лорда. Теперь для меня здесь жизни не было, никто не захочет иметь дело со мной.

Когда я поднялся на ноги, я увидел, что все они идут к тому склону, который ведет в Лунное Святилище. Однако я почему-то был уверен, что они не найдут там Инну. И хотя я был клятвопреступником и теперь мертв для клана, для меня все же кое-что оставалось.

Ничто не могло вернуть меня к жизни в глазах Гарна и клана. Но я остался жив, правда благодаря тому, что Гарн счел меня недостойным смерти от его руки. Нет, я не мог повернуть время и сделать то, что должен был сделать раньше, но может быть мне удастся чем-нибудь помочь Инне.

Хотя я рассказал все о тайных посещениях Инны, я ничего не говорил о Гатее. Если бы мне сейчас удалось добраться до Мудрой Женщины и Гатеи (а я был уверен, что они знают о Святилище больше, чем любой из нас), то возможно мне удалось бы найти следы моей кузины.

Без имени, без рода, я не имел права ни на что, даже на свой меч. Гарн не отобрал его у меня, и я решил оставить его себе. Возможно он поможет мне, — не искупить вину, — а просто помочь Инне.

И я повернулся спиной к людям, направлявшимся в Лунное Святилище вслед за Гарном, и пошел на юг, рассчитывая на следующий день войти в долину Тугнеса и найти Мудрую Женщину. Мой шлем с эмблемой Дома я оставил валяться там, куда он откатился после удара, и с ним вместе мой арбалет. С непокрытой головой, пустыми руками, спотыкаясь, так как голова моя гудела, а в глазах двоилось, я пошел вниз по реке.

Я провел ночь на берегу. В морской воде я обмыл лицо, и его стало жечь, как огнем. Один глаз распух и голова болела так, что в ней не осталось ничего, кроме одной мысли, — я должен найти Мудрую Женщину или Гатею, — только они могут знать, какое могущество находится в Лунном Святилище.

За мной может начаться охота, если Гарн не найдет следов дочери. Я был уверен, что так оно и будет, — какие следы могут остаться на голых камнях? И тогда Гарн захочет мстить, гнев воспламенит его. И любой из нашего клана, кто притащит меня, заслужит его благоволение. И если я хочу остаться живым, чтобы попытаться помочь Инне, я должен быть очень осторожным. Голова моя отчаянно кружилась, мысли не задерживались в ней, и я лежал на песке без сознания, пока волны, омывающие мое лицо, не привели меня в чувство.

День и ночь я с трудом шел вперед. Временами мне казалось, что я слышу крики позади. Однажды я даже обернулся, ожидая увидеть занесенный над моей головой меч, но это были всего лишь крики морских птиц.

В конце концов я добрел до того места, где повозки Тугнеса свернули с дороги. Здесь я прислонился к камню и постарался обдумать все. Прийти открыто в долину, это значит поставить точку. Раз Тугнес не был другом Гарну, вернее потому, что он не был другом Гарну, он не упустит удовольствия схватить меня. Ведь так приятно будет говорить, что один из рода Гарна предал своего лорда, и еще более приятно будет передать этого преступника в тот клан, чье имя он носит.

И поэтому я должен использовать всю хитрость, что еще осталась в моей голове, и все свое искусство, чтобы ускользнуть от людей Тугнеса и отыскать убежище Мудрой Женщины. Я даже не был уверен, поможет ли она мне. Все, что я знал, это то, что такие, как она, не придерживаются старых обычаев, их не связывают узы родства, и она может проявить жалость ко мне и показать путь, на котором я могу служить леди из дома Гарна.

Я не помню, как я проник в долину. Какие-то инстинкты, которые были сильнее, чем мое сознание, помогли мне. Я старался держаться подальше от полей, от домов. Часть дня я пролежал среди камней почти без сознания, и мне показалось, что одна из черных птиц села мне на лицо и клюнула. Боль пронизала меня с головы до ног. Но может мне это только показалось. Была уже черная ночь, когда я очнулся. Меня мучила жажда, кожа была такой горячей, как будто я был завернут в горящие угли.

Я подполз к краю горного хребта. Спуск был очень крут. Единственная мысль поддерживала меня, что где-то здесь Гатея нашла путь, по которому могу спуститься и я. Спуститься и найти жилище Мудрой Женщины. Я был уверен, что они живут вдали от места, где поселились люди Тугнеса.

Прошло время, в течение которого я вставал и падал бессчетное количество раз, и наконец, я сделал последний рывок, после которого скатился вниз с такой силой, что из меня вышибло дыхание, и погрузился в темноту, которая была не сном, а чем-то гораздо более глубоким и менее легким для тела и разума.

И в конце концов те, кого я искал, сами нашли меня. Я с трудом очнулся и увидел над собой брусья, перевитые лозой, увешанные сухими травами, и все это напоминало осенний сад, готовящийся к зиме.

Моя голова все еще болела, но тот огонь, что жег меня, прошел. Но я был так утомлен, что руки едва повиновались мне. Моя слабость не позволила даже страху проникнуть в мое сознание. Я попробовал повернуть голову. Боль была жуткой, но теперь я мог видеть кое-что одним глазом. Я понял, что лежу на постели у стены. В комнате не было ничего, кроме стульев и очага, где горел небольшой огонь. Очаг был сложен из камней и обмазан глиной. Из камней же были сложены полки, на которых находились пучки сушеных трав, глиняные и деревянные сосуды.

Воздух был полон запахов. Одни были приятными, другие, напротив, отвратительными. На огне стоял котел, в котором что-то булькало и распространяло запах, от которого я остро ощутил пустоту в своем желудке.

За пределами моего видения послышался шорох и я, преодолевая боль, постарался повернуть голову еще немного, и в полутьме комнаты я увидел Мудрую Женщину.

Она смотрела на меня и затем подошла ко мне. Рука ее коснулась моего лба, где сосредоточилась вся боль. Я дернулся, хотя пытался скрыть, какие муки причиняет мне любое прикосновение.

— Лихорадка прошла, — голос ее был тихим, но хриплым и суровым. — Это хорошо. Теперь… — Она подошла к огню, налила из котла в грубую глиняную чашку черной жидкости, добавила туда воды, подсыпала несколько щепоток сушеных трав из сосудов и коробочек.

Во время нашего совместного путешествия она была одета, как одеваются наши женщины. А теперь на ней была какая-то накидка, едва доходившая до колен, а из под нее выглядывали брюки и такие же сапоги, какие были одеты на мне.

Она подошла ко мне, положила руку под голову и приподняла меня с такой легкостью, какой я не ожидал от женщины. Она поднесла горячий напиток к моим губам.

— Пей! — приказала она, и я повиновался, как ребенок повинуется главе дома.

Напиток был горячий и горький. Такого бы я по собственной воле не выпил. Но все же я проглотил его, стараясь не показывать отвращения. Я был уверен, что это какое-то лекарство. Когда я допил все, и она хотела отойти, я попытался взять ее за рукав, задержать ее и сказать всю правду о себе. Я знал, что должен сказать ее сейчас, когда мой разум прояснился. А если я промолчу, то совершу второе свое предательство.

— Я лишен рода… — мой голос удивил меня. Слова, которые с легкостью формировались в мозгу, язык произносил с трудом, как будто он и мои губы распухли и потяжелели.

Она опустила меня на постель, затем освободила свой рукав от моих пальцев.

— Ты болен, — сказала она, как будто этот факт освобождал ее от греха, как бы ни был он черен. — Тебе нужно отдохнуть.

Когда я попытался снова заговорить, объяснить ей все, она положила пальцы мне на губы, и я опять содрогнулся от боли. Затем она поднялась и не стала обращать на меня ни малейшего внимания. Она ходила туда-обратно по комнате, переставляла ящички, сосуды, наводя порядок, понятный ей одной.

Наверное ее напиток оказал на меня усыпляющее действие, так как вскоре глаза мои стали закрываться. И вот я уже провалился в освежающий сон без сновидений.

Когда я проснулся во второй раз, я увидел у очага Гатею. Там все еще кипел котел, и она помешивала в нем длинной ложкой, что позволяло ей держаться подальше. А это было необходимо, так как горячая жидкость выплескивалась из котла, и пламя вспышками вырывалось из очага. Должно быть я издал какой-то звук, потому, что она тотчас же оставила ложку и подошла с чашкой ко мне.

На этот раз я без ее помощи поднялся на локоть и обнаружил, что она предлагает мне чашку с чистой водой. Я жадно выпил ее, и мне показалось, что я не пил ничего более вкусного в жизни. Затем я попытался разъяснить Гатее то, что не захотела понять ее хозяйка.

— Они лишили меня своего рода… — я смотрел прямо в глаза ей. Мне было стыдно, но я должен был сказать это. — Лорд Тугнес с большим удовольствием отошлет меня обратно к Гарну. Он может наказать Мудрую Женщину, если она не сообщит ему о моем появлении…

Девушка нахмурилась и оборвала меня.

— Забина не имеет отношения к лорду Тугнесу. Ей нет дела до того, что он хочет, или не хочет. Ты болен, ты нуждаешься в ее помощи. Это ее ремесло и никто не посмеет вмешиваться в ее дела!

Я чувствовал, что она все еще не понимает меня. В нашем народе тот, кто изгнан из рода, проклят навеки, и каждый, кто даст ему убежище, рискует вызвать на себя большие неприятности. Следовательно, ни один мужчина, ни одна женщина не могут заговорить со мной. Я был живым мертвецом, кто захочет общаться с человеком без рода, без имени?

— Это из-за леди Инны… — я внезапно вспомнил, что привело меня сюда. — Она ходила в твое Лунное Святилище. Я несколько раз встречал ее там и не сообщил об этом лорду Гарну. Теперь она исчезла, возможно пострадала от злых заклинаний этой страны.

— Мы знаем… — кивнула она.

— Вы знаете? — я с трудом сел, хотя голова моя была так тяжела, как будто на ней было одето сразу два металлических шлема. — Ты видела ее? — Может Инна встретила Гатею, и та дала ей помощь и убежище… хотя зачем ей делать это?

— Ты говорил об этом в бреду, — так она уничтожила мою слабую надежду. — И сам лорд Гарн приезжал сюда. Они быстро уехали на запад, так как здесь никто ничего не знал о ней.

— Запад… — повторил я. В эту незнакомую землю, которой даже Братья с Мечами советовали остерегаться. Что могло завлечь туда Инну?

— Может ее туда позвали… — сказала Гатея, как будто прочла мои мысли. — Она пошла в Лунное Святилище в полнолуние и не имела защитного экрана.

— Позвали… кто и куда? — спросил я.

— Возможно ты не имеешь права знать это. Забина решит. А сейчас, — она достала с полки кусок свежеиспеченного хлеба и чашку мягкой массы из фруктов. — А сейчас ешь и набирайся сил. Возможно тебя… ждет дорога.

Оставив пищу в моих дрожащих руках, она вышла из хижины, и мне стало некого спрашивать, кроме самого себя. А у меня ответов не было.

5

Я боролся со слабостью, желая сделать себя поскорее способным уйти отсюда. Я знал, что независимо от того, Мудрая она женщина, или нет, но Забина рискует навлечь на себя большие неприятности, укрывая меня. Лорд Тугнес, я был уверен в этом, не будет считаться с обычаями, если ему будет выгодно нарушить их. Правда все, что я знал о нем, я знал из слухов, но в каждом слухе есть доля истины.

Моя голова все еще тупо болела, но я уже мог видеть тем глазом, который раньше был распухшим, и осторожно ощупывая пальцами голову, я обнаружил, что она вся туго стянута бинтами. Я уже смог, несмотря на приступы головокружения, одеть штаны, сапоги, влезть в рубашку, которая была выстирана и лежала поверх остальной моей одежды, когда вернулась Мудрая Женщина.

Она быстро подошла, нахмурившись, ко мне.

— Что ты хочешь делать?

Я натягивал через голову рубашку, морщась от боли даже при таких легких прикосновениях к голове. — Леди, — я не рискнул поклониться, но вложил в обращение всю почтительность, — я должен покинуть твой дом, как можно быстрее. Я изгнан из клана… — я не мог дальше продолжать, так как она резким жестом остановила меня и сама спросила:

— Ты знаешь, какие плохие отношения у Гарна и Тугнеса?

— Не между ними, — она удивилась, услышав мой ответ. — Между домами. Это старая вражда.

— Да. Очень старая. Почему у глупых людей такая долгая память? — Тон ее был нетерпеливым. Она сделала резкий жест рукой, как бы отметая то, что считала людской глупостью. — Это началось задолго до того, как отец Гарна вышел из чрева матери. Произошло похищение невесты.

Я сидел неподвижно, даже не пытаясь сунуть рубашку за пояс штанов. Хоть голова у меня и кружилась, я был не так глуп, чтобы не понять, на что она намекает.

— Сын Тугнеса?

То, что исчезновение Инны можно было объяснить самым простым человеческим способом, никогда мне не приходило в голову. И теперь мне стало ясно, что Инессу похитили не какие-то злые силы Лунного Святилища, а наши старые враги. Но если так, то насколько большая вина ложится на меня! Допустить такое! Торг, наверное, долго шпионил за нами, следил за всеми передвижениями Инны, изучал ее маршруты. А я, кому было поручено патрулирование, даже не заподозрил, что мы находимся под наблюдением, Я был по-дурацки захвачен странностями этой страны и совсем забыл про наши старые обычные неприятности.

Та мысль, которую Забина посеяла в моем мозгу, взошла быстро. Она же возродила мои силы, и теперь я уже был на ногах. Я не мог надеяться победить в битве с неизвестным, хотя ничто не могло отвратить меня от этой попытки, но победить Торга я мог. Мне для этого нужен только меч в руках!

И теперь я заговорил с той уверенностью, какой у меня не было несколько моментов назад.

— Твоя воспитанница говорила о силах Лунного Святилища, теперь ты натолкнула меня на мысль о Торге и старой вражде. Где правда?

Она нахмурилась еще сильнее, и я заметил, что она прикусила губу как бы стараясь сдержать нетерпеливые или предательские слова. Затем она сказала:

— Торг много раз за эти дни добровольно ходил на охоту. Он ездил в горы, но несколько дней подряд возвращался без добычи. А кроме того, он еще ни с кем не обручен. Я предупредила его, когда обнаружила, что он стал слишком заглядываться на Гатею. Сейчас женщины очень воспламеняют его. Это очень бурная семейка, и немногие могут сказать об этом доме что-нибудь хорошее, в течение трех поколений и даже больше. А кроме того еще и Кампур…

— Кампур? — я мог принять все, что она сказала, за исключением последнего, что для меня не имело никакого смысла. Она пожала плечами. — Теперь дело не в этом, ведь все в прошлом. Однако это внушает людям сомнение в том, действительно ли лорд Тугнес думает о важных проблемах сегодняшнего дня.

Глаза ее встретились с моими и буквально впились в них, как будто она старалась воздействовать на меня, чтобы я забыл все сказанное ею, что она сожалеет о сказанном — но так ли это? Я был уверен, что Забина не делает промахов, вероятно она специально произнесла это имя, чтобы проверить меня

— но я не мог понять, с какой целью.

— А Торг? — Я старался понять все ее мотивы. Гораздо более важно думать о настоящем, чем погружаться в прошлое.

— Он сейчас укрывается здесь?

Она покачала головой.

— Он уехал вчера утром и до сих пор не возвращался. Перед этим он тоже пропадал целый день.

Значит у него была возможность сделать то, что предполагала Забина: встретиться с Инной и завоевать ее расположение, или, что более вероятно, подстеречь ее, схватить и спрятать в укромном месте, которых было так много в этой неизученной стране. Да, это было более просто предположить, чем объяснять похищения неведомыми силами. Торг был человеком, и пусть он был искушен в военном искусстве, я был уверен, что могу сравниться с ним в этом. Хотя я мало знал о нем, да и видел всего лишь несколько раз во время путешествия, он был всего лишь человек, и человеческий разум мог победить его.

То, что он совершил, было когда-то принято в нашем народе, и послужило причиной вражды между многими кланами. В далеком прошлом юноши и девушки обручались при рождении, и затем тот, кто похищением разрушал намеченные связи между родами, подвергался гонению и наказанию.

Может Торг решил, что раз мы в новой земле, то он может совершить это злодеяние и ускользнуть от наказания? Тем более, что сын Фаркона был далеко. Я плохо знал Торга, но такое объяснение вполне могло оказаться справедливым. Чтобы добраться до лорда Фаркона, требовалось затратить много времени, а у самого Гарна была всего лишь горстка людей, плохо знавших страну. Лорд Тугнес мог притворно присоединиться к экспедиции Гарна и чинить всякие искусственные препятствия, чтобы задержать ее и дать возможность сыну добиться своей цели. Ведь как только Торг ляжет с ней в постель, она будет считаться его невестой по праву, хотя она и обещала Фаркону, и Торг может откупиться от сына Фаркона.

Я уже видел, что стал причиной кровавой вражды между двумя, а может и тремя кланами. Разве не я позволил Инне тайно посещать Лунное Святилище? Разве не я проворонил шпионящего за нами врага? Да, суд Гарна надо мной был полностью справедлив.

Теперь мне ничего не оставалось делать, как выследить Торга. Он, скорее всего еще не знает, что я изгнан из клана. И если я его вызову на поединок, он должен принять вызов. Я могу… нет, должен… убить, смыть его кровью оскорбление нашего… нет дома Гарна.

— Лорд Тугнес знает? — я положил рубашку на место. Теперь я взял фуфайку с утолщенными плечами, чтобы они смягчали давление кольчуги.

Она пожала плечами.

— Ты изгнан из рода.

— Торг этого не знает, — ответил я. — Если я смогу добраться до него раньше…

Мудрая Женщина улыбнулась, но ничего приятного не было в движении ее губ.

Я был перед ней в большом долгу — она залечила мои раны, вернула меня к жизни, хотя я все еще чувствовал слабость. Но я не думал, что она сделала это из-за большой любви ко мне. Нет, это было ее ремесло. И чем скорее я уйду из ее дома, тем это будет приятнее ей.

— Тебе нужно перевязать голову, — она повернулась к полкам и стала копаться там, отыскивая снадобья. Затем она смешала что-то в ступке и намазала смесью тряпку.

— Тебе повезло, — сказала она, подходя ко мне и накладывая на голову тряпку, от которой пахло травами. — У тебя был расколот череп — рука Гарна действительно тяжела. Но внутренних повреждений не оказалось, иначе ты не сидел бы здесь.

— Это сделал не кулак лорда — я разбил голову при падении. Вот его рука, — и я притронулся пальцами к распухшей щеке. Я вспомнил, что оставил свой шлем у Гарна. Хорошо, что он не содрал с меня меч, ведь он имел на это полное право. Может гнев ослепил его и он забыл об этом.

Она ничего не сказала, только сняла старый бинт с головы и намотала новый. Затем неожиданно она схватила меня за подбородок, подняла голову и вперлась в мои глаза.

— У тебя двоится в глазах? — спросила она.

— Сейчас нет.

— Тогда хорошо. Но я предупреждаю тебя, если ты пойдешь по следу до того, как выздоровеешь, ты погибнешь и не сделаешь ничего.

— Леди, я здесь именно потому, что не сделал того, что должен часть своей вины.

— Вины! — презрительно сказала она. — Неси, если тебе так хочется, никому не нужную ношу своей вины. Каждый человек идет по той дороге, которая предназначена ему. Дороге, имеющей много поворотов и изгибов. Он думает, что сам управляет своей жизнью, он не знает, что нити сплелись в ткань еще до того, как он вышел на дорогу своей жизни.

Я поднялся.

— Леди, прими мою благодарность за все, что ты сделала для меня. Теперь я перед тобой в большом долгу — если, конечно, лишенный рода может сказать так. Но у меня есть еще более старый долг. Перед Гарном. Я больше не принадлежу его дому, но я должен уплатить этот долг.

— Иди своим путем, как идут все люди. Я предупреждаю тебя — будь осторожен, иди только туда, куда тебя влекут твои желания. — Она отвернулась, а я взял свою кольчугу.

Пока я с трудом натягивал кольчугу, не желая просить помощи у Забины, я увидел, что она взяла с нижней полки сосуд — не деревянный, и не глиняный — а серебряный, сверкающий полированной поверхностью.

Она взяла его обеими руками и долго смотрела в него, а затем подняла голову и взглянула на меня. Все это было сделано так, как будто она пришла к какому-то чрезвычайно важному решению. Она быстро поставила сосуд обратно на полку.

Затем она взяла сумку, похожую на те, что носят за спиной путешественники, и в нее она начала складывать вещи, сначала она положила остатки лекарства, которым она лечила мою голову, затем начала быстро перебирать сосуды и ящички. А я в это время затянул пояс с мечом и проверил, хорошо ли меч движется в ножнах.

Она сложила в сумку хлеб, но не положила ни кусочка сушеного мяса, однако я тут же вспомнил, что люди ее ремесла не едят мяса животных. Зато она положила мешочек с сухими фруктами. И наконец она показала мне бутылку для воды.

— Наполнишь ее водой из источника. Там хорошая вода — ее благословила луна. — И сумку и бутыль она бросила на постель рядом со мной. Я почувствовал себя страшно одиноким. Как будто и здесь на меня обрушилось проклятие Гарна. Несмотря на то, что она заботилась обо мне, она все же хотела, чтобы я ушел поскорее. Но я не мог ругать ее за это.

И теперь, когда я был на ногах, я не мог уйти не признав, что я в большом долгу перед ней. И как это было положено по обычаю, я вынул меч из ножен, взял его за лезвие и протянул к ней рукоять. Правда я ожидал, что она отвергнет ее, так как я был лишен клана, и со мной нельзя было даже говорить.

Забина посмотрела на меч, а затем перевела испытующий взгляд на меня. Она отказалась принять меч.

— Такие, как я, не имеют дела со сталью, — сказала она. — Но твое предложение, Эльрон, я принимаю. Может быть, когда-нибудь придет день, когда я попрошу у тебя услуги.

Я вложил меч в ножны, ощущая, что на мои плечи легла еще одна тяжесть. Но я выпрямился и постарался забыть все, что теснилось сейчас в моем мозгу. Мудрая Женщина не лорд, не предводитель клана, но она знает, что говорит, и я для нее не просто человек без рода и без имени. Я взял сумку и поблагодарил ее за лечение, хотя я был больше благодарен ей за то, что она считает меня человеком.

— Там в мешке лекарства, — сказала она. — Там все обозначено, как ими пользоваться. Лечи голову, пока боль полностью не прекратится. И иди. Я благословляю тебя. И забина сделала жест, который не имел ничего общего с тем, что делают Барды, охраняющие священное Пламя. Но этот символ был могущественным, и я снова склонил голову, благодаря ее.

Мне бы хотелось увидеть Гатею — поблагодарить ее за заботу обо мне. Но ее не было, а мне пора было идти.

Судя по солнцу, была вторая половина дня, когда я вышел из хижины Мудрой Женщины. На востоке виднелись поля и бревенчатые стены крепости Тугнеса. Жилище Забины было построено прямо у склона, и я подумал, что совсем недалеко отсюда находится Лунное Святилище, куда по своей глупости часто ходила Инна.

Это было действительно лучшее место, откуда можно начинать выслеживание врага. Люди Гарна прочесали все скалы. Интересно, возникла ли у них мысль, которую Забина внушила мне — что не сверхъестественные силы похитили мою кузину, а ее похитил наш старый враг?

А если возникла, то часовые готовы пустить стрелу в любого, кто придет из этой долины, И я буду для них желанной добычей.

Я наполнил бутыль водой из источника, чей бурный поток несся со скал вниз. Затем, чувствуя приятную тяжесть у бедра, я пошел вдоль горного хребта у его подножия. Здесь было много следов. Может здесь были следы и Гатеи, которая ходила к Лунному Святилищу. Я хорошо знал, что Святилище представляет для нее нечто важное. Я стоял в самом начале своего поиска и оглянулся назад в долину.

Стадо овец паслось на склонах холма. Люди работали на полях. Я не заметил всадников. Картина, открывшаяся передо мной, была полна мира и покоя. Мог ли я считать это доказательством того, что Тугнес ничего не знает о действиях своего сына? А может это было просто притворство, чтобы обмануть тех, кто мог следить за долиной. Ответ мог быть любым, а я плохо знал лорда Тугнеса. Я должен идти. Должен идти и знать, что любая стрела и любой меч могут вонзиться в меня.

Может мне лучше начать поиск вечером, когда тьма скроет меня? Но ведь она скроет и следы, которые мог оставить Торг. Да, я теперь твердо уверен, что Инну похитил старый враг Гарна, потому, что это объяснение наиболее логично.

И я решительно направился вверх, так как начинать нужно было со Святилища. Действительно ли оно привлекало Инну своей загадочностью, или же оно было местом тайных встреч с Торгом?

Такое предположение сразу же представило мне Инну в совсем другом свете, чем я думал о ней раньше. Робкая, слабая, полностью поглощенная мыслями о хозяйстве, бесцветная — была ли она в действительности такой? Или же все это было всего лишь плащом, под которым она скрывала свою сущность, свою жажду свободы, которая удовлетворилась здесь, на новой земле. Теперь, оглядываясь назад, я понял, что ничего не знал о ней. Это страшно удивило меня. Ведь она была часть моей жизни. Мы росли вместе с детских лет, и только потом, согласно нашим обычаям, она отдалилась от меня. Но я не мог припомнить в ней ничего выдающегося.

Как она относилась к тому, что была обещана незнакомому человеку без всякого согласия с ее стороны? Это был древний обычай, и я раньше не думал об этом. Но для Инны это могло иметь значение. Могла же она ощущать неприязнь к незнакомому жениху, на которой мог сыграть Торг и убедить ее нарушить все обычаи предков.

Я взобрался на вершину хребта, но мне показалось, что подъем занял много времени. И не только потому, что я тщательно изучал все, искал следы на тропе, но и потому, что слабость, еще не покинувшая меня, заставляла часто останавливаться для отдыха.

Единственные следы, которые я обнаружил, были следами гигантского кота, который сопровождал Гатею. Отпечатки его мягких лап были хорошо видны на земле. Я передвигался от одного укрытия к другому, используя периоды отдыха для того, чтобы прислушаться. Но я не слышал ничего, кроме криков птиц. Если меня наверху и поджидали, то они хранили мертвую тишину, стараясь не спугнуть меня.

Подход к Лунному Святилищу с этой стороны был очень удобен для меня, так как здесь было много камней, где я мог укрыться. Может они и были здесь расставлены для этого, я не знал, но во всяком случае, они не были сделаны руками человека.

Наконец я добрался до последнего камня, откуда я мог хорошо видеть деревья, укрывающие Святилище. Сейчас они были покрыты листвой и почти полностью скрывали колонны и площадь. С одного из ближайших деревьев были безжалостно обрублены сучья — видимо для того, чтобы прорубить проход.

Долгое время я прислушивался и выжидал, даже нюхал ветер, который дул от долины Гарна. Однако ничего обнаружить я не смог. Если меня здесь ждет западня, то она тщательно укрыта.

И вдруг я насторожился, так как между деревьями появилась чья-то фигура. Гигантский кот вышел на поляну и стал осматриваться. Затем его голова замерла так, как будто он смотрел в мою сторону. Видел ли он меня на самом деле, или просто чувствовал по запаху мое присутствие — я не знал. Но я был уверен, что он знает, что я здесь.

Однако я был уверен, что здесь нет никого из людей Гарна. Этот зверь не стоял бы так спокойно на открытом пространстве, если бы здесь были еще люди. И я поднялся в полный рост и вышел из-за камня, служившего мне укрытием. Раз кот здесь, так вероятно и Гатея где-нибудь поблизости. А если он один, то может по старой памяти позволит мне приблизиться и поискать следы Торга и его пленницы?

Мое первое предположение оказалось справедливым. С кошачьей легкостью из зарослей выскользнула воспитанница Забины. Она была одета так, как будто собралась в далекий путь, волосы ее были заколоты и спрятаны под маленькой шапочкой серо-коричневого цвета. Такого же цвета была и остальная ее одежда. Теперь она стояла между деревьями и тоже смотрела в мою сторону. Она была нисколько не удивлена, увидев меня, напротив, она как бы поджидала меня, и даже сердилась, что я опаздывал.

Как и у меня, у нее за спиной был туго набитый мешок, даже больше, чем у меня, а на поясе прицеплена бутыль с водой. У нее не было оружия, кроме ножа, который был нужен ей для приготовления еды, да и вообще необходим в походной жизни.

Она угрюмо смотрела на меня, но не здоровалась, как будто мы не были нужны друг другу. Кот приподнял верхнюю губу, но если это и была угроза, то я не понял ее.

— Значит, ты пришел…

Мне ее слова показались загадочными.

Неужели она думала, что я не приду? Мне уже не оправдаться перед своим кланом, но для самого себя я должен был найти след, ведущий к Инне.

— Если след есть, — сказал я, — то он должен начинаться отсюда. Здесь я встречал ее, здесь мог встретить ее и Торг… или где нибудь рядом. Другого пути для них…

— Она… он… они?.. — перебила она меня. Изумление было на ее лице.

— Торг, — теперь была моя очередь перебить ее. — Это он решил добыть себе жену и обесчестить дом своего врага.

— Какое отношение имеет Торг к этому? — она махнула рукой в сторону Святилища.

— Он мог увидеть ее здесь, подстеречь и похитить. Ее легко было напугать. — Я не был полностью уверен в этом, но честь дома Гарна требовала, чтобы я говорил о насильственном похищении, а не о добровольном бегстве.

Гатея сделала пару шагов вперед. Она смотрела на меня таким же взглядом, каким смотрела незадолго до того Забина — как будто старалась проникнуть в глубину моих мыслей.

— Почему ты думаешь, что это Торг? — спросила она.

— Твоя госпожа сказала мне это…

— Неужели она? Ты уверен? — она говорила резко и язвительно. Я стал припоминать слова, которые говорила Забина. Сказала ли она, что это сделал именно Торг? Я вспоминал слово за словом. Нет, она только задала пару вопросов и кое-что сказала о прошлом. Все остальное было моей интерпретацией.

Гатея, видимо прочла все мои мысли и поняла, к какому заключению я пришел. Она кивнула.

— Забина этого не говорила, — ровным голосом заявила она. — Ты вложил слова в ее рот.

— Но она сказала так, что мне ничего не оставалось, как прийти к такому заключению.

— Она не отвечает за мысли тех, кто хочет найти себе врага полегче.

— Я и не думал о Торге, — пока она не навела меня на такую мысль, — возразил я. — Когда я сказал, что буду выслеживать его, она не возразила ни единым словом.

— А зачем ей? Какое ей дело до ваших ссор?

Я сделал шаг вперед, взбешенный тем, что эти две женщины играют со мной. Они излечили мое тело. Но это было их ремесло. А какое им обеим дело до меня? Забина весьма коварно послала меня по следу, ведущему в никуда, а эта девушка ведет себя открыто враждебно. Но почему она не подтвердила намеки своей госпожи и не отправила очень надолго по фальшивому следу на дикий запад, откуда я мог вообще не вернуться?

— Где леди Инна? — я решил, что у меня нет больше времени ошибаться и гадать. Мне оставалось только искать Инну. Но оставлять же ее жертвой похитителя — будь то человек из наших долин или выходец из прежних времен.

— Я не знаю.

Я поверил ей. Только… она не может знать, где моя кузина, но может ли она знать, что произошло с ней. В этом я был убежден.

Я готов был вытрясти из нее правду — так силен был мой гнев. Но кот зарычал, обнажил клыки, и я сдержал себя и остался на месте.

— Ее позвали, — медленно сказала Гатея. — Я видела ее. Она приходила сюда не из пустого любопытства, как думал ты. Нет, в ней всколыхнулись глубочайшие женские инстинкты. Она находится в таком возрасте, когда Великая Леди посылает женщинам зрелость. Даже такие, как эта Инна, которые всю жизнь жили по обычаям и законам людей, откликаются на женскую магию, если она достаточно сильна. Поэтому ее и тянуло туда, где лунное прикосновение было особенно мощным. Однако она не была защищена теми силами, которые известны нам, она была открыта полному потоку энергии.

— Я не понимаю тебя. Она пошла в Святилище. И что же там произошло? Не растворилась же она в воздухе, не провалилась сквозь землю? Ее мог унести только человек — Торг.

К моему удивлению Гатея рассмеялась.

— Запечатай свой мозг, отвернись от непонятного и загадочного, как это делаете всегда вы, люди. Инна исчезла, и ты должен искать ее. Если у тебя хватит мужества — ищи. В этой стране много тайн. Открой их и может ты обнаружишь нить, которая приведет тебя туда, куда надо. А может и не найдешь. Ответ на это может дать только попытка.

Она подтянула повыше свой дорожный мешок и повернулась. Кот, оставаясь между нами, пошел за ней. Гатея направилась на запад с уверенностью человека, твердо знающего, куда и зачем она идет.

6

Я смотрел ей вслед, уверенный, что больше того, что она сказала, я от нее не узнаю. Но я знал, что она уверена в непричастности Торга к похищению. Я повернулся и пошел к Святилищу, но смог дойти только до прорубленного прохода, а там я натолкнулся на невидимый барьер, который не пустил меня.

Я попробовал надавить на него изо всех сил, но тщетно. Святилище снова было защищено барьером, которого я не мог преодолеть. Я толкал его, бил, но все это ни к чему не привело.

Мой опыт не позволял мне понять это странное явление. Все наши кланы поклонялись Вечногорящему Пламени. Мы слушали песни Бардов о людях, которые выигрывали битвы или погибали на поле боя. Но мы никогда не встречались и никогда не слышали о невидимых силах, против которых не могли сражаться даже самые сильные воины.

Но сейчас я не был охвачен трепетом, я был просто зол на Забину и ее воспитанницу. Так как я был убежден, что они знали больше, чем говорили. Правда они мне ничего не говорили кроме глупых мистификаций и обмана.

Значит мне просто не подойти и не осмотреть место, где нет ничего, кроме голых камней? Ну хорошо, Инны здесь нет. Она не вернулась домой, следовательно она находится где-то в другом месте. Я обернулся, чтобы посмотреть, куда пошла Гатея со своим сопровождающим. Вполне могло быть, что эта надменная искательница неизвестного пошла туда же, куда и Инна, хотя цели их были мне непонятны. Я только думал о набитом мешке на спине Гатеи. Вполне возможно, она несет запасы пищи кому-то. Я не видел причин такого поведения моей кузины, и может она действует по наущению Забины.

Мудрые Женщины… я подумал, что же мне известно о них. Все они были целители, и, согласно слухам, обладали каким-то могуществом. Они давали клятву использовать свое могущество только для добра, так что ни один человек не мог поднять руку против них, и они могли жить и ходить там, где им хочется. И даже выбирать себе учениц. Но как только ученица была выбрана, она сразу же лишалась клана и имени, независимо от того, в каком клане она была рождена. Но я никогда не слышал, чтобы Мудрые Женщины имели двух учениц. Разве могла Забина взять к себе Инну, если у нее уже есть Гатея? А кроме того ученицы выбирались тогда, когда они уже созрели для брачного ложа.

Однако я был уверен, что Гатея знает больше, чем говорит, и если я хочу что-нибудь узнать об исчезновении дочери Гарна, я должен идти за ней. И я пошел за ней, остерегаясь кота, так как я предполагал, что она может заставить его прикрывать ее путь, чтобы я не мог раскрыть ее тайны.

Отчетливого следа не было. Но время от времени я натыкался на ясные следы кошачьих лап, которые были оставлены на открытом месте, как бы для меня. Я шел по следам, и вскоре мне пришлось опуститься в узкое ущелье, гораздо более узкое, чем наша долина. И тут я наткнулся на след, который заставил меня сомневаться в своем решении. Та, за которой я шел, не могла оставить такого открытого следа. Я протянул руку и поднял кусочек тонкой ткани, которой Инна закрывала свое лицо от солнца.

Сначала следы кота, а теперь это! Они наверное считают меня идиотом! Но у меня нет других следов, и к тому же я почему-то был уверен, что Гатея и Забина не могли войти в союз с лордом Тугнесом, и поэтому я продолжал идти за ней.

Вскоре я обнаружил, что в узком спускающемся ущелье вырублены ступени наподобие лестницы. Старые, выщербленные, заросшие травой, но это были действительно ступени, сделанные рукой человека. Они были слишком правильны, чтобы быть игрой природы.

На некоторых из них была сдвинута почва и виднелись следы сапог и громадных кошачьих лап. Теперь мне стало ясно, почему Гатея так быстро скрылась из виду: она спустилась сюда.

Она двигалась очень быстро, так как я все еще не мог увидеть ее впереди. Я прибавил шагу, понимая, что если я хочу узнать что-либо об Инне, я должен идти с Гатеей.

Лестница вскоре кончилась, и я оказался в узком каменном проходе. На стенах, по обеим сторонам последней ступени были вырезаны два символа. Один из них был в виде пары острых рогов, а другой — какая-то загадочная картинка в виде изогнутых линий — очевидно слово, написанное на древнем, давно исчезнувшем языке.

Спускаясь со ступени я коснулся стены и нечаянно приложил пальцы к рогам. Пронзительный крик вырвался у меня, и я отскочил назад. Меня обожгло так, как будто я сунул руку в костер, пытаясь достать раскаленный уголь.

Я осмотрел пальцы, ожидая увидеть вздувающиеся волдыри — так сильна была боль от ожога. Затем я осторожно обошел эти рога, стараясь держаться как можно дальше от того, что казалось всего лишь серым камнем.

Теперь я мог видеть впереди Гатею, так как кусты не загораживали обзор.

— Гатея! — рискнул крикнуть я, хотя и не ожидал от этого ничего хорошего. Но она не оглянулась и не замедлила шаг, также как и ее кот, который шел не обращая на меня внимания.

Следовательно мне оставалось только идти за ней. И по мере того, как успокаивалась боль в обожженной руке, у меня росло желание добиться от нее прямого ответа.

Мы шли довольно долго, не смотря на это она не замедлила шаг. А я, как ни старался идти быстрее, не мог догнать ее. Это стало для меня еще одной загадкой и подогрело мой гнев. Между нами все время оставалось одно расстояние, хотя она не меняла шаг, а я уже чуть ли не бежал.

Впереди появился свет. Я решил, что это коней ущелья. Интересно, куда он привел нас — в долину Гарна, или в долину Тугнеса? И в том и в другом случае мои трудности увеличивались. Ведь тогда мне придется не только следить за Гатеей, но и остерегаться людей.

Гатея и кот исчезли — видимо вышли из ущелья. Теперь я пустился бежать по настоящему, ведь они могли скрыться из виду полностью, и я не смогу найти их.

Я вышел на открытое пространство и понял, что это не долина Гарна. Здесь была земля, лишенная всякой растительности: на каменистой почве тут и там виднелись скопления высоких камней. Эти камни, грубые и необработанные, образовывали круги. Внешний круг был выложен из самых высоких камней, внутри его находился второй круг из камней поменьше, и затем центральный круг из маленьких камней. Здесь не было колонн, как в Лунном Святилище, но можно было сказать без сомнения, что камни расположены разумными существами, правда неизвестно для чего. Это не было оборонительным сооружением, так как расстояние между соседними камнями было достаточно широко.

Я пошел вперед. И в этот момент на меня из-за камней прыгнула бело-серая тень. Она сбила меня с ног. Тяжелые передние лапы громадного кота уперлись в мою грудь, прижав меня к земле, длинные клыки тянулись к горлу. Я пытался протянуть руку к мечу или хотя бы к ножу, но зверь сделал меня совершенно беспомощным. Но все же он не делал попыток перегрызть мне горло.

Откуда-то пришел звук, какое-то слово, которого я не смог понять. Кот оскалил зубы, прорычал. Затем он поднялся, освободив меня, хотя и не отошел далеко, готовый в любое мгновение броситься на меня снова.

Теперь я уже мог достать меч и почти обнажил его, когда из-за тех же камней, откуда на меня прыгнул зверь, вышла Гатея.

— Разве я Торг, что ты следишь за мной? — презрительно сказала она. — Ты думаешь, что я прячу твою леди Инну, чтобы обесчестить ее?

— Да, — ответил я ровным тоном. И затем добавил: — Может, не для того, чтобы обесчестить, а для своих собственных целей.

Она рассмеялась беззаботно, так как чувствовала себя в полной безопасности под охраной своего кота. Она смотрела на меня, уперев руки в бедра, а мой гнев постепенно уступал место ледяному спокойствию и уверенности в том, что мне нужно было делать.

— Спрячь оружие, — приказала она. Улыбка таилась в уголках ее губ. Я заметил, что рот у нее был широкий, с тонкими губами. — Радуйся, что тебя вовремя остановили и не позволили войти туда! — И она движением подбородка показала на первый круг камней.

— Там таится опасность? — И тут я вспомнил, как каменная стена обожгла мне пальцы, и неуверенность охватила меня. Кто знает, что может ждать здесь человека?

— Ты бы быстро узнал это…

Я решил, что она хочет уходить от меня. Под бдительным взором немигающих глаз кота я поднялся на ноги, так как в таком положении чувствовал себя увереннее.

— Это, — сказала она жестко, — западня. Иди сюда и смотри сам.

Она взяла меня за рукав и подвела к тому месту, откуда можно было видеть центр колеса. Там лежал человек лицом вниз. Он лежал неподвижно, но когда я хотел подойти к нему, Гатея задержала меня, а кот, зарычав, преградил мне путь.

— Он мертв, — сказала она без выражения.

— Это Джемил из клана Тугнеса. Он преследовал меня, как когда-то Торг, потому, что он жаждал женщину и хотел сделать меня своей жертвой. Но он вошел в эти круги и никогда не выйдет оттуда. Я думаю, что он обезумел, так как начал с криками бегать внутри, пока не упал замертво.

— Чему из всего этого можно верить мне?

Ни один человек не посмеет поднять руку на Мудрых. Но ведь и сама Забина говорила о том, что наследник Тугнеса заглядывался на Гатею. Девушка видимо заметила мои сомнения и добавила:

— Ты плохо знаешь лорда Торга. Среди его клана есть клятвопреступники и кое-кто похуже. Они… — Она покачала головой. — Мне кажется, и Забина думает также, что Барды поступили недостаточно мудро, пропустив через Ворота слишком много из нашего прошлого. По-моему, теперь наше зло здесь начинает расцветать. Однако Джемил встретился с силами, которые остановили его.

И снова все мои сомнения в искренности ее слов рассеялись у меня, я спросил чтобы услышать ее мнение об этом.

— Что убило его?

— Могущество, — угрюмо ответила она. — Здесь таится какое-то могущество, которого мы не можем понять. Но Гру может ходить здесь, — ее рука опустилась и потрепала кота за уши. — Я видела, что и другие живые существа пробегают здесь без всякого вреда для себя. Но я ни за что не войду туда. А ты не ощущаешь никакой угрозы, которая исходит оттуда?

Она пристально смотрела на меня, и мне вдруг захотелось укрыться от ее взгляда, и я двинулся к камням, высвободив свою руку. Вроде бы ничего не происходило, но чем ближе я подходил к кругу камней, тем сильнее начинала дрожать вся моя плоть. Невидимого барьера здесь не было. Однако во мне вдруг возникло ощущение опасности, и чтобы избежать ее, я должен был прыгнуть в самый центр круга, только там я видел спасение от неведомой угрозы которой я не мог назвать.

И это ощущение было таким сильным, что когда Гатея схватила меня и потащила назад, а кот преградил мне путь к камням, я готов был драться с ними, освободиться от них, найти спасение в круге…

— Там не спасение… там гибель! — прочла ли она мои мысли, или же такие ощущения испытывала она сама, но смогла справиться с ними?

Они оттащили меня подальше, туда, где не чувствовалось воздействие этого таинственного сооружения. Меня била дрожь.

— Инна! — я содрогнулся при мысли о том, что она могла попасть сюда, если была здесь. В центре лежал только один труп, но если приглядеться, то можно было видеть разбросанные тут и там светло-серые кости и черепа. Ловушка действовала безотказною

— Здесь ее не было. — Гатея отпустила меня. — Я же тебе сказала, ее утащила другая магия…

Я указал на ее мешок.

— Ты где-то спрятала ее, а теперь несешь ей пищу. Она спряталась от Торга, или же ты околдовала ее и хочешь, чтобы она стала такой как ты?

— Как я? Ты спросил так, как будто считаешь меня ниже ваших леди, с их куриными мозгами и мягкими телами, с их желанием попасть поскорее на рынок невест и быть проданными подороже. — Она отошла подальше. — Нет, возможно в твоей маленькой мягкой леди была искра таланта, так глубоко закопанная годами жизни среди вас, что она никогда не подозревала, что спит в ней, пока она не нашла место, которое разбудило, вызвало к жизни спрятанное в ней. Я не прячу Инну и не ношу ей пищу. Она исчезла, хотя я не знаю куда. Но пытаюсь найти. Так как она не знает сама, что делать с тем, что проснулось в ней. — В ее голосе теперь звучало открытое презрение. — Меня не было в тот момент, когда вернулась жизнь Святилища. Исчезла она… Хотя ею должна была быть я! — Теперь уже звучал гнев. — Она отобрала у меня то, что принадлежит мне по праву. И я даже не могу предположить, что она будет делать с этим, будучи тем, что она есть. Я иду не для того, чтобы освободить твою маленькую глупую леди, воин, но чтобы предотвратить те глупости, которые она может совершить со своим любопытством!

— Где?

— Где? — повторила она, подняв упрямый подбородок. — Там… — И она показала на запад. — Я иду по следу, которого тебе не понять. Мой проводник здесь. — Она коснулась лба между глазами. — И здесь. — На этот раз она ткнула пальцем себе в грудь. — Может оказаться, что я не обладаю могуществом, которое необходимо, но я могу же попытаться… каждый может сделать попытку.

— Ты уверена, — медленно ответил я, — что Инна попала в колдовские сети и похищена. Ты уверена, что можешь найти ее. После этого… — я показал на каменную западню, — как я могу сказать, что истинно, а что ложно в этой стране? Но если есть шанс найти мою госпожу, и ты можешь служить проводником, то я тоже пойду с тобой.

Она хмуро взглянула на меня.

— Это женское могущество, — медленно сказала она. — Я сомневаюсь, что ты можешь идти туда, куда пойду я.

Я покачал головой.

— Я не знаю ни одного могущества. Но я знаю, что на мне лежит долг чести, и я пойду везде, где есть шанс спасти Инну. Я думаю, что Мудрая Женщина знает это. Может она хотела сбить меня с верного пути намеками на Торга, но она дала мне это, — я показал мешок с продуктами, — И она не отговаривала меня от моих намерений.

Гатея улыбнулась уголками губ. Эта улыбка не нравилась мне все больше и больше.

— Забина хорошо знает одно, что бесполезно спорить с теми, разум которых ограничен, закрыт голосу другого разума. Она поняла, что твой разум закрыт наглухо.

— Возможно, как твой?

Она еще больше нахмурилась.

— Ты слишком много говоришь, — она отвернулась. — Если ты способен подвергнуть себя таким опасностям, каких не можешь даже представить, идем, безродный. Скоро ночь, а в этой стране лучше ночевать в убежище.

И она пошла, даже не оглянувшись на меня, осторожно обойдя каменную западню. Идти было трудно. Все было завалено каменными блоками, плитами, колоннами. Мы карабкались по ним, причем я старался держаться как можно ближе к Гатее. Я боялся попасть в какую-нибудь ловушку.

Кот, к большому моему облегчению, шел впереди. Я не доверял ему, хоть он преданно служил моей спутнице.

Кот ушел далеко вперед и затем дожидался нас под нависающим каменным выступом. Дальше расстилалась дикая каменистая страна. Лишь кое-где виднелись зеленые островки растительности. А в основном там вздымались хаотические скопления сломанного камня.

Топлива для костра здесь не было. Но мне не хотелось зажигать здесь огонь. Ведь он мог привлечь… Кого? Людей Гарна, или жуткие создания, гораздо более страшные, чем разгневанный лорд?

Солнце, казалось, задержалось на небе, давая возможность нам изучить все подходы к нашему убежищу, которое отыскал нам кот. Сам он исчез в дикой долине, намереваясь, как я полагаю, немного поохотиться. Гатея и я поели из наших запасов и сделали по глотку воды. Я не видел впереди никаких признаков воды, разве что у островков растительности можно было ожидать источник или лужу с дождевой водой.

Мы не разговаривали, хотя у меня на языке вертелось много вопросов. Однако она отвернулась от меня, ясно показав, что мысли ее находятся не здесь, так, что я не стал разбивать тишину, которая лежала между нами.

Я начал изучать страну, лежавшую впереди, отыскивая легчайший путь среди этого дикого нагромождения камней. Долина была пустынна, но в ней таилась угроза, казалось, что она полна опасности. Вероятно ловушка была предназначена для защиты от тех, кто мог прийти со стороны побережья, и она наверняка всего лишь первый сюрприз на пути путешественника.

— Это не земля Гарна, — наконец сказал я, в основном для того, чтобы услышать свой голос, так как тишина воздвигала все более высокий барьер между нами. Если мы собираемся идти дальше вместе, то нам нужно общаться друг с другом, чтобы мы могли противостоять опасностям, которые, как я уверен, лежат перед нами.

— Но и не Тугнеса. — Гатея удивила меня своим ответом. — Этой страной правят другие. Нет, нет, не спрашивай меня, кто… я не могу сказать. Но мы здесь пришельцы и должны быть крайне осторожны.

Согласилась ли она этими словами на наше партнерство? Во всяком случае в ее голосе не было презрения, и она не хмурилась недовольно. Солнечные лучи становились все слабее. От камней к нашим ногам потянулись тени, как будто кто-то протянул к нам свои руки.

— Это проклятая страна и мы идиоты, что решили завладеть ею, — вырвалось у меня.

— Проклятая, благословенная и все, что лежит между этими словами. И все же мы должны были прийти сюда, иначе Ворота не открылись бы нам. Следовательно во всем этом есть какой-то смысл, и мы должны раскрыть, в чем он, зачем он здесь.

— Ворота, — медленно сказал я. — Я знаю, что пение Бардов открыло их, но при этом из нашей памяти была устранена информация о том, почему мы должны были уйти. Зачем это было сделано? — и тут мои мысли потекли в другом направлении. — Может потому, что здесь нам придется встретиться с новыми врагами, и воспоминания о прошлом будут только мешать нам? И все же я думая, почему мы пришли…

Она отложила свой кусок хлеба, завязала мешок.

— Спроси об этом у Бардов, но не жди ответа. Эта страна может быть более благословенна, чем проклята…

Она замолчала, потому, что в вечернем воздухе послышался звук. Я затаил дыхание. Говорят, что Барды своим пением могут выманить душу из человека, оставив ему лишь пустую оболочку. Я всегда считал это выдумками людей, которые любят враньем украсить рассказ. Но этот звук, который слышали мы в этом каменном мире, был пением, какого я не слышал никогда в жизни — даже когда пел Бард Оуз на празднике середины лета.

Это был даже не голос человека, а скорее голос сразу нескольких женщин. Он достигал такой высоты звука, какую можно было услышать только у птиц. И он слышался откуда-то сзади!

Я мгновенно вскочил на ноги, выскочил из-под укрытия и стал всматриваться назад, откуда пришли мы, так ошарашил меня этот голос. Гатея встала рядом со мной так близко, что мы соприкоснулись плечами. Это был хвалебный гимн — нет, это была призывная песня возлюбленных. В ней звучала радость победы, приглашение в домашний уют тех, кто храбро дрался, не щадя себя, в ней звучало…

Теперь я их увидел. Женщины, да, хотя лица их были закрыты длинными волосами, которые волновались по ветру, хотя я не чувствовал никакого ветра. А их тела, стройные женственные тела, тоже были закрыты только длинными волосами, или же на них были одеты одежды, такие же тонкие и невесомые, как эти локоны, плавающие в воздухе? Серебряными были их волосы, серебряными были их тела. Они были далеко от меня, и тем не менее, по мере того, как каждая из них делала шаг, напевая этот гимн, мне казалось, что я вижу их яркие глаза, огненно яркие, так как они были цвета пламени, который я видел, несмотря на то, что их лица были закрыты вуалью их волос.

Они шли рука об руку, и вот они разошлись и образовали круг… за ним другой… третий… Три круга! Я вскрикнул.

Там, где раньше стояли каменные колонны, образовавшие три круга, теперь шли эти поющие женщины. Может это я вижу колонны, и только предательское вечернее освещение обманывает мое зрение? Серебряные тела, волнистые волосы, которые светились сами по себе мягким таинственным сиянием…

И они продолжали свое обворожительное чарующее пение. Мир и счастье, любовь, счастливый дом, вечная жизнь. Нужно только идти к ним и все это будет, все исполнится. Все слаще, все призывнее, соблазнительнее становилась песня. Я пошел, но мое сознание не участвовало в этом. Но я должен идти…

И снова я был безжалостно и грубо брошен на камни. Сильный удар заставил меня перевернуться через голову. Затем рядом со мной упало второе тело, и мы некоторое время боролись между собой, пытаясь высвободить руки и ноги, до тех пор, пока большое, тяжелое, мохнатое тело не легло на нас, придавив к земле.

Я чувствовал сильный кошачий запах, слышал глухое ворчание, такое низкое, что казалось скорее дрожанием его тела, чем настоящим звуком. Пение все продолжалось и все манило нас, но сбросить Гру было невозможно.

Затем сквозь разрывающее сердце пение прорвался голос Гатеи. Лицо ее было совсем рядом, я даже почувствовал ее дыхание на своей щеке.

— Пальцы… и… уши… заткни…

Я почувствовал, что она заворочалась и решил, что она старается, заткнув уши, отгородиться от сладкого пения.

Я тоже освободил руки, хотя не старался освободиться от пения, заткнув уши. Гру, однако, не шевелился, Гатея тоже не делала попыток освободиться из-под тела кота, прижимающего нас обоих к земле. Я чувствовал запах трав, чистый и свежий, который исходил от ее волос, прядь которых была у самого моего носа.

Понимая, что это вторая часть ловушки, и может быть гораздо более опасная, чем первая, я тоже заткнул себе уши и постарался сосредоточиться на другом, например, когда же мы уберемся подальше от этого опасного места и сколько таких мест нам встретится в этой незнакомой стране.

Я все еще слышал слабые звуки пения и оно тянуло меня, заставляло делать попытки к освобождению, чтобы бежать к женщинам. Но постепенно оно затихало, таяло вдали. Может мы просто потеряли сознание, во всяком случае я смутно помню все, что происходило, пока белый лунный свет не лег на нас.

Гру наконец поднялся. Я чувствовал себя избитым, так как слишком долго был прижат к камням, и медленно поднялся на колени. Гатея встала раньше меня. Она смотрела на луну и руки ее двигались в каких-то ритуальных жестах.

Луна была очень яркой и лучи ее делали камни серебряными, или угольно черными, если на них падала тень. Я убрал руки от ушей. Ночь была настолько спокойной и тихой, что я мог слышать слова, которые еле слышно произносила Гатея на незнакомом мне языке. Я отошел от нее и снова оглянулся на каменные круги. Они были очень далеко, а между тем женщины были гораздо ближе. Камни теперь снова стали просто камнями, выстроенными определенным образом с неизвестной мне целью. Вечерние певцы исчезли. Только луна висела над нами, да Гру прижимался к Гатее с мурлыканьем более громким, чем ее шепот.

7

— Опять твои ловушки? — спросил я, стараясь казаться невозмутимым.

— Не моя ловушка. — Тон ее был легкий. Мне показалось, что я увидел тень возбуждения на ее освещенном луной лице. Сирены… да… они заманивали. — Она раскинула руки. — Сколько здесь чудес? Кто сотворил эти заклинания, это колдовство? Сколько же они должны знать? Насколько больше нас, которые считают свои жалкие знания великими? — Она задавала эти вопросы не мне, а самой ночи. Она вела себя так, как будто подошла к заставленному яствами столу и теперь не может выбрать, с чего ей начать, какое блюдо самое вкусное.

Может потому, что она уже имела кое-какие знания, выходящие за пределы наших обычаев и законов, для нее эта страна была действительно страной загадочных чудес. Но для меня все было наоборот. Однако помимо беспокойства, настороженности, опасений, во мне зрели семена любопытства.

Ночь больше не принесла нам звуков и Гатея послала Гру сторожить нас, заверив меня, что он определит любую опасность гораздо лучше и надежнее, чем самый бдительный человек. Я был вынужден согласиться, что именно он спас меня в первый раз, а возможно и во второй раз вместе с ней. Итак я уснул, и если что мне и снилось, то после пробуждения ничего не осталось в моей памяти. Солнце уже раскинуло свои лучи по небу.

Гатея сидела, скрестив ноги, спиной к солнцу и долинам, где поселялись наши люди. Голова ее была поднята вверх, как будто она изучала страну, лежащую впереди, и по ее напряженным плечам я прочел в ней настороженность охотника, нашедшего свежий след.

Под солнцем земля казалась еще более пустынной, чем ночью, когда луна заливала ее серебряным светом. Впереди, насколько хватало глаза, расстилалась каменная пустыня. Однако я был рад, что впереди нет настоящих камней, кроме тех, что поставила сама природа и она же отполировала их, долгие годы обдувая песчаными ветрами.

Эта проклятая страна была настолько пустынна, что я даже стал сомневаться, правильно ли мы идем. Хотя вполне возможно, что я прав, и Гатея знает, где укрылась Инна, потому, что она сама помогла ей. Однако я оставил все свои сомнения при себе и отдался на волю Гатеи. Я сознавал, что у Гатеи были свои причины идти в эту страну, и причины гораздо более сильные, чем спасение Инны, или помощь мне в этом.

Я подумал, исследовали ли эту землю Братья с Мечами. Если исследовали, то как им удалось не попасть в каменную ловушку?

— Как мы пойдем? — спросил я самым безразличным тоном.

Гру снова исчез. Хотя я и не очень доверял ему, но вынужден был признать, что его помощь нам может понадобиться в будущем.

— На запад. — ответила она. Она даже не повернула головы и сказала таким голосом, что я понял, что мысли ее находятся где-то далеко.

Мы поднялись и в тишине пошли вперед, по пустынной каменистой стране. Вскоре мы добрались до одного из зеленых оазисов. Здесь мы обнаружили источник, который пробивался из-под камней, протекал на небольшое расстояние и вновь скрывался под землей.

Здесь росли два вполне приличных дерева и множество кустов, где пели птицы, и бегали какие-то мохнатые зверьки. они двигались с такой скоростью, что глаз не мог заметить их передвижения. Кусты были усыпаны крупными вишнями, я таких крупных ни разу не видел. Огромные темно-красные ягоды, некоторые даже полопавшиеся от зрелости. Много ягод валялось на земле и уже начало гнить.

Гатея сорвала одну ягоду, разломила ее и осторожно лизнула языком. Затем она сунула ее в рот и жадно съела. Я, вполне доверяясь ей, последовал ее примеру. После путешествия по залитой солнцем каменной пустыне было огромным блаженством есть эти сочные, прохладные ягоды, которые одновременно удовлетворяли жажду и голод. Мы ели до тех пор, пока не насытились. Затем мы собрали с собой в дорогу ягод и положили их в кульки из каких-то больших листьев. Я взял обе наши бутылки, вылил то немногое, что оставалось там и наполнил их доверху водой из источника.

За это утро мы не нашли никаких следов жизни древнего народа. Чем дальше мы удалялись от зловещих кругов, тем пустыннее казалась страна, и мужество постепенно возвращалось ко мне, Когда мы покончили с нашими запасами воды, я снова отыскал в очередном оазисе родник, и, наполнив бутылки, стал всматриваться вдаль, защитив глаза рукой от солнца, отыскивая наиболее легкий путь вперед.

Отдаленная линия горизонта стала выше и резко выделялась на фоне безоблачного неба. Я решил, что впереди холмы, а может даже горы. Мое внутреннее беспокойство росло. Я был уверен, что Инна, без запасов пищи и без помощи не могла бы проделать этот путь. Может меня обманули, когда поколебали мою уверенность в виновности Торга и подсунули сомнительную идейку о потусторонних силах?

Такой путь мог проделать только человек, закаленный в трудных походах. А Инна была всю свою жизнь защищена от всяких трудностей. Даже и наш поход сюда она проделала в фургоне, где для нее были созданы все удобства. Гарн не был мягким и ласковым человеком, но свою дочь он ценил — ведь она должна была обеспечить его маленькому клану союз с могущественным соседом. И в том, что касается ее благополучия, он не хотел рисковать.

Придя к решению, что Инна не могла проделать такой путь одна, я решил снова выяснить отношения с Гатеей и спустился с вершины каменного холма к ручью, где мыла руки Гатея.

Она не взглянула на меня, но заговорила, чем немало удивила меня.

— Ты снова вернулся к мыслям о Торге. Ты уверен, что я не знаю, что же случилось с вашей маленькой домашней леди. Ты не прав! — Теперь она подняла голову и взглянула на меня свирепыми сверкающими глазами. Наверное такими глазами ястреб осматривает с высоты свою территорию и выбирает жертву, на которую он обрушит с высоты свой смертельный удар. — Я знаю! В Святилище есть могущество, которое должно было проявиться в определенное время. Я ждала его! Я должна была пойти по пути, который откроется! Твоя леди собрала плоды, которые были предназначены мне! Она глупа и сама не понимает, куда ее приведет этот путь. Но ничего хорошего ее не ждет — нет, не ждет!

— Я уверен, что она одна не добралась бы сюда. — Я с трудом пробился через ее гневную речь. — Она не из тех, кто может переносить трудности. Следовательно… я должно быть не заметил следов, или…

— Или я тебя сбила с толку и не позволила их заметить? Она взяла то, что принадлежит мне! Я должна вернуть себе это! Я же тебе сказала, что она не ведает, что творит, и мы можем до конца пути и не увидеть ни единого следа на этой земле!

Гатея встала, стряхнула воду с рук и затем приложила мокрые руки к лицу.

— Но здесь нет и следов лошадей, — тупо продолжал я гнуть свою линию.

— Могут быть такие лошади, которые и не снились тебе, — рявкнула она.

— Или другие способы передвижения. Я думаю, что теперь дверь, которую она нашла открытой, ведет туда, что находится впереди.

Так как у меня не нашлось ответа, то я принял ее слова и мы пошли дальше. Гру не было видно нигде. Если он все еще сопровождал нас, то вероятно бегал где-то далеко впереди. Однако мы не успели далеко отойти от зеленого оазиса, как вдруг набрели на путь, который был для нас большим облегчением в этой раскаленной пустынной долине, где солнечные лучи обрушивались на нас сверху или, отражаясь от светлых камней, разили снизу.

Это было узкое ущелье. Воды там не было, но когда мы спустились вниз, то оказалось, что стены ущелья дают хорошую тень, и воздух там был приятно-прохладительным. Дно ущелья было чистым и свободным от камней, и оно было направлено прямо на запад. Я внимательно осмотрел его, но ни нашел никаких признаков того, что ущелье — результат разумной деятельности.

Гатея без колебаний пошла вперед, как будто знала, куда идти, и знала, что нужно торопиться. Я шел позади ее и внимательно следил за стенами ущелья у нас над головами, прислушивался ко всем звукам, которые не были звуками наших шагов.

Может быть из-за этой чрезвычайной бдительности я вдруг увидел то, чего никогда бы не заметил, если бы шел просто так. Это не было какое-то видение или звук. Это было нечто внутри меня, какая-то нить мыслей, которых я не мог осознать. Было чрезвычайно сложно описать то, что я видел своим внутренним зрением, и, что не существовало в реальности.

Если бы мы шли по солнцу, то я приписал бы это жаре. Ведь видят же путешественники, идущие в пустыне, миражи, причем в погоне за ними путешественники сходят с пути и погибают. Но здесь было не так жарко. И чем дальше мы шли, тем выше становились утесы, тем прохладнее становилось внизу.

И все же… разве могут в мозгу человека формироваться видения сами по себе? Видения, которые не рождены памятью о виденном, или памятью о подробных рассказах. Я этого не знал. Я знал только, что в моем мозгу рождались картины, которые пришли не из моей памяти, не из снов.

Дважды я закрывал глаза и шел так некоторое время. И тогда я знал, что иду не по голому камню в пустынной стране. Нет, я иду по хорошо известному мне пути, иду с определенной целью, переде мной поставлена задача, которую я должен выполнить, чтобы победить зло. И не каменные утесы возвышались вокруг меня. Уголками глаз я видел, или это только казалось мне, что вокруг стоят сверкающие здания, между которыми ходят люди — правда я видел только их мелькающие тени. А когда я открывал глаза, я вновь оказывался в ущелье… и… все же… видение оставалось во мне.

Ощущала ли и Гатея такое же странное смещение миров, я не знал. И спрашивать я не хотел. В моем втором мире были и звуки. Не сладостные песни зла, как той ночью, скорее это был шепот, не отдаленные крики, побуждение к действию, а шепот, убеждающий меня совершить то, что суждено мне.

Мне кажется, что я долго находился между двумя мирами, и внезапно я снова оказался в ущелье. Другого мира уже не было. Солнце стояло на западе, а ущелье расширилось и перешло в широкую зеленую долину, где, казалось, колдовству не было места.

Вдали виднелись животные. Один олень поднял голову, увенчанную рогами, сверкающими так, как будто они были покрыты серебром. Олень был больше тех, что мы видели в долинах у побережья, и шерсть их была светлее

— серебряно-серая, с темными полосками у передних ног.

Он издал предупреждающий крик и сильным прыжком исчез в высокой траве. Но тут же из травы вылетело покрытое серебристой шерстью тело. Это мог быть только Гру. Он обрушился на небольшого оленя и убил его одним ударом страшной лапы.

Когда мы подошли к коту, он жадно слизывал кровь и зарычал при виде нас.

В олене было много мяса, и мне тут же захотелось отрезать от него кусок, развести костер и поджарить его. Это окрасило бы нашу скудную пищу во время путешествия. Однако мне совсем не хотелось вступать в конфликт с Гру относительно его добычи.

Пока я колебался, Гатея прошла вперед, и кот позволил ей подойти. Она наклонилась, положила руку на голову мертвого оленя между его золотистых рогов. Затем она громко сказала:

— Слава Великому Богу лугов. Благодарим его за четвероногих, которых мы можем есть. Нельзя отказываться от того, что дано нам.

Гру поднял голову и прорычал, как бы присоединяясь к ее хвале. Она повернулась и махнула мне рукой. Я подошел и отрезал столько, сколько мы смогли съесть за вечер, оставив остальное Гру. Я обрезал сучья под ближайшими деревьями и сделал костер, не стараясь спрятать его, так как у меня была уверенность, что ночь не принесет нам опасностей.

Гатея достала из моего мешка небольшой сверток и, развернув его, осторожно высыпала на ладонь какие-то зернышки. Она держала их очень аккуратно, боясь выронить, а затем резким движением кинула в костер. Пламя вспыхнуло ярко-голубым цветом и окуталось дымом. В воздухе запахло травой, но я не был искушен в этом и не смог бы назвать, что это за запах.

Бросив пустой сверток на колени, Гатея наклонилась вперед и стала движениями рук раздувать дым, и он, повинуясь ее жестам, поплыл сначала на юг, затем на север, восток и наконец на запад. Затем она подняла сук, очищенный от листьев, который она нашла, когда я собирал сучья для костра, и стала водить им над дымом.

Затем она поднялась на ноги, пошла вокруг костра и начала делать на земле какие-то заметки. Она начертила круг и затем возле него зигзаги. Получилось нечто вроде звезды. На каждый луч звезды она капнула кровью убитого оленя и посыпала какой-то трухи, похожей на сушеные и измельченные листья. После этого она вернулась к костру и села, подняв свой сук как знамя — только на нем не трепыхалась ткань.

Я не задавал вопросов, так как за время нашего пути я привык к такому положению. Она вела себя так, что я по ее мнению был туп и необразован, и по сравнению с ней ничто. Итак я молча принял все ее ритуальные действия, с помощью которых она обезопасила нас, хотя я был уверен, что в этой зеленой спокойной стране нам ничто угрожать не может. Впрочем это всего лишь доказывает, что я был слеп и не замечал ловушек, которые окружали нас.

Надвигалась ночь. Я наблюдал за спускающимся к горизонту солнцем и смотрел на линию гор на горизонте, которые еще больше выделялись своими зазубренными вершинами на фоне закатного неба.

Гатея молчала, я тоже. Хотя меня немало удивил Гру, с ревом выскочивший откуда-то и тоже севший у костра, как бы ища убежища возле него.

Я нарезал мясо на куски и, насадив их на сук, закрепил над огнем, чтобы оно поджаривалось. Капли с шипением падали в костер. В воздухе распространился аппетитный запах, и у меня рот наполнился слюной. Я нетерпеливо поворачивал куски, чтобы они быстрее прожарились. Все это вернуло меня в те счастливые дни, когда мы были еще в том мире. Правда помнил я все очень смутно, как сквозь влажный туман.

Наконец я протянул своей спутнице готовый кусок, а сам взял другой и начал вертеть его, чтобы чуть-чуть остудить. Гатея взяла мясо с таким видом, как будто оно ее вовсе не интересовало.

Сначала мне показалось, что она изучает стену гор, но затем я понял, что ее внимание направлено на что-то более близкое. Насколько я мог судить, в долине все было спокойно, лишь кое-где проскакивали олени. Даже птиц не было видно в вечернем небе.

Но я снова удержался от расспросов и стал кусать мясо с жадностью, которую знает каждый, кто много времени питался лишь черствым хлебом. Гру лежал у костра. Глаза его были полузакрыты, и он изредка облизывался, если что-то и двигалось в долине, то Гру до этого не было никакого дела.

Когда солнце скрылось за горизонтом, сразу же стало темно. Небо тут же заволокли черные тучи. Я решил, что надвигается буря и подумал, что неплохо было бы где-нибудь укрыться. Хотя бы под теми деревьями, где я собирал сучья для костра. Я уже приготовился сказать это, как вдруг увидел, что Гатея вся напряглась. Голова Гру тоже поднялась. Он смотрел широко раскрытыми глазами на запад, в ночь.

В ночи не было слышно пения, не было видно колеблющихся серебряных теней. То, что приближалось к нам, не демонстрировало себя — оно двигалось на мягких лапах — если это были лапы — двигалось через равнину.

Шерсть Гру поднялась дыбом. Он уже не лежал, развалившись. Он подобрал под себя лапы, как бы готовясь к прыжку. Клыки его обнажились, но он не рычал, он молча ждал.

Я не знал, что видели мои спутники, но мне казалось, что мрак расщепился на отдельные части. Некоторые из них поднимались в воздух, затем снова опускались на землю, как бы неспособные покинуть ее, хотя этого им очень хотелось. Это были всего лишь темные пятна в ночи, которая спускалась на долину. Однако было совершенно ясно, что они приближаются к нашему костру, бесшумно и угрожающе. Я еще никогда не чувствовал себя таким беспомощным и беззащитным.

Правда я обнажил свой меч, хотя было непонятно, как я смогу использовать его против этих бестелесных созданий ночи, которые появились как-бы из под земли. Однако мое движение не прошло незамеченным, и я услышал спокойные слова Гатеи:

— Холодная сталь иногда может защитить, хотя иногда не нужны ни острый конец меча, ни его заточенное лезвие. Я не знаю, кто это, хотя уверена, что они — не создания Света… — и по тому, как она сказала «Света», я понял, что она говорит о чем-то таком, что нельзя определить обычными органами чувств.

Гатея протянула руку и обхватила пальцами свой сук-посох, который она положила на землю, но не поднимала его, а ждала. Ждал и я, сжимая рукоять меча. Тьма мне казалась непроницаемой. Мой глаз не мог ничего различить. Но я почему-то чувствовал, что вокруг звезды, которую начертила Гатея, что-то ходит, нажимая то тут, то там.

Тот, что пришел сюда, ощущал страшный голод и уверенность, что сейчас утолит его, так как добыча здесь, и ей не уйти. Затем уверенность уступила место нетерпению, удивлению и, наконец, гневу, когда тот понял, что нечто осмеливается сопротивляться ему. Я знал, что это тут, рядом, я вертел головой, чтобы быть готовым вступить в бой с… не знаю чем… когда оно ворвется в наш лагерь. Я понятия не имел, что это может быть и насколько оно опасно.

И вдруг на одно мгновение я увидел, как в освещенное костром пространство просунулась рука — а может это была лапа? — скрюченная, туго обтянутая желтоватой кожей кость. Я не успел ее разглядеть, как она тут же исчезла. И страх охватил меня, так как в отличие от сладостных певиц, которые заманивали нас прошлой ночью, зло на этот раз было в своем собственном жутком обличье.

Гатея подняла одним легким движением свой посох с земли. Она опустила его конец прямо в тот угол звезды, куда перед этим капала кровь и сыпала сушеную траву. И одновременно она говорила, говорила что-то повелительное на незнакомом мне языке.

Там, куда она показывала посохом, зашевелилась земля, казалось, что она стремительно кружится и поднимается столбом вверх. Гатея пела все громче и все быстрее, и столб пыли застыл в воздухе.

Еще мгновение, и вместо него стояло какое-то подобие человеческой фигуры. Во всяком случае у него было две руки, две ноги, тело и круглый шар на месте головы. Примерно таких же человечков дети лепят из глины. Когда он встал прямо, Гатея ударила суком по земле и что-то громко выкрикнула.

И это чудовище пошло вперед на своих уродливых бесформенных ногах. Однако он держался прямо и шел быстрее, чем я ожидал от такого урода.

— Быстро! — Гатея впервые взглянула на меня. — Твой нож… холодная сталь… закрой входное отверстие. — И она показала посохом, куда я должен идти.

Я вынул нож из ножен. Все еще держа другую руку на рукояти меча, я бросил нож, как в детской игре. Тот воткнулся, как надо, рукояткой вверх, именно туда, откуда появилась эта жуткая фигура.

Гатея, казалось, прислушивалась. Прислушался и я, даже затаил дыхание, чтобы оно не мешало слушать. Все было тихо, ничто не тревожило ночную тьму. Но я ощущал, что то, что пыталось проникнуть в круг, исчезло

— хотя может на время.

Девушка не расслабилась. Я, по ее примеру, тоже. Кот наконец вздохнул и моргнул. Но если кот был удовлетворен, то девушка — нет.

— Еще не все… — заговорила она, как бы не давая себе успокоиться, обмануть себя. Она не хотела верить, что ее колдовство было успешным.

— Что ты сделала? — спросил я, не в силах больше сдерживать свое любопытство. — Ты его направила тем, кто поджидает нас там?

Она кивнула.

— Он пока отвлечет их, но это не может быть долго. Слушай!

Возможно это было именно то, чего она ждала. Что-то гулко разнеслось в ночи, как будто мы были в пещере, а не под открытым небом. Это был даже не крик, а завывание, наполненное такой жуткой злобой и угрозой, что я не выдержал и вскочил на ноги, выхватив меч, готовый сражаться с врагом, которого я не видел, но в крике которого было столько злобы.

— Бога ради, — сказала девушка, — не выходи за пределы круга. Он вернется, и будучи одураченным, будет в два раза страшнее.

— Что это? — спросил я.

— Это не то, что можно убить этим, — она кивнула на меч. Холодная сталь, конечно полезна, но не как оружие, а как барьер. А что касается этого… — и она содрогнулась, — я не могу назвать его никак. Я даже не знаю, что может прийти. Мои предосторожности были вызваны не ожиданием его прихода, а просто тем, что это странная страна, а мы пролили кровь. Кровь это жизнь, и по ней Темные силы узнают, где они могут найти жизнь.

— Ты с помощью крови сделала защитный круг.

— Я же сказала, что кровь — это жизнь, и с ее помощью можно сотворить контрзаклинание. Теперь…

Ее посох поднялся, как меч. Те, что были, вернулись снова. Они снова давили на круг, стремясь прорвать его. Мы не могли видеть их, только чувствовали Дважды руки-лапы просовывались в круг в том месте, где был воткнут мой кинжал, но что-то отбрасывало их назад. Я ощущал вокруг себя жар гнева. Он как огонь обжигал мой мозг. Что-то темное, жуткое и страшное старалось пробиться к нам, оно давало нам понять, какие муки ждут нас, когда оно доберется до нас.

Гру поднялся, запрокинул голову и страшно зарычал, зарычал так, что у меня зазвенело в голове. Я сначала подумал, что слышу эхо его крика, но затем услышал этот рев, пришедший издалека. Я уже слышал раньше такой рев, но никогда так ясно и отчетливо. Это был рев рога лорда. Предупреждавший рев на границе с его соседом — врагом.

Лорд этой страны услышал рев Гру и из черноты ночи пришел ответ — лорд ответил на этот вызов.

8

В третий раз прозвучал рог. Я был уверен, что кроме него слышу и другие звуки — что-то вроде рычания, несомненно производимого каким-то зверем. Гру ответил со всей свирепостью. Он рвал когтями лап землю — он желал вырваться на свободу и броситься на врага во мраке. Гатея шагнула к нему и положила успокаивающую руку ему на голову. Гру взглянул на нее, показав язык и обнажив зубы в улыбке.

Хотя рог больше не звучал, я увидел во мраке вспышку света и услышал грохот, как будто кто-то потрясал молнией, как оружием. Мрак был таким густым, что молния вспыхнула и исчезла, а я не успел рассмотреть ничего вокруг. Молния ударила снова и затем еще раз. Это было похоже на приближающуюся стаю хищников.

Я не мог видеть, но мог ощущать. То, что осаждало нас за пределами круга, тоже съеживалось от страха при приближении того, что сверкало молниями и гремело громом. Затем Гатея взяла свой посох. Она осмотрелась вокруг, подняла его и начала писать в воздухе символы.

Они появились и заколыхались в воздухе, опускаясь и поднимаясь — зеленые… и в то же время голубые — как волны, бьющиеся о каменистые берега. Затем они разлетелись, как птицы, выпущенные на волю, но не погасли, а собрались у границ нашего круга и повисли в воздухе.

Я не услышал злобного рева, но почувствовал, как жгучий гнев ударил меня. И затем он исчез, как будто дверь открылась и закрылась. То, что стремилось добраться до нас и уничтожить, теперь исчезло из этого мира.

Мы слышали шум в ночи, как будто те, что приближались, разделились. Одна часть направилась на север, а другая на юг. Затем и этот шум затих и наступила тишина. Я ощущал пустоту, через которую слышался только шум ветра, и ничего больше. Гру развалился на земле, опустив голову на лапу. Гатея с посохом в руке свернулась клубочком возле него, оставив мне место на другой стороне костра.

Девушка положила голову на плечо кота, как на подушку и закрыла глаза, как будто ей — нам — нечего бояться. Но я все еще сидел, переживая то, что случилось этой ночью. Мне казалось, что с тех пор, как я покинул долину Гарна, нет еще раньше, с тех пор, как впервые заглянул в Лунное Святилище, моя жизнь изменилась, я стал совсем другим. Я уже был не тот Эльрон, который проехал через Ворота, подданный лорда Гарна и не знающий ничего кроме своих обязанностей по обеспечению безопасности.

На меня должно быть очень сильно подействовал удар Гарна. Он не только нанес мне телесную рану, но и поколебал верность клану. Однако теперь это уже не имело никакого значения. Я не только пришел в страну, где никто из моего народа никогда не был, но в страну, где я мог себе сказать: смотри, ты, лишенный рода, и тем не менее ты человек, ты идешь навстречу опасностям и смело смотришь в неизведанное.

Но все же не мое искусство спасало нас. Это я должен был признать. Талант Гатеи снова и снова вставал между нами и катастрофой. Такое признание мне было не очень приятно — и не легко сделать.

Возможно это было обусловлено тем, что до этого я имел дело только с нашими женщинами, которые только занимались хозяйством, а Гатея, я инстинктивно чувствовал это, презирала их занятия. Она была совсем не похожа на наших женщин. Я понял это с момента нашей первой встречи на море. Она никому бы не позволила сказать: это не твоя битва, отойди и дай мне защитить тебя, как это положено по древнему обычаю. Но я тем не менее ощущал стыд, что она руководит нашим путешествием.

Желание Гатеи идти на запад, ее намеки на то, что Инна каким-то образом забрала то, что принадлежит по праву Гатее, могущество, связанное с Лунным Святилищем — все, что я принял, согласился с этим. Многое в этой стране приходилось принимать вслепую, с многими люди никогда не сталкивались, даже в балладах Бардов не упоминалось о том, с чем пришлось здесь встретиться.

Я подумал, кто же пришел ночью, чтобы помочь нам, спасти нас? Отозвался ли он на призыв Гатеи? Или же он сам узнал, что злые силы осадили наш лагерь. Я чувствовал, что это не люди. Но почему я думаю о нем «он»? Весь мой жизненный опыт приучил меня к тому, что охота и битва дело мужчин.

Я раздумывал обо всем этом, подкладывая сучья в костер, хотя он все равно должен был скоро погаснуть из-за недостатка топлива. Но я не ложился, так как мысли тревожили меня, и я играл рукоятью меча, который давал мне какой-то покой и уверенность в себе. Я сразу начинал себя чувствовать связанным с другими людьми, которые, как и мы, пришли в эту страну, полную тайн. Я не знал, сколько прошло времени. Небо все еще было затянуто тучами, хотя дождь не начинался, и буря не приходила. На небе не было видно этих незнакомых созвездий. Мы находились внутри круга у небольшого костра. А за пределами круга сплошной стеной стоял непроницаемый Мрак.

Я услышал мягкий звук и взглянул на девушку и кота. Глаза Гру были открыты. Он изучающе смотрел на меня. Затем он моргнул и перевел взгляд во тьму. Я понял это как знак, что теперь я могу отдохнуть, а он берет на себя обязанности часового.

Я растянулся на земле, подложив под голову траву и держа руку на рукояти обнаженного меча. Повязка на голове казалась мне очень тугой, и рану под ней жгло. Но не смотря на это, сон пришел ко мне Я проснулся, как будто кто-то толкнул меня. Но я не понял, кто сделал это, так как Гатея еще лежала, положив голову на кота, а глаза Гру были открыты, и он всматривался во тьму. Костер уже погас, но его свет уже был не нужен. На землю уже приходило утро, и тьма сменилась серым полумраком.

В долине уже началось движение. То тут, то там прыгали олени. А еще дальше паслись какие-то большие животные. Я поднялся на ноги, вложил меч в ножны. Любопытство одолело меня. Мне не терпелось увидеть следы того, кто угрожал нам ночью. По ним я мог хоть как-нибудь оценить его. А кроме того, мне хотелось бы знать, оставил ли следы тот, кто прогнал неведомого врага.

Я подошел к ножу, который все еще торчал в земле, выдернул его, вытер травой и вложил в ножны. Затем я храбро вышел за пределы круга, чтобы осмотреть все вокруг.

В нескольких шагах от меня темнела куча земли. К ней я пошел сначала. Комья земли — достаточно влажные, чтобы из них можно было слепить грубое подобие человека. Я осторожно тронул кучу носком сапога, и комья рассыпались. Это все, что осталось от того чучела, которое сотворила из земли Гатея, чтобы обмануть зло, осаждавшее нас. Всего только земля и ничего больше. Я не мог понять, каким образом она придала этим комьям не только подобие человека, но и вдохнула в него подобие жизни. Как она это сказала? Кровь это жизнь. У нас был старинный ритуал первой охоты: часть животного подвешивается на дереве, и никто не трогает, кроме птиц — таким образом мы делимся добычей с кем-то могущественным. Но кто этот могущественный, уже давно никто не помнит.

Я обошел кучу земли, стараясь найти следы. Здесь было несколько отпечатков, и я измерил их пальцами, стараясь определить размеры того, кто их оставил. Я видел когтистую лапу или руку, которая пыталась добраться до нас ночью. Самый четкий из отпечатков был похож на лапу с когтями.

Я был уверен, что это чудовище передвигается на двух ногах. Оно должно быть огромного размера, и об этом можно было судить не только по размеру отпечатков, но и по их глубине. Я прошелся по следам и нашел их довольно много, но не мог определить, одно чудовище, или несколько осаждали наш лагерь.

Затем я прошел дальше, пытаясь отыскать следы других — охотника и его стаи — которые спасли нас. Однако никаких следов я не обнаружил — только полосы содранной почвы были видны в том направлении, откуда пришел звук охотничьего рога.

Я был очень озадачен отсутствием следов, так что я пошел дальше от лагеря, осматривая землю. И вскоре я дошел до очень неприятного места. Мухи роем вились над чем-то, что походило на груду мяса. Я подошел поближе и увидел те же самые когтистые лапы, которые тянулись к нам ночью. Когти были длинные и острые, как ножи. Остатки кожи были желтовато-белого цвета. На них сидели мухи. Вид этого чудовища вызвал у меня отвращение, и я нарвал травы и прикрыл труп. Судя по всему у нашего охотника была удачная охота.

— Эльрон!

Гатея махнула мне рукой, и я с радостью пошел обратно в лагерь, весьма довольный, что мне не нужно расследовать происшедшее ночью. Я ничего не сказал о своей находке.

Гатея уже принялась за завтрак и кивнула, чтобы я сделал тоже самое. Как обычно она молчала. Я думал о том, какой из тысячи вопросов, которые жгли меня, задать ей. Если она знает что-либо, что представляет ценность для нас обоих, рассудил я, то она должна рассказать все сама без моих расспросов.

И я ждал, раздраженно пережевывая холодное мясо. То, что Забина дала мне с собой, уже кончилось. Я надеялся, что в этой долине найдутся съедобные травы, хотя было бы лучше остановиться на день и накоптить мяса на дальнейший путь. А кроме того следовало бы найти воды — ведь это важнее, чем мясо. Может Гатея тоже думает над этими проблемами.

Она подняла голову и смотрела в долину, пока над травой не поднялась мохнатая голова Гру. Кот облизывался, и из уголка его пасти торчало зеленое перо. Видимо он решил несколько разнообразить свой рацион. Девушка и кот обменялись взглядами, значения которых я не понял, и Гру отправился куда-то на север. Гатея собрала свой мешок, взяла посох, которым пользовались этой ночью.

— Там вода… — впервые нарушила она тишину, и мы направились в ту сторону, где исчез кот. Здесь трава была высокой — почти до пояса. Она полностью скрывала кота, и мы могли следить за его передвижением только по колыханию травы. В воздухе летали птицы. Я с опаской посмотрел на них. Может тот, кто приходил ночью, имел крылья? А ведь еще существовали те ужасные черные птицы, которые нападали на меня в долине Гарна. Может тут у них гнезда.

Но я увидел самых обыкновенных птиц, разнообразной расцветки. Они кружили над пасущимися оленями. Может их привлекали мухи, в изобилии летавшие над травой. Внезапно мы вышли на тропу — полосу земли со множеством отпечатков копыт, несомненно это был путь на водопой. Идти по ней было трудно, но все же лучше, чем по густой траве, которая к тому же острыми краями резала руки. Вскоре мы пришли к довольно бурному потоку, видимо текущему с гор, которые высились впереди. Струи потока, разбиваясь о камни, образовывали пышную пену.

Мы осторожно спустились к воде. Я оставил Гатею и Гру в кустах, а сам подошел к самой воде и встал на камнях. Затем я осторожно разделся, сполоснулся. Бинт на моей голове намок и я снял его. Затем пробежал пальцами по лбу, убедившись, что опухоль прошла, и рана уже зажила. Я выстирал и смотал бинт, будучи уверенным, что в такой стране, как эта, бинт не будет лишним.

Гатея нахмурилась, когда я вернулся, и потребовала, чтобы я показал ей свою голову. Внимательно осмотрев ее, Гатея сказала, что рана действительно закрылась, и я могу ходить без повязки. Сама она несколько изменила свою внешность. Ее волосы, мокрые, несмотря на все ее старания сохранить их сухими, были спущены назад длинным хвостом, который она подвязала кожаными шнурками.

Мы хотели было идти дальше по берегу, но бурная вода захлестывала его, и нам пришлось снова выбраться в долину, заросшую высокой травой. Однако мы пошли параллельно руслу реки.

Гру тоже напился и тут же исчез. Я был уверен, что Гатея каким-то образом общается с ним даже на расстоянии.

Тучи, которые ночью затянули небо, все еще висели над головой, заслоняя солнце. И к ним прибавился утренний туман, который все покрывал полупрозрачной вуалью. Животные скрылись из виду. Видимо они приходили сюда на водопой. И хотя вокруг все было спокойно, я не терял бдительности.

Я заметил, что Гатея все еще несет свой посох в левой руке. Очевидно он для нее значил то же, что для меня мой меч, хотя это был всего лишь сук, очищенный от листьев.

Наконец тишина стала давить меня, и я нарушил обещание, данное себе, не расспрашивать ее ни о чем.

— То, что рвалось к нам в лагерь ночью — ты слышала когда-нибудь о нем?

Она качнула головой.

— Я не знаю, что это было — но оно пришло из тьмы, это порождение Мрака. Следовательно против него можно применять заклинания защиты. А что касается охотника… — она замолчала надолго, так, что я решил, что она вообще не собирается говорить. Но она заговорила. — Возможно он тоже из Тьмы, но он враг тому, что напал на нас. Я не знаю его природы. Мы имеем дело с творениями Тьмы и Света. И в этой стране мы можем встретить и то, и другое. Я так мало знаю!

В ее голосе прозвучало отчаяние. Я подумал, мне ли она жалуется на недостаток своих знаний, или же это просто крик ее души.

— О, у меня есть способности, — добавила она, в противном случае Забина не смогла бы ничему обучить меня. И я знаю, что во мне заложено больше, чем смогла пробудить Забина. Я сейчас нахожусь на таком уровне знаний, на каком ты, воин, был бы, если бы остановился на фехтовании деревянными мечами. Она ругала меня, называла нетерпеливой и предвещала всякие ужасы, потому, что я хотела знать больше и больше, и побыстрее. И в тот момент, когда я прошла через Ворота, у меня возникло ощущение, что я вернулась домой, хотя я не знала прежде о существовании этого мира. Здесь передо мной лежали такие чудеса, о которых раньше я могла только мечтать, до которых жалкое искусство Забины никогда не смогло бы дорасти. Это! — Гатея раскинула широко руки, на лице ее была гордость и жадность. — Это страна, о которой я всегда мечтала и которой никогда не знала. Когда я пришла в Лунное Святилище в первый раз, мне казалось, что я всю жизнь ходила по той тропе. Святилище и все вокруг приветствовало меня, как свою. Следовательно, — и свирепость появилась в ее голосе, — следовательно, ваша леди ограбила меня, ты не согласен со мной? Она, без крупинки таланта — или с талантом, но закопанным так глубоко под всеми вашими обычаями, традициями — она взяла то, что принадлежит мне! Много ли она получит от этого?

— Ты все время говоришь загадками, — я тоже резко ответил ей. — Что же случилось с леди Инной?

Она взглянула на меня через плечо, так как я все время шел сзади. Ее загорелое лицо было в обрамлении густых волос, которые уже высохли, и ветер шевелил их.

— Ворота открылись, — голос ее был напряженным. — О, Ворота не в другой мир, как Ворота, которые привели нас сюда. Скорее, это путь в другое, более мощное Святилище — где-то на западе. Ведь все места былого могущества давно опустели, их могущество истощилось, ослабло. В Лунном Святилище я нашла ключ, но замок был очень стар. Я не могла открыть его, настолько он заржавел за долгие годы. Я разработала ритуал… я вызывала Луну… я… — Она подняла руки и положила на грудь. — Я сделала все это! Но я опоздала в ту ночь, когда должен был прийти ответ, и ваша леди вошла туда, куда она боялась бы даже посмотреть. И вот она выиграла, а я потеряла все…

Я решил, что леди Инна попала в какую-то западню, ее заколдовали где-нибудь очень далеко. Хотя как ее могли переправить туда, я до сих пор не мог понять. Должно быть она страшно испугалась, и этот страх лишил ее разума. Подумав об этом, я повернулся к девушке.

— Ты знала, что она ходит в Святилище, почему же ты не предупредила ее?

— Предупредить ее? Но я предупреждала! Но зов был настолько могущественен, что противостоять ему мог только очень хорошо защищенный, вооруженный знаниями человек. Инна женщина, и как все дочери своего клана, она была дочерью Луны. Лунная магия влияет на всех женщин, хотя многие не осознают этого. Или сознают, но не понимают, что этой магией можно управлять, но сопротивляться ей бесполезно. И она, несмотря на то, что была под властью всех ваших традиций и обычаев, откликнулась на этот зов… Вы могли ее связать, запереть, но в первый раз, когда она взглянула на Святилище, его могущество уже взяло ее в плен, и она не могла сопротивляться его зову.

Я осмотрелся вокруг, посмотрел на широкую долину, на горы вдали, которые сейчас были окутаны туманом, и только изредка выглядывали в просветы, чтобы снова скрыться.

— Ты уверена, что можешь найти ее? — это был не вопрос, так как я знал, что она сможет.

— Да. Потому, что она взяла мое… и… смотри!

Она замолчала и взглянула на север. Затем она перевела взгляд на свой посох, который лежал в ее руке. Она смотрела на него с полной концентрацией своих сил. Я тоже посмотрел на посох, и вдруг я увидел…

Этот сук, который лежал на ее ладони так, что она никак не могла воздействовать на него, начал вращаться. Он повернулся, медленно, но безошибочно, и его острый конец показал на окутанные туманом горы на западе.

— Ты видишь? — спросила она. — Я очень много работала, чтобы вырастить это в себе. Оно направляет меня, ведет меня. Оно ведет меня туда, где я должна быть, где находится сейчас она!

Я не сомневался, что она верит в то, что говорит. Такова уж эта страна, в которой так много странного, по которой ведет меня девушка, уверенная в том, что ищет высшую магию, и в то, что она обладает могуществом, которое приведет ее туда, куда надо, но не только ее, но и меня.

Мы ничего больше не нашли в этой долине. Единственное, что мы видели, это стада оленей, которые паслись в отдалении. Мы затратили два дня, чтобы пересечь ее, и каждый раз, устраиваясь на ночь, расчищали площадку от травы, и Гатея делала защитный круг. Но незваных посетителей больше не было. На вторую ночь тучи разогнало ветром, и луна сияла над нами во всем своем великолепии. Гатея стояла, обливаемая серебряным светом, и пела. Слова этого гимна были мне совершенно незнакомы. Он как будто воздвигнул между нами толстую невидимую стену. Эта страна была не для меня, человека и воина, я был ее спутником только случайно.

К утру третьего дня мы были уже у подножия гор. Теперь Гатея шла вперед медленно, часто останавливаясь, чтобы с помощью посоха проверить правильность направления. И он указывал нам безошибочно на пустынную страну, где травы уже не было, и все было покрыто серыми камнями с тускло-красноватыми и светло-желтыми прожилками. Хотя река осталась позади, мы, с помощью Гру, нашли здесь источники. Но он снабдил нас не только водой. Он охотился и делился с нами своей добычей. Я уже начал думать, что нам придется идти через эту страну целую вечность. Здесь не было ничего, кроме изредка встречающихся диких зверей.

Вскоре мы набрели на долину, которая шла в нужном нам направлении. Здесь было больше растительности, а кое-где даже встречались деревья. Правда они все были низенькие, искривленные, и на них было неприятно смотреть. К вечеру, когда мы устроили лагерь, Гатея была так возбуждена, что не могла сидеть спокойно. Она все время вскакивала и ходила, вертя посох в руках, как бы напоминая самой себе о том, что скоро должно произойти.

Изредка с ее губ слетали непонятные слова. Гру тоже был неспокоен. Он мягко расхаживал возле костра, глядя в том же направлении, что и Гатея. Он как будто искал источник опасности впереди.

— Он чувствует! — Гатея тряхнула головой.

После того, как мы ушли от реки, она не стянула свои волосы лентой. И теперь я видел странную вещь. Пряди волос на ее голове приподнялись, хотя в воздухе было абсолютно безветренно. Создавалось впечатление, что от нее самой исходит какая-то энергия, заставляющая шевелиться ее волосы.

Она вытянула руку с посохом и я, клянусь Вечно Неугасимым Пламенем, увидел на его кончике пляшущую искру огня.

— Здесь… я здесь! — она кричала так, как будто стояла перед воротами и требовала открыть их. Она знала, что отказать ей не могут.

И затем…

Гатея бросилась бежать. Я был так поражен, что некоторое время не двигался. А затем подхватил мешки, свой и ее, который она оставила, и побежал за ней. Гру несся впереди — серебряная молния — петляя между деревьями. Гатея уже исчезла из виду. Я бежал за ней, хотя уже было темно. К тому же низкие ветви деревьев мешали мне отыскивать следы. В темноте я налетел на ствол дерева и почти потерял сознание. Боль вернулась в мои старые раны.

Ветки хватали меня, цепляли, били по голове, царапали, и в конце концов я не выдержал и, выхватив меч, стал прорубать себе дорогу сквозь заросли. Я очень боялся потерять след Гатеи и никогда не найти ее снова.

Тот шум, который я создавал при своем продвижении вперед, заглушал все остальные звуки. По правде говоря, я боялся остановиться и прислушаться, но еще больше боялся отстать от нее и остаться одному в этой непонятной стране.

К тому шуму, который делал я, прибавилось карканье птиц в ветвях деревьев. Дважды что-то бросилось прямо мне в лицо, оцарапав щеку когтями или клювом. После этого я двигался вперед, закрывая лицо локтем. Пот заливал мне глаза, рубашка прилипла к телу. Я уже изнемогал от усталости, дыхание с хрипом вырывалось из груди, но я боролся.

Это была настоящая борьба. Я был уверен, что эти деревья знают, кто я такой, и всеми силами мешают мне пройти. Мне даже показалось, что я слышу слабые крики — звуки отдаленной битвы. Я уже не мог держаться на ногах. Но что-то заставляло меня стремиться из последних сил вперед. И наконец я вскарабкался на последний склон, почти потеряв равновесие, и обрубил последнюю, утыканную шипами ветку, преграждавшую мне путь. Передо мной расстилалось открытое пространство.

9

Я стоял на вершине горного хребта, лишенного всякой растительности, и передо мной расстилалась каменная пустыня. Впереди не было никаких признаков ни Гатеи, ни Гру — только голые камни. Я прислушался, думая, что я обогнал их, и они все еще продираются сквозь заросли, но все было тихо. Они, вероятно, исчезли через одни из этих «ворот», которые мне так не нравились, так как я не мог понять, что это такое.

Я медленно пошел через равнину. Луна светила ярко и давала достаточно света, чтобы я мог искать следы, но было мало надежды обнаружить что-либо на голом камне.

Вскоре я приблизился к подножию утеса и увидел то, чего не мог увидеть издали. В каменной поверхности были вырезаны в определенном порядке углубления, достаточно большие для того, чтобы ухватиться за них рукой, или поставить в них ногу. Однако я все еще не мог поверить, что Гатея проделала весь путь с такой скоростью, что совершенно скрылась из виду. Как бы быстро она не бежала, я должен был бы видеть, как она карабкается вверх на утес.

Как охотник, потерявший след, я осмотрелся. Если она все еще шла через лес, то идти дальше смысла не было. Но, поразмыслив, я все же решил идти вперед, попытаться влезть вверх.

Закрепив мешки на спине, проверив, надежно ли держится в ножнах меч и нож, я начал подъем. Это было не просто, так как я быстро понял, что выемки в скале сделаны для кого-то более высокого, чем я, и мне приходилось прикладывать немало усилий, чтобы продвигаться вверх. Интересно, как Гатея умудрилась подняться вверх.

Я лез очень осторожно, проверяя каждую выемку, прежде, чем взяться за нее. Пальцы мои каждый раз погружались в толстый слой пыли, и я начал подозревать, что Гатея не шла этим путем. Однако я решил забраться и взглянуть сверху на то, что ждет меня впереди. Может с высоты удастся увидеть и Гатею.

Тяжело дыша я взобрался на выступ утеса и взглянул, что же ждет меня дальше. Это была вовсе не вершина — а всего лишь выступ, и сделали его, вероятно, чьи-то руки.

Чтобы увидеть то, что возвышалось передо мной, мне пришлось задрать голову. Большое искусство было вложено в это творение. И было сразу ясно, что тот, кто создал это, был чуждый людям, враждебен им.

Глубоко в поверхность утеса было врезано изображение — огромная фигура, стоящая на ногах. В ней было мало общего с человеческой фигурой — скорее это было что-то птичье, но можно было с уверенностью сказать, что это фигура женского пола. Она была полностью обнажена. Единственное, что можно было считать одеждой — это широкий воротник складками.

Стройные ноги были широко расставлены, руки протянуты вперед, а лицо было мало похоже на человеческое. На лице выделялись два скошенных глаза, чересчур огромных. Эти глаза были сделаны из красных драгоценных камней, и в слабом свете казалось, что в них горит зловещий огонь.

На протянутых вперед руках я увидел когти. Увидев их, я тут же вспомнил тот труп, который я забросал травой в долине возле нашего лагеря. Но здесь и руки и когти были из камня, а не из костей, обтянутых желтой кожей.

Неизвестный скульптор придал лицу именно то выражение, которое соответствовало страшным когтям. Большую часть лица занимал искривленный клюв. Верхняя часть тела была обрамлена крыльями, растущими из тонких плеч.

Между широко расставленными ногами чернело отверстие — похожее на вход в пещеру. Я согнулся и заглянул туда. Удушливое зловоние заставило меня отшатнуться. Видимо это было логово какого-то не очень опрятного зверя. Мой взгляд помимо моей воли обращался к горящим глазам. У меня было беспокойное чувство, что эти глаза рассматривают меня.

Я не думал, что Гатея вошла в эту дыру. Это было не Лунное Святилище, которое дышало миром и покоем. Нет, здесь прямо в воздухе висела угроза, какую излучали Серебряные певицы и то чудовище, которое пришло из мрака и пыталось проникнуть к нам.

Я медленно поднялся и с большим трудом оторвался от этих глаз. Мне вовсе не хотелось лезть в эту дыру. Вероятно есть и другой путь вперед.

Он был. Я обнаружил его, обогнув эту фигуру. Мне пришлось ползти по выступу, отыскивая удобный путь для подъема, и в то же время я старался не упускать из виду эту птицу — женщину.

Здесь в утесе не было выемок, чтобы помочь мне. Но на северной оконечности выступа я нашел расщелину в утесе, по которой я мог лезть дальше.

И только я добрался до расщелины и бросил последний взгляд на статую, как в темной дыре между ног послышались звуки. Я быстро повернулся, прижался спиной к камню и обнажил меч. Сначала послышался шелест, а затем громкий вопль, напоминающий крик совы.

В черном отверстии появилось что-то бесформенное и сгорбленное. Оно поворочалось и затем поднялось на когтистых лапах. В отличие от статуи, появившееся из логова чудовище было мужского пола и немного ниже, но когти и клюв были те же.

Голова повернулась на сутулых плечах. Она казалась более уродливой, чем у статуи. Только глаза были такие же огненно-красные и такие же злые.

Оно повернулось ко мне и уставилось на меня. Крылья затрепыхались за спиной, но не раскрылись полностью. Чудовище заковыляло ко мне, а крылья ему служили только для того, чтобы удерживать равновесие. Когти вытянулись во всю длину, готовые вонзиться в меня. Оно издало пронзительный крик.

Сложив крылья чудовище бросилось на меня. Мой меч был готов. Казалось, что чудовище никогда не имело дела с соперниками, готовыми защищаться, так как все его тело было открыто моим ударам.

И острое лезвие меча ударило в том месте, где крыло соединяется с туловищем, как раз в тот момент, когда его когти зацепили ремни мешков.

Голова его упала на второе плечо, и капли черной жидкости брызнули вверх, причем некоторые из них попали мне на кожу и обожгли ее огнем. Существо отпрянуло назад, бессмысленно царапая воздух страшными когтями передних лап. Крылья раскрылись полностью и били воздух. Я решил, что наш поединок на этом кончится, и чудовище тут же погибнет. Но я очень ошибался.

Голова его висела на груди. Она, по-моему, держалась только на полоске кожи, да на сухожилиях. Кровь фонтаном била из раны, когда чудовище пошло в новую атаку.

Я ударил второй раз, на сей раз направив меч на одну из когтистых передних лап. Лапа упала на камень передо мной. Я готовился отражать третью атаку чудовища, и тут уголком глаза заметил, что отрубленная лапа обрела свою жизнь, и как жуткое насекомое подбирается ко мне.

Струя крови из разрубленной лапы, которую зверь протягивал ко мне, как будто не заметив, что на ней уже нет когтей, оросила мою руку с мечом. И снова пламя обожгло мою руку. Я удержал меч, страшным усилием воли преодолевая боль.

Возможно эта гадина знала, что испытываю я, и поэтому она, держа в отдалении свой обрубок, поливала меня черной кровью. Капли жгли мое лицо, некоторые попали на горло, незащищенное кольчугой. Я очень боялся, как бы капли не попали мне в глаза.

И несмотря на обжигающую боль в пальцах я бросился вперед и нанес сильный удар. Фонтан крови брызнул на меня, на мои укрытые кольчугой плечи. Я отпрыгнул назад. Мой удар пришелся прямо в живот чудовищу. Кровь лила струей и обжигала огнем обнаженные места моего тела.

Казалось, что убить это существо невозможно. Мой сокрушающий удар, которым я развалил его тело чуть ли не пополам, только добавил крови, как будто я разрубил бурдюк с водой. Я не мог поверить тому, что из этого тщедушного существа выливается столько крови. Казалось, что оно было неисчерпаемо. Я заметил, что теперь ему для своих атак требуются крылья для поддержки. Я должен рискнуть получить еще порцию жидкого огня, но постараться обрубить их. Я бросился вперед и чуть не упал, поскользнувшись в луже крови. Со всей яростью я нанес удар и тут же отскочил назад, так как изуродованное окровавленное чудовище снова пошло на меня, раскинув лапы в стороны, хотя голова его висела на груди, держась на тоненькой полоске кожи так, что оно не могло видеть меня.

Это позволило мне сделать шаг в сторону и ударить по крылу. И снова удар пришелся прямо в цель.

Мой враг упал на спину, царапая камень изуродованным крылом, а целое крыло било воздух сильными ударами. Эти несогласованные движения привели к тому, что тело его прижалось к стене выступа справа. Я тут же бросился вперед, чтобы нанести удар по второму крылу.

И вот я, тяжело дыша и прижимаясь к скале, в ужасе смотрел, как этот окровавленный обрубок поднимается, чтобы снова идти на меня. Кровь хлестала из него во все стороны, как из дырявой бочки.

Я думал, что теперь уж чудовище беспомощно. Но одно ли оно в той норе, охраняемой статуей? Внутри не было никакого движения. Но может быть они ведут ночной образ жизни и сейчас летают где-нибудь в ночи. Чем скорее я уберусь отсюда, тем лучше, хотя взбираться на скалу, когда в любую минуту могут появиться эти чудовища, было весьма рискованно… Я мог только надеяться, что мне повезет, и я смогу добраться до вершины без борьбы.

Подвесив меч к поясу и стараясь не касаться его поверхности, испачканной кровью, я вытер руки о штаны. Места, куда попали капли, ужасно жгло.

Закрепив мешки, я повернулся к утесу. Фортуна была благосклонна ко мне, так как выше расщелина расширялась, и я полностью мог укрыться в ней. Так что я мог не опасаться нападения с воздуха. Чудовище, которое нападало на меня, было еще живо. Оно ворочалось внизу.

Вид этого изувеченного чудовища и звуки, которые оно издавало, придали мне силы для бегства, заставили меня забыть боль в руках. И я очень быстро добрался до вершины утеса. Меня подгоняла необходимость найти убежище, где я смогу спрятаться от жутких созданий.

И здесь меня ждал второй подарок фортуны. В долине рос лес. Я бросился к нему, уверенный, что под прикрытием его кроны я буду в относительной безопасности от крылатых чудовищ.

И с той же яростью, с которой старался выбраться из зарослей внизу, теперь старался забраться в самую гущу этого леса. Я схватил пригоршню листьев и вытер начисто меч и руки. Затем я залез в мешок, чтобы достать лекарства, которые Забина дала мне с собой. Затаив дыхание, я смазал обожженные места сначала на руке, а затем на лице.

Постепенно боль стала утихать, и мне оставалось только надеяться, что яд не очень сильный. Но я в этом не был уверен, так как вскоре я начал дрожать от холода, хотя ночь бала теплой. Кроме того меня все время тошнило, рот был полон слюны, и голова отчаянно кружилась. Я не мог стоять на ногах, не держась за дерево.

Может быть этот яд коснулся моего мозга, так как я вдруг снова очутился на уступе, снова увидел отрубленную лапу, которая угрожающе двигалась ко мне, желая отомстить за своего хозяина. Но потом я взял себя в руки и стал оглядываться вокруг и прислушиваться, чтобы не пропустить приближения врага.

Я должно быть долго был в кошмарных видениях, и когда я очнулся от последнего, где отрубленная лапа приближалась ко мне, а у меня не было даже сил поднять меч, оказалось, что уже наступил день. Яркие пятна лежали на земле тут и там, видимо листва была недостаточно плотной, чтобы полностью закрыть небо. Горло у меня пересохло, и я достал дрожащими руками бутылку и напился.

Зловоние от крови, покрывающей мою кольчугу, вызвало новый приступ тошноты. Я поднялся на ноги, но тут же ухватился за дерево. На руке была огромная запекшаяся рана. Я попытался пошевелить пальцами, и кожа треснула, я еле сдержал крик боли. Я не имел понятия, куда идти, но я знал, что должен найти воду, чтобы вычистить одежду и обмыть раны.

Здесь наверняка были источники воды или ручьи. Оставалось только найти их. Я надеялся, что фортуна еще не отвернулась от меня.

Мухи роились надо мной. Я решил, что их привлекает зловоние, исходящее от моей одежды. Я пробирался от дерева к дереву, часто останавливаясь для отдыха. Вскоре я был уже на краю поляны. Она лежала передо мной, ярко освещенная солнцем. Это наполнило мою душу радостью. Я почему-то был уверен, что чудовище, напавшее на меня, было ночным зверем, и следовательно теперь у меня впереди целый день, чтобы уйти подальше от его логова.

На западе возвышались горы, но я направился на север, чтобы быть под прикрытием леса. Но вот лес кончился, и я стоял на опушке, выбирая путь полегче, который бы потребовал от меня поменьше сил. Все было покрыто высокой травой, из которой кое-где торчали камни. Долина подымалась вверх, но склон был не очень крут, так что можно было идти вперед. И я пошел по долине, так как не испытывал в себе достаточно сил, чтобы взбираться на утесы.

Я уже отошел достаточно далеко от леса, как вдруг понял, что иду по мостовой — по каменным плитам, которые были уложены так искусно, что между ними не было даже видно земли. Дорога была не такой широкой, чтобы по ней могли проехать фургоны… но всадники могли легко проехать по ней. Как бы то ни было, но мне снова повезло. Я медленно шел вперед, останавливаясь отдохнуть и преодолеть приступы кошмарного бреда, которые приходили внезапно и заставляли меня обливаться холодным потом от страха.

Эта мощеная тропа — я не мог назвать ее дорогой — вела на север. Постепенно я подошел к ущелью между двумя огромными утесами, вершины которых врезались в самое небо.

Несмотря на жар солнца, на меня все время накатывали волны холода, иногда такие сильные, что мне приходилось прислониться к камню и ждать, когда они отхлынут.

Ущелье было широким, хотя вымощена была только центральная часть. Пространство между тропой и утесами было тщательно очищено от камней. Я предположил, что это сделано для того, чтобы здесь невозможно было устроить засаду. Думая об этом, я внимательно осматривался. Вспомнив о крылатых чудовищах, я ускорил шаг, чтобы уйти как можно дальше при свете дня.

О Гатее и Гру я больше не вспоминал. Теперь мне приходилось думать о собственной безопасности, и это требовало концентрации всех моих сил.

Снова дорога пошла в гору. Но наклон был пологим, так что я мог не сбавлять скорости шага. Прохладный ветерок, дующий навстречу, относил назад зловоние засохшей крови, которой была запачкана моя одежда. Наконец я вошел в ущелье и мог рассмотреть внимательно то, что несомненно было первым бастионом западных гор.

Спуск оказался гораздо более сложным, чем подъем. Однако те, кто сделал эту дорогу, позаботились об удобстве путников: на перевале был сделан каменный бассейн, куда постоянно втекала свежая вода.

Я бросился к бассейну, упал перед ним на колени, погрузил руки по локоть в холодную как лед жидкость, которая успокаивала боль в обожженных руках.

Я не мог противиться искушению. Я снял меч и положил его рядом, затем скинул кольчугу и рубашку и вымыл их влажным песком из бассейна. Затем стал тщательно смывать со своего лица и тела все следы недавней битвы. Обожженные места на коже горели огнем. Я снова намазал их мазью Забины — мне хотелось верить, что она поможет. На руке у меня остался огромный красный шрам в том месте, куда попала ядовитая кровь.

Наконец, избавившись от зловонной грязи, мне удалось немного поесть. Я сидел, скрестив ноги, у бассейна, ел и осматривал то, что лежит передо мной.

Внизу расстилалась странная земля. Некоторые участки выглядели настоящей пустыней, так как на них не было никакой растительности, и земля была желто-коричневого цвета. Дорога, которая была вымощена светлыми камнями, поворачивала на юг, огибая горы. Причем дорога шла по самому краю гор, очевидно она была вырублена в самой скале. Эта гигантская работа строителей дороги поразила меня. Я знал, каких трудностей стоит проложить дорогу даже по равнине между владениями соседних лордов. Для этого требовалось очень много людей, и даже самые большие из наших кланов редко отваживались на такое грандиозное предприятие. А здесь каменные блоки были выложены прямо в скале. Меня изумило искусство строителей. Сколько же времени потребовалось на это, и какой могущественный правитель имел столько людей в подчинении, чтобы решиться на такой титанический труд?

Дорога вела прямо в рощу. Издали мне она казалась лишь большим зеленым пятном. Я сидел и размышлял, стоит ли мне идти дальше, или лучше остаться здесь на ночь? Не слишком ли я близко от зловещей пещеры, откуда на меня могут напасть крылатые чудовища? Может мне лучше пойти по дороге и добраться до деревьев? А может в этих деревьях таится для меня другая опасность?

В конце концов мысли о нападении крылатых чудовищ подняли меня и погнали дальше. Отдых, пища и вода подкрепили мои силы. Если ночь будет лунной, то это поможет мне. Я осмотрел горизонт в поисках туч и не обнаружил ни одной. Да, лучше устроиться на ночь на опушке леса.

И твердо убежденный в том, что я пришел к наимудрейшему решению, я уверенной походкой направился вперед. Я шел и думал о Братьях с Мечами. Видели ли они чудовище, с которым я сражался, или Серебряных Певиц, неведомого охотника, пришедшего нам на помощь? Знали ли они обо всем этом, когда вели нас по прибрежным землям? Я всегда мечтал быть с ними, вести разведку в новых, неизвестных странах. И вот я один в неизвестной земле, и настоящее исследование страны оказывается вовсе не похожим на мои мечты.

Дорога позволяла мне идти довольно быстро. Она нигде не шла круто вверх, видимо строители заботились об удобстве передвижения путников. Она огибала скалы. Камень был здесь тот же, что и везде — серый с красными и желтыми прожилками. Но плиты дороги были сделаны из другого камня, очевидно привезенного откуда-то из других мест. Каменные плиты были светло-серого цвета и существенно отличались от окружающих более темных камней. Я прошел уже треть пути, как вдруг заметил, что каменные плиты, по которым я шел, перестали быть гладкими. В каждую из них были врезаны символы. Одни из них были чернильно-черного цвета и напомнили мне цвет крови чудовища, которое напало на меня из пещеры. Другие были красного цвета, похожие на мою собственную кровь, впитавшуюся в камни.

Сами символы были очень сложными, и мне было трудно рассмотреть их детально. Я старался не рассматривать их, так как от их сложности кружилась голова. Я решил, что эти символы характеризуют какие-то злые, враждебные силы, и те, кто строил эту дорогу, врезали их в плиты дороги, чтобы попирать их ногами и тем самым утверждать свое могущество, свою власть над этими злыми силами. Но это было только мое предположение, и я прервал поток мыслей, чтобы не зайти слишком далеко в размышлениях.

Мне было достаточно того, что цвет символов был неприятен мне, и я решительно отвел взгляд от дороги. Но не все плиты были украшены символами. Довольно часто встречались чистые плиты, и я их использовал для того, чтобы отдохнуть, перевести дух, взглянуть на деревья, которые были все также далеко, как будто я не шел к ним, а стоял на месте.

Воздух был недвижим. Только однажды мою кожу тронул ветерок, но он был, как и полагается в пустыне, горячим и сухим. Когда дорога снова свернула на запад, я решил, что мне нужно побыстрее пройти эту часть страны.

Идти на запад? Когда Гатея исчезла, и некому вести меня? Впервые с момента исчезновения Гатеи я понял, что до сих пор не думал, что же мне делать дальше. Если Гатея действительно знала судьбу Инны, то мне она не дала никакого ключа к этому. Бродить по этой дикой стране и пытаться найти следы, которые возможно вообще не существуют, казалось мне довольно глупым занятием.

И все же, что оставалось делать мне? Единственное, что я знал, путь на запад. И я должен идти на запад. Мне, лишенному имени, лишенному клана, ничего другого не оставалось делать. Эти горькие мысли грызли меня, когда я шел по украшенным зловещими символами плитам. Затем, так как уже близился вечер, я перешел на легкую рысь и, наконец, добрался до низу, до того места, где дорога углублялась в лес. Я остановился, раздумывая, стоит ли мне заходить в лес, когда ночь уже близится.

10

Я приготовил себе лагерь с большой тщательностью: из толстых сучьев сплел навес, который совершенно закрывал меня сверху, и никакие птицы не могли заметить меня. Могли ли крылатые чудовища отыскивать жертву по запаху, я не знал, но я не собирался разводить костер, чтобы не привлечь чье-либо внимание.

Вспомнив, что Гатея говорила о холодной стали, я положил нож у входа в свой шалаш, а меч положил возле себя. Затем я отложил мешок Гатеи в сторону, а свой собственный тщательно исследовал, чтобы определить, сколько пищи у меня осталось.

Головная боль и боль от ожогов вернулись ко мне, и хотя мазь действовала довольно благотворно, но раны мои залечились не полностью. Во всяком случае боль не давала мне уснуть.

В лесу поблизости от моего шалаша тихо не было. Слышались какие-то звуки, тихое шипенье, шелест листьев. Все выглядело так, как будто жизнь здесь пробуждалась ночью. Однажды я услышал зловещее уханье, и моя рука тут же стиснула рукоять меча. Однако никто не обращал на меня особого внимания.

Снова и снова я думал о Гатее, снова ругал себя за то, что упустил ее след, и теперь не знаю, где искать ее, куда идти.

Несмотря на все мои старания, я засыпал, затем просыпался и снова засыпал. Но я все время прислушивался и был готов ко всему.

Что я буду делать утром, я не знал. Но о возвращении обратно по дороге я даже и не думал. Мне совсем не хотелось еще раз встречаться с крылатыми чудовищами. Ведь второй раз мне не будет такого везения в битве. Единственное, что мне оставалось, идти вдоль гор и искать следы Гатеи, или Братьев с Мечами, которые тоже поехали на запад. Впервые с тех пор, как Гарн изгнал меня, я понял, что такое быть совершенно одиноким. В эту ночь я осознал, что нет худшего наказания для человека, чем остаться одному. Я понимал, что мои надежды отыскать леди Инну с тех пор, как исчезла Гатея, стали очень призрачными. У меня не было ни малейшего шанса на успех.

Но я решил продолжать свой поиск, пока смерть не остановит меня — а что еще мне оставалось делать?

Ночь была долгой, но мой прерывающийся сон был коротким. К счастью никто не посягал на мой шалаш, как будто я был невидим для всех обитателей этой ночи. Пришел рассвет. Я перекусил, перебросил мешки через плечо и пошел дальше по плитам дороги.

Она повела меня в лес, где могучая крона деревьев совершенно закрывала небо и не пропускала солнечные лучи. Плиты дороги были абсолютно чистыми и светлыми. Даже казалось, что они сами испускают слабое свечение. И теперь на них не было видно этих неприятных для глаза символов.

Сама дорога не была прямой. Она петляла среди толстых деревьев с гладкой красно-коричневой корой. Стволы были совершенно голые, могучие ветви с листьями росли только высоко над землей у самых верхушек.

Я шел уже довольно долго, когда мое внимание привлекли эти необычные деревья. Листья их были ярко-зеленые и казались совсем свежими, как будто сейчас была весна, и они только что распустились. Но странность заключалась не в этом — когда я проходил мимо, листья начинали шелестеть сами по себе, хотя было абсолютное безветрие. Я остановился и взглянул вверх. Действительно, я не ошибся. Листья над моей головой пришли в движение — они как будто переговаривались друг с другом.

Может это яд действует на мой мозг, что мне чудятся всякие невероятные вещи? Хотелось бы мне, чтобы это было так — ведь не мог же я всерьез думать о говорящих деревьях?

Страха у меня не было — только любопытство. Я думал, стоит ли мне идти дальше? Ведь если одна из этих могучих ветвей рухнет мне на голову, то это означает верную смерть. Листья все шелестели и шелестели. И я начал верить в то, что они разговаривают между собой на незнакомом мне языке.

В этом шелесте я ощущал нетерпение — как будто они ждали от меня ответа и не могли дождаться. Я так проникся этим, что даже спросил вслух:

— Что вы хотите от меня?

Листья так зашелестели, как будто ураган пронесся над лесом. Даже толстенные суки зашевелились, как бы желая наконец привлечь к себе мое внимание.

Листья шелестели, и чем дольше я смотрел на них, тем больше мне казалось, что это вовсе не листья, что это тысячи языков пламени, ярко-зеленого пламени. Да, ярко-зеленого, но с проблесками ярко-голубого, и желтого, и темно-фиолетового… я стоял как бы под тканью, чудесным гобеленом, на котором был выткан незнакомый мне узор.

Разноцветные огни стали спускаться вниз, может они капали с листьев. Я не мог отвести взгляда от них, когда они постепенно начали кружиться вокруг меня.

Я был уже в лесу. И не мог сказать, где нахожусь. Единственное, что я знал точно, что здесь никогда не бывали люди. Свет вокруг меня становился все ярче. Страха у меня не было. Я ощущал только благоговейный трепет: ведь я видел то, что никто кроме меня не видел. Световой гобелен разделился и разошелся в две стороны наподобие занавеса. И передо мной пролетело что-то совсем другое.

Во мне вспыхнуло чувство беспокойства, которое охватывает каждого, когда он смотрит в неведомое. Но я ждал, я хотел знать, что ожидает меня.

Она была высокая и стройная, эта женщина, которая возникла передо мной, одетая в сверкающее зеленое платье из множества мелких листьев. Эти листья не лежали спокойно, они непрерывно переливались с места на место, открывая то стройные ноги, то упругую маленькую грудь великолепной формы, то плечи, а затем снова скрывали ее всю от горла до коленей.

Волосы ее были распущены, но они не лежали спокойно на ее плечах. Нет, они как и листья, непрерывно шевелились, образуя туманное облако вокруг головы. Они были тоже зелеными, но красно-коричневые пряди вплетались в них то тут, то там. Красно-коричневой была и ее кожа, которая находилась в поразительном контрасте с ярко-зеленой одеждой.

На ее лице выделялись огромные зеленые как прекрасный изумруд, глаза. Такими же блестящими были и ногти на ее руке, которые я заметил, когда она подняла руку, чтобы поправить пряди волос.

Она была прекрасна. Я даже не подозревал о существовании такой неземной красоты. Такая красота даже не приходила ко мне во снах. Однако во мне не возникло никакого желания, так как между нами не было моста, который я мог бы перейти. Я мог только смотреть на нее, как на прекрасный цветок, и изумляться этой красоте.

Эти огромные черные глаза смотрели на меня и у меня не было защиты от их чар, да я и не искал защиты. Я ощущал прикосновение ее разума, более мягкое, более интимное, чем прикосновение руки или тела.

— Кто ты, который идет по старой дороге Алафиана?

Не слова, мысли. И я тоже не сформировал ответ с помощью губ. Ее вопрос всколыхнул мою память и я начал живо вспоминать то, что я считал давно забытым. Все, с того самого момента, как мы вошли в долину Гарна.

Но я вспоминал не по своей воле. Кое-что мне хотелось бы забыть навсегда, но, увы, это не в моих силах. Я вспоминал и она читала мои мысли.

— …Итак…

Моя память была высосана насухо, но я не обижался на нее за это. Я считал, что это ее право знать, кто я такой и зачем пришел в эту страну. Ведь мое вторжение должно было нарушить счастливый покой.

— Ты пришел не туда, куда тебе надо, человек. Но твои поиски ведут тебя. И…

Ее мысль исчезла на мгновение, оставив меня страшно опустошенным, чувствующим на себе тяжесть большую, чем просто одиночество.

— Тебя ведет твой долг. Твои заботы далеки от нас. Мы не можем ни помешать тебе, ни помочь. Ищи, и может, ты найдешь больше, чем ожидаешь. Многое возможно, если правильно взяться за дело. Иди в мире, хотя не его ты ищешь, ибо мира нет в твоей душе.

Снова мысль ее исчезла. Но теперь уже занавес захлопнулся и рассыпался яркими искрами, ослепившими меня надолго.

И снова я оказался на старой дороге под деревьями. Листья не шелестели надо мной. Деревья были спокойны, как будто жизнь, только что наполнявшая из, исчезла.

На мою ногу упал маленький лист, совершенный по форме и ярко-зеленый, как глаза девушки. По его краю бежал красно-коричневый ободок. Такого же цвета было ее прекрасное тело.

Может, у меня опять были видения, вызванные телесной слабостью? Нет, я не мог поверить этому. Я наклонился и поднял лист. Он был совсем не похож на обычный лист дерева, который можно засушить и растереть в пыль. Нет, он был тяжелый, как будто вырезанный из камня, неизвестного нашему народу.

Я аккуратно опустил лист в кожаный кошелек. Для чего она оставила его, я не знал, хотя надеялся, что это подарок, но я решил хранить его как сокровище.

Я долго не мог двинуться дальше. Я долго ждал под деревьями, пока наконец не понял, что то, что я видел, больше не вернется. На утесе я встретился с ужасом в виде крылатого чудовища, здесь, в лесу, повстречался с красотой. Видимо, в этой стране можно испытывать либо страх, либо благоговейный трепет — третьего не дано.

Наконец, я снова пошел по дороге, которая вилась среди деревьями, но теперь уже листья не болтали обо мне. Я хотел уйти поскорее отсюда, так как один вид их напоминал мне об утрате, о боли, которая теперь терзала меня, не тело, а душу.

Я даже не остановился поесть, хотя изрядно проголодался. Я только шел вперед, пока не вышел на открытую местность. Здесь я свернул с дороги, так как она вела на север, а я был уверен, что мне нужно на запад. Впереди снова возвышалась цепь гор, а прямо передо мною расстилалась земля, заросшая кустарником и деревьями. И тут я увидел нечто, привлекшее мое внимание.

Крепость — здесь?

Каменные стены, башня — строение, подобное тем, которые я помнил с тех времен, когда мы еще не проходили через Ворота. Можно было подумать, что я вернулся в мир, где родился. Вот только знамя лорда не развевалось на башне и никаких признаков жизни в стенах не было заметно.

Я уже в который раз подумал, зачем Барды открыли нам Ворота и привели в этот мир. От какой угрозы бежали мы? Почему многое было оставлено в нашей памяти, а именно это стерто? Передо мной возвышалась крепость, которая могла принадлежать только очень могущественному лорду. Если эту крепость построили люди, как и мы, значит, мы можем найти союзников в этом чужом мире.

Эти стены были мне странно знакомы и я бросился к крепости сквозь кустарник. Когда-то здесь были поля. Тут и там среди травы виднелись колосья, уже созревшие для жатвы.

Я набрал горсть колосьев, потер их в руках, отделяя зерно, и сунул их в рот, как я часто делал на полях моего детства. Вкус был знаком мне. Как близки между собой миры, которые связаны Воротами. Во всяком случае, то зерно, что привезли мы, должно было дать здесь урожай, если конечно не вмешаются враждебные силы.

Я жевал зерно и шел к крепости. И чем ближе я подходил, тем больше она казалась мне знакомой, похожей на наши крепости. Я понял, что те, кто устроил ее, вынуждены были защищаться от кого-то. Толстые стены, узкие окна высоко над землей…

Однако массивные ворота были не просто открыты — они висели на одной петле, открывая проход. Было ясно, что эта крепость давно покинута. Камни, из которых была сделана крепость, были непохожи на камни соседних гор. Они были более веселой расцветки и сверкали в лучах заходящего солнца, как будто в них были врезаны кусочки серебра. В этом была какая-то чужая красота. Она придавала этому могучему сооружению некоторое легкомыслие.

Над воротами в стену была вделана отполированная до блеска каменная плита. На таких плитах обычно у нас изображалась эмблема клана, а здесь был изображен кот — бело-серебряный кот, похожий на Гру. Он не скалил хищно зубы на входящих, как можно было ожидать из его расположения. Нет, он просто сидел и длинный хвост его изогнулся так, что кончик находился между передними лапами.

Зеленые глаза, такие же блестящие, как у лесной леди, были сделаны так искусно, что казались живыми и каждый, кто входил в ворота, был уверен, что кот наблюдает за ним. Не знаю почему, но я отдал военный салют этому безмолвному стражу, который так долго и бессменно несет свою службу.

Я прошел в ворота и попал в большой двор. Прямо передо мной возвышалась крепость, увенчанная башней. Это был, несомненно, дом, а не просто холл для собраний. Здесь жил сам лорд и находились подсобные помещения, склады, оружейная. Вдоль стен лепились хозяйственные постройки

— сараи, стойла, бараки для слуг и оруженосцев.

За исключением сломанной двери ничто не говорило о том, что время наложило свою тяжелую руку на эти постройки. Любой из наших кланов с удовольствием сменил бы свои деревянные халупы на такое прекрасное сооружение.

Я смело пошел вперед. Может быть, потому, что здесь все было знакомо мне, я не ощущал беспокойства, которое не покидало меня с тех пор, как я вместе с Гатеей вошел в эту страну, полную непонятного колдовства. Дверь в башню была открыта и на полу валялось множество сухих листьев, занесенных сюда ветром. Это с очевидностью доказывало, что крепость пустует уже не первый год.

Над аркой была вделана полоска блестящего камня, на котором затейливой вязью тянулись буквы. Что это? Предупреждение? Приветствие? Имя лорда? Я мог только предполагать, ибо ответа мне ждать было неоткуда.

Затем я прошел в большой холл. Все, что здесь осталось от мебели, все было сделано из камня. Я увидел помост и на нем четыре кресла с высокими спинками, украшенными сложным рисунком, которого я не мог разглядеть отсюда. Кресла были сделаны из зеленого камня, из такого же камня были сделаны два стола и длинная скамья вдоль стены.

Здесь был полумрак, так как окна располагались почти под потолком. Они были довольно маленькими. Возле стола я заметил огромный камин. В него, вероятно, можно было сунуть ствол целого дерева. Камин с обеих сторон поддерживали два кота, каждый из которых был выше меня. И опять здесь тянулась вязь письмен, которые сверкали, несмотря на недостаток света.

Любопытство, которое было смешано со странным ощущением того, что все это мне знакомо, заставило продолжать исследования. По лестнице я поднялся наверх в комнаты. Здесь было пусто. Мебель состояла только из больших каменных очагов, тоже исписанных загадочными буквами. Может, когда-то эти стены были покрыты коврами, но сейчас они были голы. На полах лежал толстый слой пыли, по которому ступала моя нога — первая за много лет.

Я нашел кухню, тоже оборудованную каменными столами для приготовления пищи. Я обнаружил здесь хитроумную систему для нагрева воды — такого не знал мой народ. Сейчас вода была холодная и очень вкусная. Я с большим удовольствием напился. Затем я вернулся в холл, решив провести здесь ночь.

Когда наступила темнота, я обнаружил, что буквы, которые днем, казалось, были чересчур яркими, теперь начали светиться. Они почти освещали внутренность холла. И чем становилось темнее, тем ярче светили они. Я подошел и стал внимательно осматривать изображения на панели. Хотя панель была укреплена слишком высоко, мне все же удалось рассмотреть, что кроме букв там изображены различные сцены. И все это были сцены охоты. Но охотников, которых я ожидал увидеть, там не было. Там были изображены коты, коты, сидящие в засаде, коты, прыгающие на своих жертв. И каких жертв! Я без труда обнаружил крылатых чудовищ, с одним из которых мне пришлось сражаться. И это было наименее странное существо, которое мне удалось рассмотреть. Внимательное изучение этих картин убедило бы любого отказаться от путешествия по этой стране. Если, конечно, эти чудовища не исчезли со временем.

Я рассмотрел змею, вернее, так я назвал этого зверя, когда в первый раз заметил его и не успел рассмотреть повнимательнее. Это была рогатая голова, высоко посаженная на торсе человека, который переходил в чешуйчатое тело змеи, оканчивающееся опять человеческими ногами. В обеих руках чудовище держало по мечу, угрожая ими коту, который искал возможность прыгнуть на него. Вся осанка этого неведомого чудовища выдавала в нем опытного искусного воина.

Другой кот запрокинул голову, издавая торжествующий вопль, какой я, видимо, слышал от Гру. Под его могучей лапой корчилось прижатое к земле какое-то существо. Разглядеть его я не мог, так как видел только спутанные волосы, да вытянутую лапу с огромными когтями, которыми зверь все еще старался ухватить своего упивающегося победой врага.

То, что эти картинки отображали истинные события, сомнений у меня не вызывало. И я подумал о своем беззаботном вторжении в эту страну, где, возможно еще не перевелись эти чудовища. С одним из таких мне пришлось уже столкнуться. Я также вспомнил о леди Инне и Гатее. Хотя я помочь им не мог, так как понятия не имел, где искать их.

Здесь не было топлива, чтобы разжечь огонь в камине, но я сел возле него и решил немного поесть. Запасы еды у меня уже кончались и я решил, что завтра мне нужно будет пойти на охоту. Здесь, на заброшенных полях, наверняка пасутся олени или еще что-нибудь съедобное. Затем я напился и снова пошел по холлу.

Было уже совсем темно и я представил себе, что здесь собрались люди и ждут сигнала лорда на ужин. Я расхаживал по холлу и представлял себя великим и могущественным лордом, звуки голоса которого способны вселять страх и трепет в сердца людей. Но я был без рода, без имени, и мое будущее было таким же пустым, как этот темный холл. Да, я мог быть лордом только теней, населяющих дальние углы этого громадного холла.

Но все же я гордо прошел мимо громадного холла, поднялся на помост и пошел мимо ряда стульев в центр. На ходу я рассматривал изображения на спинках. Здесь уже не было сцен охоты и сражений. Напротив, на спинках были изображены фруктовые деревья, тучные нивы, красивые цветы. Все это заставило меня вспомнить о лесной леди и подумать, кто же она такая? А может, это был дух леса, который явился ко мне, чтобы узнать мои намерения, оценить меня?

Я прошел к центральному креслу и уселся на него. Оказалось, что оно вполне подходит мне. Конечно, оно было твердым, ведь мне приходилось сидеть на голом камне, но все же оно было достаточно удобным. Я положил руки на стол и всмотрелся вдаль холла. Но тут мое внимание привлек стол. На его поверхности тоже были какие-то символы. Я начал водить пальцами по замысловатым линиям. Раз… другой… третий… Не знаю, почему я водил по ним пальцами правой руки, на которой все еще пламенел шрам, полученный мной в битве с чудовищем.

…Три раза…

Линии стали ярче. Может, я просто стер с них пыль? Я взглянул на другие символы, но то, что было передо мной, светилось ярче всех.

Откуда-то… может прямо в воздухе… родился звук. Он был похож на звук рога. И, кроме того, слышался бой барабана. Или же это был хор голосов, звучащий на одной ноте? Я никогда раньше не слышал такого звука. Я невольно вскочил с кресла, и ухватившись руками за его спинку, широко раскрытыми глазами всматривался во мрак холла, стараясь определить, откуда исходит этот звук.

Он повторился три раза. Последний раз звук пришел откуда-то издалека, я даже решил, что это просто эхо. Мрак, который не могло побороть даже сияние надписей над камином, все сгущался.

У меня возникло ощущение, что эта крепость, куда я вошел, стала как-то меняться. Хотя я не мог ничего видеть во мраке, я чувствовал, что вокруг меня что-то происходит. Я стал сжимать спинку кресла так, что острые углы врезались мне в ладони. Темнота стала непроницаемой. Я падал… или летел… или меня тащили… куда-то в другое место — а может, в другое время — откуда бежать было невозможно.

11

Видимо, эта чернота была вызвана каким-то колдовством, и когда я очнулся, я понял, что все это был не сон, хотя мне очень хотелось бы, чтобы это было сном. Я сидел в кресле за столом, но когда я взглянул на холл, то увидел, что он заполнен кем-то. Я пытался рассмотреть тех, кто был в холле, но все они казались подернутыми дымкой и я не мог ясно рассмотреть их. Перед моими глазами были только смутные очертания фигур, да бледные размытые цветовые пятна. Ни одного лица я рассмотреть не мог. У меня возникло ощущение, что многие из тех, что были в холле, походили на меня, но среди них были и другие, незнакомые мне формы тела — некоторые красивые, некоторые уродливые. Но все они дружески общались между собой.

Было ясно, что в холле празднество по какому-то торжественному поводу. Это я скорее почувствовал, чем услышал. В холле слышались какие-то звуки, но они мало были похожи на голоса. Скорее это напоминало шелест волн на песчаном берегу.

Я наклонился вперед, стараясь рассмотреть того, кто сидел передо мной. Я до боли в глазах всматривался в него. Затем я повернулся направо. Рядом со мной сидела женщина в платье янтарного цвета. Но лицо ее было для меня расплывчатым пятном. Когда я взглянул влево, то увидел, что мой сосед мужчина, но больше я ничего не мог сказать о нем.

Все еще крепко держась за ручки кресла, я ждал, что же произойдет дальше — либо они все исчезнут, либо каким-то образом изменятся. Но ничего не происходило, за исключением того, что эти туманные формы двигались, ели, пили, поднимали кубки, переговаривались. Они оставались в своем мире, куда я не мог войти, а мог только смотреть на него со стороны.

Только одно ярко светилось в этом холле — это надписи на столе прямо передо мной. Они были полностью в моем мире, я видел их ясно и отчетливо, и мои глаза каждый раз возвращались к ним, когда меня начинала утомлять нечеткость моего зрения. С большими усилиями я оторвал руки от ручек кресла, протянул их вперед и коснулся пальцами линии символа. Если они так заколдовали меня, то возможно смогут вернуть обратно.

Мне пришлось собрать все силы, чтобы мои пальцы не дрожали. Значит, мне нужно провести пальцами по этим линиям. Три раза, что же случится, если я сделаю это? Я сжал зубы и нажал. Линии были холодными, как будто я опустил пальцы в родник.

Так… так… так…

Один, два, три раза. Я сделал это, сконцентрировав на движениях все свое внимание. И вдруг стал слышать голоса — далекие, но достаточно громкие и чистые. Но язык, на котором они говорили, мне был непонятен.

Я рискнул поднять глаза. Теперь все стало реальным, как будто освободилось от тумана, который окружал их всех. Здесь были мужчины и женщины, одетые с такой роскошью, какой я не встречал даже в домах богатейших наших лордов. Одежда их была из мягких роскошных тканей разнообразных расцветок. На всех были широкие пояса из драгоценных камней, сверкающие искрами воротники, кольца на пальцах движущихся рук.

Волосы у этих людей были темные и почти все женщины на головах имели короны или диадемы, сверкающие драгоценными камнями так, как будто они собрали все звезды с неба, чтобы украсить себя. У мужчин тоже были короны, но их украшал только один большой драгоценный камень надо лбом. Короны были сделаны из золота, серебра, или же из какого-то красного металла, который был мне неизвестен.

Среди подобных мне людей, как я и предполагал, были и другие. Поблизости от себя за столом я увидел женщину, которая была похожа на ту, которая явилась мне в лесу. Затем я заметил мужчину — правда, это я думал, что он мужчина — у которого все тело было покрыто шерстью, а на лбу красовались два черных рога, которые красиво гармонировали с его красными глазами. Единственная его одежда была два украшенных драгоценностями ремня, которые крест-накрест стягивали его мохнатую грудь. Затем мне показалось, что я вдали я заметил кого-то с крыльями, сложенными за спиной. Но когда я попытался рассмотреть его повнимательнее, чтобы убедиться, что это не то крылатое чудовище, с которым мне довелось познакомиться, до меня кто-то дотронулся. Рука осталась лежать на моей руке.

— Лорду не нравится весеннее вино? У тебя такой вид, как будто ты не на празднике.

Голос был тихим, но я слышал его отчетливо, несмотря на шум. Я медленно повернул голову и увидел ту, что сидела рядом со мной и говорила на моем языке.

У нее были темными и кожа и волосы. Даже по сравнению с моим загаром, она казалась совсем черной. Но я был уверен, что цвет ее кожи не связан с воздействием солнца и ветра. Она, должно быть, высокого роста, так как мне приходилось смотреть на нее снизу вверх. Они тоже были коричневого цвета, того самого цвета темного янтаря, который так ценится среди моих соплеменников. Но прямые брови ее были черными, как смоль. Она держалась так, как будто привыкла приказывать, повелевать. Тот янтарь, который мне удалось рассмотреть сквозь туман, оказался мантией, которую теперь, когда она положила мне руку на ладонь, она откинула назад. Под мантией было платье цвета созревшего зерна. Платье обтягивало тело с пышным бюстом, но тонкой талией. Между ее полными грудями покоился янтарный кулон. Цепь, поддерживающая его, была сделана из чередующихся бусин черного и желтого янтаря. Брелок имел форму колоса с зерном, обвитого виноградной лозой.

Волосы ее были собраны на голове короной и удерживались они не золотыми булавками и драгоценными камнями, как у большинства других женщин, а тонким золотым обручем с кусочком янтаря надо лбом, тоже сделанным в виде колоса.

Я был потрясен, я даже не мог ответить ей, не мог найти слов, так как мысли мои рассеивались, как безумные, страшное возбуждение охватило меня.

Она улыбнулась и ее улыбка была такой, что только усилие воли удержало меня на месте. Я еле сдержался, чтобы не прижать ее к себе.

Ее глаза не менялись, теперь в них было удивление. Нет, больше, чем удивление, я видел, что она поняла мое состояние, поняла, что я совсем чужой и только колдовство принесло меня сюда, усадило между ними.

Теперь я уже не мог двинуться с места, хотя мне безумно хотелось вскочить и бежать. Эти янтарные глаза держали меня. Она подняла руки и стиснула кулон у горла. Я ждал ее гнева, ждал, что она громогласно объявит всем, что я враг, непрошенный пришелец, чужой — вор, который хотел забрать то, что не принадлежит ему.

Но она просто рассматривала меня. Теперь в ее глазах было ожидание. Пальцы ее, которые касались моей руки, двинулись и сжали мою кисть так, что мне, чтобы вырваться, пришлось бы приложить все силы. Я с трудом поверил бы, что женщина может так сильно сжать руку.

Она заговорила и я снова четко расслышал ее слова сквозь царивший гам. Она приказала и я не смог ослушаться.

— Пей!

Рядом стоял кубок. Так как она держала мою правую руку, мне пришлось поднять его левой рукой. Этот кубок был сделан из черного дерева, что показалось мне весьма странным здесь, где царили богатство и роскошь. На кубке была вырезана голова человека — или кого-то весьма близкого человеку. Глаза были скошены и это, в сочетании с причудливым изгибом губ и острым подбородком, придавало лицу крайне своеобразное выражение. На голове красовалась корона, выполненная в виде изогнутых оленьих рогов. Кубок был полон до краев и когда я поднял его, вино, булькая, полилось через край. Но делать было нечего и я выпил.

Жидкость была холодной, хотя я почему-то считал, что она очень горячая. Но когда она проникла в мой желудок, по всему телу разлилось тепло — и даже что-то большее. Она зажгла мою кровь, обострила восприятие, усилило желания.

Я пил и смотрел поверх края кубка на свою соседку. Я видел ее медленную выжидающую улыбку. Затем она усмехнулась. Пальцы правой руки все еще сжимали кулон между роскошных грудей, которые казалось сами вылезали из платья, желая похвастаться своей упругостью, своей формой.

Она снова заговорила.

— В тебе есть могущество, человек из будущих времен, иначе ты не был бы среди нас. — Она наклонилась ко мне. От нее исходил аромат, от которого у меня закружилась голова. Я уверен, что это был запах ее тела, а не одежды. Я был в таком состоянии, что не мог даже поставить кубок на стол, я был ее пленником и она забавлялась мной.

— Жаль, — продолжала она, — что наши времена не накладываются одно на другое, так что твои желания тщетны. Но ты береги их, и подари той единственной, которая предназначена тебе, подари в нужном месте и в нужное время.

Она крепко поцеловала меня в губы. Огонь побежал по моему телу, но это был не тот огонь, который зажгло во мне вино. Я твердо знал в этот момент, что нет для меня другой женщины, что именно она.

— Нет, — прошептала она, отодвинувшись. — Нет. Твоя женщина придет к тебе в твое время. Я — Гуннора — обещаю тебе это. Ты выпил из кубка самого Охотника. И теперь тебе суждено искать и найти. Она придет — и ты не узнаешь ее, пока не пробьет час.

Ее рука стала двигать моими пальцами. Снова я ощутил под пальцами письмена. Но пальцы двигались в обратном направлении. Три раза, и все подернулось туманом, но я все еще чувствовал ее руку. Еще три раза. И вот снова темнота и мое путешествие окончилось. Это было путешествие во в времени и в пространстве? Я не мог сказать этого.

Я сидел снова за столом. Но холл был пуст и темен. Холод и мрак ночи царили в нем. Я почувствовал, что у меня что-то находится в руке и слабом свете светящихся букв я разглядел кубок. Оказывается, я захватил с собой из того времени кубок Охотника. Мое тело все еще ощущало желание, которое пробудила во мне Гуннора, и которое я не мог удовлетворить здесь и сейчас.

— Гуннора!

Я громко выкрикнул это имя. Звук прокатился по пустому холлу. Однако даже эхо не вернулось ко мне. Тогда я нетерпеливо поставил кубок на на стол, положил на него руки и голову, прижимаясь щекой к начертанным письменам. Я был уверен, что меня здесь больше не ждет ничего Три дня я провел в этой крепости, спал перед очагом, целые дни проводил в кресле, пытаясь вернуться в прошлое. Я еще никогда не имел женщины, но я с жадностью слушал рассказы взрослых из клана Гарна об этом. У нас было принято, чтобы люди женились в зрелом возрасте. Может, именно поэтому наши семьи были маленькими. И к тому же лорды соединяли людей в семьи по своим собственным соображениям и личные привязанности людей они не учитывали.

Но затем я наконец понял, что мне нужно идти дальше, хотя мои неудовлетворенные желания заставляли меня снова делать попытки возвращения на праздник в прошлое. Однако я в конце концов заставил себя думать о других делах. Я устроил охоту на зверей, пасшихся на старом хлебном поле и закоптил себе мяса на дорогу. Кроме того, я как мог собрал зерна и перемолол их в муку с помощью камней.

Я знал, что должен был идти, но мне все же хотелось присоединиться к празднику. Правда, я понимал, что никакое колдовство не может помочь мне перейти границу между временами. В эти дни я почти не думал ни о поисках Инны, ни о Гатее. Казалось, что они находятся где-то очень далеко позади, в прошлом и между мной и ними будто опустили занавес, который отрезал меня от прошлого, от того, кем я был раньше.

На четвертое утро я поднялся, понимая, что мне пора идти дальше. У меня было ощущение, что янтарная леди приказала мне пуститься в дорогу. Правда, я мало верил в ее обещание, что какая-то женщина из моего времени заменит ее в моих мыслях.

Вскоре после рассвета я неохотно покинул крепость. Мой путь лежал на запад. Однако после того, как я удалился на порядочное расстояние, я внезапно изменился. Вероятно, я был захвачен какой-то магией, но теперь она освободила меня и я снова начал думать о необходимости отыскать дочь Гарна и найти следы исчезнувшей Гатеи.

Снова передо мною лежала дикая страна без единого следа разумной деятельности. Даже дороги не было под ногами. Я пошел прямо на один из пиков гор, которые лежали впереди. Пик врезался в небо, как меч, поднятый вверх. Я шел, с большой осторожностью осматриваясь вокруг, теперь, когда я удалился от крепости, мне в каждом камне, в каждом кусте чудилась западня. Однако ничего угрожающего я не замечал. На земле не было никаких следов, а в небе беззаботно резвились птицы. Казалось, что здесь нет никакой жизни, кроме растительной, да птиц.

На второй день я подошел к первому подъему в горы. Здесь я поел и пополнил запасы воды. Мой мешок уже заметно похудел, а в мешок Гатеи я ни разу не заглянул — как будто ожидал с минуты на минуту встречи с ней. В одном месте я набрел на вишневые деревья, усыпанные ягодами, и с большим удовольствием поел их и даже набрал на дорогу.

На горные пики опустился туман. Близился вечер. Туман, как медленно опускающийся занавес, полз вниз. Заметив это, я решил остановиться на ночь, не пытаясь идти дальше, пока утреннее солнце не разгонит туман.

Я нашел небольшую пещеру в камнях, куда я смог забиться. Спина моя была защищена от нападения. Ночи в этой загадочной стране требовали большого терпения и мужества и я всегда, с беспокойством ждал их. Спал я очень настороженно, просыпаясь при малейшем шорохе и поэтому ночи не приносили мне отдыха.

Хотя здесь было много топлива, так как деревья росли вокруг, я не рискнул развести костер. Я полусидел-полулежал, уперевшись спиной к камню и вглядываясь в сгущающиеся тени, и вспоминал тот праздник в покинутой крепости. Передо мной в памяти вставали мельчайшие подробности его. Почему они ушли оттуда? Почему оставили прекрасную крепость? Никаких следов войны и насилия я не заметил там. Может, им что-то угрожало, что-то настолько страшное, что им пришлось бежать из крепости?

Вдруг я прислушался.

Я слышал это? Нет, этот крик родился в моем мозгу. Я встал на колени, пытаясь понять, кто же это зовет о помощи? Откуда донесся призыв?

Снова молящий крик прошелся судорогой по моим нервам. Откуда? С окутанных туманом гор! Но кто? Я поднялся на ноги, глядя на стену гор. Сквозь пелену тумана проблескивал маленький огонек. Костер? Это было не похоже на пламя. Западня? Ловушка? Я хорошо помнил серебряных женщин и их сладостное пение, зовущее на гибель.

И в третий раз пришел этот безумный бессловесный крик о помощи. Осторожность приказывала мне оставаться на месте. Но я не мог заткнуть себе уши, вернее, мог, но крик звучал во мне. И я не мог сопротивляться ему — каким бы он не был странным, но это был крик о помощи — Гатея?… Инна?… Это могла быть и та и другая. В этой колдовской стране все могло быть.

Я отбросил все свои мысли о собственной безопасности и полез вверх. Ветер дул мне в лицо. Он приносил какой-то запах — не зловоние, но и не божественную сладость, которая связывалась в моем мозгу с Гуннорой, с Лунным Святилищем, с лесной леди. Я не знал этого запаха.

Хотя я знал, что делаю глупость, отправившись в путь ночью, я шел вперед, внимательно осматриваясь и прислушиваясь. И я не слепо двигался вперед. Я часто останавливался и ждал, когда же снова раздастся крик о помощи.

Проблески света все еще были видны, но ничего больше. Ничего, кроме неполного ощущения того, что тебя ждут, на тебя надеются. И это ощущение росло с каждым моим шагом в гору.

К счастью, на склоне рос кустарник и я мог использовать его для поддержки. Наконец, я вошел в туман, который окутал меня мутным плащом. Капли влаги осели на лице. И все же я поднимался вверх, к слабому свету, который пробивался сквозь этот занавес.

Через каждые несколько шагов я останавливался и осматривался. Хотя я ничего не видел в тумане, но старался слушать. В тумане было очень промозгло и он, казалось, поглощал все звуки, так как я ничего не слышал.

Свет не исчезал, но и не увеличивался в размерах. Он оставался как маяк — маяк для кого? Для меня? Не попаду ли я в ловушку? Предназначенную для другого!? Но я уже не мог повернуть обратно, хотя криков о помощи больше я не слышал.

А затем…

Прямо у моих ног с земли поднялось что-то светлое, как прозрачный туман. Оно поднялось во весь рост и я моментально узнал это глухое ворчание, низкий рокот. Горный кот — Гру?

Я остановился, сжимая рукоять меча. Кот был такой же огромный, как Гру, и если он дикий, то мой меч и все мое искусство не остановит его.

Он снова проворчал, затем повернулся и моментально скрылся в тумане. Гру! Конечно, это был Гру, иначе битва была бы неизбежной. А это значит, что здесь Гатея!

Я буквально взлетел по склону, хотел позвать ее, но побоялся насторожить возможного врага. Светло-серебряный кот поджидал меня, когда я вошел в круг света.

Сияние исходило от какого-то предмета, лежащего на голом камне — на полке, которая была сделана в скале разумными существами. Я не видел, что это было. Сейчас меня больше беспокоило распростертое на земле тело, над которым склонился кот, изредка облизывая шершавым языком лицо.

Это была Гатея. С ней произошло что-то ужасное. Вся ее одежда была в лохмотьях, руки в глубоких царапинах. Они были обнажены до самых плеч. И даже штаны ее были разодраны в клочья.

Волосы ее были спутаны и в них застряли сухие листья и трава. Лицо ее было осунувшимся, кожа обтягивала кости черепа. Руки тоже были как у скелета, тощие, кости просвечивали через прозрачную кожу.

Я опустился возле нее на колени, стараясь нащупать пульс. Я очень боялся, что крик о помощи, который донесся до меня, был ее предсмертным криком и она умерла еще до того, как я пришел к ней. Гру отодвинулся назад, давая мне место возле нее, но его зеленые глаза неотрывно следили за мной, как бы охраняя свою госпожу.

Она была жива. Но сердце билось так слабо, что вероятно смерть была рядом. Мне нужен был мой мешок. Там была вода. Я обмыл ее лицо и затем, прижав ее голову к себе, я заставил ее немного выпить воды. Это привело ее в чувство. Она открыла глаза и посмотрела на меня.

Она не узнавала меня. Она смотрела куда-то в другие миры, сквозь меня, за меня. Но я все же заставил ее выпить еще и затем, размочив в воде немного муки, ложкой накормил ее. Она жевала и глотала, не понимая, что делает. Она даже не понимала, что я рядом, она не видела меня.

Затем я впервые взял ее мешок и открыл его. В одной коробочке я обнаружил мазь и, уложив ее на землю, я очень аккуратно помазал наиболее глубокие раны.

Гру не сводил с меня глаз. Но когда я закончил, он поднялся и стал смотреть в ночь. Голова его была поднята, как будто он прислушивался и старался определить опасность. Затем он начал ходить взад и вперед между нами и полосой тумана.

Он остановился и прорычал. Это был крик, которым он вызывал на бой тех, кто укрывается в ночи. Прежде, чем я смог опомниться, он прыгнул и мгновенно исчез в тумане. Затем я услышал свирепый рев, рычанье, звуки битвы, разыгравшейся во мраке.

Я стоял над Гатеей с мечом наготове. Но из тумана ничего не появлялось, пока оттуда не вынырнул сам Гру. Его шерсть была вымазана в чем-то темном, пасть была окровавлена. Он уселся у огня и стал облизывать себя, удалять следы битвы. При этом он недовольно ворчал, как будто эта грязь вызывала у него отвращение. Я намочил в воде бинт и подошел к нему.

Я стал смывать самую большую грязь, которая глубоко въелась в его густую шерсть. Он разрешил мне сделать это и я понял, почему это занятие вызывало у него отвращение. То, что я смывал с него, была не кровь, а какая-то скользкая масса с жутким запахом. Так что мне даже пришлось заткнуть нос.

Гатея так и не пришла в сознание, она до сих пор не заметила, что я рядом. Однако я снова постарался накормить ее кашей и после внимательного рассмотрения убедился, что все ее глубокие царапины, красные и ужасно выглядевшие, не были настоящими ранами. Как она могла забраться так далеко без всякой пищи и что это за свет, оставалось для меня тайной. Я уже начал было думать, что она упала от истощения и усталости. И все же тот странный крик о помощи, который привел меня сюда, вряд ли мог исходить из этого ослабевшего истощенного тела.

Когда на страже стоял Гру, я чувствовал себя спокойно. Впервые с момента ухода из крепости у меня возникло это чувство. Кот лежал у огня, облизывая лапы и был полностью поглощен этим занятием. Но я знал, что ему можно верить: он не пропустит опасности.

Я уложил девушку поудобнее, положил под голову мешок и укрыл своим дорожным плащом. Тряхнув бутылкой, я понял, что израсходовал слишком много воды и утром мне надо будет найти родник. Может, мне в этом поможет Гру.

Растянувшись на земле неподалеку от Гатеи, я позволил усталости овладеть собой. Свет все еще не погас, он был такой же яркий, как и раньше, но глаза он не слепил. Он был какой-то мягкий, не раздражающий.

Я лежал в самом центре освещенного круга и тут меня вызвал кто-то. Это был короткий вопрос, прозвучавший в моем мозгу. Откуда я пришел, и что я хочу делать? В ответ в моем мозгу возник символ, который носила янтарная леди — колос, перевитый виноградной лозой. Это произошло помимо моего желания.

Мой невидимый собеседник был удивлен, поражен, как будто он получил неожиданный удар. Но ничто во мне не хотело битвы между нами. Я не чувствовал неприязни к тому, кто требовал от меня ответа, кто спрашивал, имею ли я право находиться здесь.

То, что в моем мозгу сформировалось четкое изображение, удивило меня. Но затем изображение стало трансформироваться: колос превратился в богатые хлебные поля, а затем перед моим внутренним взором поплыли фруктовые сады, причем все было так реально, что хотелось протянуть руку и сорвать плод. Я почему-то был уверен, что в это время за мной стоит женщина из крепости. Но у меня не было сил повернуть голову, чтобы увидеть ее.

Теперь отношение моего невидимого собеседника ко мне резко изменилось. Исчезла та неторопливая надменность, с которой он допрашивал меня. Теперь он задавал вопросы и получал ответы на них помимо меня. Видимо, за меня отвечала та, что пришла и стояла за мной.

Я ощущал, как могущественные силы окружают меня, протекают сквозь меня. Шел оживленный разговор, но я не понимал ничего. Единственное, что мне стало ясно, что могущественные силы, которые концентрировались за огнем, были удовлетворены полученными ответами и пусть без особого желания, но они позволили мне двигаться дальше. И затем, наконец, в мое измученное тело опустился целительный сон.

12

Я смотрел в безоблачное небо, постепенно освобождаясь от сна, тело мое онемело так, как будто проспал я целую вечность. Затем я снова услышал то, что разбудило меня.

Слова, чистые и ясные, затем тишина, как будто говорящий ждал ответа. А затем снова слова. Они звучали примерно так же, в том же ритме, в каком наши барды распевают Историю Народа или величественные саги. Но я не понимал этих звуков, которые вероятно были словами.

Я повернулся, Гатея уже не лежала там, где я уложил ее. Она сидела, скрестив ноги, в солнечном свете. Это она говорила, адресуя непонятные слова воздуху, так как поблизости не было никого, даже Гру.

Должно быть, у нее лихорадка и она бредит. Такова была моя первая мысль, когда я увидел ее за таким странным занятием. Она даже не повернула головы ко мне, когда я сел. Действительно ли она в лихорадке, либо она находится под действием чар?

Она сидела и перед ней было то, что, по-видимому, было источником света ночью. Когда я взглянул на это, мне захотелось схватить и утащить ее подальше. Потому что я увидел воткнутый между камнями часть посоха, который Гатея сделала на моих глазах из ветки дерева.

Треть его исчезла. И пока я смотрел на него, от посоха удалился еще кусочек — легкий ветерок сбил обгоревшую верхнюю часть его и унес с собой пепел. И другого топлива здесь не было — только этот обгоревший сук.

Гатея все еще сидела и говорила, затем ждала ответа, которого я не слышал, а потом снова говорила. Временами и в моменты, когда она слушала голос, отвечавший ей, она кивала в знак согласия. Несколько раз она хмурилась, как бы стараясь лучше понять то, что ей говорят. Не знаю, что она слышала в эти моменты, советы или предупреждения.

И она действовала так естественно, что я уверился, что это я глух и не слышу голоса, который разговаривает с ней. К тому же, говорящий был невидим для меня.

Я хотел коснуться рукой ее плеча, но тут же остановился. У меня возникло ощущение, что все происходящее действительно реально. Во всяком случае для нее. Она вздохнула и подняла голову, как будто тот, с кем она говорила, поднялся и теперь ей приходилось смотреть на него снизу вверх. Рука ее поднялась, как бы для прощания. И глаза ее провожали того, кто был для меня абсолютно невидим, пока он уходил.

И только после этого я обрел способность двигаться. Я легко взял ее за руку и она посмотрела на меня с искренним удивлением. Однако теперь она видела меня и узнала меня.

— Гатея… — сказал я.

Брови ее гневно выгнулись и она отшатнулась от меня.

— Ты не имеешь права следить за мной… — выкрикнула она.

Она нетерпеливым жестом выдернула свою руку из моей и при этом я выронил свой мешок. Раздался сильный грохот, мешок раскрылся и из него вывалился и покатился по земле кубок с изображением человека с короной из рогов, который я принес из крепости. А из кубка выпал листок лесной женщины. Я сложил вместе эти два чудесных дара, прежде чем спрятать их в мешок.

Глаза Гатеи уставились в кубок, который подкатился к самой ее ноге. Кубок лег так, что она видела рогатую голову. Листок блестел на солнце. Глаза Гатеи расширились от удивления и она смотрела на голову, как будто она была живая.

Она отодвинулась подальше, не спуская глаза с нее, взглянула на листок, снова перевела взгляд на кубок.

Я заметил, что она облизнула пересохшие губы. Теперь в ее лице не было гнева. Я видел, что ее охватывает страх. Тихим голосом, почти шепотом, она спросила:

— Где это ты нашел?

— Это подарки, — ответил я. — Кубок подарила мне леди, которая рассказала мне кое-что о будущем.

Гатея не отрывала глаз от кубка. Лицо ее сильно побледнело под загаром.

— Она тебе сказала свое имя — та, которая дала тебе кубок? — теперь она спросила еще тише. Ее сильное беспокойство выразилось в том, что она быстро повернулась и схватила остатки посоха. Так человек хватает меч, завидев врага.

— Ее зовут Гуннора, — ответил я. Мне было приятно видеть ее такой потрясенной. Ведь она всегда была так далека от меня по духу, хотя чисто физически она была рядом, я мог дотянуться до нее рукой.

Она снова облизнула губы. Теперь она смотрела на меня. она как бы что-то обдумывала, рассчитывала. Раньше она не принимала меня всерьез, а теперь я приобрел что-то новое и со мной нужно было считаться.

— Какой у нее символ? — Это уже был не шепот. Она спросила громко и повелительно. Она ждала быстрого ответа.

— Хлебный колос, перевитый виноградной лозой. — Я очень хорошо помнил эту прекрасную леди, сидевшую рядом со мной в другом времени, а может быть, и в другом мире.

Гатея кивнула.

— Правильно, но… — она покачала головой, как бы переживая какую-то важную для нее встречу. Затем она посмотрела мне в глаза. Она рассматривала меня, как будто видела впервые, и тем не менее в ее глазах было недоверие, сомнение.

— Почему… почему она дала тебе это? И где ты нашел ее? Здесь нет святилища… — Она поднесла свой посох к груди, держа его как щит, которым она хотела закрыться от неизвестного.

— Я встретился с ней не в святилище, — повторил я, поднимая кубок и лист и аккуратно складывая их вместе. — Там есть крепость, старая и заброшенная. Какие-то силы перенесли меня в прошлое, на пир тех, кто жил здесь когда-то. Моя янтарная леди одна знала, кто я и она дала мне это.

— Но она не сказала тебе… — глаза Гатеи сузились. Ее трепет и беспокойство исчезли на глазах. Если раньше я был какой-то важной для нее фигурой, то теперь терял все, перед чем она преклонялась. — Нет, она тебе ничего не сказала. Правда, кубок у тебя, но раз ты не знаешь, как им пользоваться…

Я был поражен такой быстрой переменой своей позиции, мгновенным возвращением ее надменности по отношению ко мне, ее превосходства надо мной…

— Она дала мне кое-что еще, — сказал я, — то, что я должен использовать в нужное время…

Взгляд Гатеи упал на мешок, куда я прятал свои сокровища. Теперь я покачал головой.

— Нет, это не лист — хотя его тоже мне подарила леди, обладающая своим могуществом. У тебя есть свои тайны — у меня свои.

Я вовсе не желал говорить ей о поцелуе янтарной леди и о том, что она сказала мне затем. Все это не касается ее. Я не желал делиться с ней своими пылкими мечтами и желаниями! И я сам спросил ее:

— А что ты узнала относительно Инны и своей лунной магии? С кем ты только что говорила?

Гатея передернула плечами.

— То, что я ищу… — начала она, но я резко оборвал ее.

— Что мы ищем. Я найду дочь своего лорда, если это возможно в стране магии и колдовства. Ты узнала у своего невидимого друга, куда нам идти дальше?

Я был уверен, что она хочет просто повернуться и уйти от меня. Но я знал, что она больше не сможет так третировать меня, пренебрегать мной. Я не знал, какое могущество заключено в этом кубке, но он был мой и Гатея неохотно признала мое право на то, что я должен идти с ней.

— Туда, за эти горы…

Я взглянул на эти горы, возвышающиеся перед нами.

— Слишком широкое поле для поиска, — заметил я. — Ты могла бы спросить поточнее.

Несколько мгновений я думал, что она прогонит меня. Брови ее гневно сдвинулись и она держала свой посох так, как будто хочет ударить меня по лицу. Я ощутил ее гнев почти физически, как будто она действительно ударила меня. Я изумился, что могу так ясно и четко воспринимать ее эмоции. Конечно, она не скрывала свой гнев и я мог видеть его на лице девушки, но помимо этого я ощущал то, что она чувствует внутри себя.

Я отстегнул мешок — ее мешок, который я таскал так долго, — и протянул его девушке.

— Твой. Я там ничего не трогал, а ремень порван в бою.

Мои действия несколько успокоили ее. Гатея взяла мешок, держа его так, как будто видела впервые. На нем виднелись следы ужасных когтей чудовища.

— Это на меня напало крылатое существо, — я старался сделать свой голос небрежным.

— Крылатое существо… Варк! Ты дрался с варком?

— Да, пришлось. Я сомневаюсь, можно ли их убить вообще. — Я с содроганием вспомнил отрубленную кисть с когтями, которая сама ползла ко мне. — Я полагаю, что ты многое узнала об этой стране, с тех пор, как мы разделились. Во всяком случае, ты даже знаешь имя этого существа. А что еще?

Снова ее лицо стало непроницаемым.

— Хватит и этого…

Хватит? Нет, это становится невыносимым. Но я спокойно спросил:

— А куда мы дальше направимся? Снова на запад?

Гатея свистнула и откуда-то вынырнул Гру. Он занял место рядом с ней, готовясь сопровождать ее. Гатея была очень угрюмой и мне очень хотелось плюнуть на все, повернуться и уйти, оставив ее одну. Но только она могла привести меня к Инне. А это было дело моей чести — выручить дочь моего лорда, дочь моего народа, которая пропала из-за моего легкомыслия.

Мы поднимались молча. Впереди шел Гру. Он как будто точно знал, куда идти, хотя я не видел никаких следов, никаких знаков. туман уже полностью рассеялся. Я оглянулся назад, на страну, лежащую внизу. Далеко на горизонте я заметил старую крепость. Неужели Гатея прошла мимо? Где же ее чутье на магию? Но спрашивать я не стал. Она уже воздвигла высокий барьер между нами и я был доволен этим.

Мы забирались все выше и выше. Я с опаской поглядывал на небо, ожидая увидеть крылатых чудовищ — варков. Но все было спокойно. День был солнечный и ничего зловещего я не видел.

Вскоре мы уперлись в отвесную стену и Гру повел нас в обход вдоль расщелины. Расщелина была такой узкой, что временами мы с трудом протискивались в нее. К полудню, насколько я мог судить по высоте солнца, мы добрались до выступа, откуда могли бросить взгляд на новую страну.

То, что ждало нас, было смесью пустыни и диких джунглей. Это была дикая пустынная страна. Вдали можно было разглядеть башни и светлые узкие ленты дорог. Гатея долго стояла и смотрела. Затем она бросила через плечо:

— Это охраняемая земля…

Я понял, что она хочет сказать. Она имела в виду, что только у нее есть могущество, благодаря которому она может двигаться дальше. Ну что же, я проверю это, когда придет время, хотя даже беглый взгляд на землю, расстилающуюся перед нами, вселял в меня уверенность, что если Инна попала сюда, то я напрасно боялся: ее положение не такое уж жуткое.

Гатея резко повернулась ко мне.

— Ты что, не понимаешь? — Она даже зашипела, как шипит дикий кот, готовясь напасть на врага. — Тут есть преграды, которые ты не сможешь преодолеть!

— Но все они падут перед тобой? Может, их разрушит твой невидимый друг?

Она постукивала посохом по ладони. Этот жест выдавал ее нетерпение и раздражение. Затем, как бы придя к решению, она сказала:

— Тебе не понять. Нужны многие годы, чтобы перед тобой открылись двери в знание. Я училась с детства. И кроме того, я родилась в семье, где могущество передавалось из поколения в поколение. Я женщина, и эти знания могут быть доверены только тем, кто может стоять под луной и петь хвалу Великой Леди. А ты… У тебя нет ничего!

Я подумал о Гунноре — о моей янтарной леди, о кубке и драгоценном листке, которые покоились в моем мешке. И поэтому я не поверил, что только женщина может править здесь.

— Ты думаешь о своем оружии, — продолжала Гатея быстро, почти захлебываясь словами. — Здесь есть оружие, о котором ты даже мечтать не можешь. Здесь нет места для тебя! И я не могу помочь тебе. Все мое могущество нужно мне самой — чтобы я сделала то, что должна сделать! Твоя леди украла то, что принадлежит мне! И я возьму это обратно!

Ее глаза были свирепыми, как у коршуна. она стискивала свой посох так, что у нее побелели костяшки пальцев.

— Настало время для мечей. Я не скажу, что не верю в твое могущество, или в странность этой страны. Но у меня есть контакт с ней.

И моя рука сжала не рукоять меча, а узелок в мешке.

Она расхохоталась презрительно.

— Да, кубок Коронованного Рогатой Короной! Но ты даже не знаешь смысла кубка. По древней традиции тот, кто носит Рогатую Корону, обладает могуществом только год или около того же, а затем его плоть и кровь идут на удобрение полей — прекрасный подарок леди…

— Гунноре? — спросил я и не поверил ей.

Гатея взглянула на меня.

— Ты… ты… — в ней буквально кипела злоба и она захлебнулась ей. Затем она провернулась и начала спускаться с такой скоростью, что мне потребовались все мои силы, чтобы не отстать от нее. Затем Гру обогнал меня, выскочил вперед и встал перед ней, задерживая ее, пока я не догоню их.

— Мы идем? — спросил я. — Вместе?

Я знал, что она теперь кипит гневом, что она хочет идти одна, как она это сделала в прошлый раз, но теперь Гру стоял впереди и не двигался, не давая ей пройти.

— Иди, но только вини во всем себя! — рявкнула она. И снова между нами воцарилось молчание, пока я не нарушил его. Я решил, что такая враждебность ни к чему хорошему не приведет.

— Может, ты действительно найдешь здесь хороший прием. Но я поклялся найти Инну, это ведь мой долг перед кланом. Я буду стремиться к этому всеми силами. Может, меч мне не поможет, я не знаю. Но я воин…

Почему я говорил все это? Ведь другого пути у меня нет. Но теперь я ощущал, что мной движет не только долг перед кланом. Кто сказал, что во мне есть зерно, которое должно прорасти? Я знал, что я не Бард. Так что же влечет меня вперед, что заставляет изучать эту страну? Проникать в ее тайны? Мною двигало нечто большее, чем просто поиски Инны. Мною двигало желание узнать эту страну, которую населяли люди, виденные мною в заброшенной крепости.

— Ты человек! — она сказала это так, как будто обвиняла меня. — Ты мужчина!

Мудрые женщины никогда не выходили замуж. Они были уверены, что потеря девственности влечет за собой потерю могущества. Возможно, в глубине души они даже ненавидели мужчин, и эта ненависть сейчас звучала в ее голосе.

Я рассмеялся.

— Конечно! — и снова я вспомнил тот жар, который вспыхнул во мне после поцелуя янтарной леди. Но если эта тощая обгоревшая на солнце девчонка думает, что вызывает во мне какое-то желание после того, как я видел Гуннору, то она ошибается. — И ты не хочешь посвятить меня ни во что именно из-за этого? Ты говорила о Коронованном Рогатой Короной и его жертве — почему же я никогда не слышал об этом? Если и был когда-то такой обычай, то мы должны были бы знать об этом…

Она вспыхнула.

— Теперь уже многое забыто. Я даже не понимала этого, пока не прошла в Ворота. Попав сюда, я как будто вырвалась из тюрьмы на волю. Я начала учиться, пошла по тому пути, по которому тебе никогда не пройти. Возвращайся, лишенный рода, тебе здесь нечего делать…

— Мы посмотрим, есть или нет, — резко ответил я. Она пыталась оскорбить меня, очень расчетливо ударив в больное место. Она снова напомнила мне о том, что я должен восстановить свою честь. Теперь я больше, чем когда-либо, был уверен, что должен идти, иначе я осрамлюсь в собственных глазах.

Мне очень хотелось знать что-нибудь о ее таинственном собеседнике. Но раз она не хочет говорить сама, я спрашивать не буду. Я внимательно взглянул на нее и увидел, что злоба исчезла с ее лица, что она растерянно вертит в руке то, что осталось от ее посоха.

— Почему бы тебе не остаться? — тихо спросила она. — Ведь одно твое присутствие может привести к поражению. Я могу направить это в тебя… — конец посоха медленно стал поворачиваться ко мне. — Но если я использую свое могущество против тебя, оно ударит и по мне. Я не могу прогнать тебя, но я прошу тебя уйти. Я плохо говорила о леди Инне, но ты знай, когда я найду ее, я использую все свои силы, чтобы вернуть ее в прежнее состояние, вырвать оттуда, куда она вошла по собственной глупости. И я сделаю это. Ты не сможешь…

— Потому что я мужчина? — спросил я. — Может быть, я удивлю тебя. Мы идем?

Она пожала плечами и снова начала спускаться, на этот раз более осторожно, так как дорога была трудной. В некоторых местах нам даже приходилось помогать друг другу.

Больше мы не говорили между собой, но руки наши с готовностью протягивались друг к другу, если требовалась помощь. Наконец, мы дошли до ровной тропы, по которой быстро спустились вниз. В долине было много деревьев таких же, как в том лесу, где я встретил женщину в платье из листьев. Между ними совсем не было кустарника, только зеленый мох устилал землю мягким ковром. На солнечных полянах росли цветы — в основном белые, лепестки которых были тронуты слабым розовым или желто-зеленым цветом.

Аромат висел в воздухе над этими полянами, но Гатея не проходила прямо по ним, она обходила их по краю, стараясь не наступать на цветы. Однажды, когда я споткнулся и упал, она повернулась, подала мне руку и сказала:

— Они опасны — для нас. В их аромате таится сон, он может навеять на путника волшебные сны и путник никогда не очнется от грез.

Гатея знала, что для меня это новость, но Мудрые Женщины очень хорошо знали растения, и, возможно, девушка интуитивно чувствовала опасность, хотя сама впервые видела эти цветы…

Гру уже исчез. Он помчался сразу же, как мы спустились с горы. Мы не остановились на обед, но я знал, что пищи, оставшейся в моем мешке, нам надолго не хватит. Я уже проголодался и посматривал по сторонам в поисках дичи или каких-нибудь съедобных плодов. Но в этом лесу ничего такого не было.

Наконец мы вышли из этого леса с его цветочными полянами в более натуральный лес. Деревья здесь походили на те, что росли у меня на родине. Здесь мы быстро набрели на следы оленей.

Но Гатея не остановилась, а я шел позади и грезил о куске свежего мяса, поджаренного на костре. Девушка шла, не замедляя шага. Я уже разозлился и наконец решил обратиться к ней.

— У меня есть кое-какая еда. Может, нам стоит поесть немного?

Она была настолько погружена в свои мысли, что мой голос был для нее большой неожиданностью. Она остановилась и рука ее тронула мешок, который я нес для нее. Девушка осмотрелась. Поблизости валялся обросший мхом ствол дерева, на который она решила сесть. Я присел рядом и открыл свой почти пустой мешок, где лежало зерно и немного сушеного мяса.

Гатея достала из своего мешка сухие фрукты и два куска черствого хлеба. Чем же она питалась эти дни, пока пропадала где-то? Может, Гру охотился для нее? Или же дорога, где она шла, проходила через фруктовые сады?

— Нет, — покачала она головой, когда я протянул ей кусок мяса. — Я стараюсь не есть мясо в этой стране. И тебе не советую. Было бы лучше, чтобы ты закопал его. Запах может привлечь к нам…

Я подумал над тем, что она сказала. Возможно, это правда, так как она лучше знает эту страну. Может даже ее невидимый друг посоветовал ей это. Следовательно, стоит последовать ее совету.

Вздохнув, я выкопал ямку в мягкой земле, положил туда мясо и присыпал его сверху землей. Затем я взял кусок хлеба и сушеные фрукты, которые дала она мне, а свое грубое зерно отложил на будущее. Здесь было тихо. Звук наших шагов не заглушал голоса леса и мы могли расслабиться. Я уже различал звуки жизни обитателей этого леса.

Вот по одному дереву проворно спустился какой-то зверек с хвостом, украшенным перьями. Он остановился и посмотрел внимательно на нас, затем он присвистнул и исчез.

Гатея издала какой-то звук. Зверек вновь появился и уставился на нас. По его виду я понял, что у него нет врагов, но зато он сам был удачливый охотник, так как он был довольно упитанный, с лоснящейся шерстью.

Он снова пискнул. Мне показалось, что он отвечает Гатее. Он быстро спустился с дерева и безбоязненно подбежал к девушке, которая держала в руке кусочек сушеного фрукта. Зверек схватил его передними лапами, совсем как человек. он пожевал, проглотил.

Затем он снова пискнул. Хвост его ходил из стороны в сторону. Было похоже, что он говорит по-своему, и я решил, что он все же обладает разумом.

Гатея тоже посвистывала и затем покачала головой. Мне показалось, что она не очень поняла то, что сообщил ей зверек. Похоже, что она не все знала об этой стране… Зверек издал свой последний звук, в котором я четко расслышал нотку тревоги, и исчез. Его тельце, как молния, мелькнуло в ветвях дерева.

В лесу было спокойно и тихо — чересчур спокойно. Гатея сложила остатки пищи в мешок, завязала его. Затем она наклонилась вперед, прислушиваясь. Я ничего не слышал, но даже в этой тишине было какое-то предупреждение. Я был бы рад сейчас увидеть серебряную голову Гру, поднявшуюся из кустов. Его чувству опасности можно было бы довериться. В том, что в лесу таится какая-то неведомая опасность, я не сомневался.

Я, как можно спокойнее, поднялся на ноги, и вдруг вздрогнул. Послышался громкий зов, который я уже слышал раньше. Это были крики тех самых дьявольских птиц, которые так досаждали нам в долине Гарна. Они не могли добраться до нас, пока мы были в лесу, но я был уверен, что они знают о нас и они будут ждать, пока мы выйдем на открытую местность, где они смогут напасть на нас. Мы раскрыты, и можем стать жертвами какой-то неведомой силы, и несомненно враждебной нам силы, если она руководит этими птицами, приказывает им!

13

Гатея стояла позади меня, задрав голову. Я видел ее раздувающиеся ноздри, как будто ей, как и Гру, нужны были запахи, чтобы опознать опасность. Если она и ощущала тревогу, то она не показала ее мне. Я слушал крики птиц, затем взглянул вглубь леса. Кота не было видно, хотя мне очень хотелось, чтобы он был с нами сейчас.

Так как я должен был знать, как мы собираемся защищаться, я повернулся к Гатее, решив получить от нее прямой ответ.

— Что это за крики? Я знаю этих птиц и уверяю, что от них ничего хорошего ждать не приходится.

Она встретила мой вопрошающий взгляд и тут я увидел, что она была потрясена.

— Крылья Орда, — голос ее был еле слышен, настолько силен был птичий гам наверху.

— И этот Орд?

Гатея покачала головой.

— Думаю, что он один из древних богов. Я… — она взглянула на жезл в своей руке, затем снова на меня. — Я могу кое-что сделать — конечно, чтобы защитить себя — но это поможет и тебе. Дай сюда кубок!

Приказ был очень повелительным и я повиновался, даже не раздумывая. Лицо Рогатого было обращено на меня. Пятна света бегали по его лицу, ежесекундно изменяя его выражение, и мне даже показалось, что эти серебряные глаза ожили и оценивающе посмотрели на меня.

— Мне нужен виноград… — и она быстро посмотрела вокруг, как бы ожидая, что он тут же вырастет. Затем она полезла в в свой мешок и достала несколько сушеных шариков, твердых и черных.

— Положи их в кубок! — я подставил кубок и она выронила в него сушеные ягоды. Я заметил, что их было семь штук. — Теперь воды! Быстро! Нет, их твоей бутылки!

Я капнул на ягоды воду, стараясь сэкономить на этом. Ведь бог знает, когда нам удастся пополнить запасы.

Во мне поднялось какое-то странное ощущение. Я стискивал кубок обеими руками, держа его на уровне подбородка. Затем я немного поболтал его, чтобы вода смочила ягоды. Плохая замена вину — только сильное желание выпить может заставить человека сделать такой компот.

— Смотри туда! — приказала Гатея. — Думай о нем! Думай о вине, о тосте в честь Охотника! Его кубок подарен тебе. Может, ты заслужишь его милость. Это именно та магия, которой не могут управлять женщины. Думай о вине, вспоминай его вкус, клянись служить Ему! Быстро!

Я смотрел на лицо под Рогатой Короной. Это был, по-видимому, не человек, но в его лице было много человеческого. И это позволяло надеяться, что его магия поможет нам. Хотя я раньше никогда не пытался разумом управлять зрением, однако я знал, что смогу сделать это, даже если я и не посвящен в тайны Магии.

Серебряное лицо смотрело прямо на меня, то, что отличало его от людей, делало чужим, постепенно исчезало. Я уже ощущал его могущество. Это был лорд, который вершит справедливый суд над своими подданными, но и в случае необходимости защищает их.

Я поднял кубок выше, закрыл глаза и стал убеждать себя в том, что в кубке вино, а не простая вода с несколькими сушеными виноградинами. И я приготовился выпить этот напиток, вспоминая вкус того вина, которое преподнесла мне Гуннора. И приложив кубок к губам, я выпил.

И — я могу поклясться всем сердцем, — я выпил действительно вино — ароматное, сладкое, подобного которому никогда не было в наших бочках. Я пил это прекрасное вино и клялся в своей преданности, в своей вечной службе. Я, который был лишен рода и имени, который был обеспечен в своем клане.

Я клялся не кровью, не сталью, и даже не пламенем, как это было принято среди нас, я клялся вином, которое пил. Выпив, я перевернул кубок, как по обычаю принято среди нас. И из него вылились не капли воды, и не выкатились сморщенные черные ягоды — из него вылились капли вина — светлого, как солнце, чистого и желтого. Капли упали на мох и тут же исчезли. Я запрокинул голову и крикнул те слова, которые пришли в мой разум. Выкрикнул, не понимая их смысла, не зная, что они означают:

— Ха, Курноус! Ха, Хе Вентур!

Мой крик прокатился по всему лесу, снова и снова отзываясь эхом между деревьями. Листья на деревьях зашелестели, как будто по лесу пронесся вихрь. Они падали наземь, устилая почву вокруг нас.

Новые силы переполняли меня. Я чувствовал, себя сильнее всех. Во мне кипело что-то такое, чего я не мог назвать, но что возбуждало во мне энергию, такое я чувствовал впервые в жизни.

Сейчас я мог бы один с мечом в руке противостоять целому клану, и, смеясь, победить всех противников. Или я смог бы с голыми руками выйти против гигантского кота, вроде Гру, и он бы потерпел поражение, а не я!

Сквозь завывания ветра мы слышали дикие крики птиц. Они, видимо, просили помощи у того, кто послал их. Но помощи не было. Я видел, как ветер безжалостно швырял тела птиц и они, разбиваясь о стволы деревьев, черными комочками падали на землю. Некоторые, которые не погибали сразу, смотрели на нас красными злобными глазами, в которых горела ненависть.

Ветер кружил над лесом, постепенно собираясь в компактный вихрь. Затем он улетел. Остались только сорванные им листья, да черные тела птиц.

Мое возбуждение исчезло вместе с этим вихрем. Я испустил глубокий вздох и посмотрел на Рогатого Охотника. В его лице теперь уже не было жизни, оно было теперь старым и измученным. Я с благоговением держал кубок в руках. То, что я сделал с его помощью, потрясло меня. Теперь мне хотелось подумать, как же это произошло, почему я смог это сделать.

Я положил кубок в мешок и взглянул на Гатею. Она стояла, прислонясь к дереву и глядя широко раскрытыми глазами на меня. Она держала перед собой жезл, как бы стараясь оградить себя им от меня.

— Он пришел… — голос ее дрожал. — Он действительно пришел на твой зов. Но ты мужчина — мужчина из клана Гарна, как ты мог совершить это?

— Я не знаю… Но ты не ожидала этого… ты сама научила меня…

Она покачала головой.

— Я только надеялась, но не верила в это. И ты сделал то, на что не решился бы даже Бард. Ты вызвал Того, кто Охотится — и он ответил! Теперь идем быстрее, пока тот, кто послал Черных, не выследил нас снова!

И она побежала между деревьями, огибая препятствия. Я последовал за ней и когда мы выскочили на поляну, я схватился за меч.

Я боялся, что кто-нибудь из стаи остался жив и будет следить за нами. Но в небе не было видно никого, только какая-то черная точка далеко в небе, которая быстро удалялась. И я, несколько успокоенный тем, что не нужно вступать в битву, повернулся к Гатее, схватил ее за руку и стал держать изо всех сил. Пришло время отвечать на мои вопросы.

— Кто Тот, который Охотится? Кто Черные птицы? Орд? Теперь ты мне скажешь все, что знаешь!

Она пыталась вырваться. Она была сильнее, чем я думал. Но я удержал ее и она подняла свой жезл, но я быстро схватил ее за кисть руки, так как ожидал этого. Еще никогда я так грубо не обращался с женщинами и мне совсем не нравилась эта борьба между нами. Однако я должен был получить у нее знания, которые могут помочь нам избежать новых опасностей.

Гатея смотрела на меня. Она прекратила борьбу. Я видел, что губы ее шевелятся, но не понимал, что говорит она. Тогда я потянул ее к себе и зажал рот рукой — вдруг она зовет кого-нибудь себе на помощь — против меня.

— Ты скажешь! — проговорил я ей на ухо, прижимая его к себе. — Я долго шел по твоему пути. Ты даже втянула меня в колдовство — и я получу у тебя ответа на все! — Она была в моих руках, как стальной прут, хотя уже не старалась вырваться. Что я еще мог сделать, чтобы добиться у нее ответа, я не мог себе представить.

— Ты же не дура, — продолжал я. — Нельзя дальше идти в эту страну, если мы не станем полноправными партнерами. Мне не нужны твои тайны, но я же воин. Я не хочу идти вслепую, если могу получить информацию, которая поможет нам обоим.

Я знал, что упрямство ее не сломано. Но я не знал, что делать, не держать же ее в плену постоянно? Когда она не заговорила, у меня мелькнула мысль, как будто кто-то подсказал мне ее. И я стал говорить тоном, требующим немедленного ответа.

— Во имя Гунноры, я требую! — я почувствовал, что обращение к могуществу, с которым был связан кубок, подействует на нее. Она так много говорила о том, что магия женское дело и ни один мужчина не может касаться ее — она так гордилась, что магия разделяет нас. Но Гуннора была настоящая женщина и я был уверен, что она обладала не только тем, чем обладают все женщины, но и большим могуществом.

И я понял, что поступил правильно, так как Гатея еще раз дернулась, чтобы освободиться. Однако я был готов к этому и не выпустил ее. Но я повторил:

— Во имя могущества Гунноры, я требую!

Она внезапно обвисла у меня на руках. Я выпустил ее и отошел в сторону, но глаз с жезла не сводил. Девушка стискивала его руками, держа обгоревшим концом вниз. Она не смотрела на меня, только говорила холодным жестким тоном:

— Ты все еще суешься не в свое дело. Будь осторожен, нельзя обращаться к тому, чего не понимаешь. Ты идиот!

— Лучше я буду живым идиотом, чем мертвым. И я уверен, что ты знаешь эту страну, достаточно хорошо и можешь вооружить нас для похода по ней не только с мечом в руке. Ты знаешь, куда мы идем.

— Куда я иду! — поправила меня Гатея. Она все еще не смотрела на меня, как будто стыдилась того, что я держал ее в плену и она не смогла освободиться. Это унизило ее в своих глазах. Но я всегда с самого начала держался с ней почтительно, чего нельзя сказать о ней.

— Куда идем мы оба, — спокойно поправил ее я. — И у тебя есть проводник, тот невидимый. Я видел, как ты с ним разговаривала. Он… или она здесь?

— Это Тайна, которую не может знать тот, кто не посвящен, — возразила она.

— Меня уже посвятили. Я разговаривал с Гуннорой. Я вызвал Охотника — и разве он не откликнулся?

Она не смотрела на меня. Глаза ее бегали, как у загнанного в угол зверька.

— Я дала клятву. Ты не знаешь, чего требуешь…

Снова мне кто-то подсказал слова.

— Спроси у того, кто не виден — спроси, должен ли я оставаться слепым среди зрячих? Я требую это во имя Гунноры!

Жезл дрогнул.

— Она… почему ты говоришь о ней? Ее имя не для уха мужчины!

— Она нормально относится к мужчинам. Я сидел рядом с ней за праздничным столом и она говорила со мной так ласково, как никогда не говорила ты. Она подарила мне кубок.

— Я не могу сказать…

— Тогда вызови того, кто может, — настаивал я. — Вызови своего невидимого.

Теперь она подняла на меня глаза и в них горел огонь гнева или ненависти.

— Пусть будет по-твоему! — и она воткнула жезл в землю, отступила на два шага и села перед ним, скрестив ноги. Взгляд ее сконцентрировался на полуобгоревшем конце посоха.

Моя рука скользнула в мешок, где лежал кубок и я сформировал в мозгу изображение янтарной леди, полное жизни и красоты.

Холодная волна пробежала по мне, хотя секунду назад солнце нещадно жгло кожу. Я чувствовал, как холодное дыхание Ледяного Дракона вырывается из обгоревшего посоха, который так много значил для Гатеи. Я каждую секунду ждал, что посох начнет излучать свет, но ничего не происходило. Только холод становился все сильнее, как будто она решила заморозить меня. Я стоял и думал о Гунноре, и о кубке, который она мне подарила. Кроме того, я достал из мешка лист. Может быть, это какой-нибудь талисман.

Гатея заговорила нараспев на чужом языке. Она вероятно читала какую-то молитву. Холод усилился. Должно быть я превратился в ледышку с головы до ног. Только от руки, которая сжимала лист, исходило тепло, благодаря которому я мог сопротивляться этому убийственному холоду. Я не знаю, хотела ли Гатея причинить мне вред. Может быть, тот, кто отвечал ей, таким образом защищался от непосвященного.

Я не слышал голоса. Однако Гатея перестала петь и заговорила прямо с тем, кто излучал холод. Я снова постарался вызвать в мозгу живое изображение Гунноры. Но оно таяло, несмотря на все мои усилия. Вместо янтарного прекрасного лица появилось другое. Это была молодая женщина, которой я никогда раньше не видел. прямые волосы ее были зачесаны назад и стянуты серебряным обручем с изображением луны надо лбом. Глаза ее были серые, как зимний лед, и тепла в них было не больше, чем в нем. Волосы были цвета черного зимнего неба, а платье, перетянутое тонким поясом, было белого цвета и хорошо стройную фигурку молодой женщины.

В ней не было ничего человеческого. Я не знал, вижу ли я своим внутренним зрением ту, что вызвала Гатея, но эта девушка бесстрастно, почти презрительно изучала меня. И это презрение казалось не меня лично — а вообще мужчин. Я не мог избежать ее изучающего взгляда.

— Гуннора! — выкрикнул я это вслух, или просто подумал?

Во всяком случае это нарушило ее ледяное спокойствие. Она не нахмурилась, даже не отшатнулась, но я каким-то образом чувствовал, что она обеспокоена, потрясена. Видимо, в этой стране существовали разные силы. Я встретился с одной из них, Гатея вошла в союз с другой. И эти силы не были дружны между собой, скорее наоборот.

Все это быстро промелькнуло у меня в мозгу. И затем начали происходить перемены. На белом платье появились цветные разводы, стройное, по детски угловатое тело девушки округлилось, полумесяц надо лбом превратился в круг — полную луну. И в этом обличье я узнал ее — Гуннора, только в другой одежде. Девушка, теперь зрелая женщина — это все она, только с разными символами.

Холод, что окружал меня, постепенно исчезал. становилось теплее. Я ощущал запах лета, зрелых фруктов, пыльный аромат колосьев. Две стороны одного и того же! Гатея поклонялась одной, а во мне жило воспоминание о поцелуе второй.

Но только одно мгновение я видел перед собой мою янтарную леди. Затем она исчезла из моего внутреннего поля зрения. Однако она оставила после себя ощущение того, что я принят, что теперь передо мной откроется больше ворот, ведущих в загадочную страну. Значит, я могу получить то, что желаю, но только силой своей воли, разума. И мало-помалу все придет ко мне, и чем больше я приложу сил, тем больше придет.

— Гуннора! — позвал я ее. Мне страстно хотелось услышать ее бархатный голос, мои губы вспыхнули огнем, как будто вновь их обжег ее поцелуй.

— Диана! — выкрикнул я другое имя.

Гатея протянула руки, как будто хотела удержать кого-то. Но я знал, что мы снова одни. Могущество, которое вызвала она, ответило и мне.

Голос ее стал несчастным, как будто она звала ближайшего родственника, который покинул ее навсегда. Затем ее руки упали на колени, голова безвольно свесилась на грудь.

Я не подошел к ней, так как знал, что любое мое прикосновение только усилит ее боль. Но я сказал:

— Это была Гуннора, девушка, женщина.

— Это была Диана, которая не знает мужчин! Она… — Гатея подняла голову. Слезы на ее глазах удивили меня, как удивило бы плачущее дерево. — Это была Лунная Леди. Затем… Затем… — Снова в ее глазах появилась свирепость ястреба. — Гуннора тоже для женщин, но для тех женщин, которые отдали свою девственность мужчине… подчинились ему…

— Подчинились? — переспросил я. В моей янтарной леди не было ничего, что говорило о смирении, покорности. — Я думаю, ты не права. Женщина если и подчиняется, то только по собственной воле. Женщина поле, на котором рождается новая жизнь. Она тепло… а твоя Диана — холод.

Гатея медленно покачала головой.

— Действительно, Гуннора ответила на твой зов. Я не понимаю, почему она одарила милостью мужчину. Ее тайны не для тебя. Но видимо, как это не невероятно, она действительно выбрала тебя почему-то. Но только… мы направляемся в Святилище Дианы, а это совсем другое дело.

Я заметил, что теперь она сказала не «я», а «мы», но я был достаточно благоразумен, чтобы не комментировать этого. Гатея медленно поднялась, как будто происшедшее полностью истощило ее силы. Она взяла посох и положила его на свою ладонь.

Посох стал поворачиваться сам по себе, и вскоре конец его указал налево. Гатея кивнула.

— Ну вот. Мы можем идти. Путь указан.

Страна, которая лежала перед нами, была необитаемой, я был в этом уверен. Но появление черных птиц было предостережением нам. Мы должны быть очень осторожны и стараться держаться подальше от того, чего не понимаем, до тех пор, пока не решим, не опасно ли это.

Мы шли и я постепенно убеждался, что когда-то эти долины населяли разные расы, и не всегда похожие на людей. Я вспомнил празднество в холле крепости и вспомнил, что видел там не только людей. Однако мне казалось, что все они были между собой в полном согласии.

— Ты говорила о птицах Орда. — Я решил, что между мной и Гатеей не существует барьера и я могу расспрашивать ее. — Так кто же этот Орд?

— Я не знаю. Мне известно только, что он господин Тьмы и эти ужасные черные птицы нападают на того, кого укажет он.

— А крылатое чудовище, с которым я столкнулся в горах? — я кратко рассказал ей о моей битве с чудовищем и о загадочной статуе, которая охраняла вход в пещеру, откуда оно появилось.

— Это тоже зло, но оно пришло откуда-то из другого мира много лет тому назад. Здесь произошли большие перемены.

— Ты многое знаешь об этой стране, — заметил я.

— Ты еще этого не понял? — спросила она. — Я родилась, зная, что обладаю талантом, но у меня не было ключа, чтобы его раскрыть. И теперь я здесь, где хранятся все ключи! Забина хотела, чтобы я шла вперед медленно, чтобы я училась всему постепенно, как ребенок. Я молода, но жизнь моя не бесконечна и я не могу ждать, ждать и выцарапывать жалкие крохи знания, когда я могу получить все сразу, если постараюсь. Лунное Святилище — оно дало мне ключ. Благодаря ему я могла лететь туда, куда Забина предлагала мне плестись шагом. Но я не успела воспользоваться этим. Ваша леди украла у меня все. Надеюсь, теперь она поняла, что нельзя воровать надежды других.

Она говорила и губы ее кривились. Я понимал, что Гатея в душе шлет проклятия Инне.

— Я знаю Гуннору. Она другая фаза твоей Лунной Леди, и она излучает солнечное тепло. А кто этот охотник, что откликнулся на мой призыв?

— Он именно таков, каково его имя. Женщина хранит семена, высаживает их, ухаживает за ними, собирает урожай, когда они созреют. А мужчина охотится, ищет жертвы, у него рука всегда на рукояти меча, он всегда готов срубить росток жизни. Коронованный Рогатой Короной охотится — и убивает…

— Значит, он олицетворяет зло?

Я увидел на ее лице желание согласиться, но затем она неохотно заговорила:

— Все в мире сбалансировано. Свет и тень, луна и солнце, жизнь и смерть: ничто не может перевесить. Женщина дает жизнь, мужчина приносит смерть, когда наступает нужное время. Женщина работает на полях, мужчина охотится за четвероногими или имеющими крылья. И так все идет, пока не появляется кто-то, обладающий могуществом и способный нарушить существующий порядок. В этом и есть природа зла — стремление нарушить равновесие между жизнью и смертью.

— Значит, Охотник — противоположность Гунноре или Диане, и тем не менее, о на своем месте.

То, что она считала задачей Рогатого человека смерть и убийства, мне совсем не понравилось. Хотя ведь это была реальная жизнь. Не бывает жизни без смерти. Правда, мы всегда с ужасом смотрели на смерть, хотя бывало и так, что смерть ждали, как благословенную избавительницу от мук. И я призывал смерть на помощь нам. Это вызвало во мне сильное беспокойство. Я даже хотел отшвырнуть от себя этот кубок — и может, даже лист — и не иметь больше с ними никаких дел. Но кубок подарила мне Гуннора, а она была воплощением жизни, с какой стати она стала бы дарить мне символ смерти? Если, конечно, в нем не было какого-то скрытого смысла.

Но я никогда не признался бы Гатее в своих сомнениях относительно Гунноры. Я решил больше не думать о будущем, жить только настоящим. То, что ждет меня, я встречу без колебаний и сожалений. Я не верил в то, что Гуннора подарила кубок, желая предупредить, предостеречь меня, может даже как знак угрозы. Она говорила о моем будущем и склонен был верить в ее пророчество, тем более, что оно было мне по душе.

Гатея не могла прочесть мои мысли. Она нахмурилась. Но не потому, что гнев охватил ее, скорее потому, что я озадачил ее, возбудил в ней любопытство.

— Коронованный не противник Дианы. — Слова ее падали медленно, как бы против ее воли. — Его почитает и Диана — Девушка, и Гуннора — Женщина. Он им брат и муж — даже сын Мудрейшей…

— А кто эта Мудрейшая?

— Мудрейшая умирает, когда в жизнь приходит девушка. Это Темная Луна, которой мы никогда не видим. Да, Коронованный равен ей. Но у него свое собственное Святилище. И…

Но она не успела сказать то, что собиралась, так как в воздухе мелькнула серебряная молния. Одним прыжком Гру присоединился к нам. А за ним следовало что-то еще. Мне показалось это похожим на черную молнию, если бы она существовала. В воздухе раздался сухой треск, как удар хлыста…

Удар хлыста! Вот что это было! Откуда-то к нам летели три всадника. Один из них на скаку обеими руками размахивал в воздухе черным кнутом, готовясь швырнуть его в нас. Он скакал, не держа руками поводья, и его лошадь летела вперед, оскалив зубы и перебирая сверкающими чешуей ногами с такой скоростью, какой не могло бы достичь ни одно живое существо. Это были необычные лошади, передние ноги у них были короче задних. Седла держались почти на самых их плечах.

Я увидел, как черные кольца хлыста раскручивались, готовые метнуться в нашу сторону. Гру зарычал и встал рядом с Гатеей, оскалив клыки. Я выхватил меч и встал перед Гатеей. Времени бежать обратно в лес уже у нас не было. Действительно, приносящий смерть. Я вызвал Охотника и теперь должен был заплатить ему, принять участие в игре, которой не понимал.

14

Нападающие не сделали попытки сблизиться с нами. Они стали кружить вокруг нас на своих чудовищных лошадях. Я крутился, следя за ними, а Гру страшно рычал, подняв голову. Хвост его бил по земле. Вскоре я понял, что всадники сидели вовсе не на лошадях, а на больших ящерицах, которые шипели и поминутно высовывали свои раздвоенные языки. Я не понимал, почему эта троица не нападает сразу на нас.

Времени взывать к помощи, как я это сделал в лесу, сейчас не было. Да я и не был уверен, что эта помощь придет. Ведь, возможно эти трое и появились именно потому, что я вызвал того, к кому не имел права обращаться.

Наконец все трое остановились. Я не мог видеть их под капюшоном. Но я разглядел бледную кожу и заостренные подбородки. Один из них остановился слева, другой справа, а третий, тот, который размахивал черной молнией, в центре.

Говорят, что лучшая защита — это нападение. Но в данный момент, я понимал, что нужно выжидать. Нападение ничего не принесет. Но почему они не напали на нас и не испепелили своими черными молниями? Я этого не мог понять.

Несмотря на то, что я встал впереди, Гатея выдвинулась вперед и ее плечо коснулось моего. Правда, вместо меча в руке она держала свой посох. Мы ждали и тишину нарушало только рычание Гру и шипение ящериц.

Я вспомнил, что Гатея говорила, что холодная сталь отпугивает зло. Может, они боятся именно моего меча, а не моего искусства? А если так… может нужно напасть первым?..

И вдруг из самого воздуха раздался голос, подобный грому. Он отвлек мое внимание от этой троицы и заставил поднять голову к небесам, чтобы отыскать, чей же это голос.

Но в небе не было ничего.

Нет! Нет! В воздухе было какое-то волнение, похожее на то, что вызывает камешек, брошенный в пруд. Неужели звук можно видеть? В воздухе появились следы голубоватого дыма. Дым не исчезал, он извивался над нашими головами, окружал нас. И мы пошли, как бы повинуясь приказу этого еле видимого круга.

Я сопротивлялся изо всех сил, даже старался зацепиться за кусты, за камни. Но тело не подчинялось мне, я был чьим-то пленником. Гру и Гатея тоже двигались вместе со мной, упираясь изо всех сил. Но они двигались, как будто их тянули невидимые веревки.

Тот, кто сидел перед нами на своем скакуне, повернулся и поехал прочь. Мы следовали за ним. По обе стороны от нас ехали двое других. Над нами светило солнце, земля была вся в зелени и цвету, а мы были пленниками, как бы брошенными в тюремную камеру.

Мы пересекли старую дорогу, но тот, кто ехал впереди, не свернул на нее. Он ехал напрямик через поля. Туманный круг над нашими головами не исчезал. Он двигался вместе с нами.

— Ты знаешь что-нибудь о них? — насколько глубоко Гатея знала эту страну, я не имел понятия, но все же она могла дать мне хотя бы намек, который окажется полезным. Я, конечно, беспомощен против колдовства, но если есть хоть малейший шанс…

— Они из Тьмы, — коротко ответила она. — Их господин очень могуществен. Это его голос наложил на нас заклинание, кроме того, что они враги, я не могу ничего больше сказать.

Она прижала руки с жезлом к груди, как будто хотела хотела защитить ее от враждебных сил. Меня тащило вперед, но я меч не вложил в ножны. Будет лучше, если я буду наготове.

Так мы шли, влекомые неведомой силой и наконец пришли в местность, где растительность была намного богаче. Однако все здесь выглядело зловещим, мрачным. Я увидел цветы, которые были похожи на пасти, готовые с жадностью проглотить все, что приблизится к ним. Другие были мертвенно-бледными и от них исходил сладковатый запах смерти. Деревья стояли все перекрученные, покрытые уродливыми отростками, напоминавшими ужасные маски, головы мужчин и женщин, умерших в страшных муках. Зеленые листья деревьев были покрыты беловатым налетом, как будто они были поражены жуткой болезнью.

Земля была темно-серая и при каждом нашем шаге от нее подымались смрадные испарения. Кое-где виднелись грибы странной формы и цвета, очень похожие на разложившуюся плоть.

Но здесь была и жизнь. Иногда мы слышали шорохи, а временами встречались глазами с какими-то существами. Изредка нам удавалось рассмотреть их, и мне казалось, что это были животные, обезображенные каким-то колдовством.

И перед нами темнел лес деревьев, так переплетенных между собой, что я не представлял, как может живое существо пробраться через него. И тем не менее среди этих деревьев возвышалась башня.

Угрюмые камни, из которых она была сложена, зловеще чернели на фоне безоблачного неба. Нас тащили к этой башне, но я не мог разглядеть в лесу никакого прохода.

Однако, когда всадник приблизился к лесу, деревья расступились в стороны, открыв путь. Вероятно, это была только иллюзия. И тем не менее я понимал, что он был бы по-настоящему реален и стал бы непреодолимым барьером на пути того, кто не обладал могуществом.

Всадник ехал вперед, не останавливаясь, а за ним тащились мы трое, не в силах противиться тому, что гонит нас вперед. Когда мы шли по темному лесу, где было гораздо более шумно, чем в обычном лесу, я осматривался по сторонам.

На ветвях торчали острые шипы, длиной больше чем мой кинжал. Между деревьями росли цветы, белые лепестки которых были пронизаны красными жилками. Создавалось впечатление, что это живые существа и по этим жилам течет горячая кровь. В центре цветов желтели капельки и я мог дать голову на отсечение, что это был смертельный яд. Тут все было чужим и зловещим, мрачная атмосфера страха висела над лесом. Но я старался преодолеть этот страх, подавить его.

Здесь все было создано, чтобы потрясти жертву, воздействуя на все органы чувств — на зрение, на слух, на обоняние. Но внутри я оставался самим собой, я всеми силами сопротивлялся колдовству, старался сохранить мужество. Тело мое может и беспомощно, но дух и разум нет. Почему я думал обо всем этом, я не знаю. Вероятно потому, что это был для меня единственный способ сопротивляться злу.

Вскоре мы уже были на поляне, где высилась башня. Вокруг нее не было ни стен, ни других строений. Только вот эта черная, врезающаяся в небо колонна. В стене чернело входное отверстие, там даже не было ни двери ни ворот.

Всадник остановился возле двери, поднял кнут, из которого вылетела черная молния. Видимо, он отсалютовал, сообщая о прибытии. Он не произносил ни слова. Прекратилось даже зловещее шипение его ящерицы. Возле башни на поляне все было спокойно — но ужасно жарко. Воздух был наполнен какими-то душными испарениями и нестерпимо хотелось вдохнуть свежего воздуха.

Все было тихо, но вот всадник поехал в сторону, как будто получил приказ, которого мы не слышали. Голова его, закрытая капюшоном, повернулась, как бы проверяя, идем ли мы за ним. Он поехал прямо в дверь.

Темнота сгустилась вокруг нас. Здесь не было никаких источников света. Мы оказались в ночи, когда небо затянуто плотными тучами. Темнота была кромешная.

Мы потерялись в ней. Я попытался протянуть руку и почувствовать тело Гатеи или мех Гру. Но мой приказ не дошел до мышц. Руки оставались на месте, как привязанные. Темнота изолировала нас друг от друга и я слышал только свое дыхание. Я почувствовал, что паника охватывает меня.

Мы… или вернее, я… больше не шли, не шел. Дневной свет не проникал сюда, он остался где-то далеко позади. Я не мог даже себе представить, где мы теперь, так как с того момента, как мы вошли в башню, мне казалось, что теперь нас окружают не ее стены. Мне казалось, что я стою в центре невообразимо широкого пространства.

Сколько времени я стоял так? Этого я никогда не узнаю, так как время здесь текло по-другому. В этой башне существовало только здесь и только теперь. Сокрушающая темнота с каким-то садистским сладострастием медленно и неотвратимо давила на меня, превращая мое естество в ничто. Я чувствовал в этом мраке примерно так же, как чувствует себя насекомое, попавшее в липкую сосновую смолу.

Мы, люди, боимся темноты. Это заложено в нас от рождения. Но в нас заложено и то, что мы должны бороться с этим страхом, пытаться подавить его, иначе жизнь наша превратится в кошмар. Но еще ни один человек, я был в этом уверен, не подвергался такому испытанию, какому подвергся я. И к своему удивлению, я обнаружил, что могу сдерживать страх, держать его на расстоянии. Время шло, я отсчитывал его по своим вдохам. Если я до сих пор не поддался страху, значит я смогу держаться и дальше.

Что-то изменилось впереди. Влажные горячие испарения перестали мучить мои ноздри. Вместо него повеяло тяжелым сладковатым запахом разложения.

И это сопровождалось слабым, еле заметным свечением. В воздухе над нашими головами снова появился серый дымный круг, который сопровождал нас сюда. Он еле светился в этом мраке.

Круг постепенно перешел в овал. Серый цвет превратился в болезненно белый, смешанный с желтым. Теперь он стал похож на зеркало, хоть оно не отражало нас. Но вот я понял, что это не зеркало, это овальная дверь. Однако, те силы, что привели нас сюда, не тащили нас к ней. Вероятно, что-то приближалось к двери с другой стороны.

И вот в овале появилась тень. Она медленно сгущалась и постепенно превратилась в туманную фигуру. Только края фигуры были как-то странно искажены. Затем мгновенно изображение стало ясным и четким.

Я увидел женщину с бледной кожей, с волосами темными и длинными, достигающими до колен. Тело у нее было чисто женское, как тело Гунноры, и меня пронизало острое желание, как при виде Гунноры.

Но что это…

Может, меня обманывает зрение? Когда я думал о Гунноре, сравнивая ее с этой женщиной, это совершенное тело заколебалось, подернулось дымкой, а в глазах изумрудно-зеленых, как у Гру, вспыхнуло красное пламя, почувствовал вспышку гнева в ней.

И все же невольно сделал шаг вперед. Меня охватило то же чувство, которое я испытывал к Гунноре. Я ни о чем не думал, я вложил меч в ножны, я хотел, чтобы мои руки были свободны для…

И тут моя рука коснулась выпуклости на моем мешке. Снова женщина, которая ждала меня, манила меня, подернулась дымкой. Кубок…

Она, должно быть, поняла мое смятение. Теперь она протянула ко мне руки и неистовое желание захлестнуло меня, я был готов пройти расстояние, разделяющее нас, коснуться своими руками ее шелковой кожи, ласкать ее, обладать ею… О такой женщине мог мечтать каждый мужчина и она манила меня… Она была…

И тут что-то мелькнуло передо мной. Гру взлетел в воздух одним прыжком. Я вскрикнул, бросился за ним. Я должен спасти ее от этого зверя. Рука моя протянулась к мечу и женская фигура снова подернулась дымкой. Я коснулся рукой мешка, там, где из него выпирал кубок, и моя рука прилипла к нему, несмотря на мои отчаянные усилия освободиться. Но я видел, что Гру не рвет на части эту женщину. Он сцепился в схватке с другим котом и теперь они катались по земле в смертельных объятиях друг друга. Я слышал их рычанье. Но женщины я не видел, здесь были только два кота.

Затем они оба исчезли и в овале снова появилась женщина, ее чары снова стали манить меня. Но теперь в ней было что-то не то, какой-то изъян. По телу ее все время бежала мелкая рябь и я понял, что это только иллюзия. То, что ждало меня, манило меня, возбуждало во мне дикое желание, было всего лишь колдовское создание, предназначенное, чтобы заманить жертву — меня — в западню.

Я крепче прижал руку к мешку. Если кубок обладает каким-то могуществом, то оно мне сейчас очень нужно! Коронованный! Гуннора! Я стремился создать в своей памяти их изображения, чтобы сделать их для себя.

Женщина еще стояла — создание того, кто правил в этом гнезде зла. Возможно, она или он, еще не поняли, что у меня появилась защита. Желание все еще было очень сильным, мое тело помимо моей воли тянуло вперед, к ней, жар сжигал меня. Я отчаянно боролся с собой, пытался убедить себя, что это всего лишь иллюзия — но не мог подобрать нужных слов.

Я упал на колени, распростерся на земле, но меня тянуло, тянуло к ней. Я цеплялся за все в моей памяти, как утопающий хватается за соломинку, как умирающий старается раздуть последнюю искру жизни в себе. Но я не мог совладать со своим телом, хотя твердо знал, что меня ждет смерть.

Коронованный! Курноус… Курноус! У меня не было вина, чтобы вызвать его: у меня не было ничего кроме моей памяти. Вызвать Гуннору? Нет! Я поспешно отмел эту идею. Гуннора только усугубит сжигающее меня желание. Вызвать ее — значит еще шире открыть дверь. Охотник! Убийца!

Фигура в светлом овале изменилась. Теперь там не было манящей женщины. Там был мужчина, высокий, хорошо сложенный, на голове у него была корона из переплетенных оленьих рогов. У него было спокойное гордое лицо настоящего лорда. И он протягивал руку мне, мне, лишенному рода, лишенному клана, лишенному имени. Теперь я никогда не буду одинок. Стоит мне принять эту руку и я больше не буду захудалым дальним родственником, я буду друг великого лорда. Это не Гарн, он неизмеримо выше Гарна. Это лорд, с которым я могу отправиться в большой поход по этой загадочной стране, могу разделить с ним славу. Это я звал его и он пришел ко мне…

Не спуская с него восхищенных глаз, я развязал мешок, чтобы достать кубок — чтобы доказать себе, что это он, тот, кому я клялся, тот, кто снова спас меня от нашествия Тьмы.

Я открыл мешок. Пальцы мои коснулись кубка, скользнули в него.

Мужчина подернулся туманом. Нет! Не уходи… Я могу доказать… Я могу…

Он снова заколебался. И вот я увидел ее. Эту девушку. Она тянулась ко мне. Руки ее были протянуты ко мне…

Это был не мужчина. Не Коронованный Рогами воин. Это была женщина. Не та, что чуть не заманила меня в свои сети, нет, это была иная, стройная, гибкая девушка. Тело ее частично закрывала серебристая туника, застегнутая на одном плече. На голове ее сверкал символ месяца. Она исчезла, снова начал формироваться мужчина.

Я достал кубок, с трудом поднес его к подбородку. Какая-то древняя, заложенная во мне мудрость заставила меня сделать это. В кубке было пусто, но в ноздри мне почему-то ударил резкий чистый запах — запах листьев, шелестящих под утренним солнцем, аромат полевых трав.

С моих глаз как будто спала пелена и я увидел!

Внутри овала клубились облака. В просветы между ними я увидел неподвижно лежащего Гру. на его теле виднелись кровавые красные полосы. Гатея, вытянув руку, пошла к нему. Она прошла мимо меня, но то, что держало нас, уже разрушилось. Прижимая к себе кубок, я бросился вперед и преградил ей путь, когда она подошла совсем близко к клубящемуся тучами овалу.

Лицо ее было несчастным, глаза устремлены туда, где лежал Гру. Сначала она хотела просто оттолкнуть меня, как будто она не понимала, что может ждать ее там. Я знал, что мне не удастся оттащить ее назад одной рукой, ведь в другой у меня был кубок. Но я схватил ее левой рукой за пояс и потащил, но туман овала уже коснулся ее ноздрей.

Она уперлась и упала, но увлекла меня за собой. Мое тело перекатилось через нее. И она начала отчаянную борьбу за свое освобождение. Она наверняка не узнавала меня. Я был для нее только препятствием на пути к тому, куда она должна была попасть. Она пустила в ход зубы, когти, кулаки, а я мог только прижимать ее к земле, тщетно стараясь избежать этих ногтей. Но я знал, что кубок мое единственное спасение, пока я держу его и вдыхаю странный аромат его, моя голова будет оставаться чистой и никакие иллюзии не смогут обмануть меня.

Я держал его и очень надеялся, что кубок поможет ей, как и мне. Я постарался поднести кубок к ее лицу, хотя она вертела головой, стремясь укусить меня…

Мы все еще боролись, когда…

Я изо всех сил держал ее и прижимал к себе кубок. Теперь мы не лежали уже здесь, где царит мрак. Нас охватил холод, такой жуткий, что я был уверен: ни одно живое существо не может его выдержать секунду. И снова вспыхнул свет — красный и обжигающий. Только что нас жег холод, теперь жар лизал наши тела.

Гатея лежала неподвижно, закрыв глаза, но я чувствовал, как вздымается и опускается ее грудь. Я поднялся на колени и осмотрелся. Жар был таким, что мне казалось, что он сжигает мои легкие. Мы лежали на камнях, тоже очень горячих, даже раскаленных. Я приподнял Гатею, чтобы ее поменьше жгло. До меня донесся запах паленых волос и я, повернув голову, увидел Гру, который лежал поблизости не шевелясь.

Мы были окружены стеной пламени, красно-желтой стеной. Когда дул ветер, которого мы не ощущали, языки пламени протягивались к нам, пытаясь лизнуть. Пламя было очень ярким и стена была сплошной, так что я не мог рассмотреть, что находится за ней. Я решил, что тот, кто завлек нас сюда, разгневался на нас и решил покончить с нами, своими узниками, самым простым и быстрым способом. Ведь скоро от нас не останется ничего, кроме обугленных костей.

— Диана! — Гатея открыла глаза. Но она не видела меня, она тревожно осматривалась вокруг. Я был уверен, что она жаждет увидеть, что же еще ждет нас, какую иллюзию создал властитель башни. Она нахмурилась, когда поняла, что к ней вернулось ее настоящее зрение. Она взглянула на меня с такой яростью, что обладай ее взгляд физической силой, я неминуемо был бы брошен в окружающее нас пламя. — Диана… она была здесь! Наконец-то она позвала меня.

Она толкнула меня обеими руками изо всех сил и я действительно чуть не упал в огонь, но успел вскочить на ноги. Однако, я все еще держал кубок, не выпуская его.

— Все это была иллюзия, — возразил я. Она ведь многое знала о колдовстве, неужели она сама не видела этого, не видела, как Гру бросился туда, не видела, как меня дважды чуть не заманили во Мрак?

— Что ты видела? — продолжал я, вставая перед ней и произнося слова с жаром своей души, который заставил даже померкнуть жар неистового огня, окружающего нас. — Гру бросился на другого кота. Я сначала видел женщину,

— тут я не стал вдаваться в подробности. — И затем человека в Рогатой Короне. А ты видела свою богиню? Дочь Луны?

Я уверен, что Гатея не желала слушать меня. Она была так потрясена иллюзией, что ко мне у нее мог быть только гнев. Она подняла руку, сжала кулак, как будто хотела ударить меня, но затем бросилась к Гру и упала на его неподвижное тело.

— Гру! — громко позвала она. Затем она приподнялась, взяла голову Гру в руки, заглянула в его полузакрытые глаза. Она гладила его шерсть, и вдруг глаза ее расширились, как будто она опомнилась, пришла в себя. Она повернулась ко мне.

— Он… он не!.. — пальцы ее глубоко погрузились в шерсть животного.

— Он не мертв. Ты… — Прижимая голову Гру к груди, она смотрела на меня.

— Ты видел? Что случилось с Гру?

То, что она ничего не видела, меня не удивило. Я уже понял, что для каждого из нас создавались разные иллюзии, для каждого свои. Гру бросился на другого кота, который был несомненно самкой. А меня пытались соблазнить, сначала воздействуя на тело, как было с Гру, затем, после неудачи, на более тонкие чувства.

— Его соблазнили, показав ему самку.

— Диана! Диана была здесь! — девушка качала головой, как бы не в силах расстаться с чудесными грезами. — Я нашла Святилище… я была… — Она замолчала, но рука ее все время гладила Гру. — Ты не видел ее. Тебе являлись другие… — Гатея посмотрела на стену пламени за моей спиной, как будто только что обнаружила ее. — Тот, кто создает эти иллюзии… — Она вздрогнула, как будто ее охватил холод, хотя это было немыслимо в такой жаре. — Это один из Мрака. Но почему?.. И Гру… — она посмотрела на неподвижное тело зверя. Как мы попали сюда? — спросила она. Голос ее снова стал твердым, она полностью овладела собой и теперь была готова без страха смотреть в лицо неизбежности.

Я рассказал ей все — о кубке, и о том, как запах из него уничтожил мои иллюзии, и как я удержал ее того, чтобы она не бросилась навстречу гибели и как нас затем перенесло сюда. Она слушала, я был уверен, что она не только понимает все, но мой рассказ, в сочетании с ее знаниями, поможет ей придти к какому-то решению.

— Нас было трое, — медленно проговорила она. — И для всех троих одновременно создавались разные иллюзии. Заклинание, с помощью которого слуги привели нас сюда… Оно управляло нашими телами, но при этом ему помогали и всадники. когда же мы втроем остались против него одного, он не смог справиться с нами. Бедный Гру. Он очень умен, но все же не смог понять, что его обманывают, и поэтому попал в западню первым. А ты… у тебя была защита, о которой он не подозревал.

— Что же видела ты?

— Я видела Святилище. Лунное Святилище — и алтарь был освещен. Я ждала, так как была уверена, что она придет, что это именно то место, которое я искала. Нет, я ничего не видела, что создавалось для тебя. Однако он не мог создавать одновременно иллюзии для всех нас. Когда он потерпел поражение с тобой, тогда появилась Диана, которую я ждала. Кубок помог тебе освободиться от его чар, а затем ты помог мне… Однако, — продолжала она, бросив взгляд на стену пламени. — Куда же он теперь забросил нас, когда его усилия не увенчались успехом?

— Мы в его царстве зла, — ответил я. — Я не знаю ничего больше. Но нам нужно поскорее выбираться отсюда, если мы не хотим быть зажаренными здесь.

Гатея положила щеку на голову Гру.

— Я не могу больше воспользоваться посохом, у меня нет его, — сказала она. — Мои знания здесь ничего не значат. И если мы глубоко в царстве Мрака, то у нас нет надежды выбраться отсюда. Между Мраком и Светом нет переходов. Есть только границы, где они постоянно воюют между собой. Я полагаю, что здесь нам уже ничто не поможет, даже лунная магия.

Я не мог поверить, что она решила безропотно отдаться на милость судьбы. Я знал, я был уверен, что она никогда не сдастся, как бы не безнадежно было положение. То, что мы довольно успешно сопротивлялись тому, чье могущество даже не мог представить себе, вдохновляло меня.

Гатея уже развязала свой мешок. Она достала оттуда пакет с сухими листьями, выбрала семь штук и, сунув в рот, стала жевать.

— Что?.. — хотел спросить я.

Она покачала головой и показала, что не может говорить. Затем она показала на кота и я понял, что она хочет что-нибудь сделать для спасения Гру.

15

Гатея достала разжеванную массу изо рта и осторожно положила ее на глаза Гру. Затем она положила кончики пальцев на его голову между ушами. Она, казалось, не замечала пламени вокруг нас, хотя его дыхание становилось все жарче. Я пытался взглядом проникнуть сквозь огненную стену, но тщетно.

Огонь всегда был помощником людей, но он же был и их проклятьем… И теперь я чувствовал, что узкое пространство вокруг нас в любой момент может сомкнуться и огонь поглотит нас. Гатея сидела, закрыв глаза и поддерживая голову Гру. Она использовала все свои внутренние силы, чтобы изгнать из тела друга то, что привело его к смерти, почти к смерти.

Гру двинул лапой, показались его страшные когти. какое-то жалобное мяуканье послышалось из его пасти со страшными клыками. Гатея ласкала его голову, поглаживала челюсть.

— Все хорошо. Он пришел в себя.

— Для чего? — спросил я. — Если мы не можем выбраться отсюда, — я показал на пламя, — то может его и не стоило вызывать.

У меня пересохло во рту. Я с вожделением подумал о каплях воды, которые еще остались во фляге, прицепленной к поясу. Пот стекал с головы под рубашку и она плотно прилипла к моему телу.

— Иллюзия, — задумчиво сказала Гатея. — Кажется, это главное оружие нашего врага. И…

Она посмотрела на беснующееся пламя. Не было нужды говорить о том, какая мысль пришла ей в голову. Она все еще гладила кота.

— Может, это и иллюзия, — сказал я. — И все же она такова, что мы не можем уничтожить ее…

— Как сверху, так и снизу… — задумчиво сказала Гатея, не заботясь разъяснить, что она имеет в виду.

— Иллюзия, — продолжала она. — Это введение образа в разум врага, жертвы, и тогда субъект перемещается в другую плоскость — туда, чего он больше всего боится, или чего он жаждет — и он начинает жить в этой плоскости.

— Ты имеешь в виду, что мы сами поддерживаем эту иллюзию, питаем это пламя?

— Пока мы верим, что видим его, наша вера питает это пламя.

— А если ты не права, если это пламя настоящее?

— Только реальность может ответить Могуществу. То, что может быть вызвано, создано, то может быть и уничтожено. Разве ты сам уже не доказал это?

Я видел капли пота на ее лице. Затем голова Гру поднялась с ее колен. Разжеванная масса листьев упала с его глаз, которые раскрылись. Взгляд его остановился на лице Гатеи. У него вырвалось нечто между ворчанием и мурлыканьем.

Да, я сам успешно сопротивлялся иллюзиям, уничтожал их. Но здесь было что-то совсем другое. Я был уверен, что если я суну руку в огонь, то она обгорит до костей. Какие уж тут иллюзии.

Девушка закрыла глаза, а кот с удовольствием устроился поудобнее. Неужели они решили поспать? Но в зловещем красном пламени я увидел шевеленье ее губ, хотя вслух она ничего не произносила.

Черт бы подрал все эти заумности! Неудивительно, что мои соплеменники стараются держаться подальше от Мудрых женщин, конечно, когда не испытывают в их знаниях крайней нужды. Я предпочел бы встретиться с любым врагом, сразиться с ним обычным честным способом, как это было принято среди моего народа. Пусть бы меч решил всю эту запутанную ситуацию.

Ведь я теперь даже не знал, в каком мире мы находимся. Наверняка нас забросило сюда совсем не тем способом, которым привыкли путешествовать люди. И даже если мы сумеем победить пламя с помощью колдовства, которое пытается вызвать Гатея, что потом? Что, если мы совсем в другом мире?… и времени?…

Она посмотрела на меня.

— Ты мешаешь мне! Твое неверие слишком сильно! О! — Она опустила руку в горячий песок, как будто это был холодный родник… — О, если бы я была одна! Ты… ты всячески препятствуешь мне!

Ее эмоции передались Гру. Он поднял голову и оскалился на меня.

Я был потрясен ее обвинением. Она совсем забыла, что я сделал для нее, что это я помешал ей ринуться к фальшивой Диане. Снова я поднял кубок, надеясь, что этот холодный терпкий запах, который однажды уже спас меня, снова поможет мне. Но этого запаха уже не было. Гатея смотрела на меня сузившимися глазами. Выражение ее лица слегка изменилось. Она увидела кубок и думала теперь о нем, о том, что его можно использовать более эффективно.

— Если бы ты знал побольше…

— Так скажи мне! — мне казалось, что стена огня все приближается к нам.

Гатея подняла руку и отбросила назад прядь волос.

— Ты просишь невозможного. Нельзя сжать годы учения в несколько слов.

И тут язык пламени чуть не коснулся ее. Она отшатнулась и я увидел в глазах ее страх.

— Теперь у нас уже нет времени даже для нескольких слов, — угрюмо сказал я.

— Те, кто имеет могущество, — торопливо заговорила она, — говорят, что можно переносить объекты из одной плоскости в существования в другую. Они смотрят на что-то и видят его внутреннюю сущность. Для каждого объекта, будь он сделан, или рожден, сначала существовала мысль, и, следовательно, он частично остается мыслью. И объект, будучи материальным в той плоскости существования, где мы видим его, существует где-то в другом месте, но в другой форме. Тот, кто обучен, может увидеть в объекте эту мысль и уменьшить его до первоначального состояния, то есть до мысли.

— Ты видела, чтобы это кто-нибудь делал?

Гатея покачала головой.

— Нет, я не видела таких, кто может увидеть внутреннюю сущность вещей и использовать ее.

— Но ты сказала: если бы я знал больше, — настаивал я. — Что я должен знать?

Она снова покачала головой.

— Мы не знаем внутренней сущности сил, которые захватили нас. И…

— Это… — я показал на пламя, беснующееся вокруг нас. Я был уверен, что огненное кольцо все сжимается вокруг нас. — Это огонь. Огонь рождается из дров, горючих жидкостей. Какова же внутренняя сущность огня — что питает его?

В огне я не видел ни дров, ни следов горячего масла, которое мы жгли в лампах.

— Что питает его… — задумчиво повторила Гатея. И затем возбуждение тронуло ее лицо. — Да, возможно, что топливо для огня существует где-то в другом месте.

Это заявление показалось мне абсолютной бессмыслицей, но в ней оно пробудило новую жизнь и готовность к действиям. Она протянула мне руку.

— Кубок… у тебя есть немного воды, чтобы налить туда?

— Очень мало.

— Должно хватить. Я не могу сделать этого, кубок ведь твой. Только ты можешь вызвать силы, которые содержатся в нем. Налей туда воды, держи его крепко. Затем подай мне руку. Может, Гру тоже присоединит к нам свои силы. Давай — это наш единственный шанс! Я одна не смогу сделать этого!

Я капнул воду в кубок. Она едва прикрыла его дно. Крепко держа его, я сел на корточки, взял ее руку.

— Теперь закрой глаза. Это огонь. Он горит, там дрова. Совсем, как в очаге. И вот вода, источник воды. Воды много. Она все поднимается, поднимается… Увидь это! Ты должен это увидеть!

В ее голосе был приказ, повеление. Но когда я закрыл глаза, мой разум восстал. Я не мог представить себе этого. Я пытался, но картина была слишком бледной, она все время исчезала.

Где-то вдали слышался голос, очень слабый. Я должен был напрячь все, чтобы расслышать его. Нет, это был не голос, это был костер, костер, горящий на лесной поляне. Огонь, в котором пылали дрова, обычный костер охотника!

Что-то пробудилось во мне. Силы, о существовании которых в себе я и не подозревал. Мне казалось, что могущество огня и могущество воды превратились в какие-то физические субстанции и объединились во мне, наполнили меня. Слабая, трепещущая картинка в моем мозгу стала устойчивой и четкой. И кроме того, я увидел камни, из под которых бил родник. Огонь и вода — старые враги.

Огонь и вода — это был весь мир. Ничего кроме них, только их я изо всех сил старался видеть в мозгу четко и ясно. Вода и огонь!

Во мне бурлила теперь та самая сила, которая позволила мне визуализировать костер и источник. Теперь я с ее помощью заставил воду подниматься все выше и выше. Вот она уже стала перехлестывать через край родника, вот стала приближаться к костру…

Огонь горел, потрескивал. Как только я сконцентрировал внимание на нем, вода отхлынула. Нет! Выше вода! Выше! Выше! Я видел, как она поднимается, заливает все, превращается в огромное море. И снова, когда картинка заколебалась, я почувствовал прилив новых сил, так что я не выпустил ее из-под своего контроля.

Вода все прибывала. Вот она коснулась дров, вот залила их. Пламя заметалось, стараясь перебраться на еще сухие поленья, но вода преследовала его. Картинка последний раз мигнула. Огонь знал, что силы его кончились. Но я ждал, чтобы вода залила все, до последнего полена. Все. Последние искры угасли. Я освободил воду. Она тут же схлынула, но не показалось ли мне, что в воде на момент отразилась чья-то голова? Голова Коронованного Рогами? Я не был уверен в этом. Я открыл глаза. Голова была здесь, на стенке кубка. Но все остальное было погружено во тьму. Так как стена огня, окружавшая нас, исчезла.

Я удивленно моргал. Единственным источником света был мой кубок, но и его свет потихоньку таял. Если бы я не сидел на твердом камне, я был бы уверен, что мы умерли и попали в загробное царство. Сгущающийся мрак поглотил меня, стал давить на все мои чувства и на мое тело. Из мрака до меня донесся вздох. Я знал, что это Гатея.

— У меня… у меня получилось, — наконец я овладел собой. — Но мы не вернулись. Мы все еще в башне?

Я не почему-то не поверил этому. Здесь было что-то другое, которое как и Мрак давило на нас. После того, как я победил огонь с помощью своего разума, я понял, что сделать один шаг, это не значит совершить путешествие. Откуда-то из черноты до меня донесся голос Гатеи, еще больше усугубивший мое беспокойство.

— Мы все еще в ловушке, — сказала она. — Это не наше время и не наш мир. И…

Что она хотела сказать еще, я уже не узнал, так как в это мгновение темнота изменилась. В ней не появился светлый овал, нет, но нас куда-то потащило со страшной скоростью. Мы неслись так быстро, что я с трудом набирал воздух в легкие. Но я крепко держал Гатею за руку. Я больше всего боялся, что мы разделимся и каждый будет предоставлен своей судьбе.

Тело мое казалось невесомым, легким и хрупким, как сухой лист, который несет ветер. Я даже закрыл глаза, так как мы летели через сплошной мрак и я боялся, что я ослеп. Нас влекло вперед и швыряло с такой легкостью, как будто мы были туго стянуты веревками.

И затем ощущение полета исчезло. Мы остановились, но все еще оставались узниками мрака, так как я открыл глаза и ничего не увидел. Но я ощущал что-то странное вокруг себя. Я удивился тому, что ощущаю неизвестное. Мне не пришлось долго учиться этому, как Гатее. Что же пробудило во мне это новое для меня чувство, способность ощущать неизвестное?

Мы были совершенно беспомощны в ожидании того, что должно было случиться и чего я не мог даже предположить. Все, что связывало меня сейчас с реальностью — это была рука Гатеи. Я хотел говорить с ней, но давление мрака было таким сильным, что слова застряли у меня в горле.

Я был недалек от того, чтобы призывать к себе смерть, как убежище от того, что обрушилось на меня. Слабый свет, который излучался кубком, исчез. Я сжимал его крепко и держал руку Гатеи. Я знал, что только в них я могу искать спасения.

И вдруг мы снова полетели. Тут же я почувствовал нестерпимый холод, как будто мы проскочили барьер. Появился свет… очень слабый, еле заметный… но я все же видел его. Он был где-то внизу, как будто мы были высоко в небесах, но он становился все больше, ярче. Мы летели к нему со страшной скоростью, влекомые чьей-то волей. Чьей?… И почему все это?

Вдруг меня что-то рвануло со страшной силой и я потерял руку Гатеи. Меня потащило куда-то в другом направлении. Я смотрел вниз, как будто через глаза птицы или другого крылатого существа.

Внизу находился каменный круг, серебряно-серый, освещенный лучами луны. В центре круга стоял сверкающий каменный блок. Свет, исходивший от него, был так ярок, что я закрыл бы глаза, если бы мог поднять руку. Снова мое тело не подчинялось мне. На камне лежала женщина. Волосы ее были растрепаны и свисали с камня. На ней не было никакой одежды и я сначала решил, что она мертва. Во всяком случае, она не подавала никаких признаков жизни.

Вокруг стояли четыре каменные колонны, на каждой из которых были укреплены символы разных фаз луны. Точно такие же символы были в Святилище близ долины Гарна. Возле колонн что-то копошилось, колебалось, перемешивалось. Это было похоже на человеческие тела. Они становились более стабильными и четкими по мере того, как я подлетал ближе.

Они все были голыми, как и женщина. Но это были мужчины. В руках каждого из них был посох и они не стояли на месте, а переминались с ноги на ногу, как в танце, но с места они не сходили. Какое-то возбуждение поднималось внизу, достигало меня, пыталось проникнуть в мой мозг, в мое тело.

Откуда-то из тени, окружающей сверкающий круг, вышел пятый. Черное тело его в лунном свете отливало серебром. Кубок в моих руках ожил, он стал нагреваться, наливаться гневом, яростью.

Я был инструментом, оружием в руках Мрака, с моей помощью он хотел исказить Свет. И я не мог сопротивляться этому.

Черная тень передвигалась в странном танце от одной колонны к другой, от одного человека к другому. Она останавливалась перед каждым на мгновение, воздевала руки к небу и двигалась дальше. Тот, перед кем останавливалась черная тень, становился реальнее, как будто в него вливались свежие могущественные силы. Но все это время женщина лежала на алтаре, погруженная в глубокий сон.

Я все приближался и теперь уже мог видеть лица. Все лица, кроме лица движущейся по кругу черной тени, которая излучала могущество. Оно струилось вокруг меня, как бурный поток.

Если меня кто-нибудь и видел, то не показывал виду. Я уже достиг поверхности земли. Мои ноги коснулись поверхности вымощенного круга. Я внимательно всмотрелся и увидел — Инну!

Но это уже была не та девушка, что ехала в фургоне Гарна. Она изменилась, но я не понимал, как. Ее губы, темные по контрасту с бледностью лица, были не красными, а скорее черными в лунном свете. Они раздвинулись в легкой улыбке. Я был уверен, что она спит и видит во сне то, что никогда не могла бы видеть скромная девушка, которой она всегда была. Она была так подавлена своим отцом, что боялась даже поднять глаза без его разрешения.

Инна! Жертва. Мне не нужно было это говорить. Все, что происходило сейчас здесь, не было актом добра — это было зло, такое же черное, как Мрак там, откуда принесло меня сюда.

Я стоял, сжимая кубок, который все нагревался. Его металлическое сердце наверное, было наполнено пламенем, так он жег мои руки. Так он защищался от того, что собиралось произойти здесь. Серебряное лицо на кубке сверкало, глаза метали блестящие копья света — белые, как луна над нами — и все же другие.

Танцующая тень, которую все еще было невозможно разглядеть — видны только костлявые руки — отошла от последнего человека и, пританцовывая, двинулась ко мне. Голова была закрыта капюшоном. В его тени лица не было видно. И все же я знал, что он обеспокоен моим появлением, что он находится в союзе с тем, кто бросил меня сюда.

Руки его вздымались в воздух и опускались. Рукава развевались в воздухе и я мог видеть руки — кости, обтянутые кожей. Старая кожа, старые кости. Я мог видеть их до плеча. Скрюченные пальцы с длинными кривыми ногтями извивались и тянулись над спящей девушкой к кубку. Я крепко сжимал кубок, зная, что в нем единственное мое спасение.

Я напряг всю свою волю, но не против того, кто принес меня сюда, так как я знал, что у меня нет ни малейшего шанса победить его. Нет, я старался извлечь все могущество, которое содержалось в кубке Рогатого Человека. На этом сосредоточил я все свои усилия.

Пальцы коснулись меня и ногти впились в тело, но я вырвался.

Однако черный человек возобновил свои попытки отобрать у меня кубок. При его движении капюшон свалился с его головы. Снова женщина. Пародия на женский пол. Она была стара, но она не была похожа на добропорядочных старушек, состарившихся в мирном труде. Нет, это была маска ненависти, покрытая глубокими морщинами. На почти лысом черепе болтались жидкие пряди грязно-белых волос, а когда она открыла рот, чтобы выкрикнуть проклятие, увидел во рту один или два желтых зуба, больше похожих на клыки Гру, чем на человеческие зубы.

Она исходила злобой, и от нее истекало могущество. Она обладала гораздо большей силой, чем я мог ожидать в таком хрупком костлявом теле. Потерпев неудачу в первой попытке схватить кубок, она обогнула алтарь, на котором лежала Инна, и устремилась ко мне. Глаза ее горели, как угли. В них было коварство и безумие. Ее скрюченные руки протянулись ко мне, желая разодрать мое лицо в клочья.

Противостоять могуществу, которое швырнуло меня сюда, было бесполезно. Я не мог увернуться от нее, но и не выпустил и кубок. Я старался прикрыться от ее когтей плечами, руками.

С кончиков ее губ стекала желтая слюна. Она хриплым голосом выкрикивала какие-то непонятные слова. К своему удивлению, я видел эти слова. Они плавали в воздухе. Красные, окутанные дымом. Они кружились над моей головой, опускались вниз, как языки настоящего пламени.

И вот тогда я поднял голову и громко крикнул:

— Ха! Курноус — во имя Рогов!

Она как будто со всего маху натолкнулась на стену. Она отскочила назад, затем еще, чтобы удержать равновесие и удержаться на ногах. Губы ее шевелились, слюна стекала по подбородку. Теперь руки ее чертили в воздухе замысловатые фигуры. Они тоже поплыли в воздухе, красные, испускающие дым.

Кубок стал таким горячим, что я еле держал его в руках, но я поднес его к губам, как будто хотел выпить его содержимое, хотя он был пуст. Глаза Рогатого Человека метали копья света, как будто он хотел ими поразить врага.

Они ударялись в одетую черную каргу, отражались от нее и летели мимо каменного алтаря и распростертой на нем девушки. Этот фонтан света не прекращался. Напротив, он становился ярче, интенсивнее, смешиваясь с лунным светом.

Старуха с прытью, которой я не ожидал от нее, отскочила дальше назад, стараясь держаться подальше от стены света. Она хрипло крикнула что-то и этот крик жуткой болью отозвался у меня в голове.

Но я перенес эту боль. Я твердо стоял на земле. То могущество, что принесло сюда меня, исчезло. Теперь я мог, если бы захотел, отбросить кубок, жгущий мне руки. Но я знал, что этого сделать нельзя. Это была битва, которую я должен был проделать. Я держал кубок и лучи света простирались все дальше и дальше.

Карга все отступала. Теперь она стояла на самом краю круга. Здесь она остановилась, как бы решившись удержать последний рубеж. Я хорошо знал, что теперь она призвала все свое могущество. Хотя я долго был в плену того, кого не понимал и не мог понять, все же я оставался воином. Я заметил легкое движение, поворот ее головы, заметил, что глаза ее смотрят не на меня, а на девушку.

Теперь была моя очередь нападать. И мое искусство воина не подвело меня. В одно мгновение я встал между девушкой и зловещей старухой. При этом я бросил взгляд на четырех мужчин — не будут ли они защищать свою колдунью? Они были совершенно голые и никакого оружия у них не было, кроме посохов. Однако, кто мог сказать, на что способны они?

Те двое, которых я мог видеть не двигались. Они стояли у колонн, пританцовывая на месте. Глаза их были устремлены ни на меня, ни на каргу. Они смотрели в центр круга, хотя я не был уверен, что они видят Инну.

Огненная молния ударила в меня. Я снова сжал кубок. Ответный удар нанесли не глаза Рогатого. Весь кубок озарился сиянием, яркие лучи ударили во все стороны, создали барьер между мной и каргой. Они достигли голых ног ближайшего мужчины. И он как будто проснулся, понял, что происходит вокруг. Он повернулся, взглянул вниз и увидел, что сияние достигло его колен.

Черты лица его исказились от боли. Его прекрасное тело корчилось, как будто попало в огненную печь. Он вскрикнул от боли, как дикое животное, посох его вспыхнул, охваченный пламенем. Мужчина отбросил его от себя.

И теперь это уже был не высокий, хорошо сложенный мужчина. У подножия колонны корчилось сгорбленное волосатое существо с широким ртом — жуткая смесь зверя и ящерицы. Он бросался в стороны, пытаясь вырваться из моря огня.

Я взглянул на другого мужчину. Тот тоже преобразился, с огненным морем, истекающим из кубка в моих руках, боролось существо, напоминающее громадную птицу, каких я никогда не видал. Она напоминала тех черных птиц, что набрасывались на нас в долине Гарна, только гораздо больших размеров.

Карга — она отступила еще и вышла за пределы круга. Поток пламени еще не достиг ее. Она наклонилась вперед, как бы пытаясь остановить сияние, и все время смотрела на меня. Я внезапно понял, что она не очень далека от поражения.

Губы ее все время шевелились, как будто она посылала мне страшные проклятия. Только теперь эти слова были невидимы. Она хлопнула в ладони и этот звук был подобен удару грома.

Она исчезла!

Я прислонился спиной к алтарю. Те двое не исчезали и оставались на месте у колонн, все еще продолжая борьбу. Я повернулся, чтобы увидеть других двух. Сияние подступало к ним, хотя еще не достигло их ног. Хотя они, казалось, не замечали, что опасность близится, они понемногу отступали назад, как и старуха. И вот они тоже исчезли.

Опираясь на каменный алтарь, я пытался рассмотреть, что находится за пределами круга серебряного. Я был уверен, что меня уже вышвырнуло из того мира, где правил господин башни Мрака. Это был мой мир, но где именно я находился, я не мог понять. Это, конечно, было не то Святилище, что находилось в горах у долины Гарна. А где же Гатея и Гру? Неужели они все еще остались там? Если так, то как же они выберутся оттуда?

Сзади послышался вздох. Я повернулся. Глаза Инны открылись. Она проснулась, хотя улыбка все еще играла на ее губах, а глаза были счастливыми, как будто она только что вернулась из такого сна, какого не видела еще ни одна обычная девушка.

16

— Инна!

То, что мы должны бежать отсюда, из этого места, наполненного неведомыми силами, было первой его мыслью. Кубок уже остыл в его руках, он уже больше не испускал сияния. Даже лицо на кубке постепенно темнело, уже ничто не говорило о том могуществе, которым обладало оно.

Девушка спустилась с алтаря. Движения ее были медленны и расслаблены, как у человека, только что вставшего от глубокого сна. Она еще не полностью воспринимала окружающее.

Руки ее поглаживали свое тело, как неоценимое сокровище. Она начала мягко напевать, глаза ее не встречались с моими. Мягкий нежный шепот перенес меня куда-то далеко-далеко, и во времени, и в пространстве. Ведь эту песню я слышал еще в детстве. Это была колыбельная, которой убаюкивала нянька Инну, когда та была ребенком.

Она все еще не видела меня. Взгляд ее медленно обходил ярко освещенный круг, как будто ожидая увидеть то прекрасное будущее, обещанное ей. Лунный свет обливал бледным сиянием ее стройное тело.

— Свершилось! Бог приходил ко мне и я подчинилась его воле. Дитя будет выше и могущественнее любого лорда — могущественнее — могущественнее… — голос ее был таким же мягким, но песня уже была не колыбельной, она стала песней торжества.

Неужели она совсем сошла с ума? Я осторожно поставил кубок на землю, стянул с плеча смотанный плащ, развязал его, набросил на плечи девушке. Она сидела на камне алтаря, на губах ее играла нежная улыбка, а руки бережно укрывали ту новую жизнь, которая, как она была уверена, зреет в ее теле.

— Сын… сын, который поедет вперед и соберет Великие Силы в свои руки и они будут оружием его. Мне оказана великая честь…

— Инна!

Я произнес ее имя как можно более повелительно, чтобы вывести ее из состояния транса и дать ей понять, что я здесь. Теперь она вздрогнула, повернулась ко мне. Я увидел ее расширившиеся глаза и понял, что наконец иллюзии покинули ее.

— Эльрон! — наконец-то узнала. Руки ее схватили плащ, стала натягивать его на себя. — Но… — она осмотрелась, как бы желая видеть, кто пришел со мной. Она должно быть увидела чудовищ, все еще корчившихся у колонн. Я увидел ее изумление. Она вскрикнула, резко и пронзительно.

— Эльрон! Кто они! — страх овладел ею, вытеснив полностью чудесные видения. — Это… — я увидел, как ноздри ее раздулись, голова вздернулась.

— Здесь зло! Это не должно прикасаться ко мне. Я отдалась богу… его сын во мне!

Она быстро спустилась с алтаря и отошла подальше от чудовищ, которые корчились и испускали жуткие крики. Крики не агонии, а ярости. Я всматривался в ночь за пределами Лунного Святилища. Хотя старая карга исчезла, я не мог поверить, что она так легко сдалась. Нас могло ждать впереди что угодно.

— Эльрон! — Инна придерживала плащ на себе и схватила мою руку, — уведи меня отсюда!

— Сейчас. Как только я буду уверен, что нас не ждет западня. — Я не мог разжать ее пальцы и, держа в руке кубок, как меч, а здесь кубок был более сильным оружием, чем любой меч, я осторожно пошел от алтаря. Я не выпускал из виду чудовищ, но одновременно старался увидеть, не поджидают ли нас те двое, что исчезли вместе со старухой.

У меня возникло чувство облегчения. Значило ли это, что я освободился от колдовства? Я мог только надеяться, что это так.

Инна все еще крепко держалась за меня и она шла следом за мной, не отставая. Мы без особых затруднений дошли до края освещенного круга. Я, держа ее сзади, осторожно высунулся, чтобы посмотреть, что ждет нас в ночи.

Мне потребовалось некоторое время, пока глаза мои привыкнут к тьме, которую не пронизывали солнечные лучи. В отличие от Лунного Святилища, которое я видел в горах у долины Гарна, это Святилище не было окружено деревьями. Вокруг здесь были каменные плиты, хотя и не такие сверкающие, как внутри самого круга. От круга Святилища как лучи отходили низкие каменные строения.

Я почему-то ожидал здесь жизнь, увидеть церемонию встречи меня и Инны. Но все было тихо. Это было давно покинутое место, где не было жизни. Только Святилище осталось здесь неизвестно для какой цели.

Инна рванулась резко назад, попыталась вырвать руку. Теперь я крепко держал ее.

— Райден! — крикнула она. — Райден! Где она? Почему ее нет?

— Успокойся. — Мне не нравилось, что крик ее эхом разносится в этом пустынном месте, среди покинутых строений. То, что мы уже предоставлены самим себе, мне казалось маловероятным, и я считал, что нужно сохранять осторожность.

— Пусти меня! Райден! — она снова крикнула и я не видел другого пути заставить ее замолчать, как сунуть ей в рот край плаща. Кубок я держал все время в руке. Я доверял ему больше, чем любому другому оружию. Я боялся, что если отпущу Инну, то она сбежит от меня. Мне вовсе не хотелось ловить ее здесь, среди угрюмых темных зданий.

— Она ушла, — сказал я, что мог. Если это было имя той ведьмы, которую я выгнал из Святилища с помощью кубка, то это была правда. — Слушай, — я тянул ее, чтобы завладеть ее вниманием. — Ты видела этих чудовищ у колонн? Вокруг могут быть и другие. Нельзя привлекать к себе их внимание.

Ответ ее был неожиданным для меня.

— Я не понимаю тебя. Что ты здесь делаешь? Райден сказала, что бог возьмет меня и его могущество возродится из моего тела. Поэтому Лунное Святилище и перенесло меня сюда. И это свершилось! Бог пришел… он взял меня…

Я должен был реагировать быстро.

— Ты спала. Должно быть тебя одурманили наркотиками и тебя были видения! Здесь не было бога… это не Лунное Святилище… — мне оставалось только надеяться, что я говорю правду. Что произошло здесь до моего появления, я не имел понятия, но я был уверен, что только я помешал этому всему завершиться так, как было задумано. Может быть, эти монстры были превращены богом Мрака в людей, чтобы они стали отцами ребенка этой наивной девушки, и она произвела бы на свет еще более страшное зло. Это мне казалось наиболее вероятным.

— Пусти меня! — они вертелась как змея в моих руках. — Ты не можешь знать правды! Райден сказала мне…

К счастью, она была гораздо слабее Гатеи. Я ее мог удерживать даже одной рукой.

— Если Райден — это мешок костей, который только что был тут, — сказал я, — то она ушла. И я надеюсь, что очень далеко. Но теперь…

Она вырывалась изо всех сил. Мне пришлось заткнуть кубок за пояс и схватить ее двумя руками. Затем я взвалил ее, плюющуюся и царапающуюся, на спину и потащил ее между строений, от всей души желая, чтобы крики ее не навлекли на нас беды.

Мы шли по мощеной улице. По обеим сторонам ее стояли низкие одноэтажные темные дома. Они были без окон. В их стенах выделялись только темные дверные проемы. Дорога шла все время вверх и мы прошли мимо тринадцати домов прежде, чем вышли на равнину.

Инна, наконец, замолчала. Она горько плакала, все тело ее сотрясали судороги. Она оказалась более легкой, чем я предполагал. Мне приходилось почти тащить ее за собой и я думал, что это не из-за того, что она хочет остаться тут, а просто она очень устала и ослабла. Она споткнулась и повисла на моем плече. Вероятно, она была в обмороке.

Однако мне хотелось уйти отсюда подальше. Поэтому я подхватил ее на руки и пошел дальше так быстро, как мог. Наконец мы дошли до конца долины. Там я был вынужден остановиться и отдохнуть. Я опустил Инну на землю, поддерживая ее, и оглянулся вниз в долину.

Лунное Святилище все еще сверкало. Но я уже не мог рассмотреть двух чудовищ у колонн. И во всем городе не было ни света, ни звука, ни движения. Дома прижимались к земле, темные и мрачные. Дороги между ними были пусты. Все было спокойно и тихо.

Всхлипывания Инны перешли во вздохи. Она висела на моих руках, как будто силы в конец оставили ее. Я медленно пошел вперед, поддерживая ее и внимательно глядя, что там нас может ждать.

Дорога тянулась далеко вперед тускло-белой линией. Луна светила достаточно ярко и теперь, когда глаза мои привыкли к полумраку после яркого сияния Святилища, я видел, что местность вокруг покрыта густой растительностью. Деревья росли небольшими рощами, а скопления кустов образовывали темные пятна, которые мне чрезвычайно не нравились. Я мог легко вообразить, какие чудовища скрываются там.

Хотя дорога наверняка была под наблюдением злых сил, все же, решил я, идти по ней безопаснее, чем по равнине.

— Ты можешь идти? — спросил я. Тащить ее на себе и не иметь возможности использовать руки для защиты в случае необходимости, было глупо. Но я не имел желания оставаться здесь в опасной близости от Святилища.

— Ты не имеешь права! — она рванулась от меня и плащ наполовину соскользнул с ее тела. Она ахнула и стыдливо закуталась в него. — Райден вернется. Она не позволит увести меня…

— Ты можешь идти, — я не пропустил мимо ушей ее предупреждение, так как сам боялся этого.

— Да, — угрюмо сказала она. Но если она думала, что я выпущу ее и она сможет снова сбежать в Святилище, то она ошибалась. Я положил руку ей на плечо и повел ее, подталкивая по дороге перед собой.

Некоторое время мы шли молча. Так как теперь Инна не доставляла мне беспокойства, я мог повнимательнее посмотреть вокруг. Я был настороже, чтобы не пропустить внезапного нападения. Но все было спокойно. Только налетающий ветер качал деревья и шумел листвою.

— Почему ты пришел сюда? — этот вопрос немного удивил меня. Я привык думать о ней как о ноше, о грузе, а не о живом существе.

А почему? Я вовсе не стремился сюда. Я направился в эту страну только чтобы загладить свою вину перед лордом Гарном. И то, что я нашел Инну, вовсе не моя заслуга. И я не понимал, почему могущественные неизвестные мне силы забросили меня сюда.

— Я изгнан из клана, — сказал я. — Лорд наказал меня справедливо. Ведь я должен был сказать о том, что ты посещаешь тайно Лунное Святилище.

Она долго молчала. Затем она заговорила и голос ее был тихим.

— Значит, ты пришел сюда, чтобы спасти свою честь?

Это говорила не та Инна, которую я всегда знал. Она была резка, саркастична.

— Мне нечего спасать, я ведь лишен рода, а это бесчестье, которого не смыть. Я пренебрег своими обязанностями и наказан за это.

— И ты думаешь вернуть меня обратно к тем, кто не смотрит дальше своего носа, кто не имеет могущества, кто даже не подозревает о своем ничтожестве?

Голос ее стал громче, пронзительнее.

— Я тебе не простая девушка, которую можно таскать туда обратно, даже если она этого не хочет. Я… — она замолчала и я не мог удержаться от искушения и спросил:

— Так кто же ты теперь, леди Инна?

Она рассмеялась, чем несказанно удивила меня. Голос ее снова стал саркастичным, презрительным.

— Подожди, и ты увидишь, лишенный клана. Сейчас ты коснулся таких вещей, о которых ты не можешь иметь понятия. Я ношу в себе… да… я, девушка, ношу в себе ребенка! Дитя могущества, такого сильного, что он будет править миром! Я избранница бога и я мать его ребенка! Ты не можешь часть этого государства…

Я вспомнил о карге и о ее заклятиях, вспомнил о двух чудовищах, которые корчились возле колонн. То, что они были союзниками Властителя Черной Башни, я не сомневался. Но не могла же Инна добровольно примкнуть к силам Зла. Она была обманута, введена в заблуждение.

Я замедлил шаг, достал из-за пояса кубок и повернул его так, чтобы она могла видеть лицо Рогатого Человека. Оно было хорошо видно в лунном свете. Мне почему-то казалось, что он понимает меня и сделает все, чтобы помочь мне.

— Ты его знаешь, Инна?

— Да. Это Курноус. Охотник. Но что тебе до него, Эльрон? — сквозь презрительную резкость ее речи прорезалось удивление. — Он защитник Лунной Леди. Это она вызвала меня сюда…

Нет, это не слова Дианы и не Гунноры, и даже не Рогатого Лорда. Кто-то извратил весь ритуал, чтобы обмануть девушку. Как глубоко она запуталась в сетях? Я должен узнать это, чтобы обеспечить безопасность нас обоих.

— Тебя вызвала Диана?

— Диана? — она повторила имя так, что мне стало ясно: она слышит его впервые. — Кто такая Диана? Это была Райден — самая старая. Правительница Лунной тени. Она Мудрейшая. Это она дала жизнь Великому Господину. И теперь вызвала меня, чтобы я дала ему свое тело.

— А Гуннора? — спрашивал я дальше. — Она тоже была?

— Диана, Гуннора! — в голосе снова появилось презрение. — Эти имена ничего для меня не значат. Где ты услышал их, лишенный клана? Впрочем, лучше скажи, почему ты носишь с собой Кубок Рогатого Охотника?

— Его подарили мне. Слушай, Инна, ты попала в руки Зла. Диана, Гуннора — они истинные Лунные Леди. Эта Райден узурпировала их могущество. Неужели ты не поняла, когда увидела чудовищ, что имеешь дело со Злом?

— Ты сошел с ума! — пронзительно крикнула она. — Ты имеешь дело со Злом, а не я! Меня вызвали… я избранница! Эту ночь я спала в объятиях Великого. Я его возлюбленная… я его избранница.

И она едва не вырвалась от меня, так как она царапнула мое лицо, когда я совсем не ожидал. В моих руках остался только плащ. Тогда я бросился за ней, схватил ее, прижал ее к себе так сильно, что лицо ее исказила гримаса боли и страха.

— Я не буду спорить с тобой. — Мне было ясно, что сейчас до нее не дойдет голос разума. Гатея… Гру… сейчас мне нужен меч на боку и они рядом со мной. Когда вся битва в святилище закончилась, я вспомнил про них, и мне стало жутко при мысли, я вспомнил про них, что они находятся во власти Господина Черной Башни.

— Мы сейчас одни в стране, полной колдовства, и нам нужно держаться вместе, иначе мы погибнем.

Ее руки, которые продолжали сопротивляться, опустились. Она посмотрела по сторонам и я увидел на ее лице, освещенном луной, выражение загнанного зверька.

— Я в безопасности… в безопасности. Райден найдет меня! — но уверенности в ее голосе не было.

Хотя она продолжала сопротивляться, я больше не хотел оставаться на открытой дороге, которая вела прямо в Лунное Святилище. Поэтому я принудил ее идти дальше. И она пошла, прекратив борьбу.

Нам нужно найти убежище, подумал я. Все, что произошло, хоть и было похоже на сон, но истощило мои силы. Но если я найду подходящее место для лагеря, могу ли я быть уверенным, что она не сбежит, пока я сплю? Может, ее стоит связать по рукам и ногам.

Дорога стала описывать широкую дугу и по ее сторонам я увидел темные холмы, которые мне показались похожими на могильные курганы, какие люди клана насыпают над могилами своих лордов. Если это действительно мемориал, то здесь очень долго жили люди.

Ветер, который шелестел листвой деревьев, внезапно сменил свое направление. Теперь он дул справа. Судя по звездам, это был запад. Он принес запах, который приходил ко мне из кубка — чистый, свежий. Я инстинктивно посмотрел туда, надеясь увидеть хоть какую-нибудь нить, связывающую меня с Рогатым Господином. Я был так потрясен случившимся, что даже запах казался мне путеводной нитью.

Еле заметная тропа отходила от дороги. Она вилась между курганами и вела на запад. Можно ли нам идти туда, если нас ничего не зовет, кроме этого, так хорошо знакомого мне запаха? Тропа то и дело исчезала в тени курганов. Я остановился и стал всматриваться вдаль, стараясь пронзить мрак взглядом.

Инна снова стала сопротивляться.

— Куда ты идешь? — спросила она. В ней странным образом уживались две девушки — одна, тихая, скромная и запуганная из клана Гарна, другая, и гораздо чаще, была враждебна мне. Она хотела освободиться от меня.

Я был прав. Этот запах доносился из долины, где высились темные курганы. Не отпуская Инну, я достал кубок и повернул лицом Рогатого в том направлении.

Я уже привык к его помощи, и поэтому совсем не удивился, увидев, как зажглись светом его глаза. Слабые лучи света протянулись, как тонкие нити в самое сердце того, что было мемориалом давно умершим лордам — может здесь были захоронены воины, погибшие во время битвы, защищая свою землю.

Я слышал тяжелое дыхание Инны, но она не сопротивлялась, когда мы свернули с мощеной дороги и пошли по узкой тропе.

Тени проплывали мимо нас. Я притянул Инну поближе к себе и взглянул наверх. Там я увидел громадную птицу — неужели это то чудовище, с которым я сражался, и которое не погибало от смертельных ран? Но птица пролетела мимо, не обратив на нас внимания. Я не мог рассмотреть ее, но у меня сложилось впечатление, что это все же не птица. Она летела прямо, но вдруг, над курганом, она оглушительно захлопала крыльями и повернула на север. Видимо, заметила какое-то препятствие, невидимое нам. То, что эта птица, или что-то другое, была отброшена, придало мне мужества. Поэтому, дождавшись, чтобы она отлетела подальше, я подхватил Инну и мы пошли вперед как можно быстрее. Правда, она стала жаловаться, что поранила ноги о камни, что нам вообще не нужно так спешить.

Тропа вилась между земляными курганами, но я заметил, что некоторые из них были увенчаны камнями, и из их вершин струилось к небу голубоватое сияние, правда, недостаточно яркое, чтобы помочь нам в пути.

Я знал, что скоро мы доберемся до убежища. Мне очень хотелось есть и пить. Я не знал, в каком состоянии находится Инна. Правда, я чувствовал, что она дрожит от слабости, но нести ее у меня самого не было сил.

Наконец, мы дошли до кургана, который возвышался над другими. На вершине его был камень, из четырех углов которого поднималось голубоватое сияние — как будто там стояли четыре свечи. У нашего народа свечи устанавливаются по углам погребального ложа лорда. Я посмотрел вверх, но не увидел ничего, что могло бы служить убежищем.

С вершины кургана мы могли видеть все вокруг. Тот, кто лежал под курганом, был давно мертв, но он мог дать защиту тем, кто находился в сердце его кургана и кто просит его защиты.

Инна воспротивилась моему желанию искать место для лагеря на вершине кургана. Но когда она попыталась вырваться, двойной луч света из глаз Рогатого стал ярче и показал на курган. Тогда Инна плотнее закуталась в плащ, как будто это была броня, способная защитить ее. Она больше ничего не сказала, но начала взбираться вверх по склону.

Вершина кургана была плоской, и в небольшом углублении лежал камень, как низкий алтарь. Столбы света как пламя на ветру наклонились к кубку, когда я приблизился к камню.

Инна вскрикнула, упала на колени и спрятала лицо в руки. Ее спутанные волосы рассыпались по ее плечам, как второй плащ. Но я стоял и прислушивался. Из ночи пришли какие-то звуки. Я слышал звон мечей, удары мечей о щиты, крики, очень далекие и слабые, некоторые торжествующие, некоторые крики отчаяния. И затем над всем этим послышались звуки рога — охотничьего рога, и это был не сигнал битвы. Возбуждение охватило меня. Усталость, голод, жажда — все было забыто. Одной рукой я поднял вверх кубок, а второй — меч, сам не зная, почему я это делаю. Я не был готов к встрече с врагом. Нет — враги давно исчезли, осталось только торжество, радость победы, такая же чистая и ясная, как огни, горевшие на вершинах курганов. Нет, мой меч вознесся вверх в салюте, приветствии лорду, для которого я был слугой. Рукоять меча коснулась моих губ.

Кому… или чему… приносил я клятву в верности, я не знаю. Но я знал, что это было нужно и это было правильно. Вокруг меня струилось голубое сияние и кубок светился. И затем все исчезло. Как будто все смел ветер, приносивший запах вина Рогатого Лорда. Меня охватило желание, острое, как боль, найти того, чьи крики я слышал, чей рог звучал в ночи. Но мое время, видимо, еще не пришло и я остался на месте.

Медленно я вложил меч в ножны. Голубое сияние стало совсем слабым. Остались только еле заметные следы его. Инна подняла голову и посмотрела на меня. Глаза ее расширились. Они были полны страха и трепета.

— Кто ты? — спросила она.

Я ответил правду.

— Я Эльрон, лишенный клана, хотя… — мой голос прервался. Горечь потери клана и рода оставили меня с тех пор, как мои ноги вступили в эту загадочную страну. Я посмотрел на того Эльрона, каким я был когда-то и увидел очень юного и очень глупого человека. Хотя я и теперь знал лишь немногим больше, чем он, зато я знал, что мало знаю, а это достаточно много, это большой шаг вперед.

Инна отбросила волосы с лица. Я присел рядом, протянул ей бутылку с водой и немного еды, что оставалась еще в моем мешке. Она жадно ела и ничего не говорила, что еда затхлая, а вода несвежая и пахнет бутылкой, а не чистым родником. Мы сидели и ели. Нас освещала луна и сияние могильных свечей. Каждый из нас думал о своем. Мои мысли все время возвращались к Гатее и Гру.

После еды я взял кубок, поднес его к груди и заглянул в него, как будто это было зеркало… или окно куда-то. Затем я вызвал в мозгу видение девушки, которая стояла рядом со мной в Черной Башне. Для этого я призвал на помощь все свои силы, все свое воображение.

Было очень трудно увидеть четкое изображение ее лица. Она то появлялась, то исчезала. Я закончил свой поиск, выполнив то, что задумал. Инна была со мной. Гатея выбрала свой путь по собственной воле. Мы не были связаны между собой ничем. Нет! Для меня не может быть покоя, пока я не буду уверен, что она снова в этом мире… что она свободно и может осуществить свои желания. Не может быть покоя! Нет!

17

— Эльрон!

Сначала этот крик возник в моей памяти — я никогда не слышал такую ноту в голосе Инны. Девушка стояла на коленях и смотрела на страну курганов, освещенную едва заметными огнями могильных свечей.

Луна уже спустилась к горизонту. Свет ее лучей ослабел. Инна указывала на запад. И я тоже увидел их. Между курганов пробирались тени. Их можно было видеть только в те мгновения, когда они перебегали от кургана к кургану. Я напрягся. Мне показалось, что нас окружают.

Их было трудно рассмотреть, так как они все время скрывались в тени. И поэтому я не мог определить, кто же это — стая зверей, люди, или чудовища, населяющие эту страну, которых послал на нас тот самый Властитель Черной Башни, который так активно вторгается в мою жизнь.

— Я вижу, — прошептал я. Хотя ближайшие из них были еще далеко от кургана, где мы находились, я не хотел говорить громко, так как их слух, возможно, гораздо острее слуха людей.

Девушка прижалась ко мне. Ее плечо легло на мое колено. Сейчас она казалась гораздо старше, бледнее и очень усталой. Прошедшие часы отняли у нее много сил. Теперь она смотрела на меня.

— Ты видишь… — зловещие искры плясали в ее глазах. — Они идут за мной! Я… — руки ее легли на живот, как бы прикрывая, защищая то, что как она сказала, находится в ней. — Я ношу будущего повелителя — и они знают это! Беги, лишенный клана, спасайся, если можешь! Даже я не смогу спасти тебя от их мести!

Она непоколебимо верила в триумф тех сил, с которыми она считала себя в союзе. Я бежать не собирался. Но я не был уверен, что те, кто сейчас движется в ночи, мильоны Мрака.

Кубок двинулся в моих руках. Я был уверен в этом, хотя держал я его крепко. Он наклонился назад. В его глубине больше ничего не было. Я взглянул на лицо, направленное на меня. Его глаза — смотрели! Они приковали к себе мой взгляд, хотя я чувствовал, что нужно следить за теми, кто приближается к нам.

Я знал, что я уже не тот неопытный и глупый юноша, который совершил ошибку и был изгнан своим лордом. Теперь… теперь я стал…

Нет! Я испустил громкий крик, чтобы разорвать магическое притяжение этих глаз, который, я был уверен, были просто металлическими, а не живыми. Они были очень искусно сделаны и казались живыми, да, но тем не менее, они были металлическими, не реальными, они не могли воздействовать на мой разум.

Сила вливалась в меня. И не только сила — а что-то новое. Какой-то новый разум, превращающий меня в кого-то другого. Однако я не был тем сосудом, которого он ждал, в котором нуждался. Оставался между нами барьер. Это было то, что осталось от меня, Эльрона, что решило умереть, но не отдать себя незнакомцу.

Однако, несмотря на то, что неведомая сила воли не смогла полностью войти в меня, я почувствовал, что обладаю могуществом, которого не ощущал в себе раньше. Видимо, тот, кто хотел войти в меня, наделил этим могуществом, чтобы я служил ему. А может он решил служить мне? Но в последнем я сомневался. Я был не колдун, не Бард, я не мог открыть свой разум и подчинить ему невидимое.

Инна вскочила на ноги быстрым движением и отодвинулась от меня. Прежде, чем я успел схватить ее, она протянула руки по направлению к движущимся теням, который все приближались, громко крикнула:

— Холла, лунорожденный, носитель света, я здесь!

Я сунул кубок обратно за пояс и кинулся к ней. Я обхватил рукой ее горло и подтащил ее к алтарю. А она, как будто вновь превратилась в кошку. Она царапалась, шипела, брызгала слюной, старалась укусить меня. И так она боролась, пока я не придавил ее к земле. Плащ соскользнул с нее во время борьбы и лежал у наших ног. Я прислонился к голубой каменной плите, стискивая в руках ее тело, скользкое от пота. Я с трудом сдерживал ее и не рисковал отпустить. Она совсем обезумела. Это была не та Инна, что я знал раньше.

Поднявшийся ветер нагнал тучи, закрыв луну и теперь единственным источником света были призрачные надгробные свечи. Дважды она порывалась крикнуть снова, оба раза я успевал перехватить ее горло.

Должно быть я немного придушил ее, так как она вдруг обвисла у меня на руках. Тогда я немного отпустил ее, но был настороже, так как не доверял ей — она могла и обмануть. Она не шевелилась, тогда я осторожно переменил положение и вскарабкался на камень, втащив и ее. Ее тело пахло чем-то странным, как будто кожа ее была смазана маслом. Она стонала и тяжело дышала, как будто не могла наполнить легкие воздухом. Но я услышал и еще кое-что, кроме тяжелого дыхания. Вдалеке я услышал звук рога — тот самый звук, который донесся до нас Гатеей, когда кольцо смерти стягивалось вокруг нас. В тот раз, когда я впервые прибегнул к помощи кубка.

Это был чистый, высокий звук.

Облака сгустились над нами и пошел мелкий дождь. Я поднял Инну на ноги, одной рукой набросил на нее плащ.

— Прикройся, — хрипло приказал я. Эта мягкая ароматная плоть в моих руках вызвала то дикое непреодолимое желание, которое в Черной Башне использовали как оружие против меня, искушали меня. Нет, ни в коем случае нельзя поддаваться искушению, это откроет дверь для наших врагов.

Звуки рога раздались ближе. Я пытался разглядеть наших врагов, близко ли они. Но все, что можно было — это голубые огни «свечей». То, что стремилось проникнуть в меня, когда я смотрел на кубок, оставило свои попытки стать мной, но одарило меня новым знанием. Окружающие нас враги не рисковали пройти на курган. Когда я обратился к кубку, я не знал, хорошо это или плохо. Ведь могущество, которое я получил от него, могло помочь мне, но могло и оказаться опасным. Сейчас мы были в таком месте, которое имело свои собственные методы защиты.

Инна снова стала всхлипывать. Теперь уже сердито, как я решил, так как других причин у нее сейчас не было. Она схватила плащ, завернулась в него и отвернулась от меня, прислонившись к камню. Она вглядывалась в темноту, тело ее было напряжено, она чего-то ждала. И в третий раз я услышал звук рога, и все еще где-то далеко. Дождь и ветер хлестали нас.

Дочь Гарна погрузилась в угрюмое молчание. Я не видел, что происходит тени между курганами, но ощущал, что опасность приближается. Несмотря на тучи и дождь, небо понемногу светлело, утро приближалось. Свет свечей ослабел и постепенно исчез. Теперь я уже мог рассмотреть надпись на камне

— странные незнакомые мне буквы, совершенно непохожие на наши. На верхнем, восточном конце камня, там, где должно быть сердце захороненного, виднелись очертания кубка. По форме он был похож на тот, который я получил от Гунноры, но на нем не было головы. Однако над изображением кубка я разглядел корону, сплетенную из оленьих рогов — корону древнего лорда.

— Дартиф Двойной Меч…

Я поднял руку ладонью вверх. Это по обычаю означало, что я пойду на битву за ним, даже если мы совершенно не знаем друг друга.

— Ты назвал имя. — Инна, закутавшись в плащ, смотрела на меня.

— Я назвал имя величайшего лорда, — ответил я, понимая, что это имя, это приветствие пришли откуда-то изнутри меня, помимо моей воли. — Это Фартфелл, — я окинул взглядом огромную долину печальных курганов. — Когда силы Зла, ведомые Арчоном, пришли с севера и Рог Войны созвал все силы Света на битву, здесь произошло страшное сражение. Они убивали, они умирали — их мир кончился. Эта битва не принесла победы — осталась только память о лучших днях.

Я произносил эти слова, но как будто сам впервые слышал их. Я поклонился с глубокой печалью — какой еще никогда не ощущал. Такая печаль возникает у людей, когда Барды своим пением о давно прошедших временах, о великих победах, о страшных поражениях вселяют в людей веру, что раньше люди были сильнее и лучше, что они дали миру героев, идеалы, к которым нужно стремиться.

Ведь если люди будут иметь героев, они будут стараться стать лучше, достичь такого же величия. Именно поэтому мы, слушая Бардов, плачем, или предаемся гневу, что жизнь не такая, какая была раньше. И это укрепляло наше мужество, когда приходило время идти на бой. Барды дарили нам надежду. Барды соединяли нашу жизнь с героическим прошлым. Я был не Бард, у меня не было лютни. И я смотрел на могилу, на Рогатую Корону, хорошо зная, что тот, кто похоронен здесь, намного выше меня, но он не смог поработить меня, так как я другой человек и во мне есть что-то, что позволило мне устоять перед ним.

Вставало хмурое утро, но ничто не двигалось в долине Фартфелл среди курганов. То, что надвигалось на нас под покровом ночи, исчезло. Я протянул руку и помог Инне подняться на ноги.

Я не знал, куда нам идти, Рог звучал на западе и я решил идти туда, хотя долина Гарна, куда я должен был отвести Инну, находилась на востоке.

— Куда мы идем? — спросила она, отказываясь двигаться, пока я не схватил ее и не принудил идти за мной. Я ожидал, что она снова будет сопротивляться, а мне этого совсем не хотелось.

— На запад.

Она оглянулась на долину Фартфелл, в которой кое-где росли деревья среди темных курганов.

— Ты напрасно держишь меня, — сказала она. Меня ждут. Теперь во мне ребенок. Пусти меня, ведь я больше не дочь Гарна. Я та, кто будет величайшей из матерей.

Я пожал плечами. Ведьма внушила ей очень сильную иллюзию. То, что она теперь не простая девушка, было правдой. Но, хорошо это, или плохо, но наши судьбы теперь переплелись, и я не должен был отдавать ее тем силам, с которыми боролся в Лунном Святилище.

Когда мы спустились с кургана Дартифа, я увидел на дороге, которая привела нас сюда, тысячи следов — копыта, лапы, человеческие следы, только с огромными когтями. Были даже следы обуви, глубоко вдавленные в землю.

Мы пошли по тропе, пока не добрались до реки. Здесь мы наполнили свои фляги и немного поели. Запасы мои совсем истощились и мне нужно было сегодня охотиться, чтобы мы не умерли от голода.

Фартфелл лежал между двумя горными хребтами. Я решил, что восточный хребет я пересек перед тем, как попасть в Черную Башню. Я смотрел на западный хребет и мое внутреннее чувство говорило мне, что именно туда мы должны идти.

Дождь постепенно стихал и вскоре перешел в водяную пыль. Хотя мы могли спрятаться под деревьями, я все же предпочел остаться на открытом месте и продолжать путь. Слишком уж много раз опасность настигала меня именно во время остановок.

Я двинулся вперед, а Инна, казалось, не очень спешила. Мокрые волосы ее лежали на голове и плечах сосульками и она была похожа на ведьму. Я с удовольствием предложил бы ей одежду, но никто не может сотворить ее из травы и листьев.

— Идиот! — она стиснула кулачки и ударила ими друг о друга. — Пусти меня! Ты ничего не добьешься, только вызовешь к себе их ненависть!..

— Теперь я не держу тебя, — ответил я, так как мне надоело воевать с ней, и я бы с большим удовольствием повернулся и ушел от нее, если бы смог.

— Ты держишь меня, держишь своей волей! — пронзительно крикнула она.

Затем она медленно поднялась на ноги, как смертельно уставший человек, и поплелась на запад с таким выражением на лице, что было ясно, что идет она против своей воли.

Мы прошли совсем немного к западу, как плечи ее выпрямились, голова поднялась и повернулась к северу. В нее вливалась новая энергия, такая могучая, что я почти мог видеть ее. Отшвырнув плащ, как будто одежда для нее ничего не значила, она пустилась бежать. Ноги ее сверкали в утреннем свете.

Я подхватил плащ и побежал за ней. Хотя на мне были кольчуга и меч, я все же не выпускал ее из виду и даже понемногу догонял. К счастью, она держалась на открытой долине. Я боялся, что она свернет в лесок, где легко сможет спрятаться от меня. Но, по-видимому, она вообще забыла обо мне. Я был уверен, что ее снова захватили сети колдовства.

Начался подъем. Инна легко бежала наверх, прыгая с камня на камень, с уступа на уступ. Она уже пропала за вершиной холма, когда я, тяжело дыша, добрался до вершины. И тут я резко остановился, так как увидел, что ждало нас внизу.

Там была та самая одетая в черное карга, с которой я имел дело в Лунном Святилище. Она была не одна и ее спутники не были людьми. Одно из летающих чудовищ, с одним из которых я уже дрался, стояло слева от нее. Чудовище было женского пола и намного выше ведьмы. Громадные крылья лениво колыхались в воздухе, но когтистые лапы твердо стояли на земле. Справа стояло другое чудовище, при виде которого я замедлил шаг.

Это была жуткая смесь зверя и человека, причем самых отвратительных компонентов. Тело его от пояса вниз было покрыто жесткой грубой кожей, а на ногах были копыта, как у быка. Половой орган его тоже был как у быка. он был хорошо виден, как будто специально выставлен напоказ, как какое-то оружие.

Выше пояса кожа становилась менее грубой, но на груди, плечах и руках она все же оставалась жесткой и шершавой. Сами руки были необычайно длинные и болтались почти у земли. Но поразили меня голова и лицо.

Оно было до ужаса похоже на лицо, изображенное на моем кубке, но его выражение было совсем другим. Если одно было благородным, то другое было гнусным и отвратительным. Это было одно лицо, но человек-зверь был полной противоположностью Рогатому Лорду — и он не был коронован. На его густых курчавых волосах не красовалась корона из переплетенных рогов.

Голова его откинулась назад и он издал крик, похожий на язвительный смех человека или звериный рык. Карга вскинула вверх руки и пальцы ее шевелились, как бы сплетая сложный узор. Крылатая женщина сардонически улыбалась, показывая страшные клыки.

Инна, как бы не замечая ничего, неслась вниз, к ним, правда, замедлив свой бег после того, как она споткнулась о камень и чуть не упала. Я был слишком далеко, чтобы успеть перехватить ее. Тогда я с отчаяния швырнул вслед ее плащ с таким расчетом, чтобы он развернулся в воздухе.

Плащ опустился ей на голову и окутал ее. Она сделала еще шаг и упала, все еще довольно далеко от ожидавшей ее троицы. Я подбежал к ней, пока она боролась с плащом.

Смех человека-зверя затих. И тут запела карга, она призывала на помощь свое Могущество, это я хорошо знал.

Человек-зверь стоял, ухмыляясь, уперев могучие руки в могучие бедра. Он весь дышал уверенностью в победе. В глазах его горел огонь и в его глубоких глазницах не было видно ничего, кроме этого зловещего огня. Вероятно, эти огненные глаза видели в мире совсем не то, что видели глаза обыкновенные.

Крылатая женщина покачивалась взад и вперед. Крылья ее теперь били воздух сильными ударами и она едва касалась земли кончиками ступней. Я почувствовал, что она сейчас бросится на меня и приготовил меч.

Увидев его, человек-зверь разразился хохотом. Левой рукой я обхватил Инну, держа ее как можно крепче. Если она сбежит к ним и ведьма окончательно наложит на нее свою лапу, то девушка будет окончательно потеряна и никакое могущество не сможет освободить ее. Все, что было в ней чистое, доброе, человеческое, умрет и останется только то, чему лучше было бы умереть. Ведь тогда единственное доброе дело, которое я смогу сделать для нее — это убить ее. Когда я думал о том, что эти чудовища могут сделать с ней ради собственного удовольствия, у меня чесались руки всадить ей меч в горло…

— Давай, давай, сделай это, идиот! — я увидел всплеск пламени в глазах человека-зверя. — Дай нам ее кровь, мы с радостью примем ее.

Я помимо своей воли смотрел на него. Он был очень похож на Рогатого. В каждом человеке смешано плохое и хорошее. Так, в изображении Рогатого было собрано все хорошее, а тот, что стоял передо мной, олицетворял все самое худшее, самое темное, самое отвратительное.

— Да, ты правильно думаешь, кретин. Ты мой, если я пожелаю этого, — и он сделал непристойный жест.

Огонь вспыхнул в моих чреслах. Дикое плотское желание охватило меня точно так же, как и в Черной Башне. Сорвать плащ — схватить девушку!.. Я так крепко сжал рукоять меча, что она впилась мне в руку. И эта боль отрезвила меня, я смог оторвать взгляд от чудовища.

Карга плела вокруг нас сеть своих заклинаний. Если мне повезет, то меня постигнет быстрая смерть, а Инну ждет гораздо более страшная судьба.

И тут во мне зашевелились силы, которые вошли в меня на кургане. Я мог принять их, или отвергнуть. Пришло время сделать выбор. И если я решу принять их, то мне нужно будет сделать это полностью. Но я человек. И как человек, я иду своим путем. Могу ли я позволить сделать себя орудием Могущества — Доброго или Злого? — ведь я тогда отдам все то, что делает меня собой.

Время… мне нужно время! Но времени не было. Я поднял голову, посмотрел на небо, на облака, сомкнувшиеся над нами. Как потолок тюремной камеры. Даже вся долина вокруг нас покрылась серой хмарью, затмившей зелень травы и листвы деревьев.

Я облизнул губы. Последний раз я почувствовал себя Эльроном, тем самым Эльроном, которым я был всегда. И затем я крикнул:

— Ха, Холла, Курноус!

Меня как будто стиснула могучая рука, кровь со страшной скоростью устремилась по жилам, кости затрещали под натиском могучих сил. Я закачался из стороны в сторону, как будто сильный ветер накинулся на меня. Но я устоял. Резкая боль пронзила мою голову. Я мог только думать о каком-то месте с огромным количеством закрытых дверей. И в эти двери кто-то ломился и изнутри и снаружи одновременно. Двери слетели с петель и то, что было за ними, освободилось.

Что я такое? Я этого теперь не мог сказать. Я слышал и видел такое, для чего человек даже не имел названия. Дикая боль постепенно уменьшалась. Сколько времени продолжалось это? Моему измученному естеству казалось, что прошли дни.

И вот я встал. Инна скорчилась рядом со мной. Из открытого рта стекала струйка слюны, широко раскрытые глаза изумленно смотрели на меня. Троица все еще стояла впереди. Но улыбка исчезла с губ крылатой женщины, стих смех человека-зверя. Он тоже показал свои зубы и огонь теперь вылетал не только из его глаз, казалось он весь дышит пламенем. Казалось, что под ним вот-вот задымится трава.

Та, которую Инна называла Райден, стояла, подняв руки, но пальцы ее прекратили свое движение. Они безвольно опустились вниз, как будто карга потеряла все силы. Я не знаю, что эти трое увидели во мне. Но сердце мое подскочило от радости и возбуждения. Я думал, что отдавшись неведомой воле, потеряю все. Но оказалось, что я все приобрел. Теперь мне нужно торопиться, забыть о чуде преображения. Удивляться можно и потом.

Снова я взглянул в затянутое облаками небо и крикнул:

— Холла, Курноус! — голос мой громом прокатился по всей долине.

И ответ пришел — звук рога — он звучал триумфом, как будто жертва была не просто близко — она была уже затравлена. Но я не чувствовал себя гончей собакой, нет, скорее, я был меч в руках охотника.

И затем…

Он появился ниоткуда. Нет, вернее откуда-то из другого мира, который вскоре должен был стать моим миром. Он был высок, как Гарн, и кольчуга его была соткана из разных переливающихся цветов — голубого, зеленого и коричневого. Я был прав, хотя голова на кубке была действительно изображением Рогатого Лорда, все же лицо человека-зверя тоже было его копией. Это были Свет и Тьма. И я вспомнил, как однажды Гатея сказала: «Как сверху, так и снизу. Каждое Могущество имеет две грани — светлую и темную — и эти грани хорошо сбалансированы. Но когда одно берет верх, когда баланс нарушается, тогда судьба берет все в свои руки. Восстановление баланса очень страшное и кровавое дело, но необходимое. Баланс должен существовать во всех мирах.»

Троица не смутилась. Они начали раздуваться, увеличиваться в размерах. Они готовились к схватке с Охотником в Рогатой Короне.

В воздухе снова что-то возникло.

Сильное желание охватило меня при первом взгляде на нее. Одежда ее была сделана из золотого и янтарного света. Она с гордо поднятой головой встала перед каргой. Да, Райден оказалась старой, гнусной пародией на прекрасную янтарную леди.

И затем появилась третья — крылатая леди. Ее роскошь и великолепие ослепили меня. Я не мог смотреть на нее. Ветер, поднятый ее крыльями, принес мне чистый запах весенних цветов, выросших среди старых прошлогодних листьев.

— Как сверху, так и снизу, — тихо произнес я. За мной кто-то зашевелился. Инна, пошатываясь, вышла вперед. Она как будто ждала поддержки. Я взял пальцы ее вытянутой руки в свою руку. Пальцы были холодными, и она вся дрожала, как будто стояла на холодном зимнем ветру.

18

И вот они встретились — Свет и Тьма. Хотя Инна и я не были участниками, я понимал, что это не первая их встреча. В этой странной стране баланс между ними был нарушен давно. То побеждал Свет, то Тьма. И я знал, что приход сюда моего народа еще больше нарушил равновесие. И теперь должна произойти последняя битва, подобной которой не видел еще ни один человек.

Заклинание Гунноры держало меня, она управляла одной моей половиной. Другая моя половина принадлежала, и я об этом не сожалел, Рогатому Лорду. Я добровольно поклялся ему в верности. В нем я видел то, чем восхищался в Барде Сузе, открывшем Ворота, и в Братьях с Мечами. Сейчас я уже начал сомневаться, что мы сами выбрали этот мир. Мне стало казаться, что мы были вызваны сюда, чтобы попытаться восстановить баланс между бессмертными силами Тьмы и Света.

Как проявится могущество тех, кто сейчас противостоял друг другу? Может, они нуждаются в простых смертных, не имеющих тайных знаний, чтобы нарушить баланс в свою пользу? Ведь это очень древняя страна и количество прежних жителей здесь стало настолько малым, что им приходится сражаться друг с другом за обладание нами, людьми. Пока я думал, между противниками происходил разговор. Я обнял руками Инну и она повисла на мне, как будто ноги ее совсем отказывались держать ее. Очевидно, силы совсем покинули ее. Костлявые руки Райден висели вдоль тела, прячась в широких рукавах мантии. Крылатая женщина корчила ужасные гримасы. Она плюнула и плевок упал у ног прекрасной женщины, сияния которой не мог выдержать простой смертный

— Это опять час…

Это я слышу ушами, или же слова рождаются в моем мозгу? Говорил Курноус. Он сделал шаг к человеку-зверю.

— Ты вызвал, Кунтиф. Я ответил. Твои Ворота не собираются открываться!

Его противник фыркнул:

— Зато твои открыты настежь. Теперь ты ввел в игру других — разве это не запрещено издавна? — он показал прямо на меня. — Твоя кровь стала жидкой, твои герои все погибли — и теперь ты призвал на помощь этих, сделав их своими слугами. Это против Клятвы…

— Против Клятвы? Но вы же сами хотели использовать его! Кто вызвал его сюда с кубком, кто задумал грязное дело? Мы не потерпим, чтобы в Авроне рождалось дитя Зла! — это говорила Гуннора. — А ты, Райден, твоя западня разрушена, твоя жертва вырвана из твоих сетей. Она еще девушка, несмотря на все твои заклинания, она не родит зло.

От сверкающей женщины полились трели, напоминающие пение птиц. Эти прекрасные звуки радовали сердце. Та, что была гнусной пародией на нее повела плечами и кончики ее крыльев царапнули землю и высокую траву.

— Да, Ворота открыты, — спокойно заметил Рогатый Лорд. — Когда придет время битвы, мы должны созвать всех, кто может подняться. Они могут стать новым началом. Мы слишком долго были одни в пустынной стране. Не все могут подойти нам, — но всегда есть плодородная почва, которая ждет нужных зерен. Они должны сделать свой выбор, и они сделают его свободно, ведь это право всех живых существ.

— Девушка выбрала! — Райден ткнула костлявым пальцем в сторону Инны.

Я крепче сжал дочь Гарна. Она не собиралась присоединиться к этой зловещей троице.

— Но не свободно. И ей никто ничего не объяснил, — возразила Гуннора.

— Ты думаешь, я не знаю, как ты заманила ее? Ты зажгла в ней искру, которой у нее не было. Посмотри, разве это не так? — Она повернулась и показала на нас.

Я почувствовал такое горячее желание, что думал, что не смогу удержаться на ногах. Но Инна вскрикнула, как будто кто-то ударил ее, и прижалась лицом к моему плечу. Она не хотела смотреть на них.

— Ты хотела использовать ее, предварительно обманув, — жалость была в глазах Гунноры.

— Когда-то, — снова заговорил Курноус, — была борьба между Светом и Тьмой — и многие погибли тогда. Смерть и разрушение опустошили страну. Я считаю, что свобода выбора сейчас должна остаться.

— У меня есть свое место, свое могущество, ты не можешь пренебрегать мной, — рявкнул человек-зверь.

— Разве я пренебрегаю? Свобода выбора. Те, кого вы честно завоюете, будут вашими подданными, но ими будут те, кто ответит на ваш зов. Эти двое уже выбрали…

— Она нет! Ты сам сказал это! — закричала Райден.

— Она сделала выбор. Она ведь из тех, чей разум закрыт для нас. Колдовство запрещено. Позови ее без заклинания! — приказала Гуннора.

Старуха разразилась проклятиями. Я видел, что рукава ее шевелятся, видимо, она двигала руками, но ритуальные жесты она все-таки не рисковала делать. Возможно, она была вынуждена признать справедливость слов моей янтарной леди.

— Ты видишь? — в голосе Гунноры прозвучала странная нотка. Неужели это была нотка жалости? Неужели она чувствует хоть каплю тепла к этой безобразной, гнусной, отвратительной старухе? — Что сделано, то нужно исправить!

Она излучала могущество, теплое золотое сияние окружало ее фигуру. И из этого золотого сияния вырвалось золотое копье. Я увидел, что ведьма отступила на шаг. Лицо ее перекосила злобная гримаса. Рот ее перекосился, как будто она хотела плюнуть в нашу сторону ядовитой слюной.

Затем плечи ее опустились. Если годы что-то значили для нее, то именно сейчас они легли на нее тяжким грузом. Руки ее вознеслись вверх. Я мог чувствовать, как она борется с могучей силой, но не может преодолеть ее. Но Гуннора тут была не причем. Все дело было в самой старухе. Все ее усилия нарушить баланс, достичь большего могущества, оказывались тщетными.

Она говорила — четыре слова, которые прокатились громом по равнине. Мне показалось, что небо и земля откликнулись на них и содрогнулись, как будто столкнулись два мира с ужасающей силой. И затем все снова успокоилось, мы снова оказались в одном времени и в одном месте.

Я держал — ничего! Инна исчезла. Ее не было в моих объятиях. Я вскрикнул и Гуннора бросила на меня быстрый взгляд.

— Не бойся за нее. Она вернулась к своему народу. Она все забудет. И в ней не зреет дитя зла, которое бы уничтожило всех нас. И это потому, что ты был тверд.

— Вы еще не выиграли! — зарычал человек-зверь. В его голосе была жажда крови и угроза смерти. — Это еще не конец.

Курноус покачал головой в короне.

— Никто из нас никогда не выиграет. Вы все время будете пытаться подчинить все себе, но всегда окажется кто-то, кто встанет на вашем пути — баланс останется…

— Но не навсегда! — человек-зверь жестом негодования ударил себя в грудь.

Он исчез!

Карга показала свои желтые кривые зубы в презрительной усмешке.

— Не навсегда! — повторила она. Ее черные рукава хлопали по костлявому телу, как будто дул сильный ветер, которого я, правда, не ощущал. Да и трава не шевелилась там, где стояла она. Но странный ветер все сильнее трепал ее мантию и наконец он сорвал ее с места, как сухой лист с дерева, и как сухой лист, она полетела куда-то в ничто.

Теперь крылатая женщина испустила хриплый рев, распустила свои крылья и взвилась в воздух. Затем она быстро понеслась по небу. Сверкающая женщина тоже взлетела и полетела за ней.

Двое остались, разглядывая меня. Во мне оставалось еще много от юного неопытного глупого Эльрона. И тот Эльрон спросил:

— Значит, темные еще будут продолжать свое дело? Какова же тогда будет судьба моих соплеменников?

— Нет стран, где только Свет или только Тьма. Ведь, если не будет Мрака, зачем тогда стремиться к Свету? — спросил Курноус. — Как мы уже говорили, эта страна почти совсем опустела. И среди тех, кто пришел сюда, найдутся люди, чьи сердца откроются нам — Тьме или Свету. Но выбор они будут делать сами. Остальные не будут знать ничего и ни о чем не будут подозревать, так как они не те, кто подходит нам.

Я теперь подумал о властителе Черной Башни — неужели и это Зло будет свободно творить свои черные дела?… И если его жертва останется без помощи…

— Она не останется без помощи…

Я понял, что между нами нет необходимости произносить слова. Это был лорд, которого я выбрал сам и с этого часа я буду жить в соответствии со сделанным мной выбором. И все же может наступить момент, когда меня будут грызть сомнения, когда мне будет казаться, что добро могло бы сделать многое, но не делает.

— Могущество… все дело в балансе могущества, — продолжал Курноус. — Неужели ты не понимаешь, что кто бы не нарушил баланс могущества, Тьма или Свет, это приведет к тому, что в стране воцарится хаос? Мы уже получили один такой урок много лет назад — очень жестокий урок. Страна была сильной и богатой, пока баланс не нарушился. Восстановление страны оказалось очень долгим и трудным процессом и много раз это оказывалось не по силам тем, кто пытался сделать это. И твои люди будут терпеть неудачи, но они будут пытаться, так как в твоем народе заложены семена. Они взрастут в вас, несмотря на то, что вы сами не будете верить, что этого можно достичь.

Какая-то часть меня понимала справедливость его слов. Но человеческое нетерпение оставалось.

— А леди Инна действительно в безопасности?

— Она проснется в том же месте, откуда ее взяли. Райден устроила там западню перед приходом ваших людей. Но у нее сорвалось, потому что она вызвала кубок, а ты, который подчинил его себе, тоже пришел. — сказала Гуннора. Теперь она была совсем другой. Ее влияние на меня в значительной степени ослабло, даже исчезло. Я уже мог спокойно смотреть на нее, и испытывал огромное удовольствие, но безумное плотское желание теперь уже не мучило меня. Я увидел, что она улыбается.

— Еще не время, но тот голод, который ты уже испытал, ты еще удовлетворишь в свое время, когда найдешь ту, которая разделит с тобой наслаждение.

— Гатея… и Гру?

На лице Курноуса не было улыбки. Он скорее смотрел на меня, как на своего воина, который готовится к битве. Он хотел убедиться, хорошо ли вооружен воин, готов ли к бою.

— Кубок твой. Остальное решишь сам. Выбор свободный — для вас обоих. Вы выберете сами, что хотите — добро или зло.

Я не понимал, о чем он говорит, и задал вопрос, который более всего мучил меня.

— Гатея… Гру… может быть, я нужен им. Я должен пойти к ним.

Не было ни вихря, который понес меня, ни могучих крыльев за спиной. Скорее всего, этого было мгновение тьмы — кромешной тьмы, как в Черной Башне, там, куда никогда не проникает свет. И затем пришел свет — лунный свет, как будто день остался позади.

Передо мной было Лунное Святилище, но не то, что было расположено возле долины, а то, где Райден со своими помощниками хотела совершить величайшее зло. Оно было освещено ярким светом — возможно другая часть колдовского мира — оно было точной копией того Святилища, где Инна ожидала осквернения тела и смерти духа.

Та, которую я искал, была перед каменным алтарем и тело ее было серебряно-белым. Она сбросила всю одежду и купалась в лунном сиянии, впитывая в себя могущество, которое жило в этом святом месте. В воздухе над алтарем стоял столб, нет, закутанная в вуаль фигура, которую я не мог разглядеть.

Воздев руки к небу, Гатея молилась с закрытыми глазами, лицо ее было полно радости. Мои пальцы пробежали по пуговицам, по застежкам, по шнуркам. Я отбросил от себя сначала то, что было связано со смертью и войной, и затем все остальное. Теперь на мне был только свет, свет и кубок, а также, как мне приказала память, листок лесной женщины.

Когда я приблизился к святилищу, свет сгустился передо мной, как бы сопротивляясь моему вхождению. Я чувствовал его сопротивление не только телом, но и разумом. Свет протестовал против того, что я вхожу, что я несу с собой, что я хочу сделать. И затем из света соткалось лежащее между колоннами передо мной серебряное тело Гру. Губы его раздвинулись и показались огненные клыки, как бы предупреждая меня.

Затем глаза его, горящие, как драгоценные камни, остановились на кубке, а затем вновь встретились с моими глазами. То, что пробудилось во мне, позволило мне общаться мысленно с этим котом, который был больше, чем кот. Он занимал и будет занимать определенное место в моей жизни.

— Это мое право — и ее выбор.

И Гру отодвинулся в сторону. Я вошел в Лунное Святилище.

Сколько могущества! Оно обрушилось на меня. Я ощущал его давление на свое тело. Его покалывало тысячью иголок. Мне хотелось броситься вперед, но я сдержал себя и медленно, шаг за шагом стал продвигаться. Кубок я держал у сердца, лист грелся в другой руке.

Гатея резко обернулась, как будто в атмосфере колдовства, наполняющей святилище, появилось что-то чужое. Я увидел ее расширившиеся глаза. Она подняла руку, чтобы отослать меня прочь.

Но я знал, что нужно делать. Я сделал свой выбор, теперь была ее очередь. Я опустил лист в кубок. Он лежал пару секунд, а затем расплавился, бурлящая жидкость наполнила кубок — сама природа благословляла этот час.

Как верноподданный, я опустился на одно колено. Мне показалось, что-то давит на мою голову. Может быть, свет? Но я был готов и для короны

— правда, я к этому не стремился.

Гатея ткнула пальцем в мою сторону.

— Уходи! — это был приказ, но он был окрашен нотками страха. Голос ее увеличил давление на меня. Если бы она была тверда, я вынужден был бы уйти и мы никогда бы не соединились.

— Диана! — когда я не повиновался, Гатея повернулась снова к алтарю, над которым висела сверкающая колонна.

Я мог ее видеть, но не ясно. Ни один человек не мог бы рассмотреть эту фигуру. Но затем в этом ослепительном сиянии выделилась фигура стройной женщины. Ее лицо было похоже на лицо Гатеи — такое же гордое, замкнутое. Она была верна тому, чему решила посвятить жизнь.

— Диана! — снова крикнула Гатея.

Лицо стало холоднее, на нем мелькнула тень враждебности, неприязни. Я вдруг вспомнил, что Диана может убить того, кто покусится на ее служанку без согласия самой девушки.

Я хотел просить помощи, но понял, что ее не будет. С этим мне придется справляться самому.

— Диана! — может, я ошибся? В голосе Гатеи появились вопросительные нотки, она уже не была столь непреклонна, столь неприступна.

Из кубка спиралями поднимался вверх золотой туман — туман цвета одежды Гунноры. Затем туман стал янтарным и опьяняющий аромат заполнил пространство между нами.

— Диана… — Гатея уже не крикнула, она промурлыкала. Теперь она уже отвернулась от серебряной фигуры, чтобы видеть меня. Я заговорил, и эти слова пришли из моей памяти, где хранились с незапамятных времен, о которых уже давно не помнил никто.

— Поле ждет семени. Могущество леди вспахало поле. Пришел тот, кому суждено пробудить поле, чтобы затем созрел урожай, который оживит тело, разум и душу.

Гатея двинулась ко мне. Один нерешительный шаг, затем другой. На лице ее отражалась ее внутренняя борьба. Я держал кубок, ждал. Выбор. Выбор был за ней. Я не мог настаивать. Она сама должна придти ко мне. Сама.

Очень долго она стояла так близко от меня, что я мог протянуть руку, коснуться ее мягкого тела. Но так нельзя. Да, могущество передается от мужчины девушке, а затем от новой женщины обратно к мужчине. И только тогда, когда обмен будет совершен, целое будет более величественно, чем отдельные части. И все же выбор был за Гатеей.

— Диана… — еле слышный шепот. Серебряный свет запульсировал вокруг нас. Сначала горячий, затем холодный, как будто он отражал внутреннюю борьбу Гатеи.

Она пристально смотрела в мои глаза. Ничто не передавалось между нами. Я не знаю, что она хотела увидеть, а может быть, и увидела. Ее руки медленно поднялись, и… она хочет взять у меня кубок? Или сделать что-то другое?

Ее пальцы обхватили мои пальцы, сжимающие кубок. Затем она вынула его из моих рук. Когда она взяла его, я наклонился и коснулся ее белой ноги. Старые слова полились с моих губ.

— Тот, кто ищет, всегда найдет. В каждой девушке находится королева. И во имя леди я приветствую ее, так же, как приветствую тебя.

Я поднял руки и положил их туда, где ее стройные бедра соединялись с телом.

— В девушке всегда живет поле, ждущее урожая. Во имя Леди, я приветствую тебя.

Поднявшись на ноги, я коснулся ее твердых маленьких грудей.

— В девушке живет тот, кто придет, когда наступит время. Во имя Леди я приветствую тебя.

Гатея держала кубок так, что он находился между ее губами и моими. В глазах ее проснулось другое чувство — удивление, нетерпеливое ожидание.

Я выпил то, что она предложила мне, затем выпила она. Теперь кубок был пуст и она отвела его в сторону. Он не упал на землю, но плавно пролетел по воздуху и мягко опустился на каменный алтарь. Колонна серебряного цвета стала изменяться, густеть, приобретать золотой цвет. Я привлек к себе Гатею и поцелуй, который я дал ей, как и говорила Гуннора, решил мою судьбу и открыл последний барьер.

Золотой свет — тепло — мы забыли обо всем. Все, что осталось — это жрица и Леди, мужчина и Лорд, коронованный Рогатой Короной. Из их соединения родится могущество, которое может совершить все. И когда я взял ту, которая больше не пойдет по девственной дороге Дианы, я ощутил, как что-то опустилось на мою голову — корона. Я был слугой и в этот час стал господином, лордом.

Лишенный клана — лишенный имени — и коронован!

Год Единорога

ГЛАВА 1

В маленьком обществе, изолированном от остального мира, защищенном от всяких перемен, бывают времена, когда приветствуются любые изменения, ибо нет ничего более скучного и однообразного, чем то время, что течет именно в таких вот замкнутых обществах.

С увенчанной куполом башни монастыря Норстадт была видна холмистая долина, тянувшаяся до далекого серо-синего гребня гор.

Эта долина уже существовала, когда сюда пришел человек, и она все еще будет существовать, когда он исчезнет. Совсем недавно в этой местности шла гигантская битва и в течение долгих лет велась вооруженная борьба против захватчиков из-за моря, пока, наконец, их не оттеснили к их главной крепости на берегу моря. Последнее сражение, и, наконец, мир, во время которого местному населению пришлось привыкнуть к языку мечей воинов.

Все мы в Нордейле знали это, но пламя войны никогда еще не проникало так далеко вглубь страны, никогда еще не достигало нашей долины. Только те, кто пережил все эти ужасы и искал у нас убежища, приносили с собой дух войны. Мы сами никогда не видели шаек ализонцев, грабящих и захватывающих все на своем пути, и за это женщины Норстадта ежегодно возносили в часовне благодарственные молитвы.

В те беспокойные дни войны я обрела душевное равновесие в монастыре, но были моменты, когда я думала, что задохнусь от подавляющего спокойствия, царящего здесь. Потому что очень тяжело жить среди людей, чужих тебе не только по крови, но и по духу, по стремлениям и намерениям. Кем же я, собственно, была? Каждый в монастыре, кого спрашивали об этом, вероятно отвечал так:

— Кто это? Это Джиллан, которая вместе с госпожой Алюзан работает в саду, собирает травы. Она пришла сюда вместе с леди Фризой восемь лет назад. Хорошо разбирается в травах и по большей части сама выращивает их для себя. Она не красавица и у нее нет никакой знатной родни. Утром и вечером приходит в часовню и молится, но она не давала обета. Мало говорит…

Да, здесь все мало говорят. Монашки, девушки и леди, нашедшие здесь убежище, но они много размышляют. И все время напоминают Джиллан, что она не из Высшего Халлака.

Я вспоминаю корабль, сотрясаемый огромными волнами. Корабль шел из Ализона, я это помню. Но сама я не из Ализона и очутилась на корабле не по своему желанию. Я была тогда так мала и юна, что не знала почему я нахожусь здесь. Об этом знал только тот, кто привел меня на этот корабль, но он погиб: волны и ветер опрокинули на палубу мачту, под которой он стоял. И ни один из его спутников не знал, с какой целью меня отправили на корабле подальше от дома.

Это было в то время, когда лорды Высшего Халлака отчаянно сражались, чтобы освободить свою страну от собак Ализона. Они напали на порты захватчиков и нанесли по ним уничтожающий удар. И они захватили меня. Они отвезли меня в одну из горных крепостей.

Лорд Фарно, как мне кажется, что-то знал или подозревал о моем прошлом, потому что он выделил для меня охрану и приказал своей жене обращаться со мной хорошо. Так некоторое время я прожила в их имении под их опекой. Но это продолжалось недолго, потому что Ализон становился все сильнее, и лордам становилось все труднее сдерживать его. В одну из холодных суровых зим мы бежали, преодолев голую равнину, в одну из высокогорных долин. В конце концов мы достигли Норстадта, но леди Фриза пришла в монастырь только для того, чтобы там умереть. А потом лорд Фарно упал в горах со стрелой в горле и то, что он знал или предполагал, исчезло вместе с ним. И я снова оказалась одна на чужбине, но на этот раз в мирном монастыре.

Мне достаточно было только взглянуть в зеркало, чтобы понять, что я не принадлежу к расе Халлака. У женщин Халлака была светлая кожа, румяные щеки и волосы желтые, как одуванчики на обочинах дорог, или коричневые, как крылья певчей птички. В отличие от них, у меня была коричневая от загара кожа и лицо мое никогда не было румяным. И мои волосы, которые я носила заплетенными в косу и уложенными вокруг головы, были черными, как беззвездная ночь.

Есть одиночество духа, которое переносится намного тяжелее, чем одиночество тела. За все те годы, которые я прожила в Норстадте, я встретила только двух людей, которые привлекли меня. Монашка Алюзан уже была женщиной средних лет, когда я пришла в Норстадт. Она тоже держалась несколько поодаль от остальных. Жизнь ее была посвящена травам, из которых она потом приготавливала порошки, мази и настойки, исцеляющие, успокаивающие и освежающие. Ее познания были широко известны и сражающиеся в горах отряды часто присылали к ней своих самых быстрых курьеров, чтобы попросить у нее средства для заживления ран, от лихорадки и от ревматизма, который постоянно мучил людей, в любую погоду и в любое время года живущих под открытым небом.

Когда она увидела меня в Норстадте одну, она пристально поглядела на меня, словно рассматривая только что найденную траву, а потом взяла к себе на службу. И сначала для меня это было то, что нужно, потому что я была слишком усталой, чтобы учиться, а дух мой изголодался по какой-нибудь работе. И все последующие годы я вполне довольствовалась этим.

Я работала в саду, выпалывая сорную траву, когда произошло нечто, нарушившее мою размеренную жизнь, заполненную учением и работой. В саду все еще гудели пчелы, пчелы на цветах, но внезапно я услышала звук, сначала в ушах, а потом в голове. Что-то шевельнулось в моей памяти, но я не смогла осознать, что это такое.

Звук этот словно невидимым канатом тянул меня вперед. Я встала и прошла через арку ворот во внутренний садик, который использовался только для отдыха, садик с фонтаном, прудом и множеством цветов в любое время года. Там стояла скамейка, наполовину на солнце, наполовину в тени, и на ней сидела одна из монахинь, закутанная в шаль, хотя день был очень теплым. Эта старая монахиня очень редко покидала свою келью и была легендой среди молодых девушек, живущих в монастыре.

Ее лицо под капюшоном было маленьким и бледным, но глубокие старческие морщины виднелись только в уголках глаз и вокруг рта. Остальные морщинки были маленькие, такие, какие возникают во время смеха. Ее искривленные от старости руки неподвижно лежали на животе. На пальцах сидела маленькая ящерка, подняв блестящую головку и уставив на старую женщину искрящиеся глаза, словно они вели друг с другом безмолвную беседу.

Она все еще глядела на ящерку, но гудение в моей голове прекратилось. Потом она тихо сказала:

— Приветствую тебя, дочь моя. Сегодня великолепный день.

Слова были так приветливы, что я приблизилась и опустилась на скамейку рядом с ней. Так я познакомилась со старой аббатисой Мальвиной и она тоже стала обучать меня. Знания ее касались не растений, а летающих четвероногих и ползающих животных. Но аббатиса уже находилась на закате своей жизни и была моей подругой очень недолго. И только она одна во всем Норстадте знала мою тайну. Не знаю, чем я выдала себя, но она не выказала никакой неприязни, когда заметила, что я могу иногда воспринимать то, что скрыто в какой-нибудь вещи. Когда я увидела ее в последний раз, она лежала в постели и тело ее, в котором был заключен свободный дух, не могло уже больше двигаться — она задала мне вопрос, чего прежде никогда не делала. Но что я могла вспомнить, кроме корабля Ализона? И когда мне стало известно, что я отличаюсь от остальных, с которыми жила до сих пор? Но я ответила на ее вопрос так подробно, как только смогла.

— Ты очень умна для своего возраста, дочь моя, — ответила она тогда своим слабым голосом. — Это заложено в твоей природе. Недоверие охраняет нас от того, чего мы не понимаем. Я слышала рассказы о стране за морем, где некоторые женщины имеют способности, далеко выходящие за рамки обычного. А я также слышала о том, что этот народ считает Ализон своим врагом и преследует его так же, как эта свора собак из Ализона преследует нас. Очень может быть, что ты относишься к той, другой расе, и по какой-то причине тебя взяли в плен.

— Пожалуйста, матушка аббатиса, — взволнованно обратилась я к ней, — скажите, где находится эта страна? Как я могу…

— Найти путь туда, дочь моя? Нет никакой надежды попасть туда, и ты должна быть удовлетворена этим. Если ты отважишься отправиться туда, ты снова можешь попасть в руки ализонцев и погибнешь самой худшей и далеко не быстрой смертью. Не омрачай свои юные годы напрасным стремлением. Ничто не происходит, кроме как по воле того, кто Зажигает Пламя. То, что тебе надо, ты получишь в надлежащее время, — глаза ее улыбнулись. — Я говорю это при Пламени: придет то, что заполнит пустоту в твоей жизни.

Но это было сказано три зимы назад. С окончанием войны внутри стен Норстадта все пришло в движение. Вскоре приехали лорды, чтобы забрать своих жен, сестер и дочерей. Потом настало время свадеб, и теперь волнение царило даже в маленьких комнатушках под увенчанной куполом башней.

Свадьбы — я думала о них как о Великом Таинстве. Теперь пришло время, и Великое Таинство началось.

В первые весенние дни Года Грифона между лордами Высшего Халлака и всадниками-оборотнями был заключен договор. Жестоко притесняемые ализонцами, преследуемые ими, боясь каждой тени, гонимые ненавистью и отчаянием, Лорды прибыли в соляные дюны, чтобы заключить договор с всадниками.

Те всадники, которые пришли говорить с лордами, имели человеческий облик, но они не принадлежали к человеческому роду. Они были великолепными бойцами, сильными, мужественными людьми — или существами, которые прискакали из северо-восточной дикой местности, и все их боялись, хотя они никому не сделали ничего плохого и не захватывали никаких земель. Сколько их было, не знал никто, но было известно, что они обладали знаниями, которые намного превосходили человеческие.

Оборотни, колдуны, волшебники… они были всем этим и даже больше. Но уж если они принесли присягу, они были лояльны и верны присяге несмотря ни на что. И теперь они вместе со своими предводителями были на свой лад готовы бороться за права Высшего Халлака.

Война продолжалась на протяжении Года Огненного Дракона и Года Шершня, пока ализонские силы не были сломлены и полностью разбиты. Из-за моря больше не пришло ни одного корабля, чтобы доставить продовольствие и припасы людям Ализона. Последний их морской порт на побережье был захвачен; их крепости на возвышенных местах превратились в смрадные руины, и ализонцы, высадившиеся на берег моря, были уничтожены.

Теперь наступал новый год. Год Единорога, и лорды Высшего Халлака должны были выполнить свою часть договора со всадниками, так как те выполнили свою часть договора с лордами Высшего Халлака. Всадники должны были сделать две вещи: они должны были помогать лордам бороться за освобождение, а потом они должны были уехать из степей, попутно освобождая их от остатков банд ализонцев, и оставить в полное распоряжение людей.

А какую плату должны были дать лорды Высшего Халлака, поклявшиеся на Мече? Лорды должны были заплатить своей собственной кровью, своими дочерьми, которых всадники потребовали себе в жены и хотели забрать с собой в неизвестность.

Насколько было известно в долинах, всадники были здесь, но никто еще никогда не видел среди них ни одной женщины и никто даже не слышал об их женщинах. Сильно ли отличалась продолжительность жизни всадников от продолжительности жизни людей, тоже не было известно. Никто также никогда не видел их детей, хотя лорды время от времени направляли своих послов к ним в лагерь, особенно после заключения договора.

Двенадцать девушек и еще одну требовали они — молодых девушек, не вдов и не таких, для которых легкое поведение было обычным образом жизни. И они должны были быть не моложе восемнадцати и не старше двадцати лет. Кроме того, они должны быть благородной крови и тело у них должно быть стройное. Нужно было найти двенадцать девушек и еще одну и в первый день Года Единорога передать их всадникам на границе степей, чтобы оттуда их новые, чужие хозяева увезли в будущее, из которого не было возврата.

Что должны были чувствовать эти двенадцать девушек и еще одна? Страх? Да, страх у них тоже был, потому что, как сказала аббатиса Мальвина, страх — это самая первая реакция на то, что нам чужое.

Норстадт дал приют пяти девушкам, которые соответствовали всем этим требованиям. Но две из них однако уже были обвенчаны и с нетерпением ждали этой весной своей свадьбы. А леди Тельфана была дочерью такого высокородного лорда, что ей подобрали великолепного жениха, несмотря на ее некрасивое лицо и острый язычок. А Маримма с ее похожим на розу лицом и с врожденной кротостью… нет, ее дядя заберет из монастыря и возьмет с собой на следующую встречу лордов, где он сможет подобрать для нее жениха, который соответствует его понятию о чести. Зато Суссия — что, собственно, известно о Суссии? Она была старше всех и держала свои воспоминания при себе, хотя и с готовностью болтала о всех, даже самых незначительных событиях, происходящих в Норстадте. Другие едва ли замечали, как мало она говорила о себе. Она была знатного происхождения и обладала приятной внешностью и живым умом. Ее родина находилась в низине, на морском берегу, и там она прожила с рождения до изгнания. У нее были родственники среди военных, но где они сейчас находились, не знал никто. Да, Суссия тоже была подходящей кандидатурой. Но как она воспримет это возможное сообщение о том, что выбор пал на нее?

Уже наступали ранние вечерние сумерки и я поплотнее натянула двойную шаль, чтобы защититься от резкого холодного ветра. Бросив последний взгляд на заснеженный сад, я спустилась вниз по лестнице башни, чтобы обогреться у огня в большом зале монастыря.

Меня встретил громкий гвалт голосов, а моя шаль зацепилась за крючок и я задержалась возле двери. В зале не было ни одной монашки, но все те, кто нашел убежище в монастыре, некоторые из них провели здесь даже больше года, собрались у камина.

— Джиллан, подумать только, — крикнула леди Маримма во весь голос, удивленно глядя на меня, когда я подошла к огню. — Она пришла сюда! Может быть, уже наступил час Пятого Пламени!

«Родственник — воин, вернувшийся с войны, — подумала я. Это могло быть тем, что привело в возбуждение весь монастырь».

— Кто прибыл? — я назвала ближайшего родственника Мариммы. — Лорд Имграй?

— Он и другие — невеста! Джиллан, обещанная невеста! Они уже скачут по степи и сегодня заночуют здесь! Джиллан, это же страшно! Бедная крошка! Мы должны молиться за нее…

— Почему? — к нам подошла леди Суссия. Она не была так красива, как леди Маримма, но, как я думала, она большую часть своей жизни жила по-королевски и на нее еще долго будут обращать внимание после того, как красота других давно поблекнет.

— Почему? — повторила Маримма. — Потому что она поскачет в черное, злое будущее, и никогда больше не вернется назад!

И Суссия на это ответила то, что полностью соответствовало моим мыслям обо всем этом:

— Может быть, она поскачет в это черное будущее, малышка. Не все из вас имеют свое собственное мягкое гнездышко или защищающее крылышко.

— Я скорее обручусь со сталью меча, чем отправлюсь в такое свадебное путешествие! — воскликнула какая-то девушка.

— Но ты же ничего не боишься, — сказала я ей только для того, чтобы унять свой собственный страх. Но за плечом Мариммы я внезапно заметила предупреждающий взгляд Суссии. И задала себе вопрос — знала ли она что-нибудь или только догадывалась.

— Маримма, Маримма…

Я думаю, она была рада отвернуться от нас и последовать зову других девушек, которые уже были обручены и потому находились в безопасности, словно она могла делить с нами эту безопасность.

— Обрати на нее внимание также, как я сама обратила на нее внимание в эту ночь, — тихо сказала Суссия.

— Зачем? — Потому что она пойдет с нами!

Я беспомощно уставилась на нее. Но я знала, что она говорит правду.

— Как, почему?.. — пробормотала я, но она быстро положила свою ладонь мне на запястье и отвела меня немного в сторону. Голос ее был тих и предназначался только для моих ушей.

— Откуда я это знаю? Семь ночей назад я получила личное сообщение. О, да, я думала, что выбор может пасть на меня. За это говорило многое. Но у моих родственников насчет меня были другие планы вот уже в течение года, и когда было сделано предложение включить меня в состав группы невест, они тотчас же подобрали для меня жениха-воина. Во время войны у меня не было родины, но теперь, когда этих собак из Ализона уничтожили, я стала хозяйкой не одного замка — как последняя из своего рода. — Она чуть улыбнулась. — И, таким образом, я представляю большую ценность для своих родственников. С наступлением весны я должна идти под венец и свадьба состоится здесь, в долине. Но почему именно Маримма? Человек, жаждущий власти, может добиться этого различными способами. Лорд Имграй имеет право предложить свою руку, кому хочет. И он человек, у которого никогда не было достаточно власти. Он просто из любезности предложил ей эту услугу. И все другие считают, что такой цветок придется ему по вкусу, потому что не все невесты так красивы.

— Но она не пойдет…

— Она пойдет, она должна будет это сделать. Но она погибнет. Такой напиток не для нее.

Я взглянула на Маримму. Лицо ее покраснело и ее охватила какая-то лихорадка радости, которая мне не понравилась. Но все это не имело ко мне никакого отношения, не мне, чужестранке, моя кровь не была кровью этого общества.

— Она погибнет, — с нажимом повторила Суссия. Я повернулась к ней.

— Если это пришло в голову лорду Имграю и другие с ним согласились, ее ничто уже не спасет…

— Ничто? Частенько уже бывало так, что мужчины планировали что-нибудь, а женщины нарушали все их планы.

— Но если бы на ее месте был бы предложен кто-нибудь другой, обладающий такой же красотой, пал бы тогда выбор на нее?

— Да, — сказала Суссия, посмотрев на меня таким странным внимательным взглядом, что я подумала о том, что нам больше не нужно никаких слов. И еще я подумала о Норстадте, о никогда не меняющихся уже прошедших годах, и о тех, что мне предстоит провести здесь, подумала о своем месте в этом мире.

Двенадцать невест должны были провести ночь в качестве гостей в этом монастыре, двенадцать и одна должны были на следующий день уезжать из монастыря. Двенадцать и одна, и я не могла быть одной из них! Но почему?

ГЛАВА 2

Коридоры монастыря были темны, но я изучила их все. Монахини отправились в свои кельи и гости покинули зал. Идя по темным холодным коридорам, я думала о гостях, которые прибыли незадолго до рассвета и разделили с нами наш завтрак за длинным столом.

Лорд Имграй, возглавлявший эту группу, был мужчиной средних лет с коротко подстриженной коричневой бородой. Серебряные нити, пронизывали его волосы. У него было жесткое лицо, волевое и решительное. Его сопровождали два солдата, которые, выполняя свои обязанности, явно чувствовали себя неловко. Вооруженный эскорт разместился в ближайших домах деревни возле монастыря.

А потом невесты. Мой опыт общения с невестами ограничивался деревенскими свадьбами, когда я сопровождала монашек, тех, кто во время таких торжеств покидал свой монастырь. Однако эти невесты выглядели иначе, чем деревенские девушки. На них была одежда путешественниц: теплые шубы, защищающие их от зимней стужи, разрезы на юбках для верховой езды, а под шубой короткая куртка воина, с вышитым на ней гербом рода, который свидетельствовал о высоком происхождении невесты. Но не было никаких развевающихся на ветру кудрей, никаких венков из цветов. Две или три из них, с блестящими глазками, лихорадочно покрасневшими щеками, были великолепны, милы и обольстительны. У остальных были припухшие веки, покрасневшие от слез, побледневшие щеки и другие признаки печали. И я слышала шепот леди Тельфаны, которая обменивалась информацией со своей соседкой по столу.

— Милы? Да, милы. Так сказала наша дорогая сестра, леди Гралия. Лорд Джеррет, ее любовник, известный охотник за юбками. Это значит, что в последнее время он охотно поднимает все юбки, находящиеся поблизости от него. Вот почему ты видишь в этой группе Кильдас. Обвенчанная с всадником, она больше не будет доставлять никакого беспокойства во владениях своей сестры.

Кильдас? Это была одна из лихорадочно жизнерадостных невест. Ее каштановые волосы в свете лампы испускали красно-золотое сияние, у нее был округлый подбородок и рот с пухлыми губами. Плотно облегающая куртка не скрывала округлостей ее тела, они были в меру соблазнительными, чтобы зажечь желание, которым и воспылал к ней лорд ее сестры. Вполне достаточно основание для того, чтобы отправить Кильдас к всадникам, Возле Кильдас сидела бледная девушка, внешность которой подчеркивала яркую красоту Кильдас. Вышивка на ее курточке была сделана тщательно и искусно, но одежда на ней была явно перешита из старья. Девушка сидела, опустив взгляд, веки ее покраснели, она с трудом жевала пищу, но жадно и часто пила из кубка. Алианна? Нет, Алианна — это маленькая девушка на другом конце стола. Имя же этой девушки было Сольфинна.

В то время как одежда Кильдас была великолепна — может быть для того, чтобы несколько успокоить совесть тех, кто послал ее сюда — на Сольфинне была поношенная одежда, подчеркивающая ее бедность. Она, несомненно, принадлежала к одному из древнейших, но обедневших родов без приданого и, вероятно, у нее были маленькие сестры, о которых тоже надо было заботиться. Поэтому она стала невестой и этим была обязана семье лорда.

Несмотря на предположение Суссии, здесь не было ни одной некрасивой девушки. Соглашение предусматривало, что среди невест не должно быть ни больных, ни уродливых, а некоторые из них, как, например, Кильдас, были достаточно милы, чтобы составить хорошую пару. Впрочем, если раньше девушки были милыми и привлекательными, а сейчас горе несколько затмило их красоту. Лорды Высшего Халлака с честью выполнили свою часть соглашения — за исключением того, что не посчитались с пожеланием самих невест. С другой стороны, браки в Высшем Халлаке заключались, не принимая во внимание симпатии обеих сторон, во всяком случае, в старых, знатных семьях. Там браки заключались строго по расчету. И, может быть, девушкам предстояло не самое худшее, может быть, для них было бы хуже, если бы все осталось по-старому.

Глядя на Маримму, в это легко было поверить. Ее лихорадочная веселость исчезла. Она тихо сидела и наблюдала за лордом Имграем и больше не делала никаких попыток привлечь к себе его внимание. Напротив, она поспешно отводила глаза, когда ей казалось, что он поворачивается и отвечает ей на ее взгляд. Я предположила, что он еще не сообщил ей эту новость, потому что Маримма никогда не была в состоянии даже при самых маленьких затруднениях сохранять самообладание. Она, конечно, давно ударилась бы в истерику. Но было заметно, что она что-то подозревает.

И это стало ясно потом, когда Маримма полностью сломалась. И я еще больше утвердилась в чувстве, что счастье не только улыбнулось мне, оно еще и протянуло руку помощи, так что нужно было только сохранить трезвую голову, чтобы все произошло так, как мне этого хотелось.

Я достигла своей цели: комнаты сборов. То, что мне нужно было сделать, надо было сделать быстро, обдуманно и тщательно, а затем незаметно уйти. На одной из боковых полок лежала сумка, с множеством разнообразных карманчиков всех форм и размеров. Я взяла одну такую сумку, а потом, не решаясь зажечь свет, пошла от шкафа к шкафу, от полок к комоду и столам, и была благодарна за то, что все это мне было знакомо, я действовала уверенно, словно на пальцах у меня были глаза, бутылочки, коробочки, флакончики — все находилось в нужных кармашках, потом я перекинула сумку с набором лекарств и других снадобий через плечо. Монахиня Алюзан снаряжала сумку таким образом для санитаров, идущих на поле боя. Потом я повернулась к одному из дальних шкафов, который был заперт. Но мне уже давно была доверена тайна его замка и я без труда открыла его. Нашла в шкафу несколько бутылочек, а потом, чтобы быть уверенной, вытащила пробку из одной бутылочки и понюхала. Пахло яблоками и уксусом. Значит я выбрала нужную бутылочку. У меня не было времени, чтобы отливать из нее содержимое, поэтому я взяла с собой всю бутылочку. Затем снова тщательно заперла шкаф.

Я постаралась как можно быстрее достичь своей комнаты, чтобы меня здесь кто-нибудь не увидел. Это было опасно. Моя комната находилась на углу хода, который вел к кельям монашек, а с другой стороны находились комнаты, где жили гости, находящиеся в монастыре длительное время. Из-под одной двери сочился свет и я смогла свободно вздохнуть только тогда, когда за мной закрылась дверь в мою комнату.

Я зажгла лампу, стоящую на столе, и поставила туда бутылочку, которую прихватила с собой из особого шкафа. Немного отлила из нее в маленький пузырек, который взяла с полки в своей комнате, потом добавила туда пять-шесть капель из другого флакона и, затаив дыхание, стала смотреть, как бесцветная смесь стала изменяться, пока, наконец, не приобрела свеже-зеленый цвет.

Потом я стала ждать. Глубоко во мне шевельнулось удивление, почему я была так уверена, что все пройдет нужным мне образом.

Во время этого ожидания я прислушивалась к малейшим шорохам, и волнение мое все росло и росло.

И потом — шорох одежды, тихий звук, быстрые шаги по голым каменным ступеням… Я хотела подбежать к дверям и распахнуть их, чтобы посмотреть, кто это пришел сюда, но сохранила самообладание. Прежде, чем ноготь пришедшего царапнул по деревянной двери, я спокойно подошла к ней. Я не удивилась, увидев перед собой леди Суссию. Но она, кажется, удивилась, увидев меня полностью одетой, словно я ждала какого-то вызова.

— Ты должна своими лекарствами помочь Маримме, Джиллан, ей нехорошо, — ее взгляд скользнул мимо меня на стол, где в костяной чашечке лежали таблетки и стояла бутылочка, и когда ее взгляд снова упал на меня, на ее губах появился намек на улыбку. Нам не надо было никаких слов.

— Желаю, чтобы тебе повезло в том, что ты задумала, — тихо сказала Суссия. Она больше не говорила о моих знаниях во врачевании, но мы обе понимали все.

Я взяла таблетку и пошла по коридору к комнате Мариммы. Дверь в нее была приоткрыта и оттуда доносились голоса. Один из голосов был тих и почти неразборчив, и этот голос мгновенно остановил меня и поколебал мою уверенность, которая не покидала меня весь вечер.

Аббатиса Юлианна! Я всегда боялась ее проницательного ума, и мне показалось, что мои намерения будут раскрыты. Но я уже давно миновала ту черту, откуда можно было отступить.

— … ничего, кроме обычного женского каприза. Но время идет. Мы выедем утром, чтобы выполнить нашу часть договора. И утром она уже будет готова к свадьбе. Она пойдет с нами без жалоб и плача. Мать аббатисса, я слышал, что кое-кто из здешних монашек обладает умением врачевать. Дайте ей питье, которое прекратит ее истерику. Не могу же я заткнуть ей рот и привязать ее к седлу — но если это будет необходимо, я сделаю это! Мы сдержим данное нами слово!

Лорд Имграй был в гневе, он был холоден и неумолим, как камень в долине.

— Таких, кто использует врачевание во вред, здесь нет. Мой лорд, — аббатисса была так же непреклонна, как и он. — Вы действительно хотите достигнуть условленного места с девушкой, которая потеряла сознание от страха? А это вполне может случиться, если вы доведете дело до крайности.

— Вы преувеличиваете размеры всего этого, леди аббатисса! Маримма испугана, она слышала много диких историй, и это все. Просто она выйдет замуж по приказу, а не по собственному выбору. Наша часть договора должна быть выполнена в течение ближайших трех дней, поэтому мы выедем завтра утром на рассвете. Связанные клятвой, мы должны передать двенадцать и еще одну девушку их будущим мужьям, и эти двенадцать девушек и еще одна поедут с нами завтра утром…

Я взяла таблетку в правую руку, и когда голоса стихли, постучала в дверь.

Дверь открылась, и лорд Имграй выглянул наружу. Я поклонилась ему, но как равная равному.

— Что вам?

— Леди Суссия сказала, что необходима врачебная помощь. — Я подождала ответа, но не от него, а от нее, от той, которая стояла возле кровати Мариммы. Ее вуаль была немного приподнята, так что лицо ее было освещено, но я не успела различить его выражение, как лорд Имграй отошел в сторону, чтобы пропустить меня.

Лорд Имграй пристально посмотрел на меня. Хотя главная часть моей одежды и была темного цвета, но я не носила ни плаща, ни вуали, и на мне была праздничная вышитая юбка. Не было никакого герба с обозначением моего рода или страны, только искусный узор, придуманный мной самой.

— Это не ваша врачевательница, — резко сказал лорд.

Я взглянула на аббатиссу Юлианну и вложила во взгляд всю свою силу воли, ожидая, что она подтвердит лорду мои полномочия и тот не отправит меня обратно. Аббатисса отошла в сторону и сделала мне знак подойти к кровати.

— Это Джиллан, помощница нашей врачевательницы, и она великолепно обучена врачеванию. Мой лорд, я забыла, что Час Последнего Света уже прошел. Скоро все наше общество соберется в часовне на вечернюю молитву. Если бы Маримме не угрожала огромная опасность, мы бы не стали вызывать сюда врачевательницу.

Он подавил возглас недовольства, но даже его авторитет ничего не значил для монахинь под крышей этого монастыря.

— Теперь вам лучше уйти, мой лорд, — предложила аббатисса — Маримма вот-вот должна очнуться, и если она снова увидит вас здесь, она опять ударится в крик и слезы, а это вам не нравится.

— Дочь моя, — теперь ее взгляд обратился ко мне. Я не могла прочесть ее мыслей. Если же она прочитала мои и разгадала мои намерения, она ничем этого не выдала. — Ты ведь будешь лечить ее, как только сможешь, и если понадобится, проведешь возле нее ночь?

Я не ответила ничего определенного, хотя и поклонилась ей ниже, чем лорду Имграю, который, все еще колеблясь, стоял у двери. Но когда аббатисса повернулась к дверям, он вышел, и она последовала за ним наружу. Дверь за ними закрылась.

Маримма пошевелилась и застонала. Лицо ее покраснело, как от лихорадки, дыхание было тяжелым и неравномерным. Я положила таблетку на стол и ложкой отмерила в костяную чашечку дозу смеси из флакончика. Через мгновение я уже держала чашечку в руках. Теперь я находилась между настоящим и будущим. С этого мгновения возврата уже не было, только успех или разоблачение и враждебность, такая непримиримая, что я не могла и надеяться на прощение. Но я колебалась недолго. Обняла рукой плечи Мариммы и приподняла ей голову. Глаза ее были полуоткрыты и она бормотала что-то бессвязное. Я поднесла костяную чашечку к ее губам, и повинуясь моим мягким убеждениям, она проглотила ее содержимое.

— Великолепно.

Я оглянулась. В дверях стояла Суссия и створки двери тихо закрывались за ней. Она подошла ко мне.

— У тебя должна быть союзница…

— Да, это так. Но почему?

Мы, казалось, снова были единодушны и разделяли мысли друг друга.

— Почему, леди Джиллан? По многим причинам. Сначала первая из них: потому что это нежное создание мне очень нравится, — она взглянула на Маримму. — Она принадлежит к тому безвредному, нуждающемуся в поддержке виду женщин, для которых наш мир слишком суров и которые даже никогда не могли подумать о том, что мы можем легко вынести. Ты и я — женщины совсем другого типа. А во-вторых, потому, что я знаю тебя лучше, чем ты думаешь, Джиллан. Этот Норстадт для тебя тюрьма. А на какое другое будущее ты можешь надеяться здесь, кроме как на бесконечные годы однообразной жизни…

— Пыльные годы… — я не заметила, что думаю вслух, пока не услышала тихий смех.

— Я сама не смогла бы выразиться лучше.

— Но почему тебя так заботит моя судьба?

— Я сама этого точно не знаю, Джиллан, — задумчиво ответила она. — Мы с тобой не сестры, не подруги и не собутыльницы. Я знаю только, что мне хочется помочь тебе. И я думаю, что у тебя действительно есть причина уехать отсюда. И будь у меня выбор, я бы поступила так же.

— С готовностью?

— Тебя это удивляет? — Суссия улыбнулась. Странно, но меня это не удивило. Суссия, не проронив ни слезинки, готова была поехать с невестами и с любопытством и жаждой приключений ждала ответа.

— Мы обе одной и той же натуры, Джиллан. Поэтому этот монастырь не для тебя.

— Ты имеешь в виду, что я должна ехать и с легким сердцем выйти замуж за оборотня и колдуна?

— Именно, — она все еще улыбалась. — Подумай о том, какое это будет приключение, моя дорогая Джиллан. Я тебе очень завидую.

Она была права — и еще как права!

— А теперь скажи мне, какую дозу ты ей дала? — спросила она. — И какой твой план?

— Я дала ей снотворное и она будет спать долго. Она проснется через день-полтора, здоровая и с успокоенными нервами и мыслями.

— Но если она будет спать здесь… — Суссия задумчиво прикусила свою нижнюю губу.

— Это не входит в мои намерения. В этом сне она находится в полном моем распоряжении. Как только начнется Час Великого Молчания, я перенесу ее в свою комнату.

Суссия кивнула.

— Хорошо придумано. Ты более рослая, чем она, но в сумраке рассвета ничего не будет заметно. Я принесу тебе одежду для верховой езды, а также ее куртку и накидку. Ты будешь прятать слезы под этой накидкой. Не думаю, что лорд Имграй будет задавать тебе вопросы, если ты пойдешь к своей лошади с закрытым накидкой лицом. Останется еще прощание с аббатиссой. Она должна благословить невест у двери часовни…

— Это будет очень рано, и если пойдет снег… Есть еще несколько моментов, которые я надеюсь преодолеть только с помощью случая.

— Что я могу сделать, то сделаю, — сказала Суссия. Потом мы обе стали обсуждать подробности моего плана. В конце концов Маримма оказалась в моей постели, а я лежала в ее в теплом нижнем белье, в костюме для верховой езды и в юбке с разрезом, которые мне принесла Суссия. Все это было из тонкой ткани, ее серебристый цвет подходил к цвету накидки, которую мне тоже принесла Суссия. Куртка была светлого цвета и на ней красным и золотым был вышит крылатый конь, летящий над зелено-голубыми линиями, обозначающими море — герб Мариммы.

Я заплела свои черные волосы и закрепила их на голове; затем натянула капюшон и вуаль для путешествий, сделав из них нечто вроде маски, закрывающей мое лицо. Когда я была готова, Суссия критически осмотрела меня.

— Тот, кто хорошо знает Маримму, боюсь, не ошибется. Но лорд Имграй видел ее редко, а те, с кем ты поедешь завтра утром, никогда не знали ее. Ты должна будешь проявить все свое мастерство, чтобы сохранить маскировку, пока, наконец, возвращение не станет невозможным. Место встречи со всадниками не особенно далеко, возвращение вызовет задержку, а плохая погода на плоскогорье может задержать его еще больше. Поэтому лорд Имграй не отважится на возвращение. Ему же нужны только двенадцать и еще одна невеста, и они у него есть. Это будет твоей защитой против его гнева, если он разоблачит тебя.

Да, это будет единственной защитой, которая у меня есть. Страх захлестнул меня, но я не позволила ему затмить мой разум. Я должна была вооружиться уверенностью.

— Всего хорошего, Джиллан.

— И я желаю тебе всего хорошего и даже еще больше, — коротко ответила я, взяла мешочек с травами и лекарствами, который перед этим упаковала. И все же мне на мгновение захотелось отступить и все бросить, но я без колебаний отогнала это желание.

Снова вернувшись в комнату Мариммы, я провела там остаток ночи, приняла кое-что из моего запаса снадобий, так что несмотря на то, что я почти не спала, утром я была свежей и бодрой, когда в дверь осторожно постучали.

Я надела на голову капюшон и накинула поверх него накидку, но все же медлила отозваться. Потом я услышала шепот:

— Ты готова?

Суссия. Когда я подошла к ней, она быстро положила руку на мое плечо, словно заботливо оберегала свою новую подругу. Я стала играть свою роль и, слабая и дрожавшая, вышла в большой зал. Еда уже ожидала нас: походный завтрак и горячее питье. Мне удалось съесть намного больше, чем это было заметно со стороны. Суссия, как моя подруга, сидела возле меня и тихо, но настойчиво, говорила со мной заботливым голосом. Она шепотом рассказала мне, что ей удалось с помощью различных уверток услать всех подруг Мариммы, потому что я очень боялась, что их сочувствие может привести к моему разоблачению. После истерического припадка Мариммы вчера вечером, когда ей сообщили эту новость, они с готовностью поверили этому.

Все вышло так, как я и надеялась. Когда лорд Имграй, до сих пор избегавший меня, наконец подошел, чтобы увести меня, я пошла, пригнувшись и плача, надеюсь, достаточно жалобно. Последняя проверка произошла тогда, когда я опустилась на колени, чтобы получить благословение от аббатиссы Юлианны. Она каждой из нас дала Поцелуй Мира, и поэтому я на мгновение должна была откинуть свою накидку. Я напряженно ждала, что вот-вот буду разоблачена. Но в выражении лица аббатиссы Юлианны ничего не изменилось, когда она нагнулась и ее губы прижались к моему лбу.

— Иди с миром, дочь моя, — произнесла она ритуальную фразу, но я поняла, что эти слова были адресованы именно мне, а не Маримме. И, ободренная этим, я с помощью лорда Имграя взобралась в седло, и мы выехали из Норстадта. Я впервые покинула его стены после десяти лет, проведенных в этих каменных стенах, где веками ничего не менялось. Мои планы начали исполняться.

ГЛАВА 3

Скача по скованной холодом долине мы почти ни о чем не говорили. Сначала мы ехали по трое или по четверо рядом, и каждую пару женщин эскортировали один или два воина, но потом нам пришлось ехать гуськом, друг за другом, потому что дорога все более сужалась, пока, наконец, не превратилась в узкую тропу. Меня все еще удивляло, почему аббатисса Юлианна не разоблачила моих намерений. Испытывала ли она к Маримме столь сильную симпатию, что была даже готова пойти на обман, чтобы спасти свою фаворитку? Или она смотрела на меня, как на помеху в своей маленькой, тихой обители, от которой она таким образом избавилась?

С каждым новым часом нашего путешествия шансы на возвращение все уменьшались. И, когда это было возможно, лорд Имграй постоянно поторапливал нас. Как далеко находилось место нашей встречи со всадниками? Я знала только, что оно находилось где-то на краю степи.

Мы миновали Харродейл с его отдельными крестьянскими домиками. Там не было ни одного человека, только животные, и после Харродейла дорога стала все круче подниматься вверх. В Хокердайле нас сопровождал шум воды, струящейся на равнину быстрым потоком и не полностью еще скованной льдом. У конца долины мы проехали мимо домика поста и из него вышли несколько человек, чтобы приветствовать нашего лорда и перекинуться с ним несколькими словами. Во время этой маленькой задержки ко мне приблизился другой конь и всадница, ехавшая на нем, пригнулась ко мне.

— Может быть, они вообще не хотят делать никаких остановок, чтобы дать нам передохнуть? — громко спросила она, должно быть, надеясь, что ее слова дойдут до ушей лорда Имграя.

— Похоже на то, — тихо ответила я, потому что не хотела, чтобы меня слышали.

Она нетерпеливо одернула свою накидку, и ее капюшон сполз немного назад. Это была Кильдас, которая так злобно говорила за столом о Тельфине. Темные тени лежали под ее зелено-голубыми глазами и тонкие морщинки пролегли вокруг пухлых губ.

— Ты здесь по его выбору, — сказала она, кивнув в сторону лорда Имграя. — Но с сегодняшнего утра ты слишком молчалива. Какой же бич страха он использовал, чтобы сделать тебя уступчивой и добиться своей цели? Вчера вечером ты клялась, что никогда не поедешь с нами… — Она не вызывала никакой жалости, только любопытство, так как страдания других помогали ей забыть о своем собственном горе.

— У меня была целая ночь для раздумий, — ответила я. Она коротко усмехнулась.

— Да, это, должно быть, были великие раздумья, если сейчас ты так спокойна! Зал дрожал от твоих воплей, когда тебя уводили в твою комнату. Теперь ты согласна на то, что у тебя будет жених-колдун?

— А ты? — спросила я в ответ. Маримма со своим страхом привлекла к себе внимание, а ее страхи были теперь для меня наименьшей заботой. Я была не Маримма и не могла хорошо играть ее роль. Пока лорд Имграй меня не разоблачил… Он все утро был занят только тем, что заставлял нас ехать быстрее. Но что произойдет, когда он обнаружит, что его обманули? Но ему нужно было передать всадникам определенное число невест, и это должно было защитить меня от его гнева.

— Я? — Кильдас оторвала меня от моих размышлений. — Как и у всех нас, у меня не было выбора. Но мужчины-оборотни должны иметь много общего с мужчинами нашего рода, поэтому я не боюсь за себя. — Она вскинула голову, сильная в своей убежденности в действенности того оружия, которым ее наградила природа.

— Как они выглядят? Ты видела хоть одного всадника? — спросила я. До сих пор я была занята только своим бегством, и всем, что было связано с ним и мало думала о том, что ждет меня в конце этого путешествия.

— Нет, я никогда еще не видела ни одного из них, — ответила она. — Они до нападения ализонцев ни разу не появлялись в долине. И потом, говорят, что они путешествуют только ночью, а не днем. Когда они вели с нами переговоры, они были в людском облике, но они обладают страшными силами. — Уверенность Кильдас исчезла и она снова начала теребить на шее накидку, словно та мешала ей дышать. — Если о них и известно больше, я ничего не слышала об этом.

Краем уха я услышала звук, похожий на рыдание. К нам подъехала еще одна девушка. По ее скромной одежде я узнала Сольфинну, которая накануне делила пищу с Кильдас.

— Слезами ничего больше не изменишь, Сольфинна, — сказала Кильдас. — Подумай о том, что у тебя был свободный выбор, и будь такой же храброй, как и все мы.

— Ты сама решила поехать с нами? — спросила я.

— Это… это была моя единственная возможность помочь, — робко ответила Сольфинна, — но ты права, Кильдас, не следует делать выбор, а потом плакать от страха. Как много я дала бы за то, чтобы еще раз увидеть свою мать и своих сестер. Но теперь мне больше никогда не удастся этого сделать.

— А разве бы при обычной свадьбе этого не произошло? — ласково спросила Кильдас. — Ты была бы отдана лорду или капитану одной из южных долин и тоже никогда не смогла бы вернуться назад.

— Я это знаю, и это меня поддерживает, — быстро ответила Сольфинна. — Это правда, меня бы отдали. Теперь мы все идем на встречу с нашими сужеными. И так происходило со всеми женщинами на протяжении бесчисленного количества лет. И в результате свадьбы я приобрету больше, чем потеряю, намного больше. Но… Всадники…

— Ты должна понять вот что, — сказала я. — Всадникам так нужны женщины, что они для их приобретения готовы были пойти на договор и сражаться за кого угодно. И когда мужчина хочет чего-то настолько сильно, что даже ставит на карту свою жизнь, чтобы добиться этого, он будет очень дорожить этим и неустанно заботиться о приобретенном.

Сольфинна внимательно посмотрела на меня. Ее покрасневшие глаза блеснули. Одновременно я услышала тихий возглас Кильдас, которая подвела своего коня еще ближе.

— Кто ты? — властно спросила она. — Ты не та маленькая девчонка, которую вчера вечером увели из зала!

Нужно ли мне было играть роль Мариммы перед моими спутницами? Для этого не было никаких особых оснований.

— Ты права, я не Маримма.

— Кто же ты тогда? — настаивала Кильдас, а Сольфинна смотрела на меня округлившимися от удивления глазами.

— Меня зовут Джиллан, и я прожила в монастыре уже много лет. У меня нет родственников и это путешествие — мой собственный выбор.

— Если у тебя нет родственников, которые вынудили бы тебя пойти на это, или которые извлекли бы из твоего выбора для себя какую-то пользу, почему ты тогда едешь с нами? — теперь голос Сольфинны выдавал ее удивление.

— Потому что, может быть, есть и более неприятные вещи, чем это путешествие в неизвестное.

— Что же это такое? — спросила Кильдас.

— Однообразная, никогда не меняющаяся жизнь. У меня не было других шансов вырваться за стены монастыря, и я не хочу все время носить вуаль и накидку монахини и быть довольной, когда один день моей жизни как две капли воды похож на другой.

Кильдас кивнула.

— Да, я могу это понять. Но что произойдет, если лорд Имграй узнает правду? Он твердо решил отправить Маримму ко всадникам и делает это по своим личным мотивам. И он не такой человек, который может позволить перевернуть его планы.

— Я знаю это. Но мне совершенно ясно, что он спешит и у него осталось не так уж много времени для того, чтобы достигнуть места встречи. Он не успеет вернуться назад в Норстадт, а его честь обязывает передать всадникам всех невест.

Кильдас рассмеялась.

— Ты мыслишь четко и целеустремленно, Джиллан. Мне кажется, что твоя защита против его гнева очень действенна.

— И тебя… Тебя не страшат эти… Дикие люди? Ты сама выбрала свою судьбу? — спросила Сольфинна.

— Не знаю, какие ужасы меня ждут в будущем. Но все же лучше ехать по долине к подножью горных пиков, чем смотреть на них из тени, — ответила я. Все же мое мужество было не так велико, как я хотела это показать. Может быть, я оставляла позади себя меньшее зло, чем то, что меня ожидало. Но об этой возможности мне не хотелось думать.

— Великолепная философия, — заметила Кильдас. — Она может и дальше поддерживать и вести тебя, сестра-невеста. Ага, кажется, нам все же дадут передохнуть.

После нескольких слов, сказанных лордом Имграем, мужчины из эскорта подошли к нам, чтобы помочь слезть с лошадей и отвести в домик сторожевого поста. В караульной мы столпились у огня, чтобы согреть руки и размять ноги и спины. Как всегда, я держалась от нашего предводителя как можно дальше. Он, наверное, подумал, что Маримма ненавидит и боится того человека, по чьей воле оказалась здесь. Во всяком случае, он тоже счел за лучшее оставить меня в покое и поэтому не приблизился ко мне. Я незаметно стояла в углу вместе с Кильдас и Сольфинной и мы пили из бокалов горячий бульон, который нам налили из огромного общего котла.

Мы еще не закончили свой скудный обед, когда лорд Имграй обратился к нам всем:

— Снегопад на плоскогорье прекратился. Хотя это и тяжело, но мы должны двигаться дальше и к наступлению ночи достигнуть Кроффа. Времени у нас мало и на следующий день мы должны быть уже на Перевале Соколов.

Послышались тихие слова протеста, но никто не осмелился возразить во весь голос. Перевал Соколов — это название мне ничего не говорило. Может быть, это и было условленное место встречи?

Счастье благоволило мне и дальше. Все еще не разоблаченная, я вместе с другими девушками достигла замка Кроффа, горной крепости, в которой теперь осталась только четвертая часть ее гарнизона. Нас ввели в длинную комнату с лежащими на полу соломенными матрацами, и мы были вынуждены довольствоваться теми «удобствами», которые были в этом горном гнезде, непрерывно подвергавшемся атакам противника на протяжении многих лет.

Сильно устав, я провалилась в глубокий сон без сновидений. Но потом внезапно проснулась, и мне показалось, что я услышала какой-то зов. Мне почти удалось услышать эхо какого-то очень хорошо знакомого мне голоса — монахини Алюзан? — который настойчиво велел мне сделать что-то. И чувство это было так сильно, что я вскочила и только потом поняла, где и с какой целью я нахожусь. Я увидела соломенные маты и услышала дыхание других девушек.

Теперь я полностью проснулась, полная беспокойства; что-то тянуло меня надеть дорожную одежду и выйти наружу, потому что мне был необходим свежий воздух.

Я тихо выскользнула из своей спальни в коридор и поднялась по лестнице, которая вела на террасу. Снег покрыл все вокруг, было довольно светло, но высокие темные горы были только силуэтами, кое-где посеребренными скрытой облаками луной.

С гор веял свежий ветер. Но теперь, когда я вышла сюда, то, что заставило меня сделать это, уже исчезло. И я не могла понять, что все-таки привело меня сюда. Несмотря на накидку, мне стало холодно от ветра, и я шагнула назад, к двери.

— Что ты здесь делаешь?

Этот голос я узнала сразу. Каким образом и почему лорд Имграй ощутил вместе со мной потребность подышать свежим воздухом, среди ночи, я не знала. Но не могла избежать этой встречи.

— Мне захотелось на свежий воздух… — мой ответ был глуп и бессмыслен. Обернувшись, я была вынуждена защищать рукой глаза, потому что он направил мне в лицо свет переносной лампы.

Но он, должно быть, сначала заметил герб на куртке Мариммы, потому что крепко взял меня за плечо и подтянул поближе.

— Глупышка! Маленькая глупышка! — Я вздрогнула, услышав его властный голос, который однако относился не к Маримме, а к моим собственным радостям и горестям. И это придало мне какую-то силу, я отпустила руку и встретила его взгляд.

— Ты не Маримма, — он еще крепче схватил меня и поднес лампу поближе.

— Но ты одна из тех, кто легально ехал со мной. Кто ты? — Его пальцы, как острия пяти мечей вонзились в меня, и я хотела закричать.

— Я одна из невест, мой лорд. Я — Джиллан из Норстадта.

— Так! И она отважилась на это, эта женщина…

— Нет, — я даже не пыталась освободиться от его хватки, а просто стояла. — Это был мой собственный план.

— Твой! И что ты собираешься делать со всем этим, что тебя никак не должно было касаться? Ты в этом горько раскаешься…

Он сдерживал свой гнев, но от этого был еще опаснее.

— Время для раскаяния прошло или еще не наступило. — Я постаралась обдуманно выбрать слова, чтобы привлечь его внимание и заставить его задуматься. — Время сейчас не ваш союзник, мой лорд. Вернувшись в Норстадт, вы потеряете его слишком много. Если вы отправите меня назад с вашим человеком, у вас будет недостача, потому что на Перевале Соколов должна быть двенадцать и одна невеста, иначе пострадает ваша честь.

Он начал трясти меня с такой силой, что я моталась в его руках, как соломенная кукла. Потом он оттолкнул меня от себя так, что я, поскользнувшись на снегу, упала и больно ударилась об ограждение террасы. Думаю, что в это мгновение ему было все равно, даже если бы я перелетела через ограждение.

Я снова поднялась, все мое тело дрожало. Плечо невыносимо болело, и страх перед тем, что чуть было не произошло, все еще сковывал мои члены. Но я смотрела на него с поднятой головой и хорошо знала, что должна сказать ему.

— Вы должны представить меня как невесту, мой лорд. Я здесь, и охотно могу подтвердить, что я здесь по вашей воле, если будет необходимо мое свидетельство. А у вас все еще останется Маримма, которая обладает такой красотой, что ей без труда можно будет найти подходящую пару. Неужели вы от этого что-нибудь теряете?

Он тяжело дышал от волнения, но я правильно оценила его как человека, способного держать свои чувства в узде, если это нужно для выполнения его планов. Когда он подошел ко мне и поднял лампу, я поняла, что избежала огромной опасности. Его мозг уже работал, переваривая то, что я ему только что сказала.

— Джиллан, — в его устах мое имя прозвучало глухо и сухо. — И ты думаешь, что соответствуешь всем условиям?

— Я — молодая девушка, мне около двадцати лет, я была приемной дочерью лорда Фарно из Тантреда и его жены. Они подобрали меня, когда я была еще маленькой и находилась в плену у ализонцев. Охотник из Ализона сохранил мне жизнь, а лорд Фарно держал меня для каких-то своих целей, так что мое происхождение можно рассматривать, как благородное.

Он пристально осмотрел меня с головы до ног. Его взгляд сконфузил меня, и он понял это. Я сдерживала свою досаду и понимала, что он знает об этом.

— Ты права — время поджимает нас. Им нужно вручить двенадцать и одну невесту. Но все это может оказаться не таким, каким ты себе это представляешь, девушка.

— Кто не ожидает ни добра, ни зла, у того есть все шансы получить и то, и другое, — резко ответила я ему.

На его лицо набежала легкая тень, которую я не смогла понять.

— Откуда охотник тебя взял? — В его голосе был интерес к моей личности, но он не мог использовать это в качестве инструмента для своих целей.

— Не знаю. Я помню только, что находилась на корабле во время шторма, а потом в порту, где меня подобрал один из воинов лорда Фарно, — правдиво ответила я.

— Этот охотник тоже участвовал в заморской войне? Эсткарп? — Он швырнул в меня это последнее слово, словно хотел увидеть мою реакцию на него.

— Эсткарп? — повторила я, потому что это слово ничего не значило для меня. — Это враг Ализона?

Лорд Имграй пожал плечами.

— Так говорят. Но для тебя это неважно. Ты уже сделала свой выбор и поэтому останешься невестой.

— Большего я и не желаю, мой лорд.

Он проводил меня обратно в спальню девушек, и когда дверь за мной закрылась, я услышала, как он вызвал стражников и они встали у нашей двери. Я снова легла на свой соломенный матрац. То, чего я так опасалась с тех пор, как покинула монастырь, было уже позади. Я преодолела уже два барьера, находящихся между мной и тем, что я искала. Теперь я всеми своими мыслями вернулась к третьему — к тому, что ожидало меня на Перевале Соколов.

Мы знали о мужчинах только по разговорам, да по редким посещениям родственников днем, навещавших убежище в монастыре. Хотя я и знала кое-что о мужчинах, но я не знала их. Для монахинь браков не существовало и они не говорили об этом. Я не имела ни малейшего представления о том, что меня ожидало. Не могла также понять страхов моих спутниц, потому что обычные мужчины мне были так же чужды, как и всадники-оборотни с их мрачной репутацией.

На следующее утро лорд Имграй ни словом не обмолвился о нашей предыдущей встрече. И я снова накинула на себя свою маскирующую вуаль, благодаря которой другие девушки не догадывались, что я не Маримма. Но мне казалось, что по мере того, как наше путешествие подходило к концу, другие невесты становились все тише и молчаливей, видимо для того, чтобы справиться со своими собственными страхами и обнадежить себя, насколько это было возможно.

Насколько я примерно представляла эту местность, мы уже оставили долину позади. Узкая дорога, на которой хватало места только для двух пони, едущих рядом, вела с возвышенности вниз на равнину, где тут и там выступали сквозь покров снега коричневые пучки травы. Мы пересекли речушку по грубому деревянному мосту, который, несомненно, был построен людьми, но нигде не было ни малейших признаков того, что здесь недавно проезжали какие-нибудь путники: на снегу не осталось никаких следов. И мы ехали дальше по этой заброшенной местности, которая производила впечатление, что люди здесь давно уже все вымерли.

Мы снова поднялись по одному из склонов, более крутому, чем все склоны перед этим. Наша тропа вела к узкому перевалу, находящемуся между двумя утесами. Мы оказались на узком плато, на котором притулилась каменная хижина и каменная яма очага с почерневшими от огня камнями. Тут мы и остановились. Лорд Имграй приблизился к одному из охранников и проводнику из крепости:

— Вы будете ждать нас здесь.

Ничего больше не сказав, он повернулся и вместе с двумя другими охранниками поскакал к перевалу. Мы устало, с трудом спешились. Двое мужчин из эскорта развели огонь в жилище и распределили походные пайки, но я думаю, что никто из нас много не ел. Кильдас коснулась моей руки:

— Перевал Соколов… — Она указала на щель в скалах. — Кажется, что невесты добрались сюда быстрее, чем женихи. Ничто не указывает на то, что нас здесь встречают.

Она все еще говорила, когда в сгущающихся сумерках, в узкой щели перевала поднялся свет, но не желтый свет ламп или факелов, а странное зеленое свечение. И в этом зеленом свете четко вырисовывались три фигуры, которые скакали по направлению к нам, но кроме них на перевале не было никого.

ГЛАВА 4

— Вы знаете, какая сегодня ночь? — Девушка, чья накидка была откинута, а капюшон сполз так, что прядь ее светлых волос выбилась наружу, взглянула на нас. Это была Эдит, которая прошлой ночью лежала слева от меня. Она пришла в Норстадт с юга, и герб ее — саламандра меж двух языков пламени — был мне не знаком.

Кильдас ответила за всех нас:

— Год подходит к концу и на рассвете мы встретим новый…

— Да, это так. Мы вступаем в Год Единорога.

— Сегодня дома все собираются в большом зале, чтобы отметить это, — грустно сказала Сольфинна.

— Я спрашиваю себя, будут ли наши новые лорды отмечать праздниками наступление каждого нового года, — заметила Кильдас. Они не почитают Пламя, как мы. Каким богам молятся эти всадники? Или у них вообще нет никаких богов?

— Никаких богов? — испуганно воскликнула Сольфинна. — Как могут люди жить без богов? Без Высшей Силы, которая выше, чем они сами и на которую можно опереться.

Эдит презрительно усмехнулась.

— Кто сказал, что они люди? Неужели тебе все еще непонятно? Ты и я, мы, рождены под несчастливой звездой и нам предопределено перейти из одного мира в другой так же, как мы переходим из старого года в новый.

— Почему ты думаешь, что то, что неизвестно, обязательно должно быть плохо? — спросила я. — Тот, кто ищет только тень, и заходит только в тень. Если оставить в стороне все слухи, что мы знаем по-настоящему плохого об этих всадниках?

Тут все загалдели одновременно, пока Кильдас громко не рассмеялась.

— Они говорят… это значит… то и то… Кто, собственно говорил, и что? Я считаю, что наша сестра-спутница права. Что мы действительно знаем о них, кроме недоброжелательных слухов? Никто из всадников-оборотней не поднимал меча против нас. Они только заключили с нами договор и помогли уничтожить наших врагов. Только потому, что у человека черные волосы, только потому, что он носит серую накидку и предпочитает жить в диких местах, он должен отличаться телом и духом от того, у кого под шлемом светлые волосы, кто носит ярко-красную накидку и охотнее живет в городе и обществе, чем в одиночку? Оба они занимают свои места в своем обществе. Чего плохого, чего мы сами не знаем, мы можем ожидать от всадников?

— Но ведь они не люди, — настаивала Эдит.

— Откуда мы знаем, что это на самом деле так? У них есть способности, которых нет у нас, но разве у каждой из нас нет особых способностей? Кто-то из нас может искусно вышивать шелка, а другие этого не могут; кто-то может великолепно играть на музыкальных инструментах, завораживая других. Могут ли все из нас без исключения делать это? Потому и эти мужчины могут иметь способности, которых нет у наших мужчин, но все же оставаться такими же мужчинами, как и наши, несмотря на все их особые способности.

Верила ли она в то, что говорила или нет — во всяком случае, она старалась быть мужественной и боролась со страхом, который мучил нас всех. На перевале все еще сиял зеленый свет и ни лорд Имграй, ни его спутники еще не вернулись.

Мы все, сбившись в кучку, сидели на камнях у очага, когда вернулся помощник лорда Имграя, и сообщил, что мы должны ехать дальше, на узкий перевал. И я подумала, что все ощутили то же, что и я: волнение, более чем наполовину состоящее из страха.

Но мы поехали не в лагерь мужчин, которые должны были приветствовать нас. Проехав перевал, мы выехали на широкую площадку, на которой были установлены большие палатки из шкур. В палатках стояли кушетки, покрытые шкурами различных животных, которых я никогда раньше не знала.

Пол тоже был покрыт шкурами. В самой большой палатке находился низкий, длинный стол, уставленный едой.

Я провела рукой по мягкому, серебристо-белому меху с серыми крапинками, достаточно красивому, чтобы из него можно было сшить манто для жены какого-нибудь высокородного лорда. Хотя все вокруг нас было сшито из кожи и меха, в этом была несомненная красота и чувствовалось уважение тех, кто предоставил нам такой комфорт.

Когда мы поужинали едой, стоявшей на столе — там был хлеб с запеченными в нем сушеными фруктами, вкусное жареное мясо и сладости, по вкусу напоминавшие мед и орехи, — лорд Имграй внезапно встал из-за стола. Вокруг него была тень и казалось, что между ним и нами вдруг возник какой-то барьер. Потому что теперь мы действительно готовы были отказаться от своего рода.

— Теперь слушайте внимательно, — сказал он, и его голос был необыкновенно хриплым. — Рано утром вы услышите сигнал рога. Отсюда идет тропа, которая начинается у палаток и она приведет вас туда, где будут ждать вас новые лорды.

— Но… — слабо запротестовала Сольфинна, — тогда, значит, у нас не будет никакой свадьбы, никакой передачи через Кубок и Пламя.

Лорд Имграй натянуто улыбнулся.

— Вы оставили тех, кто обручается через Кубок и Пламя, моя леди. Конечно, вы выйдете замуж, но по другому обряду, который однако свяжет вас браком с вашим будущим мужем, — он взглянул на всех нас, сидевших рядком, а потом на меня, хотя взгляд его и не задержался на мне. — Я желаю счастья вам всем, — он поднял бокал. — Как тот, кто здесь представляет для вас всех ваших родственников и родителей, я пью за долгие годы счастливой жизни и за легкую смерть, за дружественный нам клан и благословляю ваших будущих детей. За всех вас!

Так говорил лорд Имграй двенадцати и одной невесте, которых он привел сюда. Он давал им отеческое напутствие.

А потом он быстро вышел, прежде, чем кто-нибудь из нас успел ему возразить.

— Вот так, — я поднялась, и в это мгновение все глаза в смущении повернулись ко мне. — Не думаю, что мы когда-нибудь снова увидим лорда Имграя.

— Но мы одни… одни должны идти к этим чужакам… запротестовала одна из девушек.

— Одни? — спросила я, и леди Кильдас быстро пришла мне на помощь.

— Нас двенадцать и одна, а не одна. И мы молодые девушки, нас здесь ждут, и думаю, что нам окажут хороший прием. — Она подоткнула под себя драгоценный, отливающий чернотой, мех, на котором мелькали серебристые отблески.

Я ждала ухода лорда Имграя почти в полном смятении, но, как ни странно, среди девушек царило чувство ожидания и удовлетворенности, и хотя они мало говорили, каждая уже подготовилась и заняла одну из кушеток.

Я накрылась серебристо-серым мехом и погрузилась в глубокий сон без сновидений и проснулась только тогда, когда утреннее солнце заглянуло внутрь палатки.

— Джиллан! — Кильдас стояла у входа, откинув в стороны брезентовые створки двери. Она смотрела на меня с видимым смущением. — Что ты там застряла?

Я вылезла из своего теплого мехового гнездышка и подошла к ней. Лошадей, на которых мы ехали, не было. Хотя другие палатки все еще оставались на месте, но площадка была пуста и палатки покинуты. По всей видимости, сопровождавшие невест люди лорда Имграя покинули пост, пока те спали.

— Может быть, они испугались и некоторые из них изменили в последнюю минуту свое решение? — заметила я. Кильдас улыбнулась.

— Я думаю, что твои сомнения напрасны. Ты же не передумала, не так ли, Джиллан?

Она была права. Ничто в мире не заставило бы меня этим утром повернуть обратно.

— По крайней мере, они были настолько великодушны, что оставили нам наш наряд невест, — Кильдас указала на довольно объемистый тюк. — Я не знаю, сколько у нас еще есть времени до того момента, как наши новые лорды позовут нас, но думаю, будет лучше, если мы будем уже готовы.

— Вставайте, девушки! — крикнула она внутрь палатки, и другие девушки зашевелились на своих кушетках. — Приветствуйте Единорога и то, что он нам принесет.

В одной из покинутых палаток мы обнаружили чаши из полированного рога и сосуды с водой, которая все еще была теплой и пахла травами. Мы помылись, а потом поровну распределили между собой содержимое вьюков, так что заботы наши были забыты и каждая из нас нарядилась так красиво, как только могла. Некоторым из обладательниц этих нарядов они показались диковинными, так как эти девушки были очень бедными, а другие, такие, как Кильдас, вполне соответствовали платью невесты из знатного дома.

Потом мы с большим аппетитом позавтракали тем, что осталось от ужина. И нам казалось, что время идет быстро. И вот, когда Кильдас подняла кубок за наше счастливое будущее, с другой стороны перевала послышался сигнал — звук рога нет, приветственный звук фанфары.

Я встала и повернулась к Кильдас и Сольфинне.

— Мы должны идти?

— Здесь нам нечего больше делать, — согласилась Кильдас. — Посмотрим, что это за счастье, за которое мы только что пили, ожидает нас.

Мы вышли наружу и стали спускаться вниз по тропе в плотное облако тумана, скрывающее все, что находилось внизу. Но дорога была ни крута, ни тяжела. Остальные девушки следовали за нами, шуршащие подолы их платьев не касались земли, а фата невесты скрывала лица. Ни одна из них не задержалась и не повернула назад, никто из них не выказывал никакого страха и мы молча продолжали свой путь.

Рог прозвучал трижды. В первый раз, когда мы отправились в путь, во второй раз, когда мы миновали перевал и теперь вот в третий раз. После третьего звука рога туман перед нами расступился, словно разведенный в стороны чьей-то гигантской рукой и мы вышли на площадку, где была весна, а не зима. Короткая трава здесь была сочной и мягкой. Ворота из кустов образовывали входную арку и на этих кустах висели маленькие белые и желтые цветочки, напоминавшие колокольчики, и от них исходил сладкий запах, такой же, как от венков невест.

Не было видно ни одного человека; вместо них мы увидели лежащие тут и там на траве плащи-накидки и некоторые из них были словно нарочно отброшены в сторону. Эти накидки были сделаны из тончайшей ткани и покрыты драгоценными камнями, каких никто из нас никогда не видел. Каждая из этих накидок отличалась от другой, хотя и едва заметно, потому что на всех них было столько узоров, что разбегались глаза.

Мы молча стояли и смотрели. Но чем дольше я глядела на то, что было передо мной, тем больше странное ощущение охватывало меня: мне казалось, что я вижу вторую картину, словно скрытую первой. Когда я концентрировала свое внимание на какой-нибудь части этого зеленого лужка, на цветущих кустах или даже на какой-нибудь накидке, радостное великолепие красок блекло, и я видела что-то совсем другое, что выступало наружу из-под всего этого.

Не было больше зеленой травы, а только коричневая зимняя земля и пепельно-серая поросль, такая же, как на равнине, по которой мы ехали день назад. Не было никаких цветущих кустов, а только голые, колючие, без цветов, ветки. И накидки — покрытые сияющими драгоценными камнями, которые образовывали узоры, напоминавшие ряды каких-то странных рун, (они не имели для меня никакого значения) и все эти накидки были такого же серого цвета, как и земля, на которой они лежали.

Чем дольше я на них глядела, сосредотачивая свою волю, тем больше бледнело все это колдовство. Взглянув на своих спутниц, я заметила, что они видели только то, что было на поверхности, и не видели того, что скрывалось под всем этим. И лица их были открыты. Они выглядели такими счастливыми, что я поняла: никакое мое предупреждение не сможет сломать их убежденность, да я и не хотела делать этого.

Они оставили меня, сначала Кильдас, а потом Сольфинна и другие. Они пробежали мимо меня на этот заколдованный луг и каждая из них подобрала одну из накидок, привлекших их своим великолепием, которое однако, было только видимостью.

Кильдас нагнулась, и, подобрав одну из накидок, накинула ее себе на плечи и грудь; на этой, светящейся голубыми огнями накидке, было вышито драгоценными камнями сказочное животное. Двойное зрение, пришедшее ко мне, ушло, и я теперь только изредка могла видеть то, что было скрыто колдовством от глаз других. Девушки прижимали к себе накидки как бесценные сокровища и быстро шли дальше, словно увидели свою цель и теперь старались как можно скорее достичь ее. Они подошли к кустам, прошли через арку и исчезли в облаке тумана, висевшего по ее другую сторону.

Сольфинна тоже сделала свой выбор и исчезла. Эдит и остальные последовали за ней, и я с испугом поняла, что осталась одна. Мое двойное зрение нагнало на меня страх, но дальнейшие колебания могли быть опасными. Но я все еще смотрела на оставшиеся накидки; их оставалось совсем немного, и их иллюзорная красота постепенно исчезала и все они стали казаться мне одинаковыми. Нет, не совсем одинаковыми, решила я, рассмотрев их повнимательнее, потому что ряды рун на них были различной длины и ширины.

Одна из накидок лежала несколько в стороне от остальных, в углу, почти на самом краю площадки. Руны на ней не образовывали единого узора, а были разрозненными. Некоторое время я старалась воспринять их колдовство, разглядеть зелено-голубую, крылатую фигуру, сотканную из драгоценных кристаллов. Но это видение было настолько беглым, что в следующее мгновение я уже не знала, на самом ли деле видела все это. Однако я чувствовала, что эта накидка притягивает меня, по крайней мере, она притягивала мой взгляд сильнее, чем другие. И чтобы не вызвать подозрений я должна была сделать свой выбор немедленно. Но почему я так подумала, — не знаю.

Я пересекла мертвую, мерзлую землю, подняла накидку и прижала ее к себе, потом прошла через голые кусты в холодный туман, оставив позади себя лежащих на земле десять накидок; их колдовство и краски на них исчезли.

В тумане я слышала голоса и радостный смех, но никого не видела, и когда попыталась определить направление этих звуков, то не могла понять, с какой стороны они доносятся. Накидка в моих руках, отделанная серебристо-серым мехом, становилась все теплее. Одетая в подвенечное платье, я начала мерзнуть, потому что оно почти не защищало меня от холода.

В тумане появилась темная тень: ко мне приближалась какая-то фигура. Я почувствовала себя пойманной, у меня не было никаких шансов на бегство. Человек или зверь — или то и другое? Темная тень передвигалась на двух ногах, как человек. Но того, что встретили в этом тумане мои спутницы, они не испугались, потому, что в тумане звучали их счастливые голоса и не слышала печальных вздохов и рыданий.

Человек. Да, голова у него была человеческой. А я смотрела на него двойным зрением, которым разглядела серо-коричневые накидки.

Наконец чужак вышел из тумана, и я смотрела, как он, принадлежащий к чужой расе, приближается ко мне, чтобы забрать меня. Он был высок, хотя и не так высок, как горец-воин, строен как юноша и только его раскосые зеленые глаза были не глазами юноши, а усталыми, старыми и какими-то лишенными возраста.

Каждая из его бровей так круто поднималась вверх, что глаза его, казалось, образовывали на лице прямой угол, вершиной которого был острый, выступающий вперед подбородок, и под таким же углом были подстрижены его густые волосы, спадающие на лоб. По человеческим меркам он был ни красивым, ни безобразным, а каким-то совсем другим, непривычным.

На голове его не было ни шлема, ни чего-нибудь еще, одет он был в кольчугу, которая, казалась, очень сильно стесняла его движения. Она спускалась до половины бедер, под ней были надеты плотно облегающие тело короткие брюки из гладкого серебристого меха, такого же короткого, который мне так понравился там, в палатке. Этот мех был почти таким же. На ногах — меховые сапоги, несколько более темного цвета, чем брюки. Его гибкую талию охватывал пояс из мягкого материала, застегивающийся на огромную пряжку, к которой был прикреплен странный, молочно-белого цвета, камень.

Так я впервые увидела Херрела, всадника-оборотня, чью накидку я подобрала, ничуть не прельщенная ее колдовством.

— Мой… Мой лорд? — наконец вежливо спросила я, так как он, очевидно, не хотел нарушать молчание, воцарившееся между нами.

Он улыбнулся, почти насмешливо.

— Моя леди, — ответил он мне, и в его голосе снова прозвучала легкая насмешка, но я чувствовала, что она относилась не ко мне. — Кажется, мне удалось устроить все гораздо лучше, чем я надеялся, и ты подобрала мою накидку.

Он протянул руку и взял у меня накидку.

— Я Херрел, — сказал он.

— Джиллан, — ответила я. И тут осознала, что не знаю, что ждет меня дальше, потому что в своих планах и в своих мечтах никогда не пыталась заглянуть дальше этого места.

— Приветствую тебя, Джиллан… — Херрел взмахнул накидкой и заботливо закутал ею мои плечи так, что она укрыла меня от шеи и почти до самой земли.

— Итак, я заявляю свои права на тебя, Джиллан, если ты тоже хочешь этого.

В его последних словах был неприкрытый вопрос. Если это был какой-то вид церемонии, он давал мне возможность для отступления. Но я не могла вернуться назад.

— Это и мое желание тоже, Херрел.

Он все еще тихо стоял, словно ждал чего-то еще, но я не знала, чего. А потом он нагнулся и спросил меня еще более резким голосом:

— Что находится на твоих плечах, Джиллан?

— Серо-коричневая накидка, отороченная мехом…

Мне показалось, что он на мгновение задержал дыхание.

— А каким ты видишь меня, Джиллан? — спросил он тогда.

— Я вижу мужчину, молодого и не молодого, одетого в кольчугу и меховую одежду и он носит пояс с серебряной пряжкой и с серебристо-белым камнем. На голове у него черные волосы и…

Мои слова нарушили эту тишину, казавшуюся мне угрожающей. Херрел протянул руку и так быстро сорвал с моей головы фату, что из моей косы выпали заколки, коса распустилась и волосы рассыпались по плечам и по спине поверх накидки, которую он сам надел на меня как символ нашей связи.

— Кто ты? — его голос звучал так же требовательно, как и голос лорда Имграя при нашей прошлой встрече.

— Я Джиллан, пленница воина, из-за моря привезенная в долины Высшего Халлака и пришедшая сюда по собственной воле. — Я говорила ему правду, потому что знала, что он имеет право знать правду.

Он отбросил фату в туман, а потом нарисовал пальцами в воздухе между нами какой-то узор и слабое мерцание света возникло там, где двигался его палец. Но улыбка его погасла и на лице появилось такое выражение, словно он с чем-то боролся.

— Мы связаны накидкой — и это не случайность, а судьба. Но я прошу тебя об одном, Джиллан, если у тебя есть то, что ты называешь двойным зрением, постарайся по крайней мере, на некоторое время, смотреть обычным зрением — все другое опасно.

Я не знала, как мне это сделать, но напряженно пыталась представить под своими ногами зеленую траву и яркие краски вокруг. На мгновение одна картина наплыла на другую, а потом я снова оказалась среди всего этого великолепия закутанная в зелено-голубую накидку, вышитую каплями драгоценных камней. И у Херрела внезапно появилось другое лицо, более похожее на человеческое и чрезвычайно привлекательное, но та, другая его внешность мне нравилась больше.

Не говоря больше ни слова, он взял меня за руку и мы вместе вышли из туманной страны Ничто в зеленую рощу с цветущими деревьями. Там я снова нашла своих спутниц, и каждую из них сопровождал мужчина, подобный Херрелу. Они сидели на траве, ели и пили, каждая пара из одной тарелки, принадлежащей только ей, так как это было в обычае долины во время свадеб.

В стороне стояли другие мужчины и они были без спутниц. Празднующие, казалось, не замечали их. Когда мы проходили мимо этих мужчин, они все повернулись и уставились на нас. Один из них со сдавленным криком выступил вперед, и это не обещало нам ничего хорошего. Но двое других оттащили его назад, в свою группу. Херрел завел меня в маленькую нишу между двумя цветущими деревьями, исчез, а потом вернулся назад с едой и питьем в хрустальных сосудах — или, мне показалось, что это так.

— Смейся, — тихо сказал он мне. — Покажи что ты счастлива, потому что здесь есть те, которые за нами наблюдают, и то, о чем мы с тобой будем говорить, не предназначается для других ушей и не соответствует их мыслям.

Я отломила кусок пирога и поднесла его к губам. Мне удалось улыбнуться и даже рассмеяться, но внутренне я все время была начеку.

ГЛАВА 5

— Я желаю тебе счастья. — Херрел тоже улыбнулся, поднимая свой бокал и отпивая пенистую, янтарного цвета, жидкость.

— Но, может быть, это невозможно, — тихо возразила я. — Это то, что ты хотел сказать мне? А если это так, то зачем?

Он протянул мне бокал, чтобы завершить церемонию поздравления. Я отпила, но над краем бокала мой взгляд задержался.

— Для этого есть основания, моя леди. Сначала первое: это не предназначалось ни одной из вас, — он коснулся накидки, которая все еще ниспадала с моих плеч зелено-голубым великолепием. — По Праву Братства они не могли отвергнуть мои притязания. Но никто из них не верил, что мою накидку выберет невеста. Ты сделала плохой выбор, Джиллан, потому что я в этом обществе самый незначительный… — Он произнес это легко, без боли или стыда, но так, что его происхождение сразу стало ясно и на это нельзя было не обратить внимания.

— Я не верю этому.

— Улыбайся! — он отломил себе кусок пирога. — Ты говоришь так из вежливости, моя леди.

— Я говорю то, что чувствую.

Теперь он стал серьезен, его глаза изучали мое лицо, словно он мог проникнуть в мои мысли и прочитать их содержание: как то, что мне было известно, так и то, о чем я даже не догадывалась. Потом он глубоко вздохнул:

— Ты ошибаешься. Все время случается так, что я спотыкаюсь там, где остальные легко достигают своих целей. Я с ними одной крови, но во мне что-то не так, так что я иногда могу распоряжаться своими силами, а иногда они мне изменяют.

Я провела рукой по накидке на моих плечах.

— Но ведь было же что-то, что привлекло меня, и, кажется, на этот раз твои силы не отказали тебе.

Херрел кивнул:

— И, таким образом, я получил то, что для меня не предназначено…

— И это и есть причина опасаться несчастья? — Я не верила, что он боится этого. Он, конечно, был воин не из последних, несмотря на то, что он говорил о себе.

— Ты не понимаешь, — мягко произнес он. — Я могу только то, о чем ты узнала в первый час нашего знакомства и, возможно, с этого часа у нас впереди не будет гладкой дороги. Мы запросили у вас двенадцать и одну невесту, но наш отряд насчитывает почти в два раза больше воинов. Мы предоставили выбор колдовству и судьбе, но некоторые из оставшихся никак не могут согласиться с тем, что выбор пал не на них. Кроме того — ты назвала себя пленницей людей из-за моря и ты не из рода Высшего Халлака, потому что ни один из его жителей не может видеть нашего второго лица. Поэтому ты можешь быть нашей дальней родственницей…

И поэтому не принадлежать к человеческому роду? — спросила я сама себя.

— Не позволяй никому обнаруживать, что ты видишь наши вторые лица, — предупредил он меня. — Они не доверяют тем, которые не такие, как они, и вероятно, еще меньше будут доверять той, которая выбрала мою накидку.

Некоторое время мы молчали, потом я спросила:

— Это ваш лагерь?

— На один-два часа, — улыбнулся он. — Если ты пытаешься увидеть замок или стены какого-нибудь огромного замка, ты напрасно стараешься, моя леди. У нас нет другого дома, кроме степей.

— Но вы же уедете отсюда — это часть договора. Куда же мы поедем?

— На север, далеко на север, а потом на восток. — Рука его легла на застежку с молочно-белым камнем. — Мы — изгнанники и теперь снова хотим вернуться на родину.

— Изгнанники? Из какой страны? Из-за моря? — Может быть, мы были дальние родственники по крови.

— Нет. Наша родина может находиться далеко в пространстве и во времени, но она неотделима от этой земли. Мы происходим из очень древнего народа, в то время как народ Высшего Халлака — очень юный народ. Раньше для нас не было границ, если мы хотели странствовать. Все наши мужчины и женщины обладали силами, которыми они могли пользоваться по своему желанию. Хотел кто-нибудь ощутить свободу скачущего галопом коня — он мог стать этим конем. Или соколом, иди орлом, парящим в воздухе. Если ему хотелось иметь богатую одежду и драгоценности, он получал их с помощью своих способностей, и они исчезали, когда это великолепие надоедало их владельцу. Но только обладание такими силами и их использование приносило с собой огромную скуку, потому что со временем не осталось больше ничего такого, что можно было бы пожелать, никаких новых впечатлений для глаз, сердца и души.

А потом пришло время опасности, потому что мы становились все более беспокойными и обращались от известного к неизвестному. Потом мы распахнули двери запретного и развязали силы, которые не смогли контролировать. Мы становились все старее и слабее. И некоторые из нас, снедаемые беспокойством и любопытством, стали искать другие развлечения. Они высвобождали то, чего они чаще всего не понимали, и смерть нависла над страной. Мужчины, бывшие до сих пор друг для друга братьями, теперь встречались с недоверием и даже с ненавистью. Они убивали друг друга мечами и другими способами, которые были намного хуже.

После одного из больших сражений на нас наложили обязательства. С этого времени каждый из нас, кто рождается с беспокойным характером, должен покинуть страну, в которую вернулся мой народ, и превратиться в странника. Не было никакого свободного выбора, хотя некоторые из нас и выбрали бы такую жизнь, потому что они рассматривались как потенциальные нарушители мира, который должен был неукоснительно поддерживаться, иначе наша раса исчезла бы с лица земли. И каждый из нас, обладающий беспокойным духом, должен был странствовать некоторое количество лет, пока звезды на небе не образуют новый узор. Когда это происходило, они должны были отыскать Врата и просить разрешения войти. И если они выдерживали проверку, они могли вернуться на родину к своему народу.

— Но люди Высшего Халлака говорили, что они знали всадников с тех пор, как приехали в эту страну…

— Продолжительность жизни людей и наша — не одинаковы. Но теперь приближается день, когда мы снова должны попытать счастья у Врат. Но удастся наше возвращение или нет, наш род не должен вымереть. Поэтому мы и взяли невест у людей. Мы хотим, чтобы у нас были потомки.

— Полукровки не всегда обладают такими же качествами, как чистокровные…

— Это правда. Но, моя леди, ты забываешь, что мы все же обладаем некоторыми способностями и не все изменения, которые мы можем совершать, являются всего лишь обманом зрения.

— Но будут ли глаза других девушек ослеплены и далее? — Джиллан взглянула на двух своих спутниц, которые были в таком восторге, что видели только тех, с кем делили кубок и тарелку. Хорошо ли это было или нет, сказать было трудно.

— Они будут видеть только то, — ответил он, — что захочет тот, чью накидку они носят.

— А я?

— А ты? Может быть, если ты всеми силами будешь стараться делать это, ты будешь видеть то, что видят другие. Мои спутники будут недовольны, если узнают, что у тебя есть воля. Теперь, основываясь на своем опыте воина, я могу сказать, что для тебя будет лучше, если ты будешь видеть только то, что видят другие. За наше счастье, моя леди…

Его тон изменился так внезапно, что я сначала была ошеломлена, но потом стала бдительной. Сзади к нам кто-то приближался. Но я сделала вид, что ничего не заметила и глядела на Херрела так, словно он был единственным во всем мире.

Тот, кто подошел, молча встал позади меня, он был один и от него облаком исходило какое-то беспокойство… Ненависть? Нет, в нем было слишком много презрения. Это было что-то вроде досады, направленной против низшего члена группы, гнев за то, что тот осмелился воспротивиться его воле, в которую подошедший так верил.

— А, Хальзе, ты пришел, чтобы выпить за невесту? — Херрел взглянул на того, кто стоял позади меня. На его лице не было заметно и следа беспокойства. Однако голос стал острым, как лезвие боевого ножа, и я была уверена, что Хальзе не друг Херрела, а относится к тем, кто завидовал ему, потому что волшебство накидки Херрела принесло тому успех. Но я продолжала смотреть на Херрела с таким же восторгом, с каким другие девушки глядели на своих избранников.

— Кажется, Херрел, который всегда был так неловок, все же преуспел в волшебстве, — заметил подошедший с видимой насмешкой. — Позволь посмотреть, насколько тебе это удалось, позволь взглянуть, что за невеста подобрала твою накидку!

Одним быстрым движением Херрел оказался на ногах, готовый принять вызов своего насмешника.

— Мой лорд? — я схватила его за руку, гладкую и холодную. — Мой лорд, что это?

Он поднял меня, и я наконец смогла увидеть стоявшего за моей спиной. Он был дюйма на два ниже Херрела и его тело, такое же стройное и мускулистое, как и у Херрела, было намного шире в плечах. Но в целом от своих спутников он отличался только тем, что его брюки и сапоги были из коричневого меха и на застежке его пояса блестел небольшой красный камень. Но, хотя внешне они походили друг на друга как братья или близкие родственники, внутренне они сильно отличались друг от друга, и то, что находилось у них внутри, сильно разняло их. Гнев, надменность и самоуверенность одного из них были невероятно велики: он считал, что ничто в мире не сможет устоять против его воли — это был Хальзе. А для меня он являлся тем, кого я должна была избегать, как испуганная маленькая мышка спасается бегством от охотящейся совы.

— Моя леди, — Херрел все еще сжимал мою руку. — Я хочу представить тебя моим спутникам-всадникам. Это Хальзе, Сильная Рука.

— Мой лорд, — я постаралась быть мужественной и как можно лучше сыграть свою роль. — Я очень уважаю твоих друзей и спутников, — слова мои были формальными, и я надеялась, что в них не было заметно фальши.

Глаза Хальзе пылали не зеленым, а красным, и улыбка его, напоминала удар бича по голому телу того, на кого он смотрел.

— Воистину, это прекрасная леди, Херрел. На сей раз счастье было на твоей стороне. Но что получит леди от такого счастья?

— Мой лорд? Я знаю, что вы имеете в виду. Но пламя, обжигающее меня — огромное блаженство и оно мое в этот час.

Этими словами я ответила ему на удар бича, хотя это и не входило в мои намерения. Он, улыбаясь, отошел, но это была вынужденная улыбка, за которой он с трудом прятал свою ярость.

— Пусть и дальше это будет так же приятно, — он поклонился и пошел прочь, не сказав на прощание ни слова.

— Так и будет, — заметил Херрел. — Но я думаю, что нам предстоит борьба. И ради всего святого, Джиллан, контролируй свой язык, свою улыбку и даже свои мысли! Хальзе и представить себе не мог, что он уедет отсюда без невесты и что мне повезет там, где он потерпит поражение, и это вдвойне разозлило его. А теперь пошли, время не ждет.

Я увидела, что остальные тоже поднялись и праздник кончился.

Херрел обнял меня рукой за талию и мы вместе с другими парами пошли к тому месту, где нас ждали лошади.

Меня привезли сюда на лохматом горном пони, но эти лошади были совсем другими. У них была странная пятнистая шерсть, серая и черная и благодаря этой расцветке они сливались с зимним ландшафтом, когда стояли неподвижно. Потом мы снова вернулись из весны в зиму.

Лошади всадников были большими, более гибкими и длинноногими, чем все другие лошади, которых я видела в долинах. Покрывала на седлах были из меха, а сами седла маленькие и немного неуклюжие. Некоторые из лошадей были навьючены тюками, хотя мне показалось, что мы, судя по всему, не взяли с собой ничего, чем мы подкреплялись во время свадебной церемонии, также, как мы ничего не взяли с собой из оставленных нами палаток.

И так мы проехали ночь от долины Свадьбы, и хотя я сама не чувствовала себя настоящей невестой, но считала Херрела своим женихом. Было ясно, что я ни с кем еще не смогла бы разделить свои чувства и свое общество, и таким образом я снова оказалась в стороне от тех, с кем мне придется жить.

Лошади бежали быстро и без отдыха. Я не могла себе и представить, что какие-нибудь четвероногие могли быть способны на такое. Проходили часы, но время теперь не имело никакого значения. Может быть, всадники с помощью своего волшебства смогли изменить ход времени. Вероятно также, что в пище и питье, которые мы съели и выпили, было что-то прогоняющее голод и усталость, потому что за все это время мы не ели и не отдыхали. Мы ехали всю ночь, весь следующий день и всю следующую ночь. Лошади не знали усталости, и все это было словно во сне. Не думаю, что мои спутницы замечали ход времени, потому что они ехали словно в трансе и на их лицах застыло выражение восхищения.

Наконец мы миновали степи и въехали в высокогорную область, и здесь я впервые за все время увидела сооружение, сделанное руками человека: стену в два человеческих роста, сложенную из камней и хижину с крышей из ветвей кустарника. Или это видела только я, потому что услышала, как Кильдас сказала:

— Мой лорд, как прекрасен этот зал!

И я сосредоточилась на том, чтобы видеть то, что должна была видеть. А потом въехала во двор, окруженный каменными строениями с крышами из дерева, украшенного искусной резьбой.

Херрел повернулся ко мне:

— Здесь мы отдохнем, а потом поедем дальше, моя леди.

Когда я спешилась, на меня нахлынула такая усталость, какой я давно не чувствовала, хотя и должна была чувствовать, и подумала, что мне нравится то, что Херрел не стал меня поддерживать и помогать. Отдых начался с дремоты, которая перешла в глубокий сон.

Я проснулась в полной темноте! И услышала возле себя спокойное дыхание. Я поняла, что на кровати рядом со мной кто-то лежит. Я лежала напрягшись и прислушиваясь. Но кроме равномерного дыхания больше не было слышно никаких звуков. Но я проснулась: внутри меня прозвучал ясно слышимый зов.

Было очень темно и я осторожно поднялась. В помещении было тепло, словно в камине горел яркий огонь, но здесь не было ни камина, ни огня. На мне было надето только белье, но холода я не ощущала, хотя внутри меня словно разливался какой-то холод.

Внезапно для меня стало очень важно увидеть не только это помещение, но и то или того, кто лежал на этой кровати и спал.

Мои голые ноги ступили на мягкий мех, которым был выстлан пол. Я делала шаг за шагом, ощупывая руками пространство вокруг себя, чтобы не натолкнуться на мебель. Откуда я знала, что впереди меня находится источник света, который поможет мне что-нибудь увидеть?

Стена, вдоль нее я шла с вытянутыми руками, которые не повиновались моей воле. Окно со ставнями, закрытыми на засов. Мои пальцы отодвинули засов и я распахнула ставни. Яркий лунный свет ворвался внутрь, и все стало хорошо видно.

— Аррр… — голос или рычание?

Я обернулась и взглянула на кровать, где только что лежала. Что это подняло голову и взглянуло на меня зелеными глазами? Мех, гладкий блестящий мех и острые зубы-клыки, обнаженные во внезапно пробудившейся ярости. Горная кошка и не кошка. Губы приподнялись, и клыки обнажились еще больше, готовые резать и терзать… Это было самым ужасным и отвратительным из того, что я видела до сих пор.

— Это то, что ты выбрала! — В то мгновение, когда в моей голове прозвучали эти слова, я подавила зарождавшуюся внутри меня злобу. Может быть, это тот, другой, пытался добиться меня и изменить мою судьбу. И то, что я увидела, было двояким, одно под другим, серебристая шкура, гладкий мех, звериная маска на лице. Только зеленые глаза оставались все теми же. И они горели готовностью к бою. Когда они открылись, в них был разум и понимание.

Я подошла к тому, кто одновременно был зверем и человеком. И потому, что я смогла увидеть в нем человека, я больше не испытывала страха перед тем, кто находился рядом со мной в комнате. Я боялась только того, что разбудило меня и направило к окну.

— Ты Херрел, — сказала я человеку-зверю.

И после этих слов он снова превратился в человека, а зверь исчез, словно его никогда не было.

— Но ты не видела меня другим, — это было утверждение, а не вопрос.

— В лунном свете… Да.

Он встал с постели и теперь стоял у того конца ее, где были его ноги. Повернувшись к двери, он помахал рукой в воздухе и пробормотал несколько слов на языке, которого я не понимала. На двери появился свет, но не серебристый, как свет луны, а зеленоватый, как от светильников всадников и от этого света протянулись две световые дорожки: одна к кровати, возле которой стоял Херрел, другая — к моим ногам.

Я снова увидела превращение человека в зверя, на этот раз потому, что в нем закипал гнев. Херрел набросил на плечи накидку и пошел к двери. Но, положив руку на запор, остановился и взглянул на меня.

— Может быть, это и лучше… Да, лучше. Только, — теперь он говорил мне, а не сам себе, — они должны увидеть, что ты испугалась. Ты можешь кричать?

Я не могла понять, что он задумал, но доверилась ему. Я собрала все свое мужество и закричала, сама удивляясь тому, какую ноту ужаса мне удалось вложить в этот крик.

Тишина в здании царила недолго. Херрел распахнул дверь, а потом снова отскочил назад ко мне. Его рука обняла меня, словно он меня утешал. Он прошептал мне на ухо, что я и дальше должна разыгрывать испуг.

Послышался чей-то голос и торопливые шаги, потом к нам приблизился свет лампы. Предводитель всадников Хирон стоял в дверях и смотрел на нас. До сих пор я видела его только издали. У него был вид человека, требующего удовлетворительного объяснения.

— Что здесь произошло?

Короткий вопрос Херрела помог мне.

— Я проснулась оттого, что мне стало жарко. Мне захотелось открыть окно… — Я подняла руку и неуверенно провела ей по лбу, словно почувствовала себя совсем ослабевшей. — Потом я обернулась и увидела огромного зверя…

На мгновение воцарилась тишина. Херрел нарушил ее.

— Посмотри сюда, — это прозвучало как приказ, а не как просьба. Он указал на мех у моих ног, по которому протянулась зеленая линия, уже побледневшая, но все еще заметная.

Хирон посмотрел, потом снова взглянул на Херрола.

— Ты требуешь права меча?

— Против кого, Хирон? У меня нет никаких доказательств.

— Это правда, и лучше не надо никого искать, особенно сейчас.

— Я никого не вызываю на поединок, — холодно ответил Херрел.

Хирон кивнул, но я почувствовала, что ему было неприятно, словно он услышал плохую весть, которую он принял к сведению только из чувства долга.

— Ни это, ни что-либо подобное не должно повториться, — продолжал Херрел. — Нет большего преступления, чем посягать на чужую избранницу. Разве мы все не клялись на оружии?

Хирон снова кивнул.

— Больше не будет ничего подобного.

Когда мы снова остались одни, я посмотрела на Херрела.

— Что за колдовство было направлено против нас сегодня?

Но он не ответил на мой вопрос, а только изучающе посмотрел на меня и спросил:

— Ты увидела зверя, но все же не побежала от него?

— Я видела зверя и человека, а человека я не боялась. А теперь скажи мне, что же все-таки произошло, потому что это, очевидно, было сделано со злым умыслом.

— Колдовство было направлено на то, чтобы сделать меня отвратительным в твоих глазах, и может быть, на то, чтобы ты оставила меня и побежала к другому, который ждал тебя. Скажи мне, почему ты пошла к окну?

— Потому что… потому что мне было приказано, — да, это было так. Мне во сне приказали, чтобы я сделала это. Это Хальзе?

— Вероятно. Но есть еще и другие. Я уже говорил тебе, что никто не верил в то, что какая-нибудь из женщин может выбрать мою накидку. И то, что я достиг этого, принизило их в собственных глазах и они с удовольствием посмотрели бы, как я потерпел бы неудачу. Они хотели отнять тебя у меня, напугав тебя изменением моего тела.

— Изменением твоего тела… Ты носишь человеческое тело потому, что тебе это нужно?

Он ответил мне не сразу. Он подошел к окну и выглянул наружу, в ночь, залитую лунным светом.

— Ты боишься того, что узнала обо мне.

— Не знаю. В первое мгновение я испугалась, да. Но для моего второго зрения ты все время оставался человеком.

Он снова повернулся ко мне, но лицо его было в тени.

— Я клянусь тебе на оружии, Джиллан, что никогда по собственной воле не буду пугать и ужасать тебя.

ГЛАВА 6

На следующее утро мы выехали из опорного пункта всадников, и на этот раз нас сопровождало больше вьючных лошадей, потому что возвращения назад не планировалось. Мы приближались к Вратам в их исчезнувшую страну. Мы поднимались в горы все выше и выше, дул холодный ветер, хотя снега и не было. Херрел ехал слева от меня, не говоря ничего. Изредка он поднимал голову и ноздри его расширялись, словно он чуял в воздухе опасность. Осторожно оглянувшись, я увидела, что остальные всадники делают то же самое, а девушки все еще околдованы и пребывают в восхищении. На всадниках были серебристые шлемы с гербом. Шлем Херрела украшала великолепно сделанная маленькая фигурка в виде присевшей и готовой к прыжку горной кошки. Гербом мужчины, ехавшего рядом с Кильдас, была птица — может быть, орел с распростертыми крыльями, словно вот-вот готовый взлететь в воздух. А за ним ехал человек, и на его шлеме была фигурка медведя, очень злобного красно-коричневого обитателя горных лесов, которого охотники боялись больше, чем всех остальных диких зверей.

Человек с медведем на шлеме повернул голову и я узнала Хальзе. Медведь, кошка, орел; я попыталась рассмотреть гербы других: дикий кабан с клыками поднятыми для нападения, волк… Оборотни, колдуны, могли ли они на самом деле превращаться в зверей и птиц по своей воле и желанию? Или то, что я видела в последнюю ночь, было только иллюзией направленной на то, чтобы оттолкнуть меня от Херрела?

На небольшой площадке мы сделали привал, чтобы перекусить. Я заметила, что всадники все еще обеспокоены. Те, у которых были невесты, собрались вокруг Хирона и трое из них через некоторое время поскакали дальше. Ни одна из девушек, казалось, не заметила этого беспокойства, так что и я должна была выглядеть беззаботной. Но когда Херрел поднес мне стакан вина, я шепотом спросила у него, что их так волнует.

— Опасность — к востоку отсюда. Люди, возможно, ализонцы…

— Но Ализон на этом берегу уничтожен! Нет больше никаких… — я не смогла скрыть своего удивления.

— Некоторые из них в отчаянии бежали, потому что у них здесь не осталось ни одного корабля, а другого пути вернуться на родину у них не было. Эти люди укрылись в глухих местах и живут разбоем и налетами.

— Но так далеко на север…

— Они знают, что Люди Высшего Халлака сюда не заходят, а нас они оставили в степях.

— Но они также знают, что всадники все еще здесь, а на всадников они нападать не отважатся! — Я переняла уверенность жителей долины в том, что те, с кем я сейчас ехала, были непобедимы, и не было человека, могущественнее их и который по собственной воле выступил бы против всадников.

— Джиллан, — Херрел слегка улыбнулся. — Ты переоцениваешь нас. У нас есть способности, которых нет у других рас, но мы так же истекаем кровью, если нас ранят мечом, и так же умираем, если рана достаточно глубока. И, как ты видишь, нас немного. Ты сама должна понять, что очень трудно все время поддерживать иллюзию. Двенадцать из нас пошли своим путем. От каждого из тех, кто сопровождает невесту, требуется более, чем только воля, чтобы поддерживать иллюзию. В последнюю ночь ты спросила у меня, было ли на самом деле то, что ты видела. Да, иногда я бываю этим — в бою. Мы изменяем свои тела ради своей собственной безопасности. Но для того, чтобы принять то или иное обличье, требуются воля и сила духа. Эти юные девушки из Высшего Халлака видят нас такими, какими мы хотим им казаться. Однако если сейчас нам придется принять бой, они увидят нас такими, какими видела нас ты, и это может быть концом всего, что мы получили в результате нашего договора. Скажи мне откровенно, Джиллан, кто из тех, кто пришел сюда с тобой, примет наш настоящий вид, не делая никакой разницы?

— Я недостаточно хорошо знаю их…

— Но ты можешь оценить их…

— Очень немногие, — может быть, я недооценивала девушек Высшего Халлака, но когда я думала об их разговорах и том огромном страхе, с которым они ехали к перевалу, я, вероятно, не ошибалась.

— Вот видишь. И это нам очень сильно мешает, а тем, кто на нас нападет — терять нечего. Но я не думаю, что они нападут на нас. Мы надеемся, что до сражения дело не дойдет.

Но надежда эта была напрасной. Через час после того, как мы покинули нашу площадку отдыха, Всадники разделились на две группы. Некоторые всадники, те, кто по трое эскортировали каждую из нас, направились галопом на восток и скрылись из виду. Несколько из них все же остались с нами. Одним из них был Хальзе, который взад и вперед скакал вдоль нашей колонны и каждый раз, когда он проезжал мимо, мне казалось, что он поворачивает голову ко мне и медведь на его шлеме сверкает на меня злобными глазами.

Зимой сумерки наступают рано, и вот уже тени выползли на дорогу, которая вилась между обломками скал, покрытыми снегом. Лошадь Херрела остановилась и я натянула поводья своей кобылы. Остальные всадники исчезли, и мы наконец остались одни.

Остановившись, Херрел спешился и осмотрел передние ноги своей лошади. К моему удивлению, он осматривал не копыта, а длинные волосы, защищавшие их. Внезапно пальцы его замерли и все тело напряглось.

— Что случилось? — спросила я.

Но не получила никакого ответа. В воздухе прозвучало тонкое, пронзительное пение. Лошадь Херрела встала на дыбы, всхрапнула, брыкнулась и сбросила Херрела на землю.

Я тоже не смогла удержать свою кобылу. Она слепо помчалась прочь. Напрасно я пыталась успокоить ее, совладать с ней при помощи поводьев, чтобы заставить ее снова повиноваться мне. Наконец я в отчаянии вцепилась в ее гриву. На своей груди я чувствовала жжение, казалось, что-то обжигало мою кожу. Амулет — я совсем забыла о нем. Однажды я тайно сделала его из трав и ягод, зашила в платочек и вышила на этом платочке символы. Свои знания я почерпнула из старых книг, особенно рецепты, которые испытала сама, а знание, которым я пользовалась, происходили от верований, таких же старых, как и вся религия. Я носила амулет на шее на ленточке, под костюмом и гербом. Даже монахиня Алюзан сказала, что в старом, передающемся из поколения в поколение знании имеется доля истины.

Одной рукой я схватила амулет и сорвала его с ленточки, а потом, почти не сознавая, почему так делаю, прижала амулет к покрытой пеной лошади. Та взбрыкнула, испуганно заржала и замедлила свой головокружительный бег. Моя воля наконец победила, и мы вернулись. Я была уверена, что мою кобылу и лошадь Херрела нарочно привели в состояние паники.

Я почти боялась, что не найду обратной дороги, потому что все скалы вокруг выглядели одинаково. Позади меня послышался стук копыт и сразу же после этого возле меня оказался Хальзе. Я видела его сверкающие глазки человека-медведя. Он нагнулся, чтобы подхватить поводья моей лошади и заставить ее остановиться. Я оттолкнула его руку, и при этом амулет соскользнул с разорванной ленточки и ударил его по запястью.

— Aaaa… — крик боли, словно на него обрушился удар бича. Он отпрянул, и его лошадь встала на дыбы. А потом я снова оказалась вне пределов его досягаемости и поскакала к Херрелу.

Но там была только его лошадь, стоявшая со свисающими поводьями и опущенной головой. А потом я увидела на скальном выступе такого же, готового к прыжку зверя, какого я видела в лунном свете на кровати.

— Херрел? — Я была так уверена в том, что зверь снова превратится в человека, что, забыв про всякую осторожность, спрыгнула с лошади и побежала к скале. Но на этот раз мне не удалось прогнать фантом. Зеленые глаза пристально смотрели в том направлении, откуда мы прибыли. А потом хищная кошка издала долгий вой. Я испуганно отпрянула от скалы и внезапно амулет, который я все еще сжимала в руке, снова нагрелся. Я торопливо убрала руку от скалы, о которую опиралась и увидела в щели скалы какой-то предмет. От него исходили такие волны злобы, что я не задумываясь, вытащила его из трещины и бросила на землю. Предмет этот был длиной с мое предплечье и раскалился, когда я приблизила к нему амулет. Я начала топтать его каблуками сапог и топтала до тех пор, пока он не разлетелся по камням мелкими осколками.

— Харроооо! — отразилось от скал, и этот звук исходил из человеческого горла. Потом я услышала другой крик и шипение зверя.

А затем, так быстро, что я едва это заметила, мимо меня пронесся медведь, за которым следовал черный волк. Надо мной пролетела гигантская птица. Потом я увидела огромного серого волка, еще одну кошку, на этот раз — красно-коричневую, с черными пятнами, второго черного волка: отряд всадников на боевой тропе. Но самого боя я не видела. И может быть, это было и к лучшему, потому что я услышала крики, наполненные таким ужасом, что зажала уши и забилась в щель скалы. Мое мужество покинуло меня. У меня было только одно желание: не видеть и не слышать ничего, что происходило там, где в полутьме сошлись звери и люди.

Я снова пришла в себя, когда кто-то потряс меня за плечо и назвал по имени.

— Джиллан!

Я взглянула в зеленые глаза, но на этот раз они находились не на голове кошки. Хотя я все еще видела эту кошку, но сейчас это был только шлем с фигуркой на нем…

— Она видела нас! Она знает все! — услышала я чей-то голос по ту сторону моего маленького мирка, в котором была заключена и где кроме меня был только Херрел.

— Она знает больше, чем вы думаете, братья, по отряду! Посмотрите на то, что она держит в руках!

Гнев сгущался вокруг меня и я почти ощущала его в виде плотного красного тумана.

Потом мои плечи обвила чья-то рука и поддержала меня, словно обещая безопасность.

— Прекратите! Лучше посмотрите, что она сжимает в руке! Посмотрите же.

— Харл, Хизон, Хулор! В этом предмете заключено волшебство, но в этом волшебстве нет ничего злого, если только против него не будет направлено какое-нибудь зло! Харл, скажи Семь Слов, держа это в руке.

Я услышала слова или звуки, такие жесткие, что моим ушам стало больно. Слова чужой Силы.

— Ну?

— Да, это волшебство, но оно направлено только против Власти Тьмы!

— А теперь посмотрите туда!

Красный туман гнева исчез. Я снова видела, как обычно, глазами, а не чувствами. Там, где я растоптала этот предмет, в небо поднималась тоненькая ниточка маслянисто-черного дыма и скверный запах, появившийся, когда я топтала предмет, исчез. Дым медленно сформировался во что-то вроде жезла, подобного тому, какой я нашла в расщелине скалы.

Ревун, один из тех, которые используют Темные Силы.

Снова прозвучали странные слова, на этот раз произнесенные почти всеми одновременно. Жезл, сформировавшийся из дыма, покачнулся и внезапно исчез с резким щелкающим звуком.

— Вы сами видели это, — сказал Херрел. — Теперь вы знаете, что это было за колдовство. Тот, кто носит такой амулет, как и Джиллан, не может заниматься черной магией. — Джиллан, — он повернулся ко мне. — Что ты знаешь об этом только что исчезнувшем предмете?

— Амулет обжег мне руку, когда я оперлась о камень. Я увидела в камне расщелину и в ней находился тот предмет. Я… я вытащила его и раздавила сапогами на мелкие кусочки.

— Смотрите, — Херрел снова повернулся к остальным всадникам. — Мне кажется, братья по отряду, что мы должны быть благодарны ей за спасение. Если бы эта вещь все еще продолжала действовать, могло произойти вот что: мы не смогли бы избавиться от нашего боевого обличья, не смогли бы снова превратиться в людей и вернуться назад, к тем, кто не должен знать о нас правду.

Среди всадников послышалось быстрое перешептывание.

— Нам следует все это обсудить, — заявил Хальзе.

— Пусть будет так, — ответил Херрел. — И вы убедитесь в том, что здесь произошло. Но здесь, может быть, и другое колдовство, Харл, прошу тебя, взгляни на левую переднюю бабку Рошана.

Я видела, как тот всадник, у кого на шлеме была прикреплена фигурка орла, подошел к лошади Херрела, нагнулся к ее левой передней ноге и ощупал копыто.

— Путы колдовства?

— Да. И вы утверждаете, что это работа какого-нибудь нашего врага или моей леди? Может быть, — Херрел бросил долгий взгляд на каждого из присутствующих здесь всадников. — Может быть, это и было задумано, как шутка. Но это чуть было не стало причиной моей гибели, а также каждого из нас, кто пришел сюда. А может, это была совсем не шутка. Кто-то надеялся, что я остановлюсь и паду жертвой судьбы или врага?

— Тогда у тебя есть право требовать удовлетворения с помощью меча, — сказал ему Хальзе.

— Я знаю это и потребую, когда найду того, кто пытался сыграть со мной такую скверную шутку.

Херрел посадил меня в седло, а потом сел позади меня. Его руки обняли меня, но я все же чувствовала себя одиноко. Одиноко среди тех, кто, как мне казалось, ненавидел меня.

ГЛАВА 7

Потом мы где-то разбили лагерь, и я так устала, что все происшедшее казалось мне дурным сном.

На следующее утро мы поехали дальше, и я все еще чувствовала себя разбитой. Херрел ехал рядом со мной.

— Все это продлится не больше одного дня. Мы уже недалеко от Врат. Но я прошу тебя: никогда не забывать о том, чего ты должна остерегаться.

Херрел говорил так, словно опасность угрожала нам обоим. Но я все равно чувствовала себя одинокой. Не было того Херрела, на которого я бы могла положиться. Здесь был человек и зверь, и я не отваживалась довериться ни одному, ни другому.

— Мне снилось, что тут была битва, но тут не было никакой битвы, — сказала я, наизусть заучив этот урок.

— Нет, здесь не было никакой битвы, — подтвердил он.

— Итак, эта битва мне приснилась, — продолжала я. — Кто же следует по нашим следам, и какое оружие использует ваш противник, чтобы разрушить ваши чары?

Он ответил мне со всей откровенностью.

— Это были охотники из Ализона, и некоторые из них, должно быть, обучены тайному знанию и их ненависть выплеснулась наружу. То, что они направили на нас, было Темными Силами, вызывающими изменение наших тел, а затем навсегда закрепляющими это изменение. И этим мы сами себе роем могилу. Лучше бы они сделали так, чтобы мы навсегда остались людьми.

— Сколько их было? И почему они напали на нас?

— Мы насчитали двадцать человек. Их план был очень хитер. Они оставили лошадиный след, чтобы разъединить нашу группу, а потом напали на ту ее часть, которую считали наиболее слабой. А почему? Они носят щиты с гербами Халлака, и это значит, что они хотят направить нас против Халлака. Только мы не понимаем этой Черной Стрелы. Она не относится к их обычному вооружению.

Потом Херрел получил приказ ехать в арьергарде, и я присоединилась к другим девушкам. Один раз, когда Сольфинна немного отъехала вперед, возле меня появился Хальзе. Его красные медвежьи глазки изучающе смотрели на меня, словно он пытался прочесть мои мысли.

— Настоящее зрение может быть угнетающим, моя леди, — заметил он. — Оно здесь не нужно.

— Бывает и нужно, мой лорд, — ведь именно оно помогло мне обнаружить эту вещь, по крайней мере, я так думаю. И оно все еще может принести мне пользу…

Он пожал плечами.

— Может быть, мы несправедливы к вам, моя леди. Но, по крайней мере, ваши сестры не разделяют ваших сомнений. И вам это также было бы полезно.

И все же я нашла его улыбку жуткой, и когда он, наконец повернул своего коня и исчез, я поехала быстрее, чтобы догнать Кильдас. Мне вдруг стало очень неприятно ехать в одиночестве.

— Харл сказал, что у Хальзе злой язык, — заметила Кильдас. — Хотя он и проявляет необходимую вежливость, или, по крайней мере, делает вид, что проявляет. Он в ярости от того, что ему не досталось невесты.

— Может быть, его накидка была недостаточно красивой.

Она рассмеялась.

— Только пусть он не услышит этого! Он воображает, что в любом обществе он является первым. А это правда, он же выглядит таким привлекательным…

Она находит его привлекательным? Для меня он был медведем, скрытой под густым мехом опасностью.

— Красивое лицо — это еще не все.

— Ты права. И мне Хальзе не особенно нравится. Он всегда улыбается, и кажется таким довольным, но я думаю, что на самом деле это не так. Джиллан, я не знаю, что тебе сказал Херрел, но не разговаривай с Хальзе так открыто. Харл сказал мне, что между ним и Херрелом старая вражда, а после свадеб отношения между ними еще больше ухудшились. Потому, что Херрел получил то, что Хальзе хотел бы получить…

— Меня? — улыбаясь, спросила я.

— Может быть, не тебя, но невесту. Перед тем, как мы появились здесь, он много говорил о том, что его счастье было разрушено. Что его ожидания были разбиты и это стало занозой в его пальце. И другие всадники не забыли о его хвастовстве, и постоянно напоминают ему об этом. Это плохо, — она посмотрела на меня. — Прежде, чем мы встретились с ними, я думала, что все всадники похожи друг на друга и объединены в общую группу, которая думает и действует как один человек. Но они оказались такими же, как и все остальные люди; у каждого из них свои собственные мысли и мечты, ошибки и страхи.

— Тебе Харл рассказал все это?

Кильдас улыбнулась и улыбка ее была улыбкой безграничного счастья.

— Харл рассказал мне о многом… — И она снова погрузилась в мир грез и мечты, в который я не смогла последовать за ней.

Долгий день подходил к концу, но Херрела я больше не видела. Мы в конце концов достигли узкой и длинной долины, вход в которую был так тщательно скрыт деревьями и кустами, что я и не подозревала о его существовании. Там нас уже ожидали скрытые отвесными скалами походные палатки, и авангард нашей группы уже достиг их. Уже стемнело, но в руках у всадников замерцали зеленые лампы и был разведен костер. Все вокруг напоминало большой прекрасный зал.

Но, когда мы остановились, Херрел не подошел ко мне, чтобы помочь слезть с лошади. Это сделал человек, у которого на шлеме был изображен волк.

— А где Херрел? — спросила я.

— Арьергард еще не достиг этого места, леди.

И это было правдой. Честно говоря, я не могла сказать, что почувствовала облегчение и избавилась от страха, когда увидела искусно вырезанную фигурку кошки, прикрепленную к шлему, из-под которого на меня смотрели зеленые глаза.

Усталость, а я ее совсем не ощущала, пока сидела в седле, волной нахлынула на меня, когда я несгибающимися ногами приблизилась к костру. Одиночество стеной отделило меня от остальных, одиночество и то, что только я одна знала об их тайне. Мне все еще было не ясно, был ли Херрел зверем, который мог принимать внешность человека, или он был человеком, который иногда принимал облик зверя? При нашей первой встрече я с готовностью пошла на то, чтобы признать его странности, но теперь меня угнетала мысль, что у меня нет пути к отступлению. И я больше не могла думать о будущем.

— Джиллан?

Я с трудом повернула голову. Ко мне подходил Херрел. Охваченная чувством одиночества, я смотрела на человека, для которого, может быть, что-то значила. Я протянула ему руку и произнесла:

— Херрел!

ГЛАВА 8

Когда руки Херрела обняли меня, я почувствовала, как на меня нахлынули иллюзии. Теперь мы находились не в темной узкой расщелине, окруженной каменными стенами, а в самом центре цветущей весенней долины. И хотя нас все еще окружала ночь, но это была весенняя ночь. В травяном ковре, испуская сладкий аромат, распустились маленькие белые цветочки. Зелено-золотое сияние, исходящее отнюдь не от ламп, окружало палатки. Я увидела низкий стол, уставленный тарелками и кубками, а перед ними маты, на которых сидят во время еды. Все те, у кого не было невест, исчезли. Только мы, двенадцать и одна, пришли с мужчинами, которых мы выбрали, остались тут.

Херрел повел меня к столу, и я последовала за ним, околдованная в этот момент так же, как и все другие девушки. Какое это было облегчение — забыть о реальности и погрузиться в иллюзию!

Мы с Херрелом, как обычно, ели из одной тарелки. Я не могла понять, что это была за еда, я знала только, что никогда в своей жизни не ела ничего более вкусного и изысканного. И темно-красная жидкость в бокалах, стоящих перед нами, имела запах спелых, насыщенных солнцем фруктов ранней осени.

— За тебя, моя леди, — Херрел поднял бокал. Действительно ли он выпил или мне это только показалось? Когда он передал мне бокал, я только слегка смочила вином губы.

— Теперь мы наконец достигли цели нашего путешествия, мой лорд? — спросила я у Херрела.

— В известном смысле. Но это также и начало его. И мы сегодня это отпразднуем.

В этом обществе трезвы были только мы одни. Вокруг нас слышался тихий нежный смех и шепот. Все, казалось, были счастливы, но мы не включились в эту всеобщую идиллию.

— Перед нами находятся Врата и мы должны проникнуть через них? Или овладеть ими?

— Овладеть? Нет, мы не можем силой пробить себе путь. Или Врата откроются сами, или они останутся закрытыми. И если они останутся закрытыми…

Он надолго замолчал, и я решилась задать вопрос:

— И что же тогда?

— Тогда мы должны будем странствовать дальше. Но мы надеемся, что время наших странствий подошло к концу.

— Когда вы это узнаете и как?

— Когда? Утром. И как? Я не могу тебе сказать этого.

Было ясно, что он не хотел говорить мне этого.

— И что нас ожидает, когда мы минуем Врата?

Херрел глубоко вздохнул. Лицо его всегда выглядело юным, но на нем были глаза старика, а теперь мне показалось, что и глаза его стали молодыми. И от зверя… видела ли я когда-нибудь его в образе зверя?

— Как мне описать тебе это? Жизнь там совсем другая: это другой мир!

Около нас поднялась другая пара и они, крепко обнявшись, пошли к палатке. Теперь мне предстояло то, чего я всегда подсознательно боялась.

— Моя дорогая, пойдем и мы? — голос его изменился и стал мягким и нежным.

Все во мне воспротивилось, но тело мое не оттолкнуло его, когда его рука легла на мою талию. Для постороннего наблюдателя мы были обычной влюбленной парой.

— За наше счастье, — он взглянул на бокал, который все еще был в его руке. — Джиллан, выпей за наше счастье.

Это была не просьба, а приказ. Его глаза вынуждали меня пить, и я выпила. Передо мной все поплыло и иллюзия снова стала совершенной. Я без сопротивления пошла с ним.

Губы его были мягкими, ищущими, а потом требовательными и я ответила на это требование. Словно острие меча пронзило меня, и моя защитная реакция снова проснулась во мне. Нет! Это было не для меня! Это было бы концом всего, что было Джиллан, это было бы моей маленькой смертью. Против этой смерти поднялись все мои защитные силы, этому воспротивилась вся моя сила воли. Я забилась в самый дальний угол палатки и выставила руки перед собой. Потом я увидела бледное лицо Херрела, покрытое кровавыми царапинами.

— Колдунья, — я услышала, как он отодвигается от меня. — Это то, чем ты являешься на самом деле — ты колдунья, Джиллан.

Я опустила руки и взглянула на него. Он не двигался. Только лицо его было таким же решительным, как после битвы, когда он выступил против своих братьев по отряду.

— Я не знал этого, — тихо сказал он, словно понимая меня. — Я этого не знал, — он пошевелился и испуганно отпрянул назад.

— Не бойся, я не прикоснусь к тебе ни в эту ночь, ни в последующие! — Голос его звучал горько. — И в самом деле, судьба против меня. Такой, как Хальзе, принудил бы тебя для твоей же собственной пользы и для пользы всех нас. Но я не хочу делать этого. Ну, хорошо, Джиллан, ты можешь выбирать, но ты должна взять на себя все последствия твоего выбора. Может быть, ты обнаружишь, что твой выбор был неразумным.

Он, казалось, думал, что я все поняла, но его слова были для меня загадкой. Он взял меч и положил его в середине спального мата. Потом лег по другую сторону меча и закрыл глаза.

Почему? Мне нужно было задать ему столько вопросов, но лицо его было непроницаемым. Хотя он и лежал справа от меня, мне казалось, что нас отделяет друг от друга бесконечная пустыня. И я не отважилась нарушить молчание.

Я думала, что теперь мне не заснуть, но едва я легла на своей стороне от меча, как сон немедленно овладел мной.

Я проснулась на рассвете.

— Херрел? — Рука моя не ощутила холода стали. Я была в палатке одна. Но у меня было желание встать и выйти наружу, желание более сильное, чем тогда, в горах, когда оно привело меня к разоблачению лордом Имграем. Меня снова звали, но кто и куда?

Я быстро оделась и вышла наружу, в свет раннего утра. Иллюзия исчезла, остались только суровые каменные утесы и догорающий костер. Я чувствовала, что все другие девушки еще спят и проснулась только я одна. И потребность убедиться, что я не осталась здесь одна, взяла верх надо всем.

Гонимая этим желанием, я пошла к ближайшей палатке. Там лежала Кильдас, укрытая накидкой, и спала. Я заглянула в следующую палатку. Всадников нигде не было! Я вернулась к Кильдас и попыталась разбудить ее, но тщетно. Может быть, ей снился сладкий сон, потому что на ее губах играла улыбка. Мои попытки разбудить других тоже не имели успеха.

И мое беспокойство становилось все сильнее и сильнее. Кожа моя зудела: меня переполняло возбуждение, которого я не понимала. Где-то происходило что-то, что меня притягивало…

Притягивало, да, это было так! Я отключила все свои мысли и постаралась сосредоточиться на этом влечении. Мне так хотелось, чтобы оно исчезло.

Я закрыла глаза, покачнулась, как соломинка на ветру и повернулась к засыпанному щебнем концу долины. Там, это было где-то там!

Опасность… Я забыла о всякой опасности, а сознавала только магическое влечение. Я карабкалась по грудам щебня, досадуя на то, что мое платье мешает мне. Вверх, еще выше, вверх!

Моя кровь равномерно пульсировала в такт ударам сердца, но одновременно с этим пульсация чувствовалась и в воздухе, похожая на почти беззвучный барабанный бой, удары волн о мое тело, пока я карабкалась все выше и выше. Потом я услышала звук, на который во мне что-то среагировало и зуд в моем теле стал сильнее. Одновременно во мне росло разочарование, потому что я хотела узнать и понять — но не узнала ничего. Я стояла по эту сторону закрытой двери, по которой могла молотить кулаками до тех пор, пока не пойдет кровь, но я все равно не могла войти в нее, потому что не знала, как ее открыть.

Я достигла вершины этого каменного горба и взглянула вниз. Я обнаружила всадников.

Они стояли тремя рядами и лица их были обращены к концу долины. И это действительно был конец: массивная, гладкая каменная стена была непреодолима. Головы всадников были непокрыты; их шлемы и все их оружие было сложено в стороне, на место, которое находилось почти за пределами моего поля зрения. Они с пустыми руками стояли перед стеной.

Они кричали, но не голосами, а своими сердцами. Этот крик причинял мне боль, и я зажала уши руками, чтобы не слышать его. Но это не помогло мне против того, что вызвал во мне этот крик: голода, скорби, одиночества и маленького лучика надежды. Они, как осадным тараном, ударили своими чувствами в стену, чтобы пробить Врата в свою страну.

Один из них вышел вперед — это был Хирон. Я поняла это, даже не видя его лица. Он положил ладонь на каменную стену и замер, пока остальные все еще молили о доступе в свою страну. Потом отошел в сторону и его место занял другой, потом следующий и так все по очереди. Время шло, но я сознавала это так же смутно, как и всадники.

Когда последним к стене подошел Херрел, я увидела его лицо прямо перед собой, как видела его вчера вечером: оно выражало чувство утраты и безграничной тоски. Они там, внизу, не пытались воздействовать на Врата своей волей, они только молили и унижались, идя против своей природы.

Ожидали ли они теперь какого-то ответа? Херрел отошел от стены и снова вернулся на свое место в последнем ряду. И мощные удары волн их чувств не ослабевали. Я почти поверила, что все их усилия напрасны. Эта каменная стена, должно быть, стояла там такая же несокрушимая с начала времен. Или во время бесконечных странствий по степям их охватило безумие, которое заставило их пытаться сокрушить эту стену? И существовала ли вообще эта затерянная страна?

Я уже привыкла к пульсации в моем собственном теле и теперь, когда узнала, что они здесь делают, то решила проявить осторожность и подумала о возвращении в лагерь. Но когда я попыталась покинуть свой наблюдательный пост, мне не удалось этого сделать. Я была словно прикована к камням, на которых полулежала. Когда я это поняла, меня охватил страх и я вскрикнула.

Они меня заметили! Они обнаружили меня! Но ни одна голова не повернулась в мою сторону. Все глаза были устремлены на стену. Я напрягла все свои психические силы, но не смогла порвать невидимые оковы. Всадники-оборотни продолжали взывать к Силам, от которых они ждали милости, в то время, как я должна была беспомощно лежать здесь.

Я справилась с охватившей меня паникой и снова попыталась подняться. Но я не могла двигаться! Моя рука лежала на камне передо мной и я сконцентрировала внимание на своих пальцах. Давайте же, пальцы! Рука сжалась в кулак и оттолкнулась от скалы. Только рука! Рука, поднимись!

Я снова и снова отдавала мысленные приказы, и пот лился по моему лицу. Мои конечности начали повиноваться: сначала одна, потом другая. Я с трудом пошевелила ногой, согнула колено, чтобы освободиться из этой невидимой сети. Сантиметр за сантиметром я отползала назад, пока всадники не скрылись из моего поля зрения. Потом я устало вытянулась и отдохнула, прежде, чем сосредоточить свою волю на том, чтобы встать. Я стояла, пошатываясь, затем мне удалось переступить сначала одной ногой, затем, другой и чем дальше я удалялась от своего наблюдательного поста, тем свободнее становились мои движения.

Лучи солнца проникли в долину и упали мне на лицо и мои истерзанные руки, согрев их. Когда я повернулась спиной к каменному горбу, который отделял меня от всадников, я снова смогла двигаться нормально. И теперь мне только хотелось достичь лагеря и найти там убежище.

Однако едва лишь я сделала несколько шагов, как услышала удар колокола, похожий на тот, что звучал с колокольни монастыря, призывая к молитве; только этот удар был звучнее и глубже. Звук, казалось, исходил отовсюду: с неба, из-под камней у меня под ногами, от окружающих скал. И с этим гулом, казалось, все пришло в движение, все, что было прочньм и неподвижным, вдруг закачалось. Вниз посыпались камни. Моя рука, в которую попал камень, стала бесчувственной.

Эхо этого колокольного гула, который теперь уже прекратился, катясь вдоль горной цепи, было таким же громким. Никакие боевые барабаны, никакие гонги в замках, никакие другие звуки, которые я когда-либо слышала, не могли сравниться с этим гулом.

Итак, они достигли своего, и их закрытые Врата открылись. Их родина была перед ними. Их! А не моя…

Снова покатились падающие камни, и я огляделась. На меня смотрели пылающие глаза медведя, за медведем я увидела узкую морду волка и услышала удары крыльев орла. Люди-оборотни или звери?

А потом они снова стали людьми, а не зверями, Херрел пробивался через отряд вперед.

— Убить!

Вылетел ли этот приказ из горла волка, из клюва орла или же это было ржание жеребца? Слышала ли я это вообще или только прочитала это в их глазах?

— Я не могу убить ее, — сказал Херрел. — Разве вы не понимаете, что дал нам случай? Она из рода Мудрых: в ней течет кровь колдуньи!

Хирон подошел поближе, стал рассматривать меня прищуренными глазами и от его внимания не ускользнула ни измятая одежда, ни мои окровавленные руки.

— Почему ты пришла сюда? — спросил он, и голос его был спокоен, очень спокоен.

— Я проснулась… И меня позвали.

— Разве я вам ничего не говорил? — вмешался Херрел. — Настоящая кровь должна ответить на то, что мы…

— Замолчи! — приказ был похож на удар бича и я увидела, что тело Херрела напряглось и глаза его засверкали. Он повиновался, но неохотно.

— И куда же ты пошла?

— Туда, вверх, — я указала на вершину каменного горба, с которого наблюдала за их призывами.

— И все же ты не свалилась вниз, — медленно сказал Хирон. — Ты даже ухитрилась спуститься обратно сюда.

— Убей!

Это был Хальзе? Или кто-то другой? Но Хирон покачал головой.

— Она не добыча для хищников, братья по отряду. — Он поднял руку и указал на символ, сгустившийся в воздухе между нами. Сначала возник туманный зеленоватый след, потом зеленое стало синим, а потом, когда линии стали бледнеть, серым.

— Да будет так, — Хирон произнес эти три слова, объявляя свое решение.

— Теперь мы знаем.

Он больше не шевелился, но Херрел подошел ко мне, и я протянула ему руку. Мы медленно пошли прочь, и всадники следовали за нами на некотором расстоянии, которое становилось все больше и больше.

— Ваши Врата открылись?

— Они открылись.

Мы подошли к палаткам. Костер погас, и мы никого не увидели. Другие девушки, должно быть, еще спали. Почему же я не спала вместе с ними? С тех пор, как мы пересекли Перевал Соколов, я вообще уже ничего больше не делила с другими.

Херрел привел меня обратно в лагерь, в палатку, в которой мы провели ночь, отделенные друг от друга мечом… Я так устала, что только хотела погрузиться во тьму сна и все забыть. Я легла и закрыла глаза. И мне показалось, что я заснула.

Если бы я знала как правильно применять свои особые способности, которые использовала как неумелый ребенок, играющий опасным оружием, то может быть, смогла бы защититься от того, что произошло со мной в эту ночь. А Хирон, проведя испытание, узнал, чем на самом деле я была вооружена: хотя во мне и текла кровь колдуньи, я совершенно не осознавала этого и не могла направить свои способности против того, что он мог со мной сделать.

И единственную возможную защиту, которую Херрел возвел между мной и остальными всадниками, сама же уничтожила. Но я поняла это намного позже.

Хирон действовал быстро и на его стороне был весь отряд. Они были очень сильны в наведении иллюзий, но иллюзии эти могли быть как простыми, так и очень сложными. И открытые Врата позволили им сделать это. Они присоединились к источникам энергии, которые долгое время были закрыты для них.

Я проснулась. Херрел стоял надо мной с кубком в руках. Лицо его было озабоченным и прикосновение осторожным. Он хотел, чтобы я выпила содержимое кубка — ту живительную жидкость, которую я однажды пила. Я вспомнила ее вкус, ее пряный запах. Херрел… я протянула руку, и она показалась мне невероятно тяжелой, так трудно было ее поднять. На щеках Херрела оставались следы моих ногтей. Почему я кому-то сделала плохо… тому… тому?

Но на этих щеках не было никаких следов! Херрел? Эти глаза… глаза коня или медведя? Мои веки были так тяжелы, что я не могла держать глаза открытыми.

Но, хотя я не могла видеть, мне показалось, что, по крайней мере, слух еще не отказал мне. Я слышала движение в палатке вокруг меня. Потом меня подняли и понесли… Я парила, отрешившись от всего, что слышали мои уши.

— … кого я должна бояться.

— Его? — усмешка. — Она не видит нас, брат! Она не может больше пошевелиться и не имеет ни малейшего понятия о том, что мы хотим с ней сделать.

— Да, она едва ли поедет с нами утром.

Это было похоже на удар чужой воли, на требование всадников там, в долине, перед каменной стеной, но теперь их объединенная воля образовывала огромное давящее облако, которое сталкивало меня в бездну и у меня не было никакой надежды защититься от него.

ГЛАВА 9

Меня окружал пепельно-серый лес. Я знала, что за мной охотятся. У меня не было ни оружия, ни защиты, но я не бежала прочь. Я прислонилась спиной к сухому дереву и ждала.

Ветер шелестел блеклыми листьями — нет, это был не ветер, это была чья-то воля, которая нахлынула на меня таким мощным потоком, что задрожали листья. Я вынудила себя оставаться на месте и ждать.

Бледные серые тени появились между деревьями и их бесформенные очертания казались чудовищными. Но я спокойно ждала и они, хотя и собирались угрожающе за деревьями, но не нападали.

За дуновением ветра последовал жалобный звук, такой высокий и резкий, что от него стало больно ушам. Тени закачались и разлетелись. И из леса вышли те, у которых были тела: медведь, волк, орел, кабан и другие, о которых я ничего не могла сказать. Они шли на задних ногах и это делало их еще более ужасными, чем если бы они шли на всех четырех.

Я судорожно попыталась заговорить с ними. Если бы мне удалось произнести их имена вслух! Но горло мое словно перехватило.

Позади зверей снова собирались тени и очертания их размывались, формировались и снова расплывались, так что я знала только то, что существа эти были ужасны и враждебны человеку. Звери отступили в сторону и освободили место для своего Предводителя, огромного дикого жеребца. Он тоже стоял на задних ногах и держал в человеческих руках оружие — серо-белый лук, кое-где посеребренный и тетива его зеленовато мерцала.

Медведь подал ему стрелу, и стрела тоже была зеленая. Казалось, что древко ее сделано из луча света.

— Во имя Костей Смерти, Власти Серебра и Силы нашей Воли… — ни одного произнесенного вслух слова, но слова этого угрожающего заклинания болезненно отдавались у меня в голове. — Мы разъединяем от имени этих троих, и никто больше не будет в силах их соединить!

Стрела была наложена на мерцающую тетиву. В это мгновение мне хотелось бежать, но их объединенная воля держала меня с такой силой, словно я была прикована к дереву. И тетива выпустила стрелу.

Холод, нестерпимый холод, который так глубоко проник в меня, что превратился в боль, которую я должна была вынести. Я все еще стояла, прислонившись к дереву — или уже нет? Потому, что я видела всю эту сцену своим странным двойным зрением, словно некто, к кому все это не имело отношения. Тут была Джиллан, которая стояла, прислонившись к дереву и другая Джиллан, лежащая на земле. Потом стоящая Джиллан подошла к животным, которые окружили ее и вместе с ней исчезли среди деревьев. Но лежащая Джиллан не пошевелилась. А потом я внезапно стала лежащей Джиллан. И все еще был холод, такой пронизывающий, какого я никогда еще не чувствовала.

Я открыла глаза. Моя память снова вернулась ко мне. Эти скалы я уже видела… Это была долина, в которой находились Врата, ведущие в затерянную страну всадников. Но долина была покинута. Тут не было больше ни палаток, ни верховых животных, привязанных рядом. Падал снег, но он еще не успел покрыть кострище с почерневшими камнями. Огонь, тепло, чтобы прогнать этот болезненный холод из моего тела!

Я на четвереньках подползла к камням и погрузила пальцы в золу. Но зола уже давно остыла и была так же холодна, как и моя рука.

— Херрел! Кильдас! Херрел! — громко прокричала я, и звук этих имен отразился от каменных стен. Но не было никакого ответа. Лагерь был свернут и все, кто был в нем, ушли!

Я не могла поверить, что это был сон. Это была правда, и я испугалась этой правды. По-видимому, всадники действительно освободились от той, которая была им не нужна, и освободились очень простым способом: они оставили ее в дикой местности.

У меня есть две ноги… я могу идти… могу последовать за ними…

Я, шатаясь, поднялась на ноги и пошла в долину. И тут — она снова была здесь — высокая, все закрывающая стена! И были ли здесь когда-нибудь Врата? Я не видела их! Но если они были, они снова закрылись!

Мне было так холодно, мне хотелось лечь на снег и заснуть, и чтобы никогда не проснуться от этого сна. А может быть это не сон, а что-то означает этот пепельно-серый лес и эти ужасные тени! Я с большим трудом опять вскарабкалась на каменный горб. Меховая подстилка, на которой я лежала, была покрыта снегом. А возле подстилки находилось что-то еще: моя сумка с лекарствами.

Почти бесчувственными от холода пальцами я достала флакончик, отпила из него и подождала, пока тепло не распространится по моему телу. Но ничего не произошло. Мне казалось, что какая-то часть меня была заморожена или удалена и образовавшаяся на ее месте пустота заполнилась льдом. Но голова была ясной и руки повиновались мозгу.

У меня остались подстилка, сумка и одежда для путешествий, которая была надета на мне. И больше ничего: ни оружия, ни пищи.

Я нашла немного дров, которые всадники везли с собой, отнесла их к костру и положила там. Потом кончиком пальца намазала мазь на две ветки и добавила несколько капель жидкости из одного флакона. Вспыхнуло пламя и быстро охватило все дрова. Всадники поступили очень глупо, оставив мне мою сумку. Я знала, что в ней находилось, а они и представить себе этого не могли.

Тепло согрело мои руки, мое лицо, мое тело. Да, это было тепло. Но внутри меня все еще царил холод, леденящая пустота. Наконец; мне удалось найти верное слово для того, что я чувствовала. Я была опустошена — или, вернее, меня опустошили. Но что именно у меня отобрали? Не жизнь, потому что я двигалась и дышала, испытывала голод и жажду. Укрепляющее питье, из сумки смягчило муки голода, а жажду я утолила снегом. Но я была опустошена и никогда не буду чувствовать себя нормально, пока у меня снова не будет того, что у меня отобрали.

То, мое, что увезли с собой звери, мне необходимо и я должна снова это обрести. Было ли это на самом деле сном? Нет, это был не только сон. Они использовали против меня свое колдовство, пока я спала — в последнюю ночь? А как долго я находилась здесь? По слухам, с помощью колдовства, можно было даже менять время для самого себя. Они оставили меня опустошенной и холодной в мире сна, и, может быть, восприняли это как один из видов смерти. Но на тот случай, если им не удастся устранить меня с помощью колдовства, как это не удавалось раньше, они оставили умирать меня здесь, в этой глуши. Но почему они меня так боятся или ненавидят? Потому что не могут околдовать меня и я не подчинилась их воле, как другие девушки из долины?

«Колдунья» — назвал меня Херрел и он, казалось, хорошо знал, о чем говорил. Была ли я действительно колдуньей? Но я не знала своих сил и не могла обращаться с ними. Колдунья, которая была покалечена и стала неполноценной, такой, как, по утверждению Херрела, был неполноценным он сам. Неполноценен?

Я взглянула на каменную стену, где не было больше никаких Врат. То, что сделало бы меня полноценной, исчезло за этой скалой. Но оно притягивало меня — оно действительно притягивало меня! Пока мое тело отдыхало, мой разум работал, и я все сильнее и сильнее чувствовала это влечение. Мне казалось, что я в самом деле вижу те нити, которые идут от меня прямо в эту скалу.

Потом снег прекратился, и дрова в костре почти прогорели. Я должна была найти какой-нибудь способ проникнуть через этот барьер или перебраться через него.

— Стой! Остановись!

Я вздрогнула. В долину въезжали люди и на них тоже были шлемы с гербами и забралами. Меховые накидки были короткими, а сапоги украшали шпоры.

Охотники из Ализона?

Я не шелохнулась. Стрелы в их натянутых луках были направлены на меня.

— Женщина! — Один из них объехал меня, вылез из седла и побежал ко мне. В шлеме он выглядел еще более чужим, чем всадники-оборотни.

У меня не было возможности для бегства. Если я попытаюсь вскарабкаться на скалу, они без труда схватят меня, а если побегу к Вратам, то попаду в ловушку.

То, что я никуда не бежала, удивило его. Он медленно подошел ко мне, перевел взгляд с костра на меня, а потом на своих спутников.

— Может быть, твои друзья бросили тебя, а?

— Осторожнее, Смаркл! — резко крикнул один из его товарищей, — разве ты никогда не слышал о засаде с приманкой?

Он тотчас же остановился и прижался к скале. Воцарилось долгое молчание. Люди сидели в седлах и ждали, их стрелы были направлены на меня.

— Эй ты, там, иди к нам! — крикнул наконец один из всадников. — Иди сюда или мы тебя пристрелим!

Может быть было бы лучше не подчиняться им и умереть быстрой, чистой смертью. Но во мне возник какой-то порыв, более сильный, чем все остальные чувства, мне так необходимо было получить обратно то, что я утратила, и потому я не могла так просто расстаться с жизнью. Я прошла мимо кострища, к скале, за которой меня с нетерпением ждал Смаркл.

— Это одна из девушек Дэйла, капитан! — крикнул он остальным.

— Иди сюда, ты!

Я медленно пошла дальше. Насколько я видела, тут были четыре воина, командир и Смаркл. Сколько всего их въехало в долину, я не знала. Очевидно, они последовали сюда за всадниками-оборотнями, поэтому и углубились так далеко в степь на большое расстояние от моря, которое было для этих людей единственным путем на их родину и где их могли подобрать корабли. Как сказал Херрел, они были в отчаянии и им нечего было больше терять и ничто не могло их остановить. И они были чудовищами, еще более страшными, чем всадники-оборотни.

— Кто ты? — резко спросил старший.

— Невеста из Дэйла, — я сказала правду.

— А где остальные?

— Уехали дальше.

— Уехали дальше? И оставили тебя здесь? Ты считаешь нас идиотами…

На меня нашло вдохновение.

— Я больна горной лихорадкой, а для них она вдвойне опасна. Разве вы не знаете, что всадники-оборотни не такие, как мы?

— Что ты об этом думаешь, капитан? — спросил Смаркл. — Если бы это была ловушка, они бы уже давно уничтожили нас…

— Держи ее крепче!

Смаркл подошел ко мне и прижал меня всем весом своего тела к скале. Дыхание его было жарким и дурно пахнущим, и глаза, которые я видела через прорези его шлема, голодно сверкали. Потом он оторвал меня от скалы и крепко сжал, хотя я и не думала сопротивляться.

— Она не из Халлака! — один из солдат нагнулся и уставился на меня. — Вы видели когда-нибудь, чтобы у кого-нибудь из них были такие волосы?

Косы мои распустились, и на фоне снега они казались еще более черными и еще сильнее бросались в глаза. Люди из Ализона осмотрели меня сверху донизу, и мне показалось, что я заметила в их глазах настороженность, так, словно они внезапно почувствовали себя не в своей тарелке.

— Рота Клатара! — выругался один из солдат. — Взгляните на нее! Слыхали ли вы когда-нибудь о таком?

Губы капитана изогнулись под забралом в недовольной гримасе.

— Да, Тактор, я слышал о подобных ей, но, конечно, не в этой стране. Но я также слыхал, что есть одно средство обезвредить такую колдунью, очень приятное средство…

Смаркл усмехнулся и еще крепче сжал мою руку.

— Вы не должны глядеть ей в глаза, капитан. Она таким образом может выбить человека из седла. Колдуньи из Эсткарпа знают, как околдовать смертного мужчину.

— Вполне возможно. Но она же тоже смертная. В любом случае, у нас есть великолепное развлечение.

Я не имела ни малейшего понятия, о чем они говорили. Насколько я поняла, они очевидно думали, что я принадлежу к одной из враждебных им рас.

— Принесите топлива для костра, — сказал предводитель солдатам. — Здесь становится холодно. Солнце заходит за скалы.

— Капитан, — сказал Тактор, — почему она осталась здесь, если не для того, чтобы причинить нам вред?

— Причинить нам вред? Может быть. Но я скорее думаю, что они обнаружили то, что она из себя представляет и поэтому оставили ее здесь!

— Но эти дьяволы тоже кое-что смыслят в магии!

— Да, это так. Но и волки в стае нападают друг на друга, когда голод достаточно силен. Может быть, между ними произошла ссора, о которой мы ничего не знаем. Может быть даже, эти овцы из долины придумали план, и эту девчонку привезли контрабандой, чтобы нарушить договор. Если это так, то, значит, ее предали или раскрыли. В любом случае, они ее бросили, и мы с ее помощью узнаем кое-что!

Смаркл все сильнее сжимал мою руку, и его прикосновение было оскорблением, и я почувствовала стыд, понимая, о чем они говорят. Во мне все еще оставалось какое-то чувство, какое-то слабое воспоминание о том, что когда-то я была живой и мне было так хорошо.

Они набрали много дров. Когда-то видимо давно в этой долине протекала река, и теперь между камней валялось множество обломков деревьев. Мужчины развели костер, и я словно воспрянула к новой жизни. Смаркл набросил на мои руки и плечи кожаную петлю, потом связал мне лодыжки, и, таким образом, я стала их пленницей.

Их физический голод, казалось, пересиливал другой голод, потому что они принесли ременные силки с какой-то птицей и крупного кролика, которых они разделали и подвесили над костром.

Предводитель стоял передо мной, широко расставив ноги.

— Колдунья, куда поехали всадники-оборотни?

— Дальше.

— И они оставили тебя, потому что обнаружили, кем ты являешься?

— Да, — это могло быть так или не так, но, вероятно, он был прав.

— И их колдовство было таким же могущественным, как и твое…

— Я не могу судить об их могуществе.

Он задумался над этим, и мне показалось, что ему не понравились его собственные мысли.

— Что находится там, дальше, впереди?

— Теперь там нет ничего, — честно ответила я.

— Что же, они улетели или превратились в воздух? — Смаркл грубо рванул веревки на моих лодыжках. — Тебе не удастся обмануть нас, колдунья!

— Всадники проехали через Врата, и они снова закрылись за ними.

Предводитель взглянул на солнце, которое уже почти скрылось за скалами и длинные тени протянулись по долине. Потом предводитель осмотрел долину. Видимо, ему не понравилось то, что он увидел, но он был опытным воином, и сам хотел убедиться в правдивости сказанного мною. Движением руки он подозвал двух солдат, они вытащили мечи и стали карабкаться по насыпи на каменный горб.

В тени скалы я заметила наплечный ремень своей сумки и надеялась, что они не обратили на него внимания. Я должна сама заполучить свою сумку, чтобы начать «колдовать»…

Капитан снова повернулся ко мне, чтобы продолжить допрос.

— Куда они ушли? Что находится за этим барьером?

— Я не знаю этого. Знаю только, что они искали другую страну.

Командир поднял забрало и снял шлем. Его волосы были очень светлыми, но не тепло-золотистыми или красно-коричневыми, как у мужчин Дэйла, а почти белыми, как у старика, но только он не был стар. У него был подвижный, крупный нос, похожий на клюв орла, высокие скулы и маленькие глазки с узкими веками. Я увидела на его лице следы усталости и напряжения, как у человека, который находился уже на пределе выдержки. Он опустился на камень, больше не обращая на меня внимания, и уставился на пламя костра.

Немного позднее вернулись разведчики.

— Кучи упавшего щебня и скалы. Они не могли уйти этим путем.

— Но они не проехали сюда, в долину, — неуверенно сказал другой разведчик. — Если они вернулись, они не могли проехать мимо нас. Они приехали сюда — а потом исчезли!

Взгляд предводителя снова уставился на меня.

— Как?

— Наверное, с помощью волшебства. Они просили о том, чтобы им открыли Врата. Так и произошло.

К сожалению. Врата открылись для них, а не для меня, не меня это не могло удержать, также, как и этих людей. Где-то по другую сторону каменного барьера сейчас находилась часть меня. Она притягивала и звала, желая, чтобы мы снова стали единым целым.

— Она, наверное, сможет привести нас туда… — Тактор кивнул в сторону каменного барьера. — Говорят, что этим колдуньям подчиняются ветер и волны, земля и небо, растения и животные.

— Но ведь колдунья одна; разве может она сделать это, если она никогда прежде не пользовалась своей силой? — Капитан покачал головой. — Вы думаете, она осталась бы здесь и стала бы дожидаться нас, если бы сама могла последовать за всадниками тем же путем. Нет, мы, наверное, потеряли свою добычу…

Смаркл провел языком по губам, увлажняя их.

— Что мы будем теперь делать, капитан?

Тот пожал плечами.

— Поедим, а потом… — он с ухмылкой взглянул на меня, — потом развлечемся с ней. А завтра утром составим новый план.

Один из них усмехнулся, а другой ударил по плечу своего спутника. Они отбросили мысли о завтрашнем дне и жили лишь настоящим моментом, как это было в обычае у воинов. Я взглянула на мясо, жарящееся на костре. Скоро оно уже будет готово. Они поедят, а дальше…

До сих пор я оставалась пассивной. Хотя меня и связали, но не обращались со мной жестоко. Но время шло. Они поедят, а потом…

Но у меня было знание. Это было внутри меня, я была уверена, что смогу использовать этот оставшийся у меня час, как щит и меч, если перейду в нападение. Воля — я всегда могла противопоставить всему свою волю. Сила воли… Могла ли я так сконцентрировать силу своей воли, чтобы она стала оружием?

ГЛАВА 10

Мои отчаянные мысли все время возвращались к моей сумке с лекарствами и снадобьями. Мужчины пригоршнями набрали снега в маленький котелок, который поставили у костра. Две маленькие капли из одного флакончика в этот котелок, и… Но как мне сделать это?

Они ели, и запах жареного мяса снова пробудил во мне голод. Они не предлагали мне еды, и я знала, почему они так делают. Что бы со мной они ни сделали этой ночью — завтра утром они поедут дальше без меня. Почему они должны обременять себя женщиной, которая, к тому же, была еще и опасной колдуньей?

Сумка. Я пыталась не задерживать на ней свой взгляд, чтобы они случайно не проследили за моими глазами и не заметили ее. Но потом я все-таки украдкой взглянула туда и испугалась. Это, наверное, были фокусы света костра, потому что сумка лежала теперь на освещенном месте и ее мог увидеть каждый, кто поднял бы голову. Но как это было возможно? Она сначала находилась между камнями, а теперь лежала на порядочном расстоянии от них! Казалось, что в ответ на мой молчаливый зов у сумки появились ноги и она смогла передвигаться.

Крышка у сумки была застегнута. Я больше не осмеливалась глядеть на сумку, а глядела на пламя костра и сосредоточилась на том, чтобы мысленно отпереть застежку. Насколько легко было действовать пальцами, настолько тяжело было проделать весь этот процесс в уме.

Так: шпенек в металлической щелке, теперь опустить его вниз. Так. Теперь повернуть. Верхний шпенек вынуть из щелки. Не рискнуть ли мне оглянуться, чтобы проверить, подчиняется ли сумка моему желанию? Нет, лучше не надо.

А теперь: как были расположены пузырьки там, внутри? Когда я заполняла сумку, я совала их внутрь в темной рабочей комнате монахини Алюзан. Я так углубилась в свои воспоминания, что четверо мужчин, сидящих у костра, перестали для меня существовать. В сумке было пять карманов, в которые я и рассовала пузырьки. Я надеялась, что моя память не обманет меня именно теперь, когда я так надеялась на нее.

Одна из маленьких трубочек-пузырьков была не из стекла, а из кости, и закрыта затычкой из черного камня. Наружу из сумки, трубочка! Я опустила голову на колени, спрятав лицо в тени, и отважилась взглянуть на сумку. Воины Ализона, наверное, подумали, что я впала в отчаяние, и создать именно такое впечатление входило в мои планы.

Трубочка — наружу! Движение под крышкой сумки. Теперь я поверила в свои силы, но до этого мгновения я даже и не отваживалась подумать, что у меня что-то получится. И в результате увиденного мое удивление было так велико, что я сама чуть не свела на нет все сделанное мной. Я снова сконцентрировала свою волю и увидела трубочку, высовывающуюся из-под кожаной крышки сумки, а потом она, хорошо видимая, упала на землю.

Трубочка… в котелок. Горячее жирное мясо так хорошо пахнет. Трубочка, в котелок! Маленькая костяная трубочка приподнялась и устремилась в том направлении, куда я хотела ее послать. Я вложила в этот приказ всю свою силу воли.

Она не летела с быстротой стрелы. Временами она опускалась на землю, когда воля моя слабела и концентрация усилий спадала. Но я сделала это. Трубочка упала в тающий снег в котелке и ни один из воинов Ализона не заметил этого.

А теперь последнее. Затычка из черного камня — долой! Пот бежал по моим вискам и плечам. Затычка — долой! Я старалась изо всех сил, но у меня не было никакой возможности узнать, удалось ли задуманное.

Рука схватила котелок. Я затаила дыхание, когда в воду опустили маленький рог для питья. Видели ли солдаты, что находилось в котелке? Выполнила ли трубочка мой приказ? Солдат жадно выпил воду из рога, а за ним еще один сделал то же. Выпили трое, четверо. А теперь Смаркл. А капитан? Только он не пил.

Они закончили ужин и разбросали обглоданные кости между камней. Моя отсрочка кончилась. Капитан не пил. Глядя на остальных, я не замечала, что мое снадобье как-то подействовало на них. Может быть, затычка не… Но теперь уже было слишком поздно пробовать еще раз.

Смаркл встал и, ухмыляясь, вытер руки о бедра.

— Теперь наступило время для удовольствия, капитан? И вот только теперь предводитель повернулся к котелку с водой. Я сосредоточилась на нем и попыталась подчинить его своей воле. Его мучит жажда, он должен напиться! И он напился большими глотками, прежде чем ответить Смарклу.

— Как хочешь…

Смаркл испустил ликующий крик и пошел ко мне под смех и поощряющие крики своих спутников. Он поднял меня, прижал к себе и рванул на мне одежду, хотя я защищалась, как только могла.

— Смаркл! — раздался крик, но тот лишь улыбнулся и дохнул своим смрадным дыханием мне в лицо.

— Ты должен подождать своей очереди, Мацик. Каждый возьмет ее по очереди.

— Но ты только посмотри, посмотри! Капитан, Смаркл! Один из солдат взволнованно указал на землю. — Она… она не отбрасывает тени!

Смаркл испуганно отпустил меня, и я, так же, как и другие, уставилась на землю. Костер ярко пылал и тени мужчин были великолепно видны. Но я — я не отбрасывала никакой тени. Я пошевелилась, но ни на камнях, ни на земле не появилось никакого движения.

— Но она действительно существует, говорю я вам! — крикнул Смаркл. — Я касался ее, она на самом деле существует! Посмотрите сами, если вы мне не верите!

Но остальные отступили назад, качая головами.

— Капитан, ты знаешь о колдуньях достаточно много, — умоляюще спросил Смаркл, — могут они заставить человека видеть то, чего нет на самом деле? Они же живые и существуют на самом деле, и мы достаточно легко можем уничтожить все их колдовские способности, и при этом доставить себе немалое удовольствие.

— Если она захочет, вы можете почувствовать то, чего нет на самом деле, — ответил один из солдат. — Может быть, это вообще не женщина, а оборотень, который остался здесь, чтобы задержать нас, пока отряд не вернется, чтобы нас уничтожить. Убейте ее, и тогда мы узнаем, существует ли она на самом деле или это всего лишь иллюзия. Используйте проклятую стрелу…

— Когда у нас будет еще одна, я использую эту стрелу, Ясмик, — вмешался капитан. — Но у нас только одна. Колдунья она или оборотень, но у нее есть колдовские силы. А сейчас мы посмотрим, что она может сделать против холодной стали.

Он поднял меч и направился ко мне.

— Ааааа!.. — Это был крик испуга, закончившийся вздохом, и солдат, первым выпивший воду, пошатнулся, и, ища поддержки, схватился за своих спутников и упал на землю, потянув других за собой. Потом пошатнулся и упал еще один человек.

— Колдовство! — Капитан ударил меня мечом, но лезвие скользнуло по моим ребрам и руке. Оно рассекло мышцы, но не нанесло смертельного ранения, как он рассчитывал, а потом лезвие меча с силой ударилось о скалу за моей спиной. Лицо воина исказилось от ярости и страха и он уже готов был замахнуться снова.

Но придушенный крик еще одного солдата у костра отвлек его внимание и он повернул голову в его сторону. Некоторые из его людей уже неподвижно лежали на земле, другие шатались, как пьяные и старались удержаться на ногах. Капитан провел рукой по глазам, словно стараясь очистить их. Потом он ударил во второй раз, и на этот раз лезвие рассекло мою одежду. Затем он опустился на колени и упал на камни лицом вниз.

Я прижала руку к своему боку и почувствовала как потекла кровь.

Но я не решалась пошевелиться, потому что некоторые из солдат все еще держались на ногах. Двое из них пытались достать меня, вытянув оружие, но в конце концов на ногах осталась только я одна, все остальные уже лежали на земле.

Они не были мертвы, и как долго будет действовать на них снадобье, в какой пропорции оно было разбавлено и сколько его было выпито, я не знала. Я должна была исчезнуть отсюда прежде, чем они придут в себя. Но куда мне идти? Когда я убедилась, что все они потеряли сознание, я подошла к сумке, которую открыла силой своей воли, и достала оттуда мазь и бинты. Обработав свои раны, обошла всех своих врагов и взяла у них те вещи, которые понадобятся мне в борьбе за выживание. Я заткнула за пояс длинный охотничий нож, а потом нашла пищу: компактный рацион, который был у всех воинов Ализона. Они, должно быть, не пользовались им, и жили только охотой, если это им удавалось. Мечи, луки и полные колчаны стрел я собрала и бросила в огонь — лезвия мечей не пострадают, но все остальное будет уничтожено. Потом я прогнала в долину их лошадей: напугала их и они убежали.

Я обрезала длинную юбку своего костюма для путешествий и покрепче привязала то, что мне было нужно, к поясу, чтобы не мешало, когда я буду карабкаться по скалам. А карабкаться мне придется, потому что только таким способом я могла добраться туда, куда мне было нужно. И хотя сейчас уже была ночь, я должна была отправиться в путь, чтобы быть отсюда на приличном расстоянии к тому времени, когда спящие солдаты Ализона проснутся.

Было бессмысленно пытаться преодолеть каменный барьер, который маскировал Врата всадников, на поверхности этой отвесной стены нигде не было места, чтобы поставить ногу или зацепиться пальцами. Итак, оставались каменные стены долины; галечные осыпи представляли главную опасность на этом пути. Но властный призыв, который гнал меня на север, в последние часы стал еще мощнее.

Я начала карабкаться вверх. У меня было одно преимущество: я никогда не боялась высоты. И часто слышала, как охотники в горах говорили, что во время подъема нельзя оглядываться назад или смотреть вниз. Но мне казалось, что я двигаюсь вперед ужасно медленно, и все время боялась, что одно неверное движение — и я свалюсь вниз. Также я не знала, когда проснутся охотники Ализона и начнут преследовать меня.

Я поднималась все выше и выше, и мгновения казались мне часами. Я дважды в ужасе цеплялась за скалу, когда тяжелые каменные обломки громыхали мимо меня, пролетая на расстоянии нескольких миллиметров от моего тела. Наконец я достигла расщелины в скале, куда можно было поставить ногу. Я забралась внутрь этой расщелины и пробиралась все дальше и дальше, пока, наконец, не выбралась на относительно ровную площадку, видимо вершину этой скалы, и, споткнувшись о кусок льда, упала. Тело мое так устало, что больше мне не повиновалось.

Через некоторое время я немного отдохнула и заползла в щель между двумя скалами. Отвязала со спины меховую подстилку и накрылась ею.

Когда я начинала подъем, луна стояла высоко в небе, а теперь она побледнела также, как и звезды. Я достигла вершины самой высокой скалы, и на этом же уровне должен быть гребень каменного барьера. Я не спала, но погрузилась в какое-то странное состояние двойственности чувств. Время от времени я видела себя скорчившейся между двумя скалами, словно смотрела со стороны, а потом снова оказывалась в другом месте, полном света, тепла и людей, которых я старалась рассмотреть почетче, но это мне не удавалось.

Мазь оказывала свое действие, рана на боку перестала кровоточить, а меховая подстилка несколько защищала меня от холода. Но беспокойство снова охватило меня: стремление идти дальше. Занимался рассвет и заря окрасила небо в красный цвет. По ту сторону зубцов скал, которые в последнее время своими тенями скрывали меня, находилась пересеченная местность, хаос выветренных скал и камней. Я придерживалась края долины, чтобы не заблудиться. Каменный барьер был около четырех метров шириной, и позади тянулась такая же узкая долина, как и та, по стене которой я вскарабкалась сюда. Только каменные стены здесь были так круты, что о спуске нечего было и думать. Мне приходилось пробираться вперед по верхнему краю стены долины и надеяться, что все же удастся найти более удобное место для спуска.

А потом я внезапно увидела разницу в камнях вокруг меня. Они теперь были не серого цвета, а темного, зелено-голубого, и также я заметила, что эти камни, иногда даже больше меня самой, казались неестественными в той местности, где, я находилась. Я немного отдохнула и подкрепилась тем рационом, что забрала у ализонцев. И пока я ела и смотрела на цветные камни, я все больше и больше убеждалась в том, что они попали сюда не естественным путем.

Вдруг голова моя внезапно закружилась, глаза закрылись, а потом снова открылись. Как и в свадебной роще всадников я второй раз увидела здесь картины, которые растворялись друг в друге, пока совершенно не перепутались, и стали волнами сменять друг друга. На мгновение немного правее меня показалась тропинка, и, хотя я не смотрела туда, в следующее мгновение она исчезла и там снова появились каменные обломки. Я была уверена, что причиной этого двойного зрения была не слабость, а, скорее затуманивание сознания. Если это будет продолжаться и дальше, я едва ли осмелюсь двинуться вперед из страха, что глаза предадут меня и я сделаю неверный шаг.

На этот раз я только на мгновение смогла завладеть этим двойным зрением. И каждая попытка, которую я предпринимала, очень утомляла меня. Во мне все больше нарастало желание продолжать путь, сейчас же и без промедления.

Я встала, но непрерывно меняющиеся перед моими глазами картины так закружили мне голову, что я изо всех сил вцепилась в скалу. Казалось, что даже почва под ногами больше не была прочной. Я была пленницей этого хаоса, и не было никакой возможности для бегства. Я закрыла глаза и долго стояла неподвижно. Потом осторожно вытянула вперед ногу, и она уперлась в изменяющуюся, но остающуюся твердой землю. Я двигалась, ощупывая, пространство вокруг себя руками и они наткнулись на твердый камень. Но когда я снова с надеждой открыла глаза, эти взаимопроникающие картины были все еще здесь, и тут я закричала…

Я подняла свою сумку и меховую подстилку и попыталась мыслить логично. Я была уверена, что здесь какой-то обман или мое зрение путала галлюцинация, которая затрагивала только зрение, но не осязание. Поэтому пришлось продвигаться вперед на ощупь. Но я не могла больше ориентироваться по каменным утесам и, может быть, стала бы ходить по кругу. Что же все время заставляло меня следовать за всадниками? Могла ли я вслепую пройти через весь этот хаос? Но у меня не было другого выбора, кроме как попытаться сделать это.

Я решительно закрыла глаза, вытянула руки и пошла в том направлении, куда меня влекло. Это было нелегко, и я шла вперед очень медленно. Несмотря на вытянутые руки, я все время натыкалась на обломки скал. Часто останавливалась и открывала глаза, но снова испуганно закрывала их перед картинами, которые теперь были не только двойными, но тройными и даже четырехслойными.

Я не знала, действительно ли иду вперед или мои опасения относительно того, что я двигаюсь по кругу, сбывались. Но зов внутри меня не исчезал, и со временем мне становилось все легче и легче определить, куда меня тянуло. Мои руки с обеих сторон натыкались на скалы, а ноги все более уверенно ступали по шероховатой каменистой почве. Но потом руки наткнулись на твердую, гладкую поверхность, а не на шероховатый камень и эта поверхность была столь чуждой, что я открыла глаза.

Яркий свет ослепил меня, угрожая опалить. Но руками я не почувствовала никакой жары. И не было ничего, кроме ослепительного света, на который невозможно было смотреть. Я начала осторожно двигать руками взад и вперед. Гладкая поверхность заполняла промежуток между двумя скалами, через которые я должна была пройти, и тянулась в высоту настолько, насколько я могла достать руками, а вниз уходила в почву. На всей этой невидимой поверхности не было ни единой щели, ни единой шероховатости.

Я отступила назад и попыталась найти другой путь, чтобы обойти этот барьер. Но не было никакого другого пути, а то, что звало меня вперед, тянуло прямо в это ущелье, блокированное невидимой стеной. И в конце концов я устало опустилась на землю и в отчаянии опустила голову на колени. Это был конец.

Но — я сидела не на камне, а ехала на лошади. Наконец отважилась открыть глаза, потому что не могла поверить в это, но я увидела Ратну, мою лошадь с развевающейся гривой. Мы находились в сказочно прекрасной зеленой и золотистой стране. И Кильдас — тут была Кильдас и Сольфинна с венками из цветов на головах и белыми цветами на упряжи. И они пели так же, как и все остальные, и я пела вместе с ними.

Я знала также, что это была одна сторона истины, так же, как хаос выветренных скал и барьер из света — другая. Я хотела громко позвать их, но губы мои произносили только слова песни.

— Херрел! — во мне зародился крик, но я не могла издать ни звука. — Херрел! — Если он обо всем узнает, тогда, может быть сможет объединить меня с другим моим «я» в одно целое. Тогда я не буду больше одинокой Джиллан, которая находится вместе со всеми невестами и другой одинокой Джиллан, которая блуждает среди скал, а снова буду единой полноценной Джиллан.

Я оглянулась и увидела их всех, едущих по прекрасной дороге, утопающей в зелени. И у всадников на шлемах тоже были цветы. Всадники казались мне прекрасными мужчинами, не похожими на мужчин Высшего Халлака и их звериное обличье совершенно не было заметно. Только одного, кого я все время искала, не было среди них.

— О, Джиллан, — сказала мне Кильдас, — был ли когда-нибудь в твоей жизни такой прекрасный день? Как будто Весна обвенчалась с Летом и подарила нам самое лучшее, что есть у нас обоих.

— Это так и есть, — ответила та, что была одной из половинок Джиллан.

— Это удивительно, — рассмеялась Кильдас, — но я напрасно стараюсь вспомнить о том, как жила раньше там, в Дэйле. Все прошлое напоминает мне сон, который бледнеет все больше и больше. И у нас нет никаких причин для того, чтобы возвращаться обратно…

— Но у меня есть причины для этого! — крикнуло мое внутреннее я. — Потому что я все еще нахожусь в Дэйле и должна объединиться со своей половиной!

Один из всадников подъехал поближе и протянул мне ветку, усеянную цветами, которая испускала чарующий аромат.

— Хорошие цветы, моя леди, — сказал он, — но они не так хороши, как те, которые я приготовил тебе в подарок… — Рука моя коснулась ветки.

— Херрел…

Но когда я взглянула на того, кто протягивал мне ветку, то увидела на его шлеме красные глаза медведя. А из-под них на меня глядели странные узкие глаза, которые приковали мой взгляд. Потом его рука поднялась и на ладони появился маленький белый предмет, который так сильно приковал мое внимание, что я не могла отвести от него взгляд.

Я подняла голову с колен. Темные тени вокруг меня отрицали, что только что тут была зелено-золотая страна. Я уже не ехала, украшенная цветами, по весенней стране, а потерянно сидела в стране холодной зимы между заколдованными камнями. Но я кое-что приобрела: узнала, что на самом деле было две Джиллан. Одна, которая с трудом пыталась достигнуть другой стороны этой вершины и искала путь дальше, и другая, которая все время была вместе с остальными невестами Дэйла. А пока эти две Джиллан были порознь, для меня не существовало настоящей жизни.

Тот, кто ехал возле меня, был Хальзе. Он знал, что я стремлюсь к своей половине и подгонял меня. Но где же был Херрел и как он относился к другой Джиллан?

Я осознала, что с наступлением темноты головокружительное мерцание взаимопроникающих картин прекратилось и что я снова стала нормально видеть. Исчез ли этот невидимый световой барьер?

Я отползла назад меж двух камней и увидела перед собой не слепящий свет, а мерцающую зеленую стену. Но когда я коснулась рукой этой стены, ее поверхность была такой же твердой и гладкой, как раньше. И это было колдовство, я была в этом уверена, независимо от того, сделали ли эту стену всадники или кто-либо другой. Я не могла вскарабкаться здесь на скалы, как это было в долине, и я не имела ничего, чтобы преодолеть этот барьер. Яркость света стены между тем так сильно уменьшилась, что я могла видеть сквозь нее. По ту сторону стены находилась открытая местность, где не было хаоса камней и скал, до сих пор так мешавших мне продвигаться вперед. Там, по ту сторону, может быть, мне не нужно будет больше бояться этой путаницы картин. Но как же все-таки мне преодолеть этот барьер? Я не видела никакого способа сделать это, но должна была найти его!

ГЛАВА 11

Я уставилась на камни, между которыми была светлая стена. Я не могла перелезть через них: в два человеческих роста и такие гладкие, что на них нельзя было обнаружить никакой зацепки. Они казались частью какой-то древней насыпи или крепости. Но потом я увидела, что каждый из этих камней, между которыми находилась прозрачная стена, поднимаются над остальными камнями, словно столбы у ворот. Перед моими глазами почему-то внезапно возникло изображение паутины. Если избежать опасных клейких нитей, паутину можно разрушить, сломав ветку, к которой она крепилась… Я извлекла костяную трубочку из своей сумки только лишь при помощи одной силы воли, но ведь здесь были тяжеленные камни, а не легкая бутылочка. И как мне узнать, что барьер исчез, если мне удастся пошевелить один из этих массивных камней?

Я еще раз взглянула на каменные столбы, между которыми находился барьер. Они, казалось, были глубоко вкопаны в землю. Наконец я сосредоточила волю на левом столбе и напрягла все свои силы.

Ты должен упасть! Падай! Я всей своей силой воли ударила столб, словно я ударила его всем телом. Падай! Здесь время мое было не так ограничено, как в лагере охотников Ализона. Время здесь не имело значения. Здесь был только столб, барьер и настоятельная необходимость преодолеть его. Пошатнись и падай!

Все вокруг меня поблекло и исчезло. Я видела только высокую темную тень, вокруг которой дрожало маленькое голубое пламя, сначала вверху, потом, после моей направляющей решительности — внизу. Земля, отпусти! Крепления, поддайтесь!..

Я состояла только из одной воли, которую и направляла на столб… Поддайся, падай! И темный каменный столб поддался, покачнулся. Голубое пламя охватило его основание. Падай!

Каменный столб медленно нагнулся наружу, в противоположную от меня сторону… Раздался звук, пронизавший болью все мое тело, болью такой сильной, что она превзошла мою волю и сознание, а потом я провалилась в ничто.

Когда я снова пришла в себя, голова моя лежала на жестком камне. Холодный дождь падал на лицо. Я открыла глаза. Странный знак, совершенно незнакомый. Я с трудом приподнялась.

Один из столбов наклонился наружу, словно указывал мне путь. На камнях виднелись черные следы, между столбами больше ничего не было. Я проползла вперед и рука моя коснулась почерневших камней. Я отпрянула, мои пальцы были обожжены. Шатаясь, встала на ноги, протащилась через образовавшееся отверстие и вышла на открытое место по ту сторону исчезнувшего барьера.

Сейчас был день, хотя облака были так густы и мрачны, что меня окружала полутьма. Шел холодный дождь со снегом. Но окружающее было хорошо видно. Тут больше не было отдельных обломков скал, только обычные горы, с детства близкие мне. И тут было еще кое-что: дорога. Но едва я достигла ее, как вынуждена была снова опуститься на землю от усталости. И только теперь я утолила голод припасами охотников Ализона. Но меня снова влекло вдаль.

Дорога старая, узкая, частично поросшая красными и сине-зелеными пятнами лишайника. Дорога вела вниз, через ущелье, ведущее далеко вниз и переходящее в далекую бескрайнюю равнину. Пройдя через арку ворот, я попала на овальную, окруженную высокими стенами площадку. Вдоль стен, на равном расстоянии друг от друга, находились ниши, закрытые на три четверти; только верхняя часть этих ниш была открыта. И на оправе каждой ниши был высечен символ. Некоторые из символов почти полностью сгладили ветры и непогода, другие — хорошо видимы, но для меня ни один из этих символов не имел значения.

Верхняя часть ниш была темной. Когда я подошла к первой нише, то отшатнулась назад. Из ниши меня что-то ударило. Но что это было? Удар невидимой силы? Нет. Когда я повернулась к одному из этих маленьких отверстий, ощущение стало четче. Это был вопрос, требование дать ответ, но кому, как и зачем? В нишах находилось что-то разумное.

И мне не показалось странным, когда я громко ответила, нарушив царящую здесь тишину.

— Я Джиллан из долин Высшего Халлака иду, чтобы требовать другую часть моего «я». Я не хочу ни большего, ни меньшего.

Насколько мои глаза и уши видели и слышали, внешне ничего не изменилось. Но я почувствовала пробуждение чего-то, что находилось здесь считанное количество лет. Повсюду вокруг меня что-то шевелилось, и на меня были направлены взгляды невидимых существ. Может быть, мои слова не значили ничего; может быть, это нечто было так старо, что его нельзя было описать человеческими словами. Но то, что оно меня проверяло — я знала. Я медленно шла дальше, через центр площадки и поворачивалась от одной ниши к другой, ряд за рядом, ища то, что проверяло меня.

Из ниш с четко различимыми символами не исходило такого острого ощущения, как из ниш со стершимися символами. Это были охранники, и кто знает, как давно они здесь появились, призванные выполнять свой долг? Может быть, я представляла опасность для того, что они должны были здесь охранять.

Я добралась до конца овальной площадки и теперь стояла перед аркой других ворот, под которой проходила дорога, ведущая дальше. Я повернулась и посмотрела на пройденный мною путь. Я ждала, но сама не знала, чего. Может быть разрешения идти туда, куда я хотела, хотела благословения того, что я искала и что нашла. Но чего бы я ни ждала, я была разочарована. Меня освободили от вопросов, и это было все. И, может быть, ничего было и не нужно.

Вырубленная в скалах дорога вела все дальше вниз, к подножию скал. Я видела все больше деревьев и коричневой травы. Все еще шел дождь, но он уже не был холодным. Я шла по дороге, пока в конце концов не пришла к остаткам рощи. Хотя деревья были по-зимнему голые, ветки их переплетались друг с другом так сильно, что они полностью защищали меня от дождя. Мои руки и ноги налились свинцовой тяжестью от усталости, и мне было холодно. Будет ли мне всегда так холодно?

Нет… Внезапно мне стало тепло. Солнце, тепло и аромат цветов окутали меня. На этот раз я не сидела на лошади. Я открыла глаза и выглянула из палатки. Солнце уже клонилось к закату, и снаружи журчал ручеек. Это была зелено-золотистая страна другой Джиллан. Я увидела человека, лицо которого было наполовину повернуто в сторону от меня. Но я тотчас же его узнала.

— Херрел!

Голова его повернулась и он взглянул на меня своими зелеными глазами. Его лицо было твердым, как сталь и замкнутым, и такая же твердость была и в его взгляде, но только сначала. Потом выражение его лица изменилось и он заглянул в глубину моих глаз.

— Херрел! — Я сделала то, чего еще никогда не делала в своей жизни: я попросила другого о помощи, настоятельно пытаясь достигнуть его.

Он подошел ко мне — это был почти прыжок охотящейся кошки — опустился возле меня на колени и погрузил свой взгляд в мои глаза.

Все, что я хотела сказать, застряло у меня в горле. Я могла произнести только его имя. Его руки обняли меня. Он забросал меня потоком слов, вопросов, требуя у меня ответа, но я не могла ни слышать его, ни отвечать ему. Только моя мольба о помощи была так велика, что глухим криком отдавалось в моей голове.

Внезапно около Херрела оказались люди, они набросились на него и потащили прочь, хотя он яростно отбивался. И тогда я увидела Хальзе. Рот его был искажен от ярости, глаза метали огонь, прожигающий меня насквозь. Он встал между нами, он прогонял меня назад, в ссылку.

— Херрел… — тихо прошептала я. Я всегда в душе надеялась и теперь узнала, что это правда — узнала, что Херрел никогда не был в сговоре с остальными, которые бросили меня здесь, в глуши. Может быть, он тоже был введен в заблуждение той частью Джиллан, которая теперь ехала вместе с остальными? Хальзе подарил этой Джиллан цветы, так как он хотел добиться ее. Удалось ли ему добиться с помощью своего колдовства, чтобы Джиллан благоприятствовала ему? Как далеко могло зайти его влияние на нее? Была ли она всего лишь порождением галлюцинации, или у нее было тело из плоти и костей. Сделал ли Хальзе ее своей с помощью остальных или она тоже вела себя как невеста, чтобы восстановить свой прежний вид и все ошибались в том, что она приняла мое исчезновение без всяких вопросов, как это сделала Кильдас? Или ту, другую Джиллан, использовали, чтобы наказать Херрела каким-то образом и чтобы он не узнал, кто это сделал? Если это было так, тогда та короткая встреча в палатке должна была указать ему на истинное положение вещей. Я не сомневалась в том, что Херрел за то мгновение, пока остальные не утащили его, узнал, что на самом деле существуют две Джиллан.

Я снова отчаянно попыталась достигнуть той, другой Джиллан, чтобы объединиться с ней. Связь между нами все еще существовала, но мне больше никак не удавалось приблизиться к той Джиллан.

Они теперь были предупреждены и, должно быть, установили барьер на пути к нашему воссоединению.

Веки мои отяжелели от усталости и голова опустилась на колени. Все, что меня угнетало, растворилось во сне.

ГЛАВА 12

Сон немного освежил меня, и на рассвете я снова тронулась в путь. Дорога теперь больше не была прямой, а извивалась по местности, становившейся все более приветливой. Деревья и кустарник были покрыты листвой, и я из зимы вошла в весну или лето. А потом я увидела кусты с такими же белыми, сладко пахнущими цветами, как и те, которые Хальзе подарил той, другой Джиллан. Я достигла зелено-золотистой страны, находившейся по другую сторону Врат, страны, к которой так стремились всадники во время своих странствий.

Я достигла реки, берега которой окаймляли деревья с ветвями, низко склонившимися над водой и усеянными розовыми цветами. Спустилась по крутому откосу и погрузила руки в воду, холодную, но не очень. Потом я торопливо расстегнула застежки, крючки и пуговицы и сняла свою грязную, вонючую и частично разорванную дорогую одежду, чтобы вымыться и поискать брод. Рана на моем боку хотя и была ярко-красной и припухшей, но уже почти затянулась. Несколько упавших цветов коснулись моих плеч и их запах остался на моей коже и в волосах. Я наслаждалась прохладной водой и не могла заставить себя вернуться к своей одежде, подчиниться тому зову, который звал меня вперед. Но все же в конце концов я выкарабкалась обратно на берег и снова натянула на себя выглядевшую теперь еще более грязной, одежду.

Дальше дорога шла по полям, но поля эти были не возделаны, здесь не было ни коров, ни овец. Только множество птиц, и они без опаски летали рядом со мной и что-то клевали у меня под ногами. У них было такое же яркое оперение, как и у птиц, которых я видела в долинах Халлака, но здесь были и животные. Дважды я видела покрытых мехом зверьков, которые глядели на меня безо всякого страха. Солнце изливало на меня тепло, и меховая подстилка так выручавшая меня в горах, стала меня обременять. Я остановилась, отложила ее и случайно поглядела на землю.

Я действительно не отбрасывала никакой тени! Люди Ализона еще в лагере заметили это, но во время своего бегства я была так занята, что это не произвело на меня особого впечатления. Но ведь я же была настоящим живым существом из плоти и крови! И все же и деревья, и кусты, и даже высокая трава отбрасывали свои тени на освещенную солнцем землю и это подтверждало их реальность, а я не отбрасывала. Может быть, я была невидимой? Но охотники Ализона видели меня и даже хотели меня. Для них я была женщиной, видимой, осязаемой и привлекательной. Я держалась за эти мысли. Мне никогда не приходило в голову, что я существую только для того, чтобы встретиться со своим другим «я».

Я провела рукой по земле, чтобы получить ответ на этот вопрос. Так странно было думать о том, что значит для человека его тень, но не иметь своей собственной тени было совсем другим делом. Внезапно обладание тенью стало такой же важной вещью, как обладание руками и ногами. Я попыталась взглянуть на это своим двойным зрением, но и там у меня не было тени. Но окружающий меня ландшафт изменился и заметно…

Я больше не находилась в безлюдной местности. Туманные образования принимали четкие формы, когда я сосредотачивалась на них. У края дороги, слева от меня, стоял крестьянский дом, которого я прежде не замечала, с крышей, с фронтоном, с пристройками и садом. Дом был таким же, как и все дома в долинах Халлака, с остроконечной крышей и резьбой на карнизе и наличниках окон. Перед домом был мощеный двор, где двигались какие-то фигуры. Чем дольше я вглядывалась, тем четче становилось все это. И именно это было настоящим, а пустые поля — иллюзией.

Я непроизвольно свернула с дороги и поспешила к мощеному двору. Вблизи дом оказался еще более внушительным. Он был старым и сложен из такого же сине-зеленого камня, который я видела в горах. Крыша его была покрыта шифером, а резьба выкрашена в золотистый и зеленый цвет. Мужчина вел из конюшни лошадь к корыту с водой, а служанка ощипывала какую-то птицу похожую на курицу с блестящими пестрыми перьями и длинными гибкими ногами. Я не могла четко видеть лица женщины, но она выглядела таким же человеком, как и я. На мужчине были серебристо-серые брюки и серая кожаная куртка, подпоясанная усеянным металлическими бляхами, поясом. На девушке — красно-коричневая одежда и длинный фартук такого же цвета, как и шапочка у нее на голове.

Девушка пошла по двору в моем направлении и стала разбрасывать зерна из плоской коробочки, висевшей у нее на руке.

— Пожалуйста… — я истосковалась по человеческим существам. Я хотела, чтобы она увидела меня, но, хотя я говорила громко, она, явно, не замечала меня, так как даже не повернула головы в моем направлении.

— Пожалуйста… — повторила я громче. Но она все еще не замечала меня. И мужчина, который вел теперь лошадь от корыта с водой обратно в конюшню, прошел совсем рядом со мной. Выражение его узкого лица со скошенными под углом бровями и узким подбородком — черты лица которого были такими же, как и у всадников — не изменилось.

Я не могла долго выносить такое равнодушие. Я протянула руку и дернула девушку за рукав. Она испуганно вскрикнула, отшатнулась и начала что-то бормотать. Мужчина повернулся и громко задал вопрос на незнакомом мне языке. И хотя они оба глядели туда, где я стояла, они, казалось, не видели меня.

Моя воля ослабла. Все поблекло: и старый дом, и мужчина, и девушка-служанка, и лошадь, и куры. Они становились все бледнее и бледнее, пока не исчезли совсем и я снова оказалась одиноко стоящей в поле. И все же что-то внутри меня говорило, что мое зрение еще вернется ко мне. Там, где я видела настоящее под наслоением иллюзорного, теперь настоящее наслаивалось на иллюзорное. Для меня это была стена-призрак, а для людей этой страны я сама была призраком.

Снова я вышла на дорогу, спустилась на обочину и положила кружащуюся голову на руки. Буду ли я когда-нибудь настоящей в этой стране? Может быть, тогда, когда снова отыщу ту, другую Джиллан? А была ли она сама здесь настоящей?

От продуктов охотников-ализонцев остались только крошки. Где мне найти пищу? Может быть, удастся достаточно долго поддерживать иллюзию, чтобы в каком-нибудь крестьянском доме отыскать что-нибудь съестное и, вероятно, я должна буду взять это без спроса, потому что те, кто там живет, не могут увидеть меня.

«Эти люди считают, что они хорошо защищены, — подумала я. — Сначала охранники наверху, в горах, а потом этот пустынный ландшафт. Отряд охотников из Ализона может проехать здесь много миль, не найдя ничего, что стоило бы захватить. И как многие, я проходила мимо и не знала, что тут было на самом деле. Замки? Дома? Города?»

Мне нужна была пища, и если я хотела найти что-нибудь — то должна была видеть. Две усадьбы, которые я неясно различала вдали, находились слишком далеко от дороги, потому что эта дорога существовала на самом деле и вела в ту сторону, куда меня все время тянуло. Было уже далеко за полдень, когда я обнаружила деревню, которая тоже находилась при дороге. Это была маленькая деревушка, где было, примерно, двадцать домов и башнеподобное сооружение в центре. Люди по обеим сторонам улицы были для меня всего лишь тенями и я даже не пыталась разглядеть их получше. Я сконцентрировала свое внимание на домах. На пороге первого из них сидела женщина и пряла. Перед другим домом играли дети, а у третьего дома дверь была закрыта и, может быть, заперта. Но четвертый дом, большое здание, судя по вывеске, было гостиницей.

Я напрягла всю свою волю, чтобы удержать все видимое и прошла внутрь здания через полуоткрытую дверь. За дверью был короткий коридор, а налево еще одна дверь, за ней находилось большое помещение с деревянным столом и скамейками по бокам. На этом столе стояла тарелка с коричневым караваем хлеба и куском желтого сыра. Я почти испугалась, что все это побледнеет и превратится в ничто, когда мои пальцы схватят хлеб и сыр, но ничего подобного не произошло. Я сунула все это в складку меховой подстилки и пошла назад, к двери. Но на пороге дома стояла фигура — один из туманных жителей этих домов. Я прыгнула назад. Меня охватило какое-то беспокойство и я постаралась получше разглядеть входящего. Это был мужчина. В кожаных штанах, сапогах и кованой кольчуге под верхней курткой из шелковистого сукна, похожей на ту, которую носили всадники, но только без меха и вместо шлема у него на голове была шапка.

Он с подозрением заглянул в помещение, но взгляд его скользнул мимо меня. Потом я увидела, как ноздри его расширились, словно он что-то учуял. Затем он заговорил на языке, которого я не поняла. Но мне показалось, что это был вопрос. Я затаила дыхание, чтобы оно не выдало меня. Он повторил свой вопрос, сделал несколько шагов в мою сторону и вошел в комнату. Я осторожно прокралась мимо него и уже была почти у двери, когда он отвернулся от стола, откуда я взяла сыр и хлеб. В первое мгновение я подумала, что он увидел меня: выражение его лица чутко прислушивающегося человека изменилось. Теперь он смотрел мне в лицо и направился прямо ко мне.

Из последних сил я выбежала из комнаты и побежала вдоль коридора. Человек громко крикнул и с улицы донесся ответ. Когда я уже хотела покинуть дом, то вдруг увидела перед собой какую-то фигуру. Я, защищаясь, вытянула вперед руку, и она ударилась о твердую плоть, хотя я видела перед собой только расплывающиеся контуры. Я услышала удивленный вскрик, когда вновь вошедший отшатнулся назад. Но я уже была снаружи, на улице и побежала прочь от деревни к той, другой дороге, где чувствовала себя в относительной безопасности.

Позади себя я услышала крики и топот ног. Видели ли они меня? Или я все еще была невидимой для них? Я не осмеливалась оглянуться назад. Призрачный мир вернулся снова и я, тяжело дыша, оказалась на дороге и больше не видела ничего, кроме лугов, полей и неба. Но я все еще слышала крики, а потом стук лошадиных копыт, который приближался ко мне. Я еще крепче прижала к себе подстилку с добычей и снова побежала по дороге, прочь от исчезнувшей деревни с ее мощеными улицами. Когда я наконец, тяжело дыша, остановилась, не было слышно больше ничего, кроме щебетания птиц. Я стала думать, что они действительно не заметили меня. Я ничего больше не боялась, по крайней мере, в это мгновение И все же, после небольшой передышки еще больше увеличила расстояние между мной и моими возможными преследователями, прежде чем опустилась на небольшую, поросшую травой кочку возле дороги, чтобы воспользоваться своей добычей. Темный хлеб и сыр показались мне гораздо вкуснее всего, что всадники предлагали своим невестам, для меня это была сама жизнь.

После того, как голод был немного утолен, я обуздала свой аппетит. Второго налета подобного рода возможно уже не удастся сделать и я должна экономить свои припасы. Из кустов выглянула птица и стала клевать крошки. Потом она поглядела на меня и защебетала, словно прося еще. Я бросила ей еще крошек, чтобы понаблюдать за ней. Несомненно, птичка видела меня так же, как и другие животные во время моих странствий. Может быть, я была невидима только для людей этой страны?

Солнце уже сильно склонилось к западу. Скоро настанет ночь и я должна была найти себе какое-нибудь убежище. Далеко впереди я увидела темное пятно, это мог быть лес, и решила поискать там убежище.

Все мои мысли были направлены на это, так что я не сразу обратила внимание на изменение атмосферы вокруг себя. Мне стало как-то неприятно — чувство, не имеющее ничего общего с наступлением ночи и через некоторое время у меня появилось ощущение, что меня преследуют. Это ощущение было так сильно, что я все время оглядывалась. Мне бросилось в глаза все увеличивающееся количество птиц вдоль дороги, и они все чаще пролетали над моей головой.

Мысли искать защиты среди деревьев, которые теперь возвышались передо мной, теперь показались мне угрожающими. Это был огромный лес, далеко простиравшийся на север и на юг. Я почти уже решила остановиться там, где находилась, на краю поля, но все же пошла дальше. Дорога становилась все уже, обочины исчезли и надо мной нависали ветви, словно деревья по обеим сторонам дороги хотели слиться друг с другом.

И в листве, и между деревьями раздавались шорохи. Я видела белок, лисицу и других зверей и не могла представить себе никаких опасных для меня причин такой активности. Мне скорее казалось, что меня сопровождала и наблюдала за мной лесная охрана, состоявшая из зверей и птиц — и у меня против нее не было никакой защиты!

Хотя я и старалась найти место, которое могло послужить мне укрытием от наступающей ночи, но не видела ничего, куда бы я могла спрятаться.

Но потом я подошла к месту, где дорога разветвлялась и каждое ответвление было не шире обычной тропинки. В центре, между разветвляющимися тропинками находился маленький островок земли, на котором возвышался холмик, а на его плоской вершине стояли три каменных колонны и средняя из них была выше двух других.

Странно, пока я смотрела на эти колонны, большая часть моего неприятного ощущения исчезла. И хотя это место было ничем не защищено, я чувствовала, что меня тянет на эту площадку. Я взобралась наверх, развернула подстилку, опустилась на землю и прислонилась спиной к средней колонне.

Я снова поела, хотя и не столько, сколько мне хотелось бы. Мне хотелось пить и было трудно глотать сухой хлеб.

Между тем солнце зашло и я накрыла плечи подстилкой. Лес был полон звуков, но я так устала и ослабла, что несмотря на то, что я все время прислушивалась к этим звукам, заснула.

Я проснулась в темноте. Сердце мое сильно билось, и я тяжело дышала. И все же это не было дурным сном, от которого просыпаются. Лунный свет вокруг меня был очень ярок и колонны блестели серебром.

Мне снова показалось, что я вслепую бродила по комнате, в которой находится сокровище, имеющее для меня огромное значение. Я могла только догадываться, что же это было. Я чувствовала… что меня затянуло в какое-то место, где властвовали Силы, но какие это были Силы — добрые или злые — не знала. Во мне не было страха, только подавленность, потому что я не могла воспринимать информацию, чрезвычайно важную для меня, но которая обходила меня стороной.

Как долго я так сидела и напряженно стараясь преодолеть границу своего незнания — мне неизвестно. Внезапно я услышала стук копыт на дороге, но не с той стороны, откуда я пришла, а с другой. Вокруг меня что-то зашелестело, словно множество маленьких существ убегало в лес с дороги скачущего галопом всадника.

Я сидела под серебристой колонной, не ощущая никакого страха, и ждала.

В лунном свете появилась покрытая пеной лошадь. Ее всадник так внезапно потянул поводья, что животное встало на дыбы и лягнуло передними копытами.

Всадник-оборотень!

Лошадь заржала и снова лягнула, но всадник тотчас же осадил ее. И тогда я увидела фигуру на его шлеме. Я вскочила, и подстилка упала с моих плеч. Я протянула к нему руки.

— Херрел!

Он слез с коня и пошел ко мне. Но шлем скрывал его лицо, так что я не могла видеть его выражение.

ГЛАВА 13

Было похоже, что после долгих странствий по зимней ночи я открыла дверь гостеприимного дома, откуда струился свет и тепло и который обещал близость других людей. Я выбралась из своего безопасного, освещенного лунным светом островка и побежала к тому, кто с такой же скоростью мчался мне навстречу.

— Херрел! — но между нами внезапно возник зеленый свет, угрожающий и опасный, как змея, и когда он опять исчез…

Над обнаженными клыками на меня уставились глаза дикой кошки и здесь уже не было ничего, к чему я так стремилась.

— Херрел! — я не знала, почему снова выкрикнула его имя. Ведь он больше не был человеком.

Я отпрянула назад, когда огромный зверь с серебристым мехом плотно припал к земле, изготовясь для прыжка, и знала, что увижу в его глазах смерть. Я почувствовала своими плечами твердую землю холма, но не отважилась повернуться спиной к угрожающей мне опасности, чтобы снова вскарабкаться наверх, к колоннам, где я могла найти какое-то убежище.

У меня за поясом был нож, но я знала, что не смогу устранить сталью эту грозившую мне опасность. Я пристально смотрела в зеленые глаза и не могла найти в них ничего человеческого. Но в этом звере было что-то от Херрела, скрытое, задавленное, но оно тут присутствовало. Всю свою волю я устремила на этого скрытого человека, может быть мне удастся снова вывести его на поверхность…

— Херрел… Херрел… — умоляла я его больше мысленно, чем вслух. — Херрел!..

Но не произошло никаких изменений. Короткий рык вырвался из его покрытого мехом горла, и моя воля была окончательно парализована, когда круглая голова с плотно прилегающими к ней ушами поднялась, и чудовище издало долгое рычание, как тогда, при нападении охотников Аризона. Но я пыталась бороться дальше.

— Херрел! — животное качнуло головой взад-вперед, а потом встряхнулось, словно отгоняя от себя что-то неприятное.

— Херрел! Ты человек, а не зверь! Ты человек! — я кричала ему эти слова, потому что была убеждена, что внутри этой кошки скрывается человек. Или того, кого я знала как Херелла, больше уже не существовало? И закрыла глаза, потому что воля моя отступила перед нахлынувшим на меня отвращением и яростью, исходящими от него.

Боль горячей волной пронзила мою руку, которую я успела поднять в последнюю секунду, защищая лицо. Что-то тяжелое прижало меня к земляному холму так, что я не могла пошевелиться. Я не глядела на то, что меня прижало, — не могла вынести этого.

— Джиллан! Джиллан!

Меня обняли руки мужчины, а не лапа зверя, которая должна была рвать мое тело. Голос, хриплый от боли и страха, а, не шипение кошки.

— Джиллан!

Я открыла глаза. Его лицо склонилось надо мной и я прочитала на нем выражение такой муки, что сначала удивилась.

— О, Джиллан, что я тебе сделал?!

Потом он поднял меня, словно я была легкой, как перышко, и понес на площадку на вершине холма. Он положил меня на меховую подстилку и, осторожно вытянул мою раненую руку. Разорванный рукав распался на два больших куска материи и обнажились глубокие кровоточащие раны. Он издал странный звук, увидев их.

— Херрел.

Теперь его взгляд встретился с моим. Он кивнул:

— Да, теперь я Херрел. Да съест желтая гниль их кости за то, что они сделали с тобой! В этом лесу есть лечебные травы, я пойду поищу их.

— В моей сумке есть лекарства…

Боль, как жидкий металл, захлестнула мою руку до самого плеча, так, что я едва могла дышать и колонны в лунном свете начали колебаться перед моими глазами. Я чувствовала, как Херрел достал сумку из-под моего платья, и попыталась показать ему, какую мазь он должен был взять. Когда он положил руку на мои раны, я вскрикнула и погрузилась в ничто, в котором не было ни боли, ни мыслей.

— Джиллан! Джиллан!

Мне не хотелось покидать это целебное ничто, но голос звал и звал меня.

— Херрел?

Он опустился возле меня на колени и его лицо было осунувшимся от усталости. Он поднял руку, словно хотел коснуться меня, но потом снова опустил ее.

— Джиллан, как ты себя чувствуешь?

Я пошевелила руками, но ощутила только следы боли. Осторожно приподнялась. Рука моя была забинтована и я почувствовала острый запах хорошо знакомой мне мази; так значит, он разворошил мою сумку. Когда я начала двигаться, на меня упали маленькие кусочки испачканных кровью разорванных листьев, которые пахли лекарственными травами. Я лежала, покрытая плотным слоем этих листьев.

— Как ты себя чувствуешь? — снова повторил Херрел свой вопрос.

— Хорошо, мне кажется, хорошо.

— Но не все так хорошо. Времени у нас в обрез!

— Что ты имеешь в виду? — Я зачерпнула горсть окровавленных листьев, чтобы вдохнуть их запах.

— Ты разделена…

— Я знаю это.

— Но, возможно, тебе не все известно. На некоторое время возможно из одного человека сделать двоих, хотя это и злое дело. Но если эти двое не соединятся снова, одна из вас погибнет.

— Другая Джиллан? — кровь и листья лежали на моей руке и я снова почувствовала холод внутри себя и меня снова потянуло куда-то.

— Или ты, — он, наверное, прочитал по моему лицу, что я его не поняла, — они сделали это потому, что думали, ты погибнешь в горах или в пустыне. Эта страна имеет мощную защиту.

— Я знаю это.

— Они не верили, что ты сможешь выжить. И когда ты умрешь, останется только та Джиллан, которую они взяли с собой, и она будет жить, хотя и не будет такой, как ты, кроме самой маленькой частички. Когда ты пришла в Арзен, они узнали об этом. Они узнали, что в их страну проникло какое-то чужое существо, и поняли, что это ты. Тогда они снова использовали магию и…

— И послали тебя, — сказала я мягко и он ничего не ответил.

Он повернул голову так, чтобы я могла видеть его лицо, и на нем была написана такая боль, что я не могла найти никаких слов, чтобы облегчить его страдания.

— При первой нашей встрече я рассказал тебе, что я не такой, как все остальные. Они могут меня принудить, если захотят, или ослепить мои глаза, когда это будет им нужно. Когда они привели с собой ту, другую Джиллан, она отвернулась от меня и отдала предпочтение Хальзе, как тому хотелось с самого начала!

Я испугалась Хальзе! Действительно, мое другое «я» находилось в руках Хальзе и она действительно отдала ему предпочтение? Стыд охватил меня пылающим огнем. Нет… нет…

— Но я здесь присутствую, — наконец смущенно сказала я. — У меня есть тело… я живая…

Но было ли это на самом деле так? В этой стране я была только привидением, так же, как здешние люди были для меня такими же нереальными. Я провела рукой по ранам, радуясь боли, которая последовала за этим движением, потому что почувствовала реальность своего тела.

— Ты это ты и она тоже ты — часть тебя. И пока вы обе малые и слабые части одного целого. Вот если бы ты погибла тогда она стала бы полноценной для Хальзе.

Мои братья по отряду боятся тебя, потому что тебя нельзя уничтожить, как других. Потому они воздействуют на тебя с помощью колдовства, Джиллан, с помощью которого они могут удалить тебя.

— И если ты…

Он снова прочитал мои мысли.

— Если я убью тебя, как они рассчитывали? Им было все равно, узнал бы я правду или нет. Они ничуть не боятся меня, и если бы я сделал что-нибудь с собой из-за этого вынужденного убийства, это было бы для них только облегчением. Это был хитрый план.

— Но ты не убил меня.

Выражение его лица сделалось мрачным.

— Посмотри на свою руку, Джиллан. Нет, я тебя не убил, но я тебя ослабил, и это тоже пригодится им. Время — наш враг, Джиллан; чем дольше вы будете разделены, тем сильнее ты ослабеешь и, может быть, объединяться вам будет уже слишком поздно. Будет лучше, если ты сейчас узнаешь правду.

— Я думаю, что ты можешь больше, чем сам думаешь о себе, — мужественно произнесла я. — Иначе почему ты не выполнил возложенного на тебя задания? Колдовство — могущественная сила и ее нельзя так легко преодолеть.

Херрел посмотрел на меня.

— Не думай обо мне так хорошо, Джиллан. Я благодарю высшие силы за то, что я так во время очнулся от околдовавших меня сил. Или что ты меня разбудила, потому что твой голос донесся до меня в бесконечную тьму, в которую они меня загнали… Если ты сможешь ехать, то мы должны немедленно отправиться в путь. Мы должны догнать отряд.

Он помог мне встать, но накрыл меня не моей тяжелой меховой накидкой, а своим плащом. Потом он взял меня на руки и понес по склону холма к дороге. Лунный свет померк, рассвет был уже недалеко. Херрел свистнул, и его конь подошел к нам. Херрел усадил меня в седло, а сам сел позади меня. Его жеребец, казалось, и не заметил двойного груза.

Пока мы ехали, мне было хорошо и удобно в руках Херрела.

— Не понимаю, почему Хальзе так домогается меня, — начала я. — Только ли это уязвленное самолюбие и досада от того, что ты получил невесту, а он нет?

— Так было вначале, — ответил он — А потом он делал это из-за того, что ты не такая, как остальные. Это была единственная возможность привязать тебя к нам, и когда это удалось, ты стала жертвой того, что они захотели с тобой сделать.

— Последняя возможность?

— Той ночью, когда ты отвергла меня. Ты не отдалась мне, потому что все наши заклинания оказались бессильными.

Я была рада, что он сидел позади меня и не мог видеть моего смущения.

— Ты тогда назвал меня колдуньей, — сказала я после долгого молчания.

— Ты сделал это из гнева?

— Гнева? Какое право я имел сердиться на тебя? Я назвал тебя так потому, что думал, что ты и есть колдунья. И поэтому тебе не оставалось ничего другого, как только отвергнуть меня.

— Колдунья, — повторила я задумчиво. — Но я изучала только искусство врачевания, а это не колдовство. Если бы я была тем, что ты сказал, я никогда бы не жила в монастыре. Они выгнали бы меня оттуда через час после моего прибытия туда.

— Колдовство — это не так плохо, как думают люди Дэйла. В тебе есть какая-то другая кровь, которая ответственна за все это. Она должна дать тебе не только умение пользоваться своими силами, но и власть над ветром и водой, землей и огнем — это твое естественное дарование, и никто не может тебя этому обучить. В старые времена Арзен не был закрыт от остального мира и мы знали о других народах по ту сторону моря, которые, как и ты, рассматривали колдовство как образ жизни. Там есть страна, в которой живут колдуньи. И пока мы странствовали по степям, мы много слышали об этой стране. Эта страна тоже находится на закате своего существования, потому что она так же стара, как и Арзен. Но в Эсткарпе все еще есть колдуньи, и Ализон ведет с ними войну.

— И ты думаешь, что во мне течет кровь этих колдуний?

— Да. Ты не изучала искусства колдовства, но у тебя есть силы. И еще одно. Если колдунья отдает свое тело мужчине, она утратит свои колдовские способности.

— Но если они не делают этого, как же существует их народ?

— Говорят, что они вымирают. Но это тоже не совсем так. Время от времени колдуньи выбирают тех, кто готов принести себя в жертву. И потом, не все женщины в этой стране — колдуньи, хотя они рожают дочерей, у которых есть такие способности. И каждой, которая имеет способности, нелегко отказаться от них.

— Но я же не знала обо всем этом. Я не настоящая колдунья.

— Если в тебе есть способности, они постараются сами направить тебя на правильный путь.

— А другая Джиллан?

— Джиллан, которую они постарались создать — не колдунья. Они не решились идти на такой риск.

С каждым словом Херрел все глубже проникал в мою душу.

— Херрел… когда я на мгновение вернулась к другой Джиллан, там, в палатке и звала тебя… ты меня узнал?

— Да, я тебя узнал, и понял также, что произошло.

— Они уволокли тебя прочь, и тогда Хальзе прогнал меня от нее.

— Да.

— Если бы они не послали тебя, ты пошел бы сам искать меня?

— Я пошел по их приказу, — он отклонил мой вопрос.

И внезапно я поняла.

— Ты пошел, потому что они использовали твое желание найти меня, поэтому они смогли и заколдовать тебя. Если бы между нами не было никакой связи, они, может быть, не смогли бы тебя послать… — я услышала позади себя его прерывистое дыхание. — И потому, что ты все время думал обо мне, Херрел, ты смог разрушить это колдовство. Не забывай этого! Потому что я никогда не слышала о человеке, который мог бы воспротивиться наложенному на него колдовству, — я положила свою руку на его, которой он держал повод. — Слишком долго ты не верил в свои силы, Херрел. Благодари меня за то, что я взяла твою накидку в то время, как другие смеялись, когда ты клал ее. И до сих пор нам удавалось разрушить все их злое колдовство. И ты тоже не отказался от борьбы, иначе не стал бы догонять свой отряд. — Я замолчала, но когда он ничего не ответил, продолжила. — Я видела тебя не так, как должна была видеть заколдованными глазами невесты, а как всадника-оборотня и как зверя, и думаю, что может быть есть и другие Херрелы, которых я не знаю, но все они настоящие, потому что у правды множество лиц. Но я выбрала тебя и не раскаиваюсь в своем выборе.

Он долго молчал, только его руки крепко обняли меня. Серый рассвет вокруг нас становился все ярче и жеребец ровной рысью нес нас к нашей цели.

— Ты все еще живешь надеждой, — наконец тихо произнес Херрел. — Но в конце концов все мы живем надеждой, а это самая обманчивая вещь на свете. Джиллан, худшее еще впереди. Колдовство сломлено, но они не сложили оружия. И нам придется пойти за ними. И чтобы что-то сделать, нам придется выступить против всадников.

— Они встретят нас в обличье зверей?

— Тебя они могут встретить в обличье зверей, но меня — нет. Мы должны потребовать от них соблюдения устава отряда, если у меня есть шансы чего-нибудь потребовать. Я могу потребовать у Хальзе удовлетворения мечом за то, что он взял себе другую Джиллан. И имея тебя, я смогу это доказать.

— И если тебе удастся добиться этого?

— Если я добьюсь этого, я могу потребовать у Хальзе сатисфакции, а, может быть, и у других. Но они всеми силами постараются помешать этому.

ГЛАВА 14

— Почему я могу видеть только иллюзию этой страны, если я не напрягаю всю свою волю? — спросила я у Херрела немного погодя.

— Ты пришла сюда не через Врата, а через горы, — он снова крепко обнял меня. — В горах погибло много девушек. То, что ты там прошла и уцелела — это тоже колдовство — твое колдовство. Расскажи мне, каким путем ты пришла.

Я рассказала ему все с момента моего пробуждения в покинутом лагере и когда я рассказывала ему о прибытии ализонцев, то услышала, как изменился ритм его дыхания. И после того, как я рассказала ему, каким образом мне удалось освободиться от них, он сказал:

— Это и было настоящее колдовство! Ты не можешь отрицать свою одаренность. Я почти убежден, что таким образом ты можешь вызвать на поединок весь отряд и без вреда для себя ускользнуть от них…

Когда я рассказала ему о своих блужданиях между изменчивыми камнями, он кивнул.

— Это были руины Кар Ра Деган, созданные с помощью колдовства как крепость против сил зла, которое когда-то бродило по всей пустынной местности, но с тех пор прошло много времени. Ты нашла очень древний путь, которым представители нашей расы не пользовались вот уже несколько тысячелетий.

Я рассказала ему о световом барьере и каким образом я его преодолела, а потом о дороге, что привела меня к площадке охранников.

— Место захоронения Королей, — объяснил Херрел. — Они царствовали здесь в прежние времена. Когда мы впервые пришли в Арзен, в народе, живущем здесь, было еще немного их крови. Мы смешались с ними и переняли некоторые из наиболее ценных их обычаев. У них была привычка хоронить своих королей стоймя, чтобы они могли смотреть на происходящее снаружи. И если их потомкам требовался хороший совет умного короля, они шли туда и оставались там на ночь, чтобы воспринять во сне их мудрость. Они также играют роль охранников этой страны.

— Я чувствовала, что меня проверяли, но мне позволили пройти.

— Потому что они узнали о родстве своих сил с твоими…

Я рассказала ему остальное, потом мы сделали остановку у речки, где я утолила жажду. Все же я чувствовала себя очень ослабевшей и сказала ему об этом. Он избегал моего взгляда.

— Теперь они уже знают, что я не выполнил их приказа, и они вытягивают из тебя жизненные силы, чтобы влить их в другую Джиллан и сделать ее более сильной. Время — наш враг, Джиллан. Они не смогли убить тебя никаким способом, но они могут так ослабить тебя, что будет уже поздно что-либо предпринимать.

Я взглянула на свои руки. Они дрожали.

— Херрел, эта страна, по которой мы едем, действительно пуста, или здесь есть жизнь, которую они могут использовать против нас?

— Здешние места не так населены, как равнина по ту сторону леса, а здесь есть только отдельные дома и замки. Будь ты одна, они приказали бы пограничникам, на которых ты натолкнулась в гостинице, выступить против тебя. Но теперь ты едешь со мной, и все остальные рассматривают это как личное дело всадников.

— Херрел, разве в Арзене нет никаких прав, никаких законов? Разве мы не можем обратиться к верховному властителю и попросить соблюдения закона?

Херрел покачал головой.

— Всадники не подчиняются этим законам, и ты тоже пришла из другой страны. Нас не приводят к присяге. Новые властители не могут запретить нам въезд в Арзен, потому что это наше право по рождению и условия древних договоров должны исполняться. Позже всадники могут наняться на службу к одному из семи лордов. Но сейчас с нами никто ничего не может поделать, пока они выступают только против кого-нибудь из своей группы — против меня и против тебя, Джиллан, чужестранки из Дэйла.

Херрел достал из седельной сумки еду, и мы поели. Это подкрепило меня, и тело мое наполнилось новой жизнью. Я не могла поверить, что другие всадники брали у меня силу, чтобы отдать ее новой Джиллан.

— У тебя здесь нет никаких родственников, Херрел? — спросила я. — Ты же не всегда был только всадником. Разве ты никогда не был ребенком, у тебя не было матери, отца и, может быть, даже братьев и сестер?

Он снял шлем, опустился у ручья на колени и зачерпнул руками воду, чтобы умыть лицо.

— Родственники? О, да, у меня, конечно, есть те, которые пережили время и изменения. Но так же, как и ты, не принадлежащая к народу Дэйла, не нашла у них убежища, так и я не полностью принадлежу к народу оборотней. Моя мать происходила из дома Кар До Пран на севере. Она поддалась любовному колдовству одного из всадников-оборотней и последовала за ним через горы. Ее отцу заплатили деньги, чтобы увезти ее с собой, и я не знаю, пошла ли она с моим отцом добровольно или он силой увез ее. Когда у нее родился ребенок, его приняли как ребенка всадника. Но однажды, когда я был еще очень мал, я изменил свое тело — может быть, я был рассержен или перепуган — и мое происхождение стало видно. Я был больше всадником-оборотнем, чем Красным Плащем, и меня отправили к Серым Башням. Но я был все же полукровкой, а не настоящим всадником. Со временем мой отец стал для меня таким же чужим, как и мой клан в Кар До Пран. Я не мог ждать никакой помощи от клана Красных Плащей.

— Но твоя мать…

Он пожал плечами.

— Я знаю ее имя — леди Элдрис, и это все. А мой отец… — Он поднялся и, отвернувшись от меня, заглянул вдаль, — мой отец среди тех, кто лишил тебя твоего второго «я». Его гордость уязвлена тем, что его сын — всего лишь полукровка.

— Херрел… — Я подошла к нему и положила руку ему на плечо, но выражение его лица все еще было отсутствующим.

Херрел свистом подозвал своего жеребца и наконец обратил на меня внимание.

— Пора ехать.

Мы снова вернулись на дорогу и долго ехали молча.

— Разве нет никакой другой возможности, кроме, как догонять всадников? — спросила я наконец.

— Мне кажется, у меня есть план или только намек на план, — ответил он, и я не стала настаивать.

Уже под вечер мы снова подъехали к месту, где дороги разветвлялись перед таким же земляным холмиком, как и на прошлой развилке. Но на этом холме стояла только одна колонна, в самом его центре. Херрел натянул поводья.

Он поднял меня, снял с седла и поставил на землю.

— Заберись на холм и обещай мне, что останешься у подножья колонны, пока я не вернусь. Там ты будешь в безопасности.

Я схватила его за руку.

— Куда ты идешь?

— Я должен найти то, что нам должно сегодня помочь. Подумай о том, что у подножия колонны ты будешь в безопасности. Там может находиться только тот, у кого добрая душа и чистые помыслы.

Я послушалась и вскарабкалась на площадку на вершине холма. Я снова почувствовала себя такой слабой, что с готовностью опустилась на землю у подножия колонны. Херелл съехал с дороги и поехал по равнине. Временами он слезал с лошади и, как мне показалось, рассматривал выступающие корни самых высоких деревьев. Может быть, это все еще была часть леса, но деревья здесь стояли друг от друга на значительном расстоянии и были довольно низкими. Херрел внимательно осматривал их. Наконец он начал копать мечом землю под одним из деревьев. Он рубил корни и собирал их в пучок. Потом вернулся ко мне. Он бросил пук корней к подножью холма, и я увидела, что это действительно были корни или обрывки корней. Он еще трижды выкапывал, отсекал и приносил сюда обломки сухих корней, пока их не набралось достаточно для того, чтобы образовать из них тщательно выровненную кучу конусообразной формы.

Потом он взобрался ко мне наверх, принес свою седельную сумку с продуктами и фляжку, наполненную свежей водой из ручья.

— Что ты хочешь делать со всем этим? — я указала на кучу корней. И когда он промолчал, спросила: — Скажи мне, что ты хочешь делать, Херрел? Может быть, это защита, которая защитит нас от нападения врагов?

ГЛАВА 15

Херрел улыбнулся.

— Ты права, это действительно щит и меч для меня — самое лучшее, что только можно пожелать, Джиллан. Ладно, слушай, что я хочу сделать. Я не желаю ждать, пока они назначат время и место сражения. Потому сам вызываю их! Когда взойдет луна, я подожгу эту кучу корней и это привлечет их сюда…

— Сложное колдовство?

Теперь он рассмеялся.

— Сильное колдовство. И при этом произойдет вот что: пламя, поднявшееся над кучей горящего дерева, которое так же старо, как и мы, высветит их измененный облик. Никогда, за все тысячелетия существования Дэйла, никто не мог заставить всадника-оборотня отвечать, когда кто-то обнаруживал его генеалогическое дерево. Не думаю, что они ожидают от меня такого вызова. Они думают, что я всем доволен, ничем не возмущен и живу только одной надеждой. Поэтому, если я вызову их сюда, то должен быть готов встретиться со всем их могуществом.

— И ты думаешь, что можно…

— Будет ли счастье на нашей стороне, это решится сегодня ночью, Джиллан. Я не знаю, в каком облике они появятся, но когда я назову имя Хальзе и потребую права меча, они вынуждены будут признать мои права. И тогда я смогу действовать.

Херрел знал свой отряд и страну. Он не выбрал бы этот рискованный путь, если был другой. Наши шансы были весьма малы.

— Херрел, когда мы их вызовем, я имею право потребовать у них удовлетворения?

Он вынул свой меч и провел кончиками пальцев по его лезвию.

— Существует такой обычай, но…

— Говори же!

— Если ты в свете пламени костра сможешь назвать имя оборотня, тогда он снова примет человеческий облик. И тогда ты сможешь потребовать у него права крови и попросить меня выступить в качестве защитника твоих прав. Но если ты неправильно назовешь имя того, кого ты вызвала, то он может потребовать удовлетворения от тебя.

— А если нам удастся победить?

— Ты получишь право требовать свое — другую Джиллан. Но если брошу вызов я, то возможно, они выступят против меня всем отрядом и у меня не будет другого выбора, кроме как между жизнью, позором и смертью.

— Ты думаешь, я не смогу узнать Хальзе? Он — медведь.

— Звери, которых ты видела — не единственные образы, которые мы можем принимать, а только наиболее часто употребляемые. Но при таких обстоятельствах, как эти, он не будет медведем.

— Но ты можешь мне помочь…

Херрел покачал головой.

— Я не смогу сделать этого ни словом, ни жестом, ни даже мыслью! Назвать имя — это только твое дело, и только ты можешь в этом преуспеть или потерпеть поражение. Когда ты встанешь перед ним с мечом, ты будешь тем, кто бросает ему вызов.

— У меня есть двойное зрение. Разве оно не поможет мне?

— Как хорошо оно служит тебе теперь? — спросил он. Я задумалась о туманных домах, которые я случайно заметила во второй половине дня и моя уверенность исчезла.

— Риск велик, — продолжал Херрел. — Я сам брошу вызов и буду действовать, как только смогу…

Голос его звучал решительно, но я еще не сдалась. Я прислонилась к колонне и провела руками по древнему камню. Вот если бы ко мне вернулось мое проникающее двойное зрение, хотя бы на несколько мгновений, которое необходимо для того, чтобы назвать настоящее имя! Я лихорадочно искала пути разрешения этой проблемы. В моей сумке с лекарствами были травы, которые проясняли голову и обостряли разум, а около них были те, которые излечивали многие болезни. Моя раненая рука больше не болела. Наверное, была возможность усилить мои способности настолько, насколько это было необходимо.

— Херрел… пожалуйста, подай мою сумку.

Он изучающе поглядел на меня, словно попытался прочесть мои мысли и понять мой план, но потом взял сумку и положил ее мне на колени.

— Сколько времени у нас осталось до их прихода? — спросила я.

— Не знаю. Я зажгу костер, когда взойдет луна, а потом мы будем ждать.

Это было слишком неопределенно. Я взяла сумку и нашла в ней маленький флакончик, сделанный из кварца.

— Что ты хочешь сделать?

Я открыла руку. Кварц засветился в полутьме.

— Мой лорд, ты когда-нибудь слышал о моли?

Он посмотрел на меня.

— Откуда это у тебя?

— Из сада, где мы выращивали травы. Монахиня Алюзан использует это, но не для колдовства, а потому что у этих настоев целебные свойства, которые могут защитить от колдовства. Я применяла свои знания только дважды; в последний раз на воине, который утверждал, что всадник-оборотень взглянул на него дурным глазом и с тех пор его руки и ноги стали неподвижны. Была ли это болезнь, порожденная страхом, или это было настоящее колдовство — не знаю, — я улыбнулась. — Но после того, как он в течение трех дней принимал по несколько капель в день настоя на этой траве, он снова мог ходить и даже бегать. Это значит, что моли обладает и другими свойствами. Она может разрушать иллюзии.

— Но ты же не знаешь, кто придет, и при ком надо это употребить…

— Это не важно. Это ведь мои иллюзии, которые я должна разрушить. Но я не отваживалась сделать это раньше. И также не знаю, сколько времени пройдет, пока настой окажет свое действие. Если я приму его не вовремя, настоящее зрение придет ко мне либо слишком рано, либо слишком поздно. Ты не сможешь меня предупредить?

— Это огромный риск…

— Все, что нам предстоит сегодня сделать — к лучшему. Не лучше ли нам так и поступить?

— А если ты ошибешься?

— Нужно верить в удачу. Ты сможешь меня предупредить?

— Я могу сказать тебе, когда они будут приближаться, хотя их не будет еще видно, потому что тоже буду следить за знаками в пламени и узнаю, насколько они сильны.

Этим я и удовольствовалась, но когда мои пальцы обхватили выдолбленный кусочек кварца, я поняла, как ничтожна была наша надежда.

Пока мы ждали восхода луны, я попросила Херрела рассказать мне об Арзене и тех, кто живет в этой местности. Оказалось, что все, кто живет в Арзене, сведущи в магии, но только в различных ее видах и в различной степени. Имелись адепты, которые жили в одиночестве, погруженные в изучение нашего мира и времени и они почти никогда не принимали человеческий облик. Зато народ, который жил в замках — четыре клана: Красные Плащи, Золотые Накидки, Синие накидки и Серебристые Накидки — очень мало пользовались магией и поэтому очень много времени пребывали в человеческом облике. Между этими двумя крайностями было множество других, чуждых обыкновенным людям форм жизни: всадники-оборотни, те, которые отдавали свою силу и могущество на службу кланам; раса, живущая в реках и морях и раса, представители которой никогда не отходили далеко от лесов, и еще другие расы, которые никогда не меняли свою внешность животных, но все же были разумными и сильно отличались от настоящих животных, живших в этой стране.

— Я почти уже поверила, что в этом твоем Арзене имеется множество чудес, — сказала я наконец. — Что можно вечно скитаться по нему, смотреть и слушать, и все же ничего не понимать.

Херрел встал и соскользнул по склону холма к куче корней. Тут я увидала, что на небе появилась серебристая луна. Херрел ударил мечом в середину кучи сухих корней и высек сноп зеленоватых искр.

Дерево загорелось, но не ярким пламенем, а, скорее, затлело. Херрел трижды ударил мечом, и каждый раз его острие глубоко погружалось в кучу корней. И, наконец, вверх поднялся маленький язычок пламени и в небо потянулся серовато-белый столбик дыма.

Херрел поднял голову. Глаза его блестели зеленым и тени скользили по лицу. Но перед нами никого не было, а он все стоял с обнаженным мечом в руке. Наконец он повернул ко мне голову и сказал:

— Их влечет сюда…

Я встала. Он не пошевелился, чтобы помочь мне спуститься с земляного холма. Казалось, он был прикован к своему месту. Я подошла к нему и протянула ему свою правую руку. В левой руке я сжимала кварцевый флакончик.

— Твой меч, воин.

Херрел с трудом пошевелился, словно борясь с чем-то, чтобы протянуть мне меч. И мы стали ждать, стоя возле костра. Луна освещала дорогу, но там ничего и нигде не двигалось, насколько я могла видеть. Через некоторое время Херрел заговорил, и его голос прозвучал так, словно он находился далеко от меня.

— Они идут.

Как близко были они или как далеко? Когда я должна была использовать защиту, которую давали мне несколько капель золотистой жидкости? Я вытащила пробку и приложила флакончик к губам.

— Они скоро…

Я выпила. Жидкость была острой и неприятно щипала язык. Я быстро проглотила ее. Дорога недолго оставалась пустой. Это были не звери и птицы, как я ожидала, несмотря на предупреждение Херрела, а множество изменяющихся форм и фигур: от воина к лошади, которая оседала и превращалась в ползущее чудовище; чешуйчатый дракон, вставший на дыбы и превратившийся в человека, но в человека с крыльями на плечах и лицом демона. Все беспрерывно изменялось, и мне стало ясно, что я была слишком самоуверенна. Как я могла среди такого множества издевающихся надо мной масок найти Хальзе? Если моли не поможет моему двойному зрению, я буду побеждена прежде, чем начнется борьба. Я постараюсь сосредоточить свое внимание на одной какой-нибудь фигуре в этом хаосе растворяющихся и снова меняющихся существ. А потом…

Из моей руки, сжимающей рукоятку меча Херрела, вылетело голубое пламя и окутало клинок. И я увидела…

За сетью изменяющихся форм я увидела группу человекообразных существ, которые сконцентрировались на том, чтобы сохранять эту колдовскую картину, которую они сплели.

— Я вызываю вас! — громко сказала я.

— Всех или одного?

В действительности ли я услышала это, или это был только мысленный ответ, который я восприняла?

— Одного, от которого зависит все.

— И что это за «все»?

— Мое другое «я»!

Я изо всех сил удерживала свое двойное зрение. Хальзе, да, я нашла его, был слева от того места, где я стояла.

— Ты назовешь имя, колдунья?

— Я назову имя.

— Согласны.

— Согласны во всем? — продолжала настаивать я.

— Во всем.

— Тогда… — я указала мечом на Хальзе — я называю среди вас Хальзе!

Тени забурлили и забушевали еще сильнее, затем они слились и исчезли. Перед нами стояли люди.

Хирон вышел вперед.

— Ты назвала имя правильно. Что ты требуешь теперь?

— Это требование — одно из моих прав, — моя рука скользнула по рукоятке меча и я протянула его Херрелу, чьи пальцы в то же мгновение перехватили рукоятку.

— Да будет так! — Хирон говорил так, словно оглашал смертный приговор и это относилось к нам, а не к одному из его спутников. — По обычаю отряда? — спросил он Херрела.

— По обычаю отряда.

Теперь все мужчины задвигались. Хирон снял накидку со своих плеч и положил блестящую шкуру лошади на дорогу. Харл и трое других сняли шлемы и положили их по углам накидки, так что гербы их были обращены внутрь. На расстоянии одного метра от края накидки четверо мужчин глубоко в почву вонзили четыре меча. Четыре других накидки скатали валиком и положили между мечами так, что образовался четырехугольник.

Хальзе отложил свой щит и накидку в сторону и подошел к накидке Хирона. Херрел встал перед ним. Хальзе улыбнулся. Я уже видела у него такую улыбку и возненавидела его за нее, улыбку того, кто уже протянул руку, чтобы схватить то, что уже считал своим.

— Итак, у нее гораздо больше сил, чем мы думали, неудачник. Но теперь она допустила ошибку, потому что выбрала меч и тебя, чтобы действовать им.

Херрел ничего не ответил. Лицо его было лишено всякого выражения. Он бросил взгляд на Хирона, который вышел в центр лошадиной шкуры и теперь стоял между двух бойцов.

— Это поле боя. Вы будете сражаться, пока у одного из вас не пойдет кровь или один из вас не переступит край поля боя. Тот, кто хотя бы одной ногой переступит край, считается сбежавшим с поля боя и все права на победу переходят к другому.

Потом он повернулся ко мне.

— Если ты потеряешь своего бойца, ты будешь принадлежать нам, и мы сделаем с тобой все, что захотим.

Я знала, что он имеет в виду: они отдадут остатки моих жизненных сил своей фальшивой Джиллан. И это наполнило меня еще большим страхом. Но я надеялась, что он не сможет прочитать по моему лицу, каких усилий мне стоило отвечать ему холодным тоном.

— Если ваш боец будет побит, мой лорд, вы добровольно отдадите мне то, что вы похитили у меня. Это наш договор.

И хотя я не задала ему больше ни одного вопроса, он сказал:

— Это наш договор, — потом взмахнул платком в воздухе и крикнул: — Давай! — и спрыгнул с накидки.

Я не боец, который понимает толк во владении мечом, и я думала, что всадники, которые ходят в битву в обличье животных, вряд ли хорошо владеют оружием. Но, оказывается, они умели сражаться не только зубами и когтями, но и мечами.

Они кружили друг возле друга и не спускали друг с друга глаз. Лишь изредка атаковали, чтобы проверить силу и ловкость противника. Медленное начало внезапно перешло в дикий танец и быструю смену ударов и контрударов звенящими мечами. Вел ли себя при этом Херрел правильно, я не знала. Но крови не было, и хотя однажды Херрел на полступни сошел с накидки, он снова быстро вернулся на свое место.

Какое-то время я была так захвачена этой смертоносной игрой, что кроме этого не замечала ничего, что происходило вокруг меня. Может, это была сила моли, которая обострила мой разум, но я внезапно осознала, что вокруг поля боя сконцентрировалась объединенная воля всех остальных. Может быть, эта злая воля и не могла физически ослабить Херрела, но она, как облако, нависла над ним и желала его поражения. Я сама очень хорошо ощущала желание этих людей, а Херрел давно уже не ставил свою жизнь ни во что. Его гнев и необходимость заставляли его забыть обо всем и обо всех, но он все же оставался достаточно чувствительным, и в нем стали прорастать семена сомнения.

Я снова попыталась использовать свою волю в качестве оружия, на этот раз для того, чтобы применить ее как щит против злой воли отряда. И тут я сама испугалась, тут было нечто, что почти превосходило мои силы.

Мое двойное зрение отказало. Я больше не видела двух мужчин, сражавшихся на мечах, а только медведя, стоявшего на задних лапах и огромными передними лапами пытающегося схватить кошку и раздавить ее, но та с шипением и фырканьем увертывалась от него.

— Ты…

Это требование так резко привлекло мое внимание, что взгляд мой оторвался от борьбы и я посмотрела на того, кто окликнул меня. Жеребец, мужчина, чудовище.

— Хирон, — назвала я его имя и он стал человеком.

— Ты ошиблась, колдунья, когда выбрала себе половину… Капитан всадников, он хотел отвлечь меня, чтобы ускорить поражение Херрела?

— Я должна была выбрать лучшего среди вас?

— Ты дура! Взгляни на свои руки! Ты сама уничтожаешь себя! Каждый раз, когда ты теперь пользуешься своей магией, колдунья, ты сама уничтожаешь себя, а та, другая Джиллан от этого становится все сильнее! Скоро ты станешь просто тенью, а она получит всю твою плоть. И зачем тогда тебе нужна будет эта победа?

Пока он говорил, я почувствовала слабость. Моя рука в лунном свете была бледна и странно прозрачна. Рука тени…

Нет! Они только хотели отвлечь меня от сражающихся! Херрел отступал и опасно приблизился к границе из скатанных накидок. Если Хальзе не сможет его ранить, он будет стараться опозорить своего противника, вытеснив его за пределы четырехугольника.

Нет! Я попыталась достигнуть Херрела, укрепить его силы и уверенность. Херрел. Ты можешь… ты можешь победить медведя! Херрел…

— Дура… ты сама уничтожаешь себя…

И я почувствовала, что Хирон сказал правду, что мои старания поддержать Херрела означали мою гибель. Но я должна была удержать туман поражения, который отряд насылал на Херрела. Я должна была сломать их объединенную волю, а это стоило мне так бесконечно много.

Я услышала крик, призыв, или это был крик птицы, голос зверя, ржание жеребца? Я протерла глаза, чтобы лучше видеть. Кошка присела перед медведем, стегая себя хвостом и обнажив клыки, но одна задняя лапа медведя находилась за пределами ограждения. Хальзе должен был считаться сбежавшим с поля боя!

Они снова стали людьми, все они, и они все еще были против Херрела, но исходивший от них туман поражения исчез, словно развеянный порывом ветра. Херрел поднял меч и острием его указал на Хальзе.

— Он сбежал! — громко и требовательно произнес он.

— Он сбежал, — сухо подтвердил Хирон.

— Сделка есть сделка. Мы требуем все. — Когда Хирон не ответил, Херрел подошел к нему. Мы требуем все, — повторил он. — Или закона отряда больше не существует? Я ведь могу подумать, что ты хочешь запретить нам воспользоваться нашим правом.

— Я не могу вам этого дать.

Херрел уставился на него и в его глазах запылал зеленый огонь, но он все же продолжал оставаться человеком, а не кошкой.

— Ты сам объяснишь, почему ты потерял свою честь, предводитель всадников?

— Я не могу дать вам то, чего у меня нет.

— Чего у тебя нет? Что же тогда стало с другой Джиллан, которую вы сами сделали?

— Посмотри, — Херрел указал на меня, — связь разорвана, то, что мы сделали, исчезло.

Связь разорвана… Я покачнулась. Где же теперь было, то притяжение, которое вело меня по этой дикой стране? Я больше не чувствовала этой связи. Я услышала злорадный смешок.

— Она сама сделала это, — сказал Хальзе. — Она воспользовалась своей силой, и это уничтожило ее. Ухаживай за своей невестой, пока еще можешь, Херрел. Скоро она совсем превратится в тень!

— Что ты с ней сделал? — Херрел промчался мимо Хирона и схватил Хальзе. Его руки сомкнулись на горле противника и они оба повалились на землю.

Остальные наконец оторвали Херрела от врага и крепко держали, несмотря на все его старания освободиться и снова наброситься на Хальзе, который, тяжело дыша, лежал на земле.

Потом Хирон сказал:

— Мы поступили так честно, как только могли, но связь разорвана и другая Джиллан исчезла…

— Куда?

— Она там, куда мы не можем последовать за ней. Она отправилась в другой мир и когда связь оборвалась, она вернулась обратно в свой родной мир.

— Вы создали ее. На вас и лежит обязанность вернуть ее обратно — или вы совсем потеряли всякое понятие о чести! — Херрел освободился. — Я требую все, Джиллан требует все, и ты присягнул нам в этом, — сказал он Хирону. — Теперь выполняй свои обязательства!

Херрел подошел ко мне и коснулся меня рукой, но я не почувствовала его прикосновения. Я попыталась поднять руку. Она была тонкой и прозрачной. Связи больше нет… Я была слаба, бесконечно слаба и опустошена, и я никогда больше ничего не буду ощущать…

ГЛАВА 16

— Другой мир, — повторил Херрел. — Пусть будет так! У тебя есть ключ от двери в этот мир, Хирон. Открой дверь, или с этого момента ты станешь клятвопреступником. — Он взглянул на остальных членов отряда, выстроившихся в ряд. — Все вы клятвопреступники!

— Ты не знаешь, чего ты требуешь, — возразил Хирон.

— Я очень хорошо знаю, чего требую. Это ты нарушаешь договор. Я требую, чтобы нас обоих провели через ту дверь, и требую, чтобы вы своими силами поддерживали Джиллан, пока договор не будет выполнен. Вы допустили несправедливость и теперь вы должны помочь исправить ее.

Хирон уставился на него, словно не веря своим ушам. Среди всадников возникло движение и послышалось перешептывание, но Херрел не обратил на это никакого внимания. Все его внимание сосредоточилось на предводителе.

— Мы не можем сделать это здесь и сейчас, — ответил Хирон.

— А где же и когда? — спросил Херрел.

— В Башнях.

— В Башнях! — Херрел явно не поверил. — Вы сделали это в глуши, вдали от Врат, так почему же сейчас вы говорите, что ей надо вернуться назад? Так можете ли вы открыть для нас дверь в другой мир?

— Ты требуешь, чтобы мы помогли ей, всем, чем только сможем, но она должна сама пройти в дверь, и я не уверен, что мы сможем помочь ей в этом. А мы, кроме всего прочего, должны еще и сами закрепиться здесь, иначе мы можем потерять все.

Но все это я видела только во сне. Руки Херрела обнимали меня и мы ехали дальше.

— Джиллан, ты должна держаться за жизнь, Джиллан…

— Джиллан, посмотри вокруг, Джиллан… Солнце? — Но ведь была ночь и двое мужчин или два зверя? — сражались друг с другом. К моим губам прижали флакончик и чей-то голос приказал мне выпить. Я послушалась, и туман перед моими глазами быстро исчез. Руки Херрела держали меня и мы ехали галопом. Накидки развевались на плечах у всех, кто ехал с нами. И теперь был день.

— Держись, Джиллан! — Это было желание Херрела, его, голос и укрепляющее средство, которое меня поддержало. Но я воспринимала окружающее словно в каком-то сне и оно не имело ко мне никакого отношения.

А потом оказалось, что я уже не сижу на лошади. Я лежу на кровати или на кушетке и Херрел лежит возле меня. Вокруг этого ложа поднимался дым, клубящийся, волнующийся дым, который наплывал и окутывал меня, пока я сама не заклубилась, не воспарила и не стала его частью.

А потом… На земле лежала серо-белая зола, искалеченные деревья с серо-белыми остатками листьев. Джиллан! Я должна была найти Джиллан! Где в этом чужом мире мне найти Джиллан? Джиллан? Моя воля задавала этот вопрос: Джиллан, где ты?

Никакого ответа. Я пошла по этому пепельно-серому лесу, все дальше и дальше. Я оглядывалась вокруг, но тут не было ничего, кроме этого мертвого леса, в сером свете ничего не двигалось.

Как долго я блуждала? Между деревьев внезапно появились тени, которые меня уже однажды напугали в этом лесу. И страх снова вернулся ко мне.

По воздуху ко мне спланировало крылатое существо с морщинистой кожей и головой, на три четверти состоящей из огромного клюва.

— Джиллан!

Я уставилась на эту странную птицу. Она летела передо мной. Джиллан… Идем… идем…

Я снова взглянула на крылатое существо. Оно хотело вести меня? Я с трудом сформировала в своем сознании вопрос:

— Кто ты?

Существо торопливо взмахнуло крыльями:

— идем, идем…

Иметь хоть такого проводника в этом странном лесу будет лучше, чем блуждать здесь вслепую. Может быть, это была ловушка, но я, снова взглянув на птицу, не почувствовала никакого беспокойства.

Крылатое существо вывело меня из леса, провело через густой кустарник и мы выбрались на равнину. Я подумала об опасностях, поджидающих меня здесь, но голоса в своей голове больше не слышала. Я все еще пыталась вызвать свое другое «я», но не получала никакого ответа.

А потом… Джиллан? Я вынуждена была ухватиться за куст. Ответ! Но не от птицы кружащейся надо мной, а откуда-то впереди меня. Я побежала. На этот раз меня потянуло так сильно, что я не могла больше сбиться с пути.

Это продолжалось до тех пор, пока я не заметила, что осталась одна, и та странная птица, что вела меня через лес, больше не сопровождает меня. В этом уже не было необходимости, теперь у меня был гораздо лучший проводник…

Я выбежала на площадку, окруженную высокими стенами, но надо мной было только небо. И здесь все было не серым, а бледным, появился желтоватый свет. Я остановилась и осмотрелась.

— Джиллан? — мои губы шевельнулись в первый раз, и я попыталась заговорить вслух.

Но на этой площадке мне ответило такое эхо, что я прижала ладони к ушам, потому что имя мое прозвучало так искаженно, что оно стало для меня чужим и больше не было моим.

Она вышла на мой зов, но не одна и не две, а сотня Джиллан, превратившихся в бесконечный ряд.

Стройное тело с бледной кожей, ребра пересекал красный шрам от меча воина Ализона, на руке след от зубов чудовища, почти полностью залеченный. Темные волосы падают с высоко поднятой головы — я видела себя саму, но не одну, а множество самих себя.

И все они отвечали мне множеством голосов, которые говорили одно и то же:

— Я здесь.

— Ты должна найти среди нас ту Джиллан, которую ищешь, — услышала я голос в своей голове. — Если ты можешь, используй силы, которые в тебе…

Я увидела тень у Врат, увидела зеленые глаза. Это был человек или кошка?

— Ищи, Джиллан… Я охраняю Врата…

И я попала в свет, который становился все ярче, чтобы среди многочисленных Джиллан найти ту, которая мне была нужна. Я встала перед ними, закрыла глаза и сосредоточилась, используя всю свою силу воли чтобы найти истинную Джиллан в бесконечном ряду видений. Я не должна была думать ни о чем, кроме поисков настоящей Джиллан.

Я больше не была телом на двух ногах, вытянувшим две руки, которые у него имелись. Теперь я была бестелесным желанием и стремлением. Я больше не видела, не чувствовала, не думала…

А потом внезапно я снова стала Джиллан, другой Джиллан. Я была в ней, заполнила ее пустоту. Но мой триумф был только искрой, которая быстро погасла. Я все еще была неполноценной. Хотя я нашла свою Джиллан среди всех других, которые мелькали; в этом насыщенном светом воздухе, но теперь, я должна была доставить ее к той Джиллан, из которой я ушла.

Я снова двинулась сквозь раздражающе яркий свет, а потом мои ноги споткнулись обо что-то, что лежало на земле… Я упала и легла возле Джиллан, которой я была раньше. Мои пальцы коснулись холодного тела. Глаза ее были открыты, но в них не было жизни. Она была мертва!

Мне кажется, я закричала, положив руки на безжизненное тело Джиллан. Она была мертва!.. Выиграли ли они, всадники-оборотни?

Я уставилась в мертвое лицо. Я была изгнана из моего тела и помещена в ту Джиллан, которая, хотя и была часть меня, но была создана всадниками, и я не стану полноценной до тех пор, пока не вернусь в настоящее тело, в свое тело, которого я касалась своими руками. Но как? Меня называли колдуньей, колдуньей, которая не владела своим искусством.

Наконец обе Джиллан находились рядом друг с другом, тело к телу.

Как это началось? С Джиллан, в которую попала стрела и она осталась лежать под деревьями, в то время как другая Джиллан была уведена зверями; смерть и жизнь… Одна Джиллан умерла здесь, чтобы дать жизнь другой Джиллан, той, в которой я теперь была… Следовательно, теперь эта Джиллан должна умереть, чтобы другая снова смогла ожить. Но как? У меня не было никакого оружия…

Херрел потребовал от всадников, чтобы они мне помогли. Хирон, дай мне смерть! Но не было никакого ответа. Мои мысли искали Хирона. Херрел мог дать мне смерть, которая означала жизнь. Я поползла назад, к Вратам, с трудом таща за собой безжизненное тело Джиллан.

— Херрел…

Я услышала слабый отклик. Я поползла дальше, и наконец добралась до Врат. Тут была тень, которая обещала охранять Врата, и ее окружали другие тени, те, которых я боялась в том, пепельно-сером лесу. Гнев наполнял меня, и я не знала, появится ли во мне пылающий факел моих сил, когда я устремилась к этим теням, но они отступили и побежали назад.

Я вернулась назад, к Вратам, и зеленые глаза встретили меня.

— Ты — не она…

— Я — другая, — начала я.

Тень вздрогнула.

— Где она?

— Там… — Я указала на тело, которое я вытащила из света. Он покачнулся. Его призрачная фигура изменилась, теперь он стал мужчиной, который опустился на колени так же, как я опустилась на четвереньки.

— Она мертва, — прошептал он.

— Послушай меня, Херрел! Сделай что-нибудь с Джиллан, в которой я нахожусь, убей ее в этом мире. Ведь если я буду снова убита, произойдет так, что я снова оживу, но уже в том настоящем теле.

Я не была уверена, что он понял меня или даже услышал. Я стояла возле тела мертвой Джиллан, а потом он взглянул на меня и глаза его яростно блеснули. Он больше не был кошкой, он был призрачным человеком с мечом — тенью, и он ударил.

Боль пронзила меня, боль, которая разорвала меня надвое.

Золотистый свет… и в этом свете я должна была найти другую Джиллан. И я нашла ее! Я лежала на холодном камне, потом стала приподниматься. Я видела перед собой белое тело, которое медленно исчезало, словно таяло в тумане. Их Джиллан — фальшивая Джиллан! Я снова существовала и стала полноценной! Я больше не ощущала себя опустошенной, и наконец почувствовала, как мои руки коснулись моего настоящего тела.

Херрел! Я огляделась. Тень, чей меч освободил меня, исчезла.

— Херрел! — эхо моего крика отдалось в моих ушах, но не было никакого ответа. Нужно ли мне теперь искать Херрела, как он до этого искал мое другое «я»?

Передо мной появилась тень лошади.

— Идем… — это был властный приказ, но я не повиновалась ему.

— Херрел? — это был одновременно вопрос и отказ. Жеребец нетерпеливо вскинул голову и замолк.

— Где он?

— Он убежал от того, что сделал здесь.

— Но он освободил меня!

— Для него Джиллан погибла от его рук.

— Нет! — мне, было все ясно. Я не могла поверить, что Херрел не смог понять правды.

— Ну, а теперь идем. Мы не можем держать дверь между мирами открытой так долго.

— А Херрел?

Жеребец, который был Хироном, снова вздернул голову.

— Он сам решил прийти сюда, хотя и знал об опасности. Он сам определил свою судьбу.

— Нет и нет! Херрел должен идти с нами.

— Тогда ты тоже выбрала свой путь, колдунья…

— Вы же поклялись помочь нам…

— Настал конец всем клятвам. Теперь у тебя свое собственное «я», которое Херрел добыл для тебя. Но даже наши объединенные силы не могут держать долго Врата открытыми. Идем назад, к жизни, или в ничто, меж временем и пространством.

Он поставил передо мной выбор. Я не была связана клятвой, но знала, что не смогу сделать шага, который приведет меня к жизни, если рядом со мной не будет Херрела.

Я взглянула на призрачного Хирона.

— Продержи Врата открытыми столько, сколько сможешь. Может быть, я найду еще что-нибудь, что является частью Джиллан или частью ее жизни, о которой я не знала раньше.

Призрачный жеребец стоял неподвижно и золотистые глаза, которые были в нем самым живым, серьезно смотрели на меня.

— Это твой выбор, колдунья, — а потом тень Хирона покачнулась и исчезла.

А теперь я должна была спросить у себя самой, кем был для меня Херрел. Я думала о первой нашей встрече в свадебном видении и, когда он подошел ко мне через туман, потому что я подобрала его накидку. Он был выше меня, стройным, с гладким лицом юноши и глазами, такими старыми, как горы Высокого Халлака. Это был первый Херрел, которого я знала. Потом была дикая кошка, лежащая на освещенной лунным светом кровати и проснувшаяся, учуяв опасность, когда нас спугнули сети злого колдовства. Это был второй Херрел. Потом снова была кошка, которая устремилась в бой с врагами из Ализона и после боя вернувшаяся в человеческий образ, чтобы защитить меня от гнева всадников-оборотней. Был следующий Херрел, который ухаживал за мной и которого я оттолкнула от себя, и Херрел — чудовище, который напал на меня и ранил. Херрел, который заботился обо мне и засыпал мою рану целебными листьями. Херрел, который ехал со мной по лесной долине и вечером ждал восхода луны, рассказывая о своей стране и своем одиночестве.

Кто же все-таки этот Херрел? Это другая часть меня и без него все мои последующие дни будут пусты, как были пусты дни без другой Джиллан.

Я устремила все свои мысли, чтобы найти Херрела. И я почувствовала, что меня куда-то тянет. Я полностью сосредоточилась на этом чувстве и воспользовалась им, как проводником. Но оно вело меня не обратно в пепельно-серый лес, а в холмистую местность.

Я не знала, как долго я шла, пока наконец не увидела вдали туманную фигуру.

— Херрел!

Туманная фигура остановилась. Я мысленно окликнула его, потом, снова и снова звала его, и он подошел ко мне!

— Кто ты? — с трудом спросил он. — Кто ты? — палец его шевельнулся и начертил в воздухе символ.

Вспыхнул голубой огонь, такой яркий, что он ослепил меня, и я крикнула:

— Я Джиллан! В самом деле, Херрел, я — Джиллан!

ГЛАВА 17

Лицо его все еще было туманным, но глаза пристально вглядывались в меня.

— Я убил Джиллан…

— Ты соединил нас! — я подбежала к нему. — Другая Джиллан должна была умереть, чтобы мы снова стали одним целым, и это произошло при помощи твоего меча!

— Джиллан… Но что ты тогда делаешь здесь? Эти Врата? — Он выпрямился. — Они не могут держать Врата открытыми так долго…

— Это же мне сказал и Хирон, — без раздумий ответила я. Он снова взглянул на меня своими зелеными глазами.

— Хирон!.. Он сказал тебе это! Но почему тогда ты не ушла?

— Мне вернуться? Ты хочешь бросить меня? — На его лице не было никакого выражения и в зеленых глазах тоже ничего нельзя было прочитать. Может быть, его путь не был моим?

Между нами воцарилось молчание, потом я отважилась нарушить его:

— Если эта дверь закроется, есть ли другая, которую мы сможем открыть?

— Нет, я не ждала, что он ответит мне на этот вопрос, я только надеялась, что мне удастся отвлечь его от мыслей.

— Я этого не знаю. Хирон напрасно обнадежил тебя, сказав об этом…

— Хирон ни о чем не предупредил меня. Но я уже раньше была в этом мире и мне все это представляется сном. Но от сна можно проснуться.

— Сон? — он шевельнулся и снова ожил. Он протянул мне руку, словно хотел притянуть меня к себе, но я почувствовала только прикосновение чего-то туманного; тень, а не плоть. Херрел отпрянул назад.

— Что это? — прошептал он.

— Для меня ты — всего лишь тень, — спокойно ответила я. Он поднес свою руку к глазам, словно хотел убедиться в ее реальности.

— Но она настоящая, из мяса и костей.

— Для меня ты — всего лишь тень, — повторила я.

— Сон! — Он ударил своим нереальным кулаком по камню. — Если мы теперь попали в мир снов…

— Как же нам тогда вернуться?

— Да, пробуждение… Расскажи мне все, что ты можешь вспомнить об этом мире!

Не знаю, почему он этого хотел, но я повиновалась и рассказала ему о лесе и появлении птицы.

— Птица? — прервал меня Херрел. — Ну что ж, они не нарушили своей клятвы. Это был проводник, посланный отрядом.

Когда я закончила свой рассказ, Херрел некоторое время задумчиво молчал.

— Если это сон, — сказал он наконец, тогда мы оба все еще лежим в одной из Серых Башен. И если мы не сможем проснуться, мы потеряем все. Чем глубже наш сон, тем меньше шансов у нас проснуться, — Херрел поглядел вдаль. — Если нам удастся вернуться в наше время, наш мир и наши тела, значит, мы все еще частично связаны с ними. Может быть, мы сможем проснуться, если попытаемся объединиться с нашими телами, находящимися там. Я не вижу другого пути.

— Но я не вижу никакой четкой картины, на которой я смогла бы сосредоточиться… — Я только бегло вспомнила кровать, которую установили в одной из Серых Башен, кровать, на которой лежала я, а рядом со мной лежал Херрел.

— Я знаю одно! — он положил свою руку на мою и я почувствовала легкое прикосновение, словно к моей плоти прикоснулось перышко. — Слушай меня внимательно… — а потом он мне в подробностях описал все помещение в одной из башен, пока я не увидела его часть за частью.

— Теперь ты видишь, Джиллан?

— Ты заставил меня увидеть все это. А что теперь?

— Теперь мы оба сделаем то, что делали уже прежде. Мы направим всю свою волю на то, чтобы вернуться в наши спящие тела и проснуться. Начнем!

Я закрыла глаза и представила комнату, которую Херрел обрисовал мне. И в центре этой комнаты — кровать, на которой лежала Джиллан. Это была Джиллан, та Джиллан, которую я должна была найти. Я сконцентрировалась на этой Джиллан, не только на ее спящем теле, но и на всем остальном, что было Джиллан и что во сне так далеко находилось от этого тела…

Я проснулась. Но действительно ли я спала? Я испугалась, что когда открою глаза, то снова увижу свет чужого мира. Я собрала все свое мужество…

Взглянула на серые, очень древние стены и увидела настенные занавеси, подгнившие от времени. Я проснулась! Джиллан снова стала настоящей Джиллан, и я знала, что я, наконец стала совершенно полноценной.

Херрел! Я быстро повернула голову, чтобы увидеть того, кто находился рядом со мной на кровати. Херрел был тут и лежал неподвижно, словно мертвый. На нем была кольчуга, его сильные руки покоились на рукоятке обнаженного меча. Шлем лежал рядом с его головой.

— Херрел? — Встав, я увидела, что одета в богатую одежду из зеленой и серебристой ткани, украшенную маленькими, молочно-белыми драгоценными камнями, которые вспыхивали при каждом моем движении.

Я озабоченно нагнулась над Херрелом.

— Херрел?

Он открыл глаза.

— Да…

Он отложил свой меч в сторону, чтобы протянуть руки и привлечь меня к себе. Несколько мгновений мы лежали, прижавшись друг к другу, потом я нашла его губы, охваченная желанием, которое было так же велико, как и его.

Потом он слегка отстранил меня от себя и взгляд его стал изучающим, но на губах была улыбка.

— Мне кажется, моя дорогая леди, что в этой войне мы стали друг для друга хорошими товарищами, а теперь нам надо постараться быть ими и в мирное время.

Я тихо рассмеялась.

— Я буду твоей верной спутницей, мой храбрый лорд!

Он встал с кровати и помог встать мне. Длинные складки на моем платье из тонкой материи тяжело ниспадали к моим ногам и мешали мне двигаться.

— И все это великолепие для меня, — заметила я.

Херрел посмотрел вниз.

— Они сочли нас мертвыми и оказали нам последние почести, которых никогда не оказывали, когда мы были живыми.

Внезапно у меня появилось ощущение, что это тяжелое платье связывает меня с прошлым. Я отпустила руку Херрела, и мои пальцы стали быстро расстегивать застежки и развязывать шнурки, пока я наконец не смогла снять это тяжелое великолепие и не осталась в коротком белье. Я бросила роскошное платье на кровать.

Херрел взглянул на меня.

— Мы уже идем? — и его рука снова нашла мою руку.

— Куда, мой лорд? Он улыбнулся.

— На этот вопрос я не могу дать ответа, потому что сам не знаю его. Я знаю, что мы только покинем этот мир и других всадников, чтобы самим искать свое счастье. Ты хочешь этого?

— Да. Ты выбрал свой путь, и он будет моим путем.

Херрел снял пояс с ножнами и бросил его к мечу, своему шлему и моему платью, лежащим на кровати.

— Мне эти вещи больше не понадобятся.

Херрел провел меня через длинный коридор и дверь во двор. Снаружи была ночь; светила луна и блестели звезды. Вокруг нас поднимались семь Башен. Ничто не шевельнулось, когда Херрел и я подошли к стойлу, в котором стояли серо-черные пятнистые лошади всадников. Он взнуздал и вывел наружу мою кобылу и своего жеребца, и мы повели животных за собой, пока не вышли через ворота наружу.

— Кто идет?

Из-под темного навеса портала вышел Хирон и обнаженный меч в его руке ярко блестел в лунном свете.

— Да, кто идет? — ответил мой суженый. — Назови наши имена, если ты нас узнал.

Предводитель всадников-оборотней взглянул на нас. Он не выказал никакого удивления.

— Итак, вы нашли путь назад…

— Мы нашли его. А теперь пройдем и через другую дверь, — он указал на портал позади Хирона.

— Ты Оборотень по крови и эти Башни — твой дом.

Херрел покачал головой.

— Я не знаю, кто я, но я не принадлежу к вам и Джиллан тоже не принадлежит. Поэтому мы уходим, чтобы узнать, кем мы являемся на самом деле.

Хирон на мгновение замолчал, потом несколько неуверенно произнес:

— Ты — один из нас…

— Нет, — Херрел во второй раз отрекся от своего родства с всадниками-оборотнями.

— Ты хочешь уйти к своей матери?

— Ты этого боишься? Ты, который всегда отказывался признавать себя моим отцом? — ответил Херрел. — Я же сказал тебе, никто из вас мне не нужен — ни мать, ни отец. Теперь ты позволишь нам пройти через ворота?

Хирон отошел в сторону.

— Как хотите. — Голос его был так же лишен выражения, как и его лицо.

Херрел и я выехали из ворот, и пока мы удалялись, ни один из нас не оглянулся назад. Эти ворота были последними между нашим прошлым и нашим будущим. Нас было только двое — Джиллан и Херрел. Для будущего этого было достаточно.

Сказания Колдовского Мира

ДРАКОНЬЯ ЧАША

1. Незнакомцы издалека

Шторм бушевал вовсю, волны тяжело ударяли о скалы, разбиваясь о невысокий риф, за которым обычно прятались рыбацкие лодки. Но мужчины Роби успели приготовиться: те, кого кормят ветер и волна да изменчивое рыбацкое счастье, всегда знали о непогоде заранее. Поэтому все уцелело: и люди, и лодки, лишь малый ял Омунда волны закинули поглубже на берег.

Но в то утро на плотно сбитом волнами береговом песке Омунд был не один — ведь волны или отбирают у человека его скудное достояние, или, наоборот, могут что-нибудь ему послать. И все, кто умел ходить, высыпали из Роби на низкий берег в ожидании удачи, которую волны могли прибить прямо к порогу…

Изредка они находили тут янтарь, его высоко ценили на побережье. А однажды Дерик даже отыскал две золотых монеты, очень старых. Ауфрика Мудрая сказала, что знаки на них нанесли Древние. Поэтому Дерик не медля отнес монеты прямо в кузницу, где их переплавили в слиток, сняв заклятие с доброго металла.

Но неизменно волны оставляли на песке плавник и груды водорослей, из которых женщины делали краску для зимних одежд, и раковины — сокровища для детей. А еще — обломки кораблей, не похожих на те, что бросали якоря в небольшой огражденной рифами бухте Роби, да и в море жители поселка не встречали таких, разве что в порту Джорби.

Тогда-то и появились неизвестные. Сначала собравшиеся на берегу заметили вдали лодку, потом в ней кто-то шевельнулся. Весел не было видно — грести было некому. Люди на суше сразу замахали руками и закричали, тщетно пытаясь перекрыть гомон морских птиц, но ответа не последовало.

Наконец, Калеб-кузнец разделся и, опоясавшись веревкой, бросился в воду. Подплыв к лодке, он отчаянно замахал руками, давая понять, что люди на борту живы, привязал веревку, и мужчины общими усилиями вытянули утлое суденышко на берег.

Их было двое: женщина привалилась к борту, слипшиеся от соленой воды волосы свисали на бледное лицо, руки неуверенно потянулись ко лбу, словно она хотела отвести влажные пряди от глаз. Мужчина был недвижим, на виске его была видна рана, должно быть, полученная в бою, и сперва его приняли за мертвого. Но Ауфрика, как и следовало целительнице, протолкнулась вперед, расстегнула на его груди промокшую тунику и, уловив едва различимые биения, объявила, что ни море, ни превратности судьбы пока не заставили раненого покинуть этот мир. И вместе с женщиной, которая, казалось, оцепенела от пережитого — испуганно озираясь, она не отвечала на вопросы и только слабой рукой отводила со лба волосы, — его взяли в дом Ауфрики.

Так со штормом в Роби появились незнакомцы. И остались там, хотя и некому было поручиться за них. Полученная мужчиной рана не позволяла им трогаться в путь. Первое время он был беспомощен как ребенок, и женщина ухаживала за ним с такой самоотверженностью, будто когда-то его и в самом деле отняли от ее груди.

Их выбеленная солью и торчащая колом одежда не походила на деревенскую, да и сама женщина отличалась от жительниц Роби и окрестных земель. Сначала, как говорила любопытным Ауфрика, женщина не понимала их языка, но научилась говорить очень быстро. И тогда прежде не отличавшаяся скрытностью Ауфрика стала все меньше рассказывать о них людям. Гудита, жена старейшины, да и другие допытывались, задавали вопросы, но она уклонялась от ответа, словно скрывая потрясшую ее тайну, что внезапно открылась ей.

Женщины Роби беспрестанно судачили об этом с мужьями, и наконец Омунд явился в дом Ауфрики как старейшина, дабы узнать имена неизвестных и цель их прибытия и поведать о них Гейларду, лорду здешних земель. Было это все в год Саламандры, еще до Великого Вторжения. Высший Халлак наслаждался миром, и закон царил в его пределах, особенно на побережье, где люди поселились давно, намного раньше, чем в иных местах.

Неизвестный грелся на солнце, рану на лбу затянул шрам, который почти не портил красивое лицо мужчины. И тонкие черты, и темные волосы — все отличало его от жителей Долин. Он был худощав и высок, на руках его, свободно лежавших на коленях, Омунд не заметил мозолей от сетей и весел, как на собственных ладонях. Судя по всему, этот человек добывал пропитание иным путем.

Он улыбнулся Омунду открыто и бесхитростно, словно ребенок, и что-то в его глазах заставило Омунда улыбнуться в ответ, как собственному младшему сыну. И тут он понял, что нет правды во всех пересудах деревенских женщин и разговорах мужчин за рогом, полным вина: не было зла в бедном чужаке и не таило опасности его прибытие.

Скрипнув, открылась дверь, и Омунд, отведя взгляд от улыбавшегося мужчины, оказался перед его спутницей. Вот тут-то и шевельнулось что-то в мозгу Омунда, хотя был он простым человеком, чьи мысли не идут дальше событий дня.

Женщина была лишь чуть пониже мужчины, такая же худощавая и темноволосая. Тонкое лицо казалось изможденным, и Омунд не увидел в нем красоты в привычном ему понимании. Но было в нем что-то другое…

Омунду случалось бывать в огромном зале замка Вестдейла — на присяге старейшин, как главе Роби. Там видел он на престоле лорда и его госпожу во всем их великолепии и могуществе. И все же перед этой неизвестной женщиной в плохо сидевшей верхней юбке, которую Ауфрика перешила из собственной, без драгоценных камней на пальцах и на груди, без перепляса золотых колокольчиков на концах заплетенных кос, Омунд благоговел более, чем перед величием своего лорда. Причиной тому были ее глаза, как он решил потом… но даже их цвета не мог он припомнить — помнил только, что они темные и слишком уж большие для тонкого лица. А в них…

Безотчетно Омунд стянул с головы вязаную рыбацкую шапочку и поднял руку ладонью кверху, приветствуя незнакомку, как следовало бы приветствовать госпожу.

— Да будет мир с тобой, — ответил ему тихий, однако исполненный скрытой силы голос, которым, пожелай она того, ей ничего не стоило своротить гору. Неизвестная отступила в сторону, пропуская гостя в хижину.

У очага на низком стуле сидела Ауфрика. Она не пошевельнулась, чтобы поприветствовать вошедшего, положившись во всем на неизвестную, словно та, а не Ауфрика была здесь хозяйкой дома.

Как заведено в здешних краях, рог на столе был наполнен добрым вином гостеприимства. Рядом стояло блюдо с приветственными пирогами. По обычаю женщина протянула гостю руку, легкими и прохладными пальцами прикоснувшись к загорелому запястью старейшины. Она подвела Омунда к столу и опустилась напротив него на стул.

— Мы, мой лорд и я, должны за многое поблагодарить вас, старейшина Омунд, вас и всех жителей Роби, — сказала она, пока тот старательно потягивал вино, радуясь знакомому вкусу напитка, вдвойне приятному в этом ставшем вдруг странным и незнакомым доме. — Вы подарили нам вторую жизнь… это великий дар, и мы в долгу перед вами. Вы пришли узнать, кто мы, и это справедливо.

Она лишила его возможности задавать заранее приготовленные вопросы — она обращалась к нему, словно сам лорд Вестдейла. Но Омунд и не мог осмелиться перебить ее: это было бы неуместно.

— Мы пришли из-за моря, — продолжала женщина, — из страны, залитой кровью и опустошенной Псами. И пришлось нам выбирать между смертью и бегством. Никто — мужчина то или женщина — не выберет смерть, пока еще есть надежда. Так и мы: сели на корабль и поплыли искать пристанище. Есть такой народ, салкары, жители прибрежных портов. От них-то мы и узнали о вашей земле. И отправились на их корабле в путь.

— Потом… — ее голос дрогнул, она опустила взгляд на стол, где лежали ее узкие, с длинными пальцами руки. — Потом был шторм, — продолжила она, словно отбросив колебания. — Он разбил корабль. Когда мы спускались в лодку, обломок мачты ударил моего господина и он упал вниз. По великой милости, — тут пальцы ее шевельнулись, изобразив какой-то знак. Омунд заметил, что Ауфрика вздрогнула и глубоко вздохнула. — По великой милости, он упал в лодку. Но больше никто уже не смог добраться, волны понесли нас, а потом выбросили здесь на берег. Не стану обманывать вас, старейшина. Все, что мы имели, кануло в воду вместе с кораблем. Теперь у нас ничего нет: ни вещей, ни родни на вашем побережье. Мой лорд поправляется день ото дня, ему приходится учиться всему, словно малому ребенку, только много быстрее. Все, что забрал у него шторм, быть может, никогда к нему не вернется, но жить в этом мире, как положено мужчине, он сможет. Что касается меня… спросите Мудрую, она знает, что я умею и чем могу быть вам полезной.

— Но не лучше ли вам отправиться в замок Вестдейла?

При этих словах Омунда женщина отрицательно покачала головой.

— Сюда принесло нас море, и в этом есть какая-то цель. — Она снова начертила на столе какой-то знак, и при виде этого благоговение Омунда усилилось, ибо понял он, что мудростью своей она не только не уступает Ауфрике, но и превосходит ее, и лишь служанкой незнакомке та могла быть. — Мы останемся здесь.

Омунд не стал сообщать ни о чем лорду Вестдейла. А раз годовая подать была уже отправлена в Джорби, людям лорда не было нужды приезжать в Робь. Сперва женщины сторонились незнакомки. Но когда та помогла Елене при родах, да таких тяжелых, что все клялись, что не выйти младенцу живым из чрева, а он вышел и остался жить, и Елена тоже — незнакомка начертила тогда на животе роженицы несколько рун и напоила ее травяным настоем, — вот тогда разговоры прекратились. И все же не столь дружелюбны были с ней хозяйки, как с Ауфрикой, ведь была она чужой им по крови и неизвестного рода, а звали они ее госпожа Лепесток, а мужа, не скрывая уважения, — Лентяй.

Между тем, как она и обещала Омунду, он поправлялся, а когда выздоровел, вышел в море с рыбаками, а потом придумал новый способ забрасывать сеть, и уловы сразу выросли. Сходил он и в кузню, и долго возился там с куском найденного в горах металла, пока не выковал меч. С ним он упражнялся каждый день, словно на случай грядущей надобности.

Частенько госпожа Лепесток и Лентяй отправлялись в горы, по тропкам, никогда не привлекавшим людей Роби. Впрочем, мужчины пасли там полудиких овец, которых разводили ради их шерсти. Водились в тех местах олени и иная дичь, разнообразившая стол рыбаков. Но были там и обиталища Древних.

Ведь когда предки народа Долин пришли сюда с юга, не была эта земля пустынной. Но мало было Древних, многие из них ушли, а куда — не ведали люди. Оставшиеся же редко общались с пришельцами, старались держаться повыше, на пустошах, и встретить их можно было лишь случайно. Странные были эти Древние, не все одинаковы, как люди Высшего Халлака. Некоторые казались просто чудовищами. Но в основном они не угрожали людям, только отступали все дальше и дальше.

А отступая, оставляли свои дома и крепости. Не любили упоминать об этих постройках люди, хоть и прочно были они построены. Ведь чудилось всегда, что если громким возгласом потревожить древнее молчание, то отзовется нечто такое, чего лучше бы вовек не видеть человеку, потому и не советовали друг другу люди бывать в этих местах.

Но кое-где еще жили Древние, и могучими оставались они в тех местах. Лишь безрассудный глупец дерзал отправиться туда, где царила такая Сила. Говорили, будто если и заставлял ее пришедший выполнить свое желание, не ко благу человека бывал итог, мраком и тьмой все кончалось — всегда терял просивший.

Было такое место и в горах над Робью; пастухи и охотники держались подальше от него. Даже животные, которых они пасли или преследовали, не забредали в ту сторону. Не добро властвовало здесь, но и не зло, как в иных крепостях, но властный покой, и забредавшим путникам становилось не по себе при мысли, что потревожили они останки того, что должно пребывать в безмятежном спокойствии.

Низкие стены, не выше человеческого плеча, окружали площадку, не квадратную и не прямоугольную — в форме пятиконечной звезды. В самом ее центре стояла каменная звезда — алтарь. Лучи звезды припорашивал песок, и каждый из них был разного цвета. Красный, синий, серебристый, зеленый, а последний, желтый, словно чистое золото. Ветер, казалось, не проникал за стены, и пыль всегда лежала ровно и гладко, как в тот день, когда некто просыпал ее на этом месте.

Снаружи звездчатые стены окружали остатки сада, переплетенные кусты и травы. Сюда-то летом три-четыре раза и наведывалась Ауфрика, чтобы собрать урожай лекарственных трав и растений. Однажды она пришла в сопровождении чужестранцев, но затем они совершали вылазки самостоятельно. Только никому не приходило в голову поглядеть, чем они там занимаются.

Вот из этого места Лентяй и принес кусок металла, из которого потом изготовил меч. Сходив еще раз, он принес второй слиток и сделал из него кольчугу. Так искусна была его работа, что не только рыбаки, но и Калеб засматривался на ловкие движения рук, тянувших проволоку, переплетавших кольца. За работой чужеземец всегда пел, слов они не понимали, и казалось, будто во сне творит он и нелегко будет пробудить его.

Иногда госпожа Лепесток приходила глянуть на его работу и стояла, сжимая на груди руки, словно мысленно помогая ему. Глаза ее были печальны, и уходила она, понурив голову, словно не оружие, судьба ковалась на ее глазах и таила она в себе семена несчастья. Но молчала она и не порывалась прекратить труд своего господина.

Когда настала первая ночь осени, поднялась она до восхода луны, тронула за плечо Ауфрику, спавшую неподалеку. Лентяй еще спал в своей постели, когда они вышли из дома, поднимаясь по тропинке все выше и выше. Луна встала, когда они добрались до вершины горы, и сразу, словно фонарем, озарила их путь.

Так шли они: госпожа Лепесток впереди, Ауфрика за нею, и обе прижимали к груди по свертку, а другой рукой каждая опиралась на посеребренный лунным светом посох из очищенного от коры дерева ясеня.

Они миновали старый сад, и госпожа Лепесток перелезла через ограду, оставив следы на серебристом песке; шедшая позади Ауфрика старалась ступать след в след за нею.

Обе женщины подошли к звездному алтарю. Развернув сверток, Ауфрика достала тонкой работы свечи из пчелиного воска с добавкой благовонных трав и расставила их по углам звезды. Тем временем ее спутница извлекла из своего свертка чашу, грубо вырезанную из дерева, словно делали ее руки, не привыкшие к подобной работе. Истинной правдой это было, ведь сама она тайком и выдолбила ее. Чашу госпожа Лепесток поставила в центр звезды, насыпая в нее понемногу песка с каждого из лучей, а серебристого взяла две пригоршни. Теперь чаша была наполнена до половины.

Потом она кивнула Ауфрике — в безмолвии творили они свое дело, не нарушая грустного покоя, царившего здесь. Тогда Мудрая бросила в чашу горсть белого порошка, и когда совершилось это, заговорила госпожа Лепесток.

Назвала она Имя и Силу. И ответили ей. Молния из тьмы пала в чашу, вспыхнул порошок. И сверкал этот огонь так, что вскрикнула Ауфрика, закрыв глаза, но чужеземка стояла недвижно и пела. И пока она пела, пламя блистало, хотя нечему было гореть в чаше. Снова и снова повторяла она те же слова. Наконец подняла высоко обе руки, а когда опустила — угасло пламя.

Но не грубая чаша из темного дерева стояла теперь на алтаре — лунным светом, словно серебряный, сверкал на ней кубок. Взяла его госпожа и поспешно укрыла на своей груди, прижимая к себе словно сокровище, что стоило жизни.

Свечи догорели, но даже следов воска не осталось там, где они стояли… Чист был камень. Женщины тронулись в обратный путь. Перелезая через стенку, Ауфрика обернулась: словно невидимый ветер ровнял песок, заметая оставленные ими следы.

— Теперь все сделано и сделано хорошо, — устало сказала госпожа. — Остается самый конец…

— Желанный конец… — перебила ее Ауфрика.

— Их будет двое…

— Но…

— За два желания платишь дороже. У моего лорда будет сын, который по воле звезд станет рядом. Но ему придется хранить и кое-кого еще.

— А цена, госпожа?

— Ты хорошо знаешь цену, подруга моя, сестра моя лунная.

Ауфрика затрясла головой:

— Нет…

— Да, и еще раз да! Мы обе бросали руны судьбы. Наступило время, когда один уходит, другой остается. И если уходить приходится чуть раньше, но с доброй целью, что в том плохого? Дети приглядят за господином. Не смотри на меня так, лунная сестра. И ты, и я знаем, что не расстаемся мы, а только уходим в открывающуюся дверь, но тусклые очи этого мира так плохо видят. Радость ждет нас, не печаль!

Знала ее Ауфрика всегда тихой и спокойной, но словно светилась и сверкала радостью госпожа Лепесток в эту ночь. И откуда взялась красота у нее, несшей кубок домой!

Там наполнила его госпожа Лепесток вином, лучшим из сделанного в тот год Ауфрикой. До краев налила она кубок, подошла к кровати своего господина и положила руку ему на лоб. Он тотчас проснулся и, смеясь, сказала госпожа ему что-то на родном языке. Рассмеялся он ей в ответ и отпил половину из кубка. Она допила остальное и упала в его жадные объятия, и легли они рядом, как муж и жена, довершив все должное, пока садилась луна и рассвет взбирался на небо.

А вскоре увидели все, что госпожа понесла, и местные женщины уже не так сторонились ее, а стали запросто говорить с нею о всяком, что полезно для женщины в это время. Всегда благодарила она их приветливо, и в ответ понесли ей небольшие подарки: тонкой шерсти на ленту, еды, что полезна беременной. Больше не ходила она в горы, а работала по дому или сидела, молча уставясь в стену, словно видела на ней то, что сокрыто было от прочих.

И Лентяй обжился в деревне. Вместе с Омундом повез он в Джорби годовую подать и товары. Вернулся Омунд довольный, сказал, что господин Лентяй заключил выгодную сделку с мужами-салкарами, и деревня выгадала от нее больше, чем за предыдущее годы.

Настала зима, когда люди стараются не отходить далеко от дома. Лишь перед сочельником ожила деревня: пировали в честь уходящего года, женщины бросали в огонь плющ, а мужчины — остролист, чтобы счастье посетило их в наступающий год Морского Змея.

Весна выдалась ранней, и лето настало быстро. В тот год в деревне появилось немало младенцев. Роды принимала Ауфрика. Госпожа Лепесток уже никуда не отлучалась из дому. Но женщины следили за ней внимательно и втихомолку удивлялись: хоть и рос живот, тонким оставалось ее лицо, палочками казались руки и двигалась она так, словно тяжесть эта была ей не по силам. Но будущая мать всему улыбалась и радовалась жизни. А ее муж вроде бы ничего и не замечал.

Время ее пришло, когда высоко встала луна и ночь озарилась блеском, словно огнем, что светил ей и Ауфрике со звездного алтаря. Ауфрика достала масло, проговорила над ним заклинанье, написала руны на животе госпожи и на ее ладонях, и на ногах, а последнюю руну — на лбу.

Тяжкими были родовые муки, но закончились и они, когда в доме запищал не один младенец, а двое. Рядышком лежали они на кровати: мальчик и девочка. Не в силах поднять голову с подушки, повела госпожа глазами, поняла ее Мудрая Ауфрика и быстро подала серебряный кубок. Чистой воды налила она и держала, пока госпожа, осилив безмерную слабость, подняла правую руку и омочила в ней кончик указательного пальца. Им прикоснулась она к девочке, сразу затихла та и лежала, озираясь странным, как будто осмысленным взором, словно понимая все, что происходит.

— Элис, — сказала госпожа Лепесток.

Потрясенный, едва сдерживая дрожь, стоял рядом с кроватью господин Лентяй, понимая, что кончилось время покоя и что неизбежна утрата. Но и он обмакнул палец в воду, тронул лоб мальчика, который громко кричал и размахивал ручонками, словно в битве, и сказал:

— Элин.

Так получили дети имена и стали расти. Но прошло четыре дня после их появления на свет, и госпожа Лепесток закрыла глаза и более не просыпалась. Так по-своему ушла она из Роби, а с ее уходом поняли люди, что общая это потеря. Господин Лентяй позволил Ауфрике и женщинам обрядить ее достойно, а затем завернул в шерстяной плащ и унес на руках в горы. И глядя на его лицо, не спрашивали мужчины, куда он идет и нужна ли их помощь…

На следующий день воротился он один. Никогда более не вспоминал он свою госпожу, но стал молчаливым, любому готов был помочь, но редко говорил теперь. По-прежнему жил он у Ауфрики и заботился о детях нежнее, чем любой деревенский отец. Но молчали об этом мужчины, исчезла былая легкость общения с ним. Словно долю того, что раньше лежало на госпоже, взвалил он на свои плечи.

2. Тайна чаши

Так начиналась эта история, что стала потом моей жизнью. Все это узнала я большей частью от Ауфрики и чуть-чуть от отца, Лентяя, что приплыл из-за моря. Ведь я Элис.

Кое-что еще рассказала мне Ауфрика о госпоже Лепесток. Ни она, ни мой отец не были родом из Высшего Халлака. Они пришли из Эсткарпа, но отец молчал об их жизни в этой стране, и мать тоже немногое говорила об этом.

Как положено Мудрой, Ауфрика знала травы, заговоры, умела делать амулеты, снимать боль, помогать при родах, имела власть над лесом и горами. Но никогда не пыталась она овладеть высоким волшебством или воззвать к Великим Именам.

Много больше умела мать моя, хотя редко она пользовалась своей Силой. Ауфрика говорила, что большую часть этой Силы мать оставила там, на родине, когда бежала с отцом, но причину этого я так и не узнала.

Из ведьм Эсткарпа была моя мать, чародейка и по рождению, и по воспитанию. Ауфрика была ученицей рядом с ней. Но раз пришлось ей с чем-то расстаться, все былые силы свои в Высшем Халлаке использовать она не могла. Только раз, ради детей, осмелилась она призвать то, к чему обращалась раньше свободно. И дорого заплатила за это — своей жизнью.

— Она бросила руны, — поведала мне Ауфрика, — вот на этом столе, однажды, когда твой отец был далеко. И прочла в них, что дни ее сочтены. Сказала она тогда, что не может оставить своего господина без того, о ком он так мечтал… без сына, который примет из рук его щит и меч. По природе своей такие, как она, детей имеют редко. Ведь надев мантию, протянув руку за жезлом власти, отказываются они от женской сути. Чтобы зачать ребенка, должны они отречься от обетов, а это ужасно. Но она пошла на это ради своего лорда.

— Да, у него есть Элин, — кивнула я. Тогда мой брат действительно был с отцом, на берегу зимнего моря, они готовили лодки к весеннему выходу на ловлю. — Но ведь есть еще и я…

— Да. — Ауфрика усердно толкла сухие травы в горшке на коленях. — Она отправилась в место власти испросить себе сына, но молила и о дочери. Я думаю, она хотела, чтобы кто-нибудь заменил ее здесь. Ты рождена колдуньей, Элис, и хотя понемногу я могу научить тебя, нет у меня знаний твоей матери, — но все, что я знаю, будет твоим.

И странное же воспитание я получила. Если Ауфрика видела во мне дочь моей матери, которую следует пичкать древними знаниями, то отец видел во мне второго сына. Я носила не юбки, как все деревенские девчонки, а штаны и тунику, как мой брат. Так пожелал отец, ему всегда было не по себе, если я появлялась перед ним одетой иначе.

Это было, думала Ауфрика, потому, что чем старше, выше и женственней я становилась, тем больше напоминала ему мать и печалила его. Поэтому я старалась быть как Элин, и отец был мною доволен.

Но не только по внешности хотел отец видеть во мне сына. С ранних лет учил он нас, детей, владеть оружием, и Элина, и меня. Сперва мы фехтовали игрушечными мечами, вырезанными из плавника. Но когда стали старше, выковал он для нас два меча-близнеца. И познала я искусство боя, как знает всякий воин Долины.

Однако согласился он с Ауфрикой в том, чтобы проводила я время и с ней. Вместе искали мы травы в горах, показала она мне заповедные места Древних и поведала о ритуалах и церемониях, которые следует совершать, следя за луной. Увидела я украшенные звездами стены вокруг места, где ворожила мать моя при луне, но вступить туда не дерзала, хотя приносили мы травы и от этих стен.

Много раз видала я и ту чашу, что наворожила мать моя себе на погибель. Ауфрика хранила ее вместе с дорогими ей вещами и никогда не прикасалась к ней голыми руками, а брала через иссиня-зеленый лоскут материи, которую так ценила. Серебряной по цвету была эта чаша, но радугой переливалась поверхность, когда поворачивали ее на свету.

— Серебро дракона… — сказала Ауфрика. — Это серебряная чешуя дракона. Слыхала я о нем лишь в старых легендах, а вот видеть — не доводилось, пока по мольбе госпожи не сотворилась в драконьем огне эта чаша прямо передо мною. Большую Силу дает эта чаша, храни ее крепко.

— Ты говоришь так, словно она моя, — дивилась я чаше, ведь красоты была она несравненной и подобной могла я уже никогда не увидеть.

— Твоя она и будет, когда придет время и нужда приспеет. Твоя она и Элина. Но только ты по природе своей можешь извлечь из нее пользу, — и не сказала Ауфрика тогда ничего больше.

Поведала я об Ауфрике, которая была так близка мне, и об отце моем, что ходил, говорил и жил так, словно тонкая броня отделяла его от остальных людей. Но не говорила я пока об Элине.

Рождены мы были в одно время, но не были копиями друг друга. Только лицом и фигурой были мы схожи. А интересы наши были различными. Элин любил действовать, любил фехтовать и душно было ему в спокойном мирке Роби. Он был безрассуден, и частенько отчитывал его отец, когда заводил он других мальчишек в опасные места. А иногда он стоял рядом с домом и глядел на горы с такой тоской в глазах, что казался прикованным соколом.

Я искала свободу внутри себя, он — снаружи. На уроки Ауфрики ему не хватало терпения. И, подрастая, все чаще поговаривал он о Джорби, о службе у лорда Вестдейла.

Мы знали, что когда-нибудь отцу придется отпустить его. Но пришла война, и все решилось без нас. В год Огненного Тролля неприятели вторглись в Высший Халлак.

Они пришли с моря, и окаменело лицо отца, когда услышал он о набегах на прибрежные владения и города. Похоже, пришельцев этих он знал хорошо, и были они врагами. Отбросил он свою отстраненность и однажды вечером с твердой решимостью мужа объявил нам и Ауфрике свою неизменную волю.

Он решил отправиться к лорду Вестдейла и предложить свой меч и не только меч — ведь, исстари зная врагов, мог подсказать он кое-что полководцам и усилить сопротивление. Не сводили мы глаз с лица его и понимали, что ни слова, ни дела наши не отвратят отца от выбранного пути.

Встал тогда Элин и сказал, что коль должен идти отец, он последует с ним как оруженосец. И решимость его была тверда, и суровы были их лица, и словно в зеркале отражали они друг друга.

Но сильней была отцовская воля: сказал он, что до поры место сына здесь, хранить он должен меня и Ауфрику. Но поклялся тогда, что вскоре пошлет за Элином, и согласился тот с решением отца.

Не сразу уехал отец, на несколько дней и ночей засел он в кузнице. Но сперва, взяв черного пони, отправился в горы. А вернулся с вьюками тяжелых слитков металла, сплавленных из старинных изделий.

Из металла этого с помощью Калеба сковал он два меча и две тонкие гибкие кольчуги. Одну отдал Элину, другую — мне. Положив их перед нами, он сказал, и было понятно, что слова эти следует запомнить и не забывать в грядущие дни.

— Нет у меня ее дара предвидения, — редко упоминал он мать, и никогда по имени, словно была она великой госпожой, перед которой склонялся он с почтением и благоговением. — Но приснилось мне, что ждет вас обоих впереди испытание, одолеть которое можно, лишь перепоясавшись не одной волей и стойкостью, присущей тебе, дочь моя. Хотя не как с девушкой обращался я с тобой…

Не найдя более слов, погладил он кольчугу, словно платье из шелка, резко повернулся и вышел, прежде чем успела я что-нибудь сказать в ответ. А на рассвете отправился он горной тропою в Вестдейл. И мы никогда больше не видели его.

Прошел год Огненного Тролля, а мы все еще спокойно жили в нашей зажатой скалами Роби. Но не пришлось Омунду отправиться, как обычно в конце года, в Джорби: из-за горы пришли истерзанные люди и сказали, что пал Джорби перед врагом в ночь, полную кровавого бесчинства и разбоя. А крепость Вестдейла осаждена врагами.

Жители деревни собрались на совет. Хоть и прожили они всю жизнь у моря, выходило теперь, что погибель сулит оно им, а бегство в горы обещает жизнь. Молодежь и бессемейные предлагали остаться на месте, но остальные считали, что лучше бросить деревню и вернуться, когда уйдут восвояси пришельцы.

Услышав рассказы беженцев о кровавом погроме, сразу заторопились жители Роби и решили бежать немедля.

Пока шли споры, брат мой слушал все речи молча. Но видела я, что все для себя решил он. И когда мы вернулись домой, то сказала ему:

— Настало время, когда меч не должен оставаться более в ножнах. Если ты решил — уходи, и мы благословим тебя в дорогу. Здесь ты больше не нужен, ведь в горах мы будем в безопасности; никто не знает их секретов лучше нас с Ауфрикой.

Помолчал он, не отводя от меня глаз, и молвил:

— Зову крови моей не могу противиться, и так уже целый год заточен я в деревне, связанный данным отцу обещанием.

Подошла я к сундуку Ауфрики, а она сидела у очага на стуле, смотрела на меня и молчала. Достала оттуда драконью чашу. Поставила на стол между нами и дала скользнуть платку вниз, и обеими руками смело обхватила холодный металл. Так сидела я несколько мгновений.

Со своего места поднялась Ауфрика, порылась в припасах и достала бутыль травяного настоя, которую никогда не откупоривала прежде. Зубами вынула пробку и крепко держала бутыль обеими руками, словно и каплю боялась пролить на землю. Плеснула из нее Мудрая Женщина в чашу густую золотистую жидкость, пряный запах наполнил комнату, и было в нем изобилие щедрого урожая и дремотная сытость ранней осени.

Наполовину наполнила она чашу, которую я держала, а потом отступила, и мы с Элином остались стоять лицом к лицу. Опустила я сосуд на стол, взяла брата за руки, положила их на гладкое серебро.

— Пей, — сказала я, — пей половину. На прощание мы должны осушить эту чашу.

Ни о чем не спрашивая, поднял он чашу двумя руками и не опускал, пока глоток за глотком не выпил половину. В свой черед взяла я сосуд и допила все, что осталось.

— В разлуке, — сказала я ему, — по чаше этой прочту я твою судьбу. Если все будет хорошо, серебро останется чистым. Но если оно помутнеет…

Он не дал мне закончить:

— Сейчас война, сестра. И мужчина не может вечно ходить безопасной тропой.

— Все это так. Но и зло иногда можно ослабить или обратить в добро.

Элин нетерпеливо отмахнулся. Никогда не интересовали его мудрость и знания, словно бы и не ценил он их вовсе. Но и мы никогда не говорили об этом. Так поступили и теперь.

С облегчением убрала я чашу и вместе с Ауфрикой занялась сборами. Дали мы Элину в путь питья и еды, одеяло, чтобы спать в тепле, да мешочек с целебными травами. И ушел он, как ушел отец.

А на следующий день оставили Робь и все остальные. Кое-кто из молодежи последовал за братом, необученным оруженосцем. Ведь хоть и молод был брат, но владел он мечом и другим оружием, а потому главенствовал над ними. Прочие заложили засовы на дверях, навьючили пони и отправились в горы.

Зима выдалась суровой. Сперва укрылись мы в деревеньке подальше от берега, а потом, когда дошли до нас слухи о вторжении, перебрались подальше, на пустошь. Там и жили мы в пещерах и на скорую руку сколоченных укрытиях. По слухам, враги продвигались, отхватывая от Высшего Халлака все новые и новые куски.

Часто люди обращались к нам с Ауфрикой за помощью, но не только раны исцеляли мы, когда забредали к нам раненные в проигранных битвах скитальцы, приходилось лечить и болезни — много было их от голода, суровой жизни и потери надежды. В любой момент могла нагрянуть беда, и я всегда носила выкованную отцом кольчугу и привыкла к тяжести меча на поясе. Научилась я и охотиться с луком — и не только на зверей, чтобы насытиться, но и на тех двуногих, что не прочь были поохотиться на нас самих и на скромные наши пожитки.

Как всегда случается, когда нет на земле закона, лишь война да война, и осенью, и зимой, и весной, объявились и среди нас гнусные шакалы, рыскавшие повсюду и обиравшие тех, кто не мог защитить себя сам. Таких я убивала и не сожалела об этом, ведь убитые мною уже не были людьми.

Лишь чашу всегда брала я с собой, и каждое утро доставала ее, чтобы посмотреть. Блеск ее не затмевался, и я знала, что с Элином все в порядке. Иногда пыталась я дотянуться до него мыслью во сне, с помощью сонного зелья. Но при пробуждении оставались лишь смутные воспоминания. Как жаждала я тогда знать все, что знала мать моя, и чего не могла дать мне Ауфрика!

В наших скитаньях набредали мы иногда на места обитания Древних. Из некоторых приходилось впопыхах бежать, ибо туманом струилась оттуда мерзкая злоба, враждебная людям. Другие пустовали, словно обитавшее в них улетело давным-давно или рассеялось за столетия. Кое-где попадались и приветливые места, туда мы с Ауфрикой ходили, пытаясь вызвать таящееся в сердцевине. Но уменья нашего не хватало, и ничего, кроме внутреннего покоя и облегчения, мы оттуда не уносили. Не ведали мы более годов с их именами, лишь времена года сменялись для нас. На третье лето мы, наконец, обрели безопасность. Кое-кто откололся от нашей компании, выбрав другие дороги. Но небольшая группа жителей Роби во главе с Омундом, теперь согнутым болью в костях, держалась вместе. С нами были его младшие братья, их жены и две его дочери с детьми, чьи мужья ушли вместе с Элином, — иногда я ловила на себе их косые взгляды, но вслух они ничего не говорили, — и еще три семьи с пожилыми мужами во главе.

Мы обнаружили проход в высокогорную долину, где никто еще не селился, разве что забредали пастухи или перегонщики скота со стадами, они-то и сложили несколько хижин, где укрывались от непогоды летом. Тут мы и остались с горсткой овец, несколькими хромыми пони, с радостью обретшими, наконец, отдых. И люди, находившие прежде пропитание в заброшенных в море сетях, теперь терпеливо добывали хлеб свой в каменистой земле.

На скалах, возвышавшихся над двумя проходами, установили мы стражу. Так изменилась наша жизнь, что стража эта состояла из женщин, вооруженных луками и копьями, бывшими когда-то гарпунами рыбаков на глубинных водах. Зорко следили мы за проходами, внимательно караулили их: не раз доводилось видеть, что оставалось от малых поселений, если набредали на них вечно голодные шакалы-грабители.

На второе лето, что прожили мы на этом клочке земли, накануне солнцестояния, все возились с зерном и кореньями, что приберегли мы для посадки. Я была на страже, и — впервые за эти годы — увидела вдали двух всадников, двигавшихся по еле заметной тропе к южному проходу. Я подняла обнаженный меч и сверканием солнца на стали просигналила тревогу, а сама тайной тропой спустилась пониже разведать опасность. Ибо для нас тогда всякий незнакомец был врагом.

Лежа на согретой солнцем скале, я внимательно следила за ними и вскоре поняла, что они не опасны. Хватило бы у нас и сил, и духа справиться с обоими гостями.

Это были воины, но броня их была пробита и заржавлена. Один был привязан к седлу, и если бы не веревки, наверняка бы свалился на землю, потому как не было у него сил даже держаться в седле. Второй ехал рядом и вел в поводу коня друга. Окровавленными тряпками были обмотаны голова и плечо потерявшего сознание всадника и рука его спутника.

Все время оглядывался тот назад, явно ожидая появления погони. На нем еще был шлем с плюмажем в виде бьющего добычу сокола, одно крыло которого было обрублено мечом. У обоих всадников клочьями свисали с плеч на броню лохмотья плащей с гербами. Но место девиза было избито настолько, что прочитать его не было никакой возможности. Да к тому же и не изощрена была я в гербах благородных домов Долин.

У обоих в ножнах были мечи. Был еще лук — у того, что в шлеме, но дорожных вьюков на лошадях не было, и кони устало волочили ноги, едва не хромали.

Я слегка отодвинулась назад, в тень, поднялась на ноги, положила стрелу на тетиву.

— Стой!

Словно ниоткуда прозвучал для них мой приказ. Воин в шлеме поднял голову, лицо его разглядеть я не могла, мешало забрало, но рука быстро и уверенно легла на рукоять меча. Потом он, должно быть, подумал, что сопротивляться бесполезно, и оставил меч в ножнах.

— Встань-ка сам, невидимка, передо мной, сталью к стали, — низкий голос его хрипел, но по всему было видно, что он готов к отпору.

— Не стоит труда, — отвечала я. — То, что держу я в руках, поразит тебя насмерть, храбрец. Слезай с коня и клади оружие!

Он рассмеялся.

— Что ж, стреляй, «голос из скал». Ни перед кем не складывал я оружие. Хочешь — спустись и возьми его сам.

С этими словами он вытащил меч и держал его наготове. Тяжелораненый спутник его шевельнулся и застонал, воин движением руки послал коня вперед, телом своим прикрывая спутника от моей стрелы.

— Зачем вы пришли сюда?

Меня беспокоило, что он все время оглядывался… Что, если вот-вот на тропе появятся новые всадники? С этой парой мы еще как-нибудь справимся, но если их станет больше…

— Нам некуда идти, — в его голосе слышалась огромная усталость. — За нами гонятся, сам видишь, не слепой. Три дня назад полк Ришдейла стоял в арьергарде у форта Ингра. В живых остались только мы. Мы обещали выиграть время, и мы выиграли, но какой же… — Его передернуло. — Судя по говору, ты из Долин, ты не из Псов. Я Джервон и был маршалом конницы, а это Пелл — младший брат моего лорда.

Говорил он дерзко, держался вызывающе, но усталость отягощала его плечи. И я поняла — словно раскидывала для этого руны, — что эти двое не опасны для нас, беда может прийти лишь следом за ними.

И я вышла из укрытия. На мне была кольчуга, и он принял меня за мужчину, а я не стала разубеждать его. Так привела я их в нашу долину под опеку Ауфрики.

Семьи, бывшие с Омундом, сразу же подняли шум, объявив, что мне не следовало этого делать, что по пятам за такими незнакомцами идет беда. Но я спросила у них: как надо было поступить, убить обоих на месте, что ли? Тут они устыдились, ведь это лишь тяжесть нашей жизни породила в них жестокость, но не забыли они еще те дни, когда двери домов были открыты для любого, а хлеб и питье всегда были на столе перед каждым гостем.

Рана Пелла оказалась очень тяжелой, и не сумела Ауфрика отогнать от него тень смерти, хотя отчаянно, изо всех сил сражалась она за жизнь воина. А у крепкого на вид и почти невредимого Джервона вдруг воспалилась рана от грязной тряпки, ее прикрывавшей. Несколько дней пролежал он в бреду. А пока его словно и не было меж нами, незаметно скользнул Пелл в те пределы, где бессильна помощь людская, и похоронили мы его на маленьком поле памяти, где лежало уже четверо наших.

Я стояла у постели Джервона и думала, очнется ли он от горячки, и если нет — печальной будет эта потеря, когда он открыл глаза и посмотрел на меня. Потом вдруг слегка нахмурился и сказал:

— Я помню тебя…

Странно звучало такое приветствие, но нередко спутаны мысли людей после смертельной болезни.

Я взяла в руку чашку травяного настоя, а другой помогла ему приподняться, чтобы попить.

— Конечно, — сказала я, пока он пил, — ведь это я привела тебя сюда.

Он промолчал, по-прежнему хмуро озирая меня. А потом спросил:

— Как господин мой Пелл?

Я ответила деревенской поговоркой:

— Ушел вперед.

Он закрыл глаза и стиснул зубы. Кем приходился ему Пелл, я не знала. Даже если просто сдружились они на войне, я поняла: дорог он был Джервону.

Но тогда я не знала, что сказать. Ведь скорбь некоторых нема, и с ней сражаются в одиночку. Я подумала, что Джервон, быть может, из таких, и оставила его одного.

Но пока он лежал в постели, я все же успела присмотреться к нему. И без того худой, а теперь и вовсе отощавший от лихорадки и пережитых трудностей, он не потерял привлекательности; высокий, сухопарый мечник, прирожденный боец-фехтовальщик, как и отец мой.

Волосы его, как у всех жителей Долин, слегка золотились и были светлее тонкого лица и выдубленных непогодой рук. Я подумала, что он мог бы понравиться мне, но поверить, что такое возможно, не могла, ведь для этого нужно познакомиться поближе… а он… выздоровеет и уедет, как отец и Элин.

3. Почерневшее серебро

Джервон поправлялся медленнее, чем надеялись мы с Ауфрикой: лихорадка съела его силы, особое беспокойство доставляла раненая рука. И хотя он с мрачным упорством пытался упражнениями возвратить ей подвижность, все-таки пальцы не слушались его и ничего не могли удержать. Терпеливо, несколько напоказ, перекидывал он из ладони в ладонь мелкие камешки, пытаясь ухватить их со всею силой.

Однако он помогал нам — работал на небольших полях в долине или сторожил на скалах, и в этом не было ему равных.

По вечерам, собравшись, с жадностью внимали мы его рассказам о странствиях на войне. Он рассказывал нам о долинах, городах, бродах и дорогах, о которых мы даже не слышали, ведь жители Роби никогда не скитались по своей воле. Худо складывались дела у Долин, говорил он. Давно уж пали на юге все прибрежные владения, а оставшиеся горсточки отчаянных храбрецов оттеснены на север и запад. При последнем-то натиске и погиб его полк.

— Но лорды договорились, — рассказывал он, с теми, кто сильнее — так они говорят о себе сами — меча и стрелы. Весной этого года, года Грифона, встретились они на пустошах со Всадниками-оборотнями и договорились, что те будут биться за нас.

Кто-то присвистнул, услышав эти слова. Неслыханно было, чтобы люди Долин договорились с Древними. Ведь из Древних были Всадники-оборотни. Когда явились поселенцы, Долины уже пустовали, но не отовсюду еще ушли те, кто целую вечность прожил на этой земле. И не все они бесплотными духами смущали заблудших путников, как те, с кем общалась моя мать, были среди них и похожие на людей.

Такими-то и были Всадники-оборотни: и люди и не люди сразу. Разное говорили о них, но клятвой подтвердить истинность слов своих не мог никто; ведь не из первых рук были все эти рассказы. Но все понимали, что были они грозной силой и спасением для нас. Так ненавидели мы пришельцев, Псов Ализона, что и чудовищам были бы рады, найдись среди них такие, что помогли бы нашим мужчинам.

Долгое лето сменилось осенью, а Джервон все старался вернуть руке утраченную ловкость. Часто уходил он с луком в горы и возвращался назад с дичью. Однако не на охоту ходил он, искал одиночества. Любезным и приятным человеком он был, совсем как отец, и такой же стеной отгородился от мира.

Первое время он жил у Ауфрики, пока не залечила она, как могла, его рану, а потом построил себе хижину чуть в стороне от остальных. Так и не стал он одним из нас. Не часто и я видела его, разве что издалека. Нужно было сушить и солить мясо (мы, к счастью, нашли выход каменной соли, драгоценность по тем временам), и мой меткий лук был нужен селению, чтобы добыть это самое мясо. Так что я редко бывала в наших разбросанных по склону домишках.

Как-то днем я соскользнула на бережок клокочущего ручья, чтобы напиться. Джервон лежал у воды. Должно быть, он смотрел в небо, но при моем появлении тотчас вскочил, схватившись за рукоять меча. Слова его не были приветствием:

— Я вспомнил, где в первый раз увидел тебя, но это невероятно! — Он озадаченно крутанул головой. — Как могла ты ехать с Франклином из Идейла и одновременно быть здесь? Но я могу поклясться…

Я резко повернулась к нему. Коль он и впрямь видел Элина, не удивительно, что дивится нашему сходству.

— Это был мой брат, рожденный вместе со мной! Скажи, где видел его и давно ли?

Удивление потухло на лице Джервона. Он сел, по обыкновению перекатывая рукой камешки.

— Это было в последней схватке при Инишире. Люди Франклина научились воевать по-новому: они прячутся где-нибудь, пропускают врага мимо себя, а потом ударяют ему в спину. Это очень опасно.

Джервон остановился, быстро глянул на меня, словно сожалел о невольной откровенности.

Я ответила на его невысказанный вопрос:

— Элин — сын своего отца, и в опасности ищет славы. Никогда бы не поверила я, что может он уклоняться от битвы.

— Слава воинов Франклина — великая слава! И твой брат не последний меж ними. Хоть он и молод, люди назвали его Предводителем Горма. Он молчал на совете, но стоял за плечом Франклина… Говорят, что с согласия Франклина обручился Элин с наследницей его, госпожой Бруниссендой.

Представить брата воином, прославленным воином, было нетрудно, но весть о его помолвке застала меня врасплох. Годы прошли, но я видела внутренним оком лишь неопытного мальчишку, что покинул Робь, горя желанием скрестить свой меч с вражеским.

Только теперь поняла я, сколько времени минуло с тех пор, и подумала: если Элин стал мужчиной, значит, я должна была стать женщиной. Но что это — быть женщиной, я не ведала. Отец научил меня быть ему сыном, Ауфрика — Мудрой, но никогда не была я собою. Теперь я охотник и, если потребуется, — воин. Но не женщина я.

— Да, вы очень схожи, — голос Джервона прервал мои раздумья. — Но такая жизнь не для девушки, госпожа Элис, она груба и тяжела.

— Все перевернулось в наши дни, — поспешно отозвалась я, чтобы скрыть согласие с его словами. Вся моя гордость протестовала.

— Похоже, так будет вечно, — сказал он, поглядев на руку, с усилием сгибая и разгибая пальцы. Я тоже глянула вниз:

— Стало лучше?

И это было правдой — рука уже почти повиновалась ему.

— Конечно, лучше, но уж больно медленно, — согласился он. — Когда я смогу вновь держать оружие, уеду.

— Куда?

Джервон мрачно улыбнулся. На мгновенье мимолетная улыбка совершенно преобразила его. И я вдруг удивилась, подумав, каким он может стать, когда сбросит с плеч груз войны и вновь будет радоваться жизни.

— А не все ли равно, госпожа Элис. Я не знаю даже, как доехать до ближайшей знакомой мне долины, где мне уже приходилось бывать. Когда я уеду отсюда — затею охоту: буду искать врагов, пока не найду.

— В горах снег ложится рано. — Зачерпнув горстью воду, я отпила глоток. Она была очень холодна, должно быть, верховья уже сковал лед. — Если закроются перевалы, мы будем отрезаны от всего мира.

Глядя на горы, он переводил взгляд с одного пика на другой.

— Нетрудно поверить, ведь вы зимовали здесь?

— Да. К весне приходилось потуже затянуть пояса, но с каждым годом запасы росли, и зима проходила все легче Этой весной мы засеяли еще два поля, и месяц назад намололи в два раза больше ячменной муки. А теперь мы к тому же засолили мясо шести диких коров, ведь в прошлом году солонина кончилась еще до весны.

— А что вы делаете, когда ложится снег?

— Сидим по домам. В первый год нам не хватило дров. — Я поежилась, вспомнив этот холод. — Три жизни унесла зима, а потом Эдгир нашел черный камень, который горит. Это произошло случайно: такой камень попал к нему в костер на охоте и загорелся. Сразу стало тепло. Теперь мы собираем его в горах и носим домой в корзинах. Тебе, верно, приходилось видеть кучи у каждого дома. А в тепле можно прясть, вырезать по оленьему рогу и дереву, делать всякие пустяки, которые скрашивают и облегчают жизнь. Среди нас есть сказитель Уттар, он поет не только старинные были, но слагает и новые — о наших скитаниях. А теперь Уттар смастерил ручную арфу и играет на ней. Нет, зимой жить совсем не скучно.

— И это все, что ты видела в своей жизни, госпожа Элис?

Я не поняла, что он хотел сказать.

— Ну, в Роби было поинтереснее, там было море и торговцы из Джорби. Кроме того, у нас с Ауфрикой много и других дел.

— Кто ты, госпожа Элис, не рыбачка же и не поденщица?

— Нет, я — Мудрая, а еще охотница и воин. А теперь мне пора на охоту.

Я поднялась, встревоженная его словами. Неужели он осмелился пожалеть меня? Я — Элис, и властью я обладаю большей, чем любая госпожа из Долин. Ведь хотя не было у меня знаний матери, но входила же я в такие места и делала такое, о чем даже и подумать побоялись бы эти робкие цветочки!

Легким движением руки я простилась с ним и отправилась выслеживать оленя, но не было мне в тот день удачи, и, пробродив целый день, вернулась я в поселок с двумя лесными птицами.

Все эти дни, как обычно, доставала я чашу, что связывала нас с Элином, и глядела на нее. Но делала это тайком. На четвертый день после случайной встречи с Джервоном достала я чашу и удивилась: потускнела она, словно мутную пелену набросили на сверкающую поверхность.

Вскрикнула Ауфрика, увидев это. Но я молчала, только сердце мое стиснула… нет, не просто боль — страх, который вообще-то сродни всякой боли. Потерла я поспешно металл, но безрезультатно. Не пыль и не влага затмили блеск металла, изнутри помутнел он. Но не был кубок под руками моими мертв и безжизнен, не ушел еще Элин в те пределы, где помощь невозможна. Ему грозила опасность, и было это первым предупреждением.

Сказала я тогда Ауфрике:

— Я должна увидеть…

Она подошла к грубому шкафу, где хранила теперь все, с таким трудом собранные, припасы. Достала оттуда большую раковину, отполированную изнутри. А еще взяла она маленькие фиалы, кожаную бутыль и медный горшочек, чуть поменьше моей ладони. Стала бросать щепоть за щепотью в него порошки, а потом смешала в мерном стакане каплю этого, ложку того, и красными отблесками расплеснулась темная жидкость по стенкам стакана.

— Готово.

Я взяла из ящичка щепку, подержала над огнем, а когда она загорелась, поднесла к горшочку. Загорелась и жидкость. Заклубился зеленоватый, ароматный дым. Ауфрика перелила пурпурный поток в драконью чашу, до краев наполнив ее, но следя, чтоб не перелить. А потом быстро вылила все в раковину.

Села я перед нею. Закружилась у меня голова от пахучего дыма; показалось, что улечу я со стула, если не соберу свои силы воедино. Наклонилась тогда я вперед и заглянула в рубиновую жидкость, что была теперь в раковине.

Не впервые гадала я на воде, но никогда исход гадания не был для меня столь важен. Всею силой желала я, чтобы видение пришло побыстрее и было поярче. Красный цвет жидкости поблек, и словно в какую-то комнату заглянула я издалека. Настоящая комната была передо мною, маленькая, но четкая, ясная. Судя по всему, была ночь, рядом с пологом кровати стоял подсвечник высотой в человеческий рост. Ярко горела в нем свеча в кулак толщиной. Богатая была кровать, полог искусно вышит, хоть и не задернут. На подушках возлежала девушка из народа Долин. Тонким и прекрасным было ее лицо, а в распущенных волосах сверкали золотые ленты. Она спала… или просто лежала с закрытыми глазами.

Великолепна была комната, богата и прекрасна, словно бы не взаправду была, а в песне.

Но девушка не одна была в ней; пока я смотрела, кто-то вышел из тени. Луч от свечи упал на его лицо, и увидела я своего брата, но старше теперь стал он. Поглядел Элин на спящую девушку, словно бы опасался ее пробуждения.

Потом подошел к окну; большими ставнями было оно закрыто, тремя засовами заложено так, чтобы нельзя было быстро отворить его.

Элин достал кинжал и попытался открыть им ставни. Так напряглось лицо его, словно не было ничего важнее этого дела.

С плеч его свободно свисало спальное одеяние, перевязанное поясом; когда ковырнул он что-то кинжалом, упали рукава, обнажив мускулистые руки. Одеяла на кровати были скомканы, подушка смята — верно, только что встал он. И с таким усердием он трудился, что я почувствовала это издалека.

Оттуда, из-за окна доносился чей-то зов, и этот дальний и слабый призыв коснулся и меня. Словно тлеющим углем ожег он мою плоть! Отшатнулся разум мой, как обожженный. Отшатнулся… и разорвалась связь, кончилось гадание, пропала комната, что была перед моими глазами.

Тяжело дышала я, задыхалась, словно только что бежала от опасности. Да, так оно и было! Опасностью, страшной опасностью был зов, что заставил Элина ковырять ставни кинжалом.

Но беда шла не из его мира, к другим опасностям привык он, если только не изменился он совсем после прощального глотка из драконьей чаши.

— Беда… — Ауфрика не спрашивала, она знала, что так оно и есть.

— Зовет Элина, манит к себе кто-то Темный и, похоже, один из Великих.

— И все же это только предупреждение, — она показала на чашу, — легкая тень.

— Но предупреждение — для меня. Если уже опутан он колдовской сетью, едва ли сумеет сам избежать ловушки. Ведь не в мать уродился Элин, а в отца. Нет в нем дара.

— Верно говоришь. А теперь ты поедешь к нему.

— Поеду, в надежде, что не опоздаю.

— Я дала тебе все, что могла. — Боль была в голосе Ауфрики. — И при тебе все, что должно быть твоим по праву рождения. Но нет на тебе той брони, что хранила мою госпожу. Дочерью любимой была ты для меня, ведь нет у меня ребенка от плоти и крови моей, заповедана мне дорога, которой прошла твоя мать. Не могу я держать тебя здесь, но уносишь ты от меня свет солнца…

Склонила Ауфрика голову и спрятала лицо в руках. И впервые с удивлением заметила я, какой тонкой и морщинистой стала на них кожа, что свидетельствует о приближающейся старости куда больше, чем ее лицо. Ведь была она из тех, кто и сложен крепко, и чья кожа гладка и упруга. Но, как побитая, упала она тогда на стул, словно все прожитые годы разом обрушили на нее свою тяжесть.

— Матерью была ты мне! — Положила я руки на согбенные плечи. — И только дочерью тебе быть я хотела. Но сейчас нет у меня иного пути.

— И это я знаю. Помнится мне, что ваша с Элином мать, госпожа моя, так и хотела, чтобы таким же служением людям была твоя жизнь, как и ее собственная. Я буду бояться за тебя…

— Нет, — прервала я ее. — Бояться — значит рождать страх. Наоборот, положись на свои силы, думай лишь о том, что меня ждет победа.

Ауфрика подняла голову, и увидела я, что усилием воли подавила она свое беспокойство. Знала я теперь, что всей Силой своей охранит она меня в пути. Надежней отряда мечников будет эта охрана. Ведома была мне Сила Ауфрики, не раз билась она при мне насмерть и побеждала!

— Где ты будешь искать? — живо спросила она, уже обдумывая план.

— Покажет гаданье.

Опять пошла она к своим припасам, достала оттуда кусок тщательно сложенной ткани, положила на стол и разгладила. Золотыми линиями был поделен платок на четыре части, каждую из них проходящие через нарисованный центр красные линии делили на треугольники. А середина была исписана рунами, которые никто из людей не умел теперь прочесть, ведь были написаны ими Слова Власти.

Потом достала Ауфрика золотую цепочку с маленьким шариком из горного хрусталя на конце. Взяла она цепочку за петельку с другой стороны и надела на палец. Поднялась на ноги, простерла над платком руки, так чтобы шарик лег точно в центр. И хотя не дрожала рука ее, шарик начал качаться на цепочке, как на маятнике. А потом стал качаться в другую сторону: вдоль одной из красных линий. Я смотрела и запоминала.

Значит, должна я ехать на юг и на запад. А ведь скоро, говорила я Джервону, выпадет снег и закроет перевалы, и пути отсюда для меня не будет.

Шарик неподвижно повис. Ауфрика уложила цепочку с шариком в мешочек, а я сложила платок.

— Завтра, — сказала я.

— Так будет лучше, — согласилась она. И опять пошла к своему шкафчику и стала доставать из него всякие разности. Знала я, не выпустит она меня в дорогу без вещей, которые знания Мудрых сделают полезными для меня.

Но я пошла в хижину Омунда. Все знали, что мы с Ауфрикой умеем видеть невидимое и понимать скрытое, а потому не удивился он моим словам, хоть и не знал источников нашего ведения. Я сказала ему, что благодаря Мудрой узнала, что брат мой в беде. И угроза исходит не от битв и войны, а от Древних. Что по связи рождения я должна отправиться на помощь.

Выслушав меня, Омунд качнул головой, а женщины его, как обычно, искоса и недобро поглядывали в мою сторону.

— Так вы говорите, госпожа, что нет у вас другого выхода? Когда вы покидаете нас?

— Завтра с рассветом. В этом году зима будет ранней.

— Верно. Что же, госпожа, честно и благородно жили вы с нами, как госпожа ваша мать и господин отец ваш. И не родня мы вам — ни по крови, ни по обету. А зову родной крови должен следовать любой человек. Благодарны мы вам за всю помощь в прошедшем и… — Он неловко поднялся и подошел к сундучку, который сам же и вырезал из дерева. — Мал мой подарок и мала такая плата за все ваши благодеяния, но ночью в чужих землях он согреет вас.

Он достал из сундучка дорожный плащ, над которым долго трудились чьи-то руки. Из лохматых шкур горных коз сшили его и окрасили в пурпурный цвет, темный и неяркий, словно закатный. Случайно, должно быть, получился такой цвет, и не смог бы красильщик повторить его. Редкой была такая красота в нашей жизни. Подумалось мне, быть может, ни у одной госпожи из Долин нет одеяния наряднее этого.

Только словами могла я поблагодарить его, но все понимал старый Омунд и знал, как дорог мне его подарок. Много держали мои руки разных полезных вещей, но редко бывали они так красивы. Улыбнулся он в ответ, взял мою ладонь обеими руками и склонил к ней седую голову, и прикоснулся губами к моим мозолистым пальцам, словно и впрямь была я его госпожой.

Тогда поняла я, что хоть и чужой частенько ощущала себя в Роби, близкими мне были все эти люди и, расставаясь с ними, теряла я немало. Не все, конечно, относились ко мне, как Омунд, вот и родня его радовалась моему уходу.

С плащом на плече отправилась я к Ауфрике — больше прощаться было не с кем. К моему удивлению, в хижине был Джервон. Он сидел у очага, стол был уже пуст, но Ауфрика все еще укладывала свертки в заплечный мешок. Улыбался Джервон, попивая из чаши заваренный Ауфрикой травяной настой, подслащенный диким медом.

Он встал сразу, когда я вошла. Никогда не видела я его таким радостным и нетерпеливым.

— Мудрая говорит, что завтра вы уезжаете, госпожа.

— У меня есть срочное дело…

— Похоже, что это и мое дело, ведь я проболтался здесь так долго. Кстати, в наше время никто, если только может, не ездит по дорогам в одиночку — у человека всего одна пара глаз и уследить за дорогой в обе стороны невозможно. Едем-ка вместе!

Не спрашивал он моего согласия и говорил так, словно все было уже решено. Возмутилась я, хоть и понимала, что он прав, и лучше путешествовать вместе, тем более с воином, который знает все опасности дальней дороги лучше меня, но и отказывать ему просто из гордости было бы неразумно. Пришлось мне взять себя в руки, но не удержалась, спросила я:

— А что, если мой путь лежит в другую сторону, мечник?

Он передернул плечами:

— Разве я не говорил вам, что не знаю, где стоит войско моего лорда? На юг ли, на запад ли поедем мы с вами, всюду могу узнать я о нашем войске, по предупреждаю вас, госпожа, любая дорога может привести нас прямо в пасть дракона, а точнее — прямо в зубы к Псам.

— Ну, тебе придется позаботиться, чтобы этого не случилось, — возразила я. И твердо решила, что не как нежная дама из Долин отправлюсь я в путь под опекой внимательного путника. Нет, если уж ехать вместе, то как два друга, свободных и равных. Но как сказать ему об этом — не знала.

Завидев плащ, шагнула Ауфрика вперед, восхитилась им и сказала, что теперь я могу не опасаться холодов. Сразу же достала она из коробочки брошь, чтобы заколоть плащ у горла. И без всяких слов понимала я, что уже заговорила ее Ауфрика мне в дорогу самым сильным заклятьем из всех, что знала.

Джервон оставил чашку.

— Итак, на рассвете, госпожа? Пешком идти не придется. Ведь у нас два коня: мой и Пелла.

— На рассвете, — согласилась я и обрадовалась, услышав его предложение, — конному дальняя дорога быстрее. Сперва на юг, потом на запад, но куда, в какие края и далеко ли придется ехать?

4. Ложбина Фроме

Волей-неволей выбрали мы ту дорогу, по которой приехал сюда Джервон, — иного пути через окрестную глухомань не было. Ни один человек так и не появился на ней после его приезда.

Это была очень старая дорога, то тут, то там видно было, что поработал кто-то, прокладывая ее. Но кто? Люди? Едва ли… Ведь до нас в этих краях бывали только пастухи, охотники да бродяги. Значит, была эта дорога путем Древних.

— Она проходит в лиге от форта, — сказал Джервон, — но там она как раз поворачивает в сторону от моря. Мы воспользовались ею лишь потому, что коням легче было выдержать погоню на этой дороге. Но откуда и куда она ведет… — Он пожал плечами.

— «Древние ее делали, и кто знает, что они при этом думали», — так говорят в Долинах. — Но я-то знала, что какая-то мысль была в основе всего, что оставалось от Древних, пусть и непонятная всем.

— Но вы-то ведь не из Долин, — арбалетной стрелой, смертельной, нацеленной прозвучала эта фраза.

Смертельной? Почему пришло мне в голову это слово? Но я ответила правду.

— Я родилась в Роби, и потому народ Долин — мой народ. Но родители мои приплыли из-за моря, и не из Ализона, а из другой страны, уже воевавшей с Псами. Как только отец услышал про их вторжение, он сразу же отправился воевать. И раз мы с тех пор ничего не слыхали о нем, он, должно быть, погиб. А мать моя умерла, родив Элина и меня. Таково мое происхождение, мечник.

— Нет, от людей Долины в вас нет совершенно ничего, — продолжал он, словно пропустив мои слова мимо ушей. — Они рассказывали о вас странные вещи, эти жители брошенной Роби…

— Как и о любой Мудрой, — возразила я. Нечего было сомневаться, что наговорили ему всякого, ведь только с Ауфрикой была я близка. А женщины Омунда давно отворачивались, если я проходила мимо. И мужа у меня не было, нельзя Мудрой выходить замуж. Это тоже отделяло меня от остальных. Если бы у нас было побольше крепких мужчин, меня бы, конечно, заставили выбрать себе пару, а поскольку предпочла бы я этому… словом, не мне хранить очаг любого из мужчин Роби.

— Больше, чем о Мудрой. Они шепчутся о ваших сделках с Древними. — Ни благоволения, ни отвращения не было в его голосе, одно только любопытство. Словно воин, который интересовался неведомым оружием.

— Если бы я только могла! Тот, кто имеет дело с Древними, будет жить совершенно иначе, не так, как мы… Разве не рассказывают люди, что они всемогущи: могут возвести за ночь крепость, в одночасье разогнать вражьи полчища, вырастить дивный сад на голой скале? Все это видел ты в нашей долине.

К моему удивлению, он расхохотался.

— Конечно, нет, щитоносица. Не мне судить о познаниях Мудрой, из деревни она или из Храма. А по-моему, Древние не слишком интересуются нашими делами. Возможно, им они кажутся мышиной возней, и потому они равно не церемонятся со всяким, кто дерзнет нарушить их покой.

— Их надо искать, незваными они не придут, — невольное предсказание слетело с моих губ, но не знала я тогда этого.

Мы ехали по пустоши ровным шагом, стараясь поберечь коней, — ведь остаться здесь пешим было бы ужасно. В полдень мы свернули со старой дороги, пустили попастись лошадей, а сами перекусили сухарями, запивая их водой из ручейка. Лежа на спине, Джервон разглядывал раскинутую корявым деревом над ручьем прозрачную сеть ветвей с уже редкими листьями.

— А я — коренной житель Долин, — молвил он. — Мой отец был третьим, а значит, безземельным сыном. По обычаю он присягнул родственнику матери, лорду Дорна, и стал у него маршалом конницы. Девушкой моя мать жила при дворе госпожи Гуиды. Она хорошо воспитала меня. А отец все мечтал уйти на север, на свободные земли, и осесть там. Главы четырех или пяти Домов обещали помочь ему. А потом явились враги, и стало уже не до новых земель, только бы сохранить, что есть. Дорн оказался на пути первого набега. Крепость пала через пять дней, ведь у Псов было новое оружие, оно извергало огонь и поедало скалы. Я поехал в долину Хавера за помощью. Через три дня на обратном пути мы встретили на дороге двоих уцелевших из всего войска. Они сказали, что Дорн стерт с лица земли, словно его и не было вовсе. Мы не поверили. Той же ночью я помчался туда, взобрался на гору, откуда хорошо видно. И то, что предстало моему взору, похоже было на обиталище Древних — сплошная груда обломков, невозможно было даже понять, где прежде были стены, а где двор.

Он говорил бесстрастно, время словно притупило его чувства, казалось даже, что все это случилось не с ним. Благодать, когда так затягивается рана сердца. Потом он замолчал, и хотя глаза его по-прежнему были устремлены в небо, я знала, что не оно сейчас перед его взором.

— Я остался в долине Хавера и присягнул ее лорду. Мы не сумели удержать западную дорогу, отразить дьявольское оружие, хотя долго пользоваться им Псам не пришлось. Сорвиголова мог сжечь его огнем. И такие люди нашлись. Похоже было, что запасного оружия у Псов не оказалось, по крайней мере, на дорогах мы не слышали больше этого сухого треска. Но они успели попользоваться им. Разрушены крепости всех Долин на юге, все до единой!

Лежавшая на груди рука Джервона сжалась в кулак, хотя голос оставался по-прежнему бесстрастным.

— Не нашлось и вождя, который объединил бы всех лордов. Псы позаботились об этом: Ремард Дорнский, Мирик Кастенский, Дох, Йонан — всех, кто был бы способен на это, Псы убили или при осаде владений, или подослав подлых убийц.

Каждую мелочь знали Псы, каждую нашу слабость. А их у нас оказалось больше, чем достоинств. Лорды все ссорились между собой, и их брали по одному, голыми руками, словно спелые плоды с ветки.

Сопротивляться в открытом бою мы не могли. Нам оставалось бежать, обернувшись, разить и снова бежать. И белели бы сейчас наши кости, не приди с севера четыре лорда и не вбей они в наши головы каплю ума и порядка. Они сумели доказать тем, кто выжил, что надо или объединяться, или умереть. Так образовалась конфедерация, а потом они договорились со Всадниками-оборотнями.

Конечно, не сразу, но волна отхлынула. Долину за долиной отнимали мы у Псов, хотя временами они и собирались с силами и огрызались. Уж мы-то убедились в этом у форта Ингра. Но настанет время, и Псы не залают, завоют у нас, и мы взыщем с них все! Впрочем, что тогда останется… Столько лордов полегло, долины опустошены. Высший Халлак станет совсем другой страной. Быть может, четверо сохранят верховную власть.. нет, трое — ведь Скиркар умер, не оставив сына, способного взять в руки его знамя. Да, это будет совсем другая страна.

— А что ты намерен делать? Останешься в долине Хавер?

— Вы хотите сказать — если доживу, — улыбнулся Джервон. — Ну, кто сейчас может быть уверен в завтрашнем дне? Кто-то выживет, конечно, но быть ли мне среди них — не знаю, ведь я воин. А что мне делать после победы, я и вовсе не представляю. Я воюю с тех пор, как стал мужчиной, и, пожалуй, позабыл, что значит слово «мир». Нет, вряд ли я присягну на верность лорду Хавера. Быть может, последую мечте отца и отправлюсь на север, за землей, чтобы самому быть хозяином на ней. Но я не строю планов. Нашего ума едва хватает теперь, чтобы дожить до следующего дня.

— Поговаривали, что и в северных и в южных землях многое осталось от Древних. — Я пыталась припомнить, что мне доводилось слышать о тех краях.

— Верно. Может быть, лучше совсем не соваться туда, щитоносица. А пока — едем.

Ночь застала нас среди скал, и мы устроились на ночлег, не разжигая костра, чтобы не выдать себя ни огнем, ни дымом. Я предложила Джервону вместе укрыться плащом Омунда, как предложила бы любому спутнику. И он воспользовался моим предложением и лег со мною рядом, словно была я не Элис, а Элин. Так теплом своих тел согревали мы друг друга, и не зябли мы под плащом, хотя ночи были морозными.

Через день мы подъехали к форту. Повсюду все еще были заметны следы битвы. С краю на месте погребального костра был насыпан небольшой курган. Джервон вынул из ножен меч и отсалютовал.

— Люди Хавера насыпали — воздавали почести погибшим. Значит, они получили подкрепление и вернулись. — Он спрыгнул с коня и отправился на поиски среди разбросанного повсюду оружия и вскоре вернулся с десятком арбалетных стрел, пополнившим его запасы. А еще он принес красивый кинжал с украшенной каменьями рукояткой. На лезвии его не было ни пятнышка ржавчины, хотя долго пролежал он под открытым небом.

— Хорошие мастера у Псов, — сказал он, затыкая его за пояс. — Ну, а теперь, — он вновь вскочил в седло, — на торговую дорогу, она поворачивает отсюда к Тревамперу. Хотя, кто знает, что осталось от этого города.

Уже смеркалось, но мы не стали ночевать у форта. Слишком близко был погребальный курган, слишком многое напоминал он моему спутнику. Мы ехали по дороге, пока Джервон не свернул в кустарник. За ним таились окруженные камнями кострища да остатки шалашей.

— Наш лагерь, — он тронул пепел ногой, — заброшен давным-давно. Здесь можно и переночевать в безопасности.

И опять мы не осмелились разжечь костер. Ночь была ясной, ярко светила луна. Пора было глянуть на талисман. Негде мне было уединиться с чашей и трудно не выдать свою тайну другому. Но узнать, что с братом, было необходимо.

Когда мы поели, я достала чашу и откинула с нее платок. Почти выронила я ее. Легкая дымка стала черным пятном на пояске и днище кубка. Так узнала я, что беда стряслась с Элином. Но жив он и будет жив, покуда вся чаша не станет черной.

— Что это?

Не хотелось мне говорить об этом, но нельзя было не утолить любопытство Джервона.

— Это предупреждение, что брат в беде. Тут была только дымка, а теперь, смотри, — чернота! Если станет чернота подниматься выше — опасность усилится.

А если почернеет весь кубок — значит, Элина нет в живых.

— Уже треть высоты, — отозвался он. — А можете ли вы, госпожа, узнать, в чем опасность?

— Нет, знаю лишь, что не с превратностями войны она связана, а с тайными Силами. Зачаровали его.

— Люди Долин знают только ворожбу Мудрых, а у Псов своя магия и не связана с нашей… Значит, Древние?..

Но как попал Элин в сети древнего зла, я и представить себе не могла. Никогда не интересовался он такими вещами. Попыталась я припомнить, что открыло мне дальновидение: спальню, спящую девушку и брата моего у окна, расшатывающего засовы.

— Вы умеете видеть? — спросил Джервон.

— Не здесь. У меня нет с собою всего нужного, — отозвалась я и задумалась.

Зачем мне делать все так, как учила меня Ауфрика? Ведь и сама она говорила, что сила моя от матери и не ровня я деревенской Мудрой.

Сильно притягивал меня Элин, ведь рождены мы были в одном рождении, и черты его лица были для меня словно зеркало. Поэтому…

— Дай-ка мне бутыль с водой.

Джервон повиновался. Достала я размягченную полоску луба, которым перевязывают раны, насыпала на нее три щепотки порошка из трав, который Ауфрика дала мне в дорогу, и полила все водой из бутыли. А потом хорошенько протерла руки полученной смесью.

Так очистив себя, взяла я чашу в руки; не было в ней воды, но, как прежде в раковину, попыталась я заглянуть в нее, забыть обо всем, кроме Элина, отыскать его мыслью.

И вдруг словно в чаше оказалась я: окружило меня серебристо-белое сияние, ослепило на мгновение, а потом зрение вернулось ко мне. Словно лес, обступили меня круглые колонны. Они были толщиной с дерево, только гладкие, круглые и без ветвей. Не несли они на себе крыши, над головой светила луна да поблескивали звезды.

Неровными рядами стояли колонны, двойной спиралью завивались они к центру, и вступивший на эту дорогу с каждым оборотом спирали приближался к тому, что гнездилось внутри. И тогда страх обуял меня, жуткий страх, какого не ведала я еще, и не думала, что возможен подобный ужас.

Ведь из центра спирали истекала лютая злоба к людям, ко всему нашему миру, и страшной погибелью угрожала она пришедшим сюда.

И вдруг в мгновение все изменилось. Словно маска покрыла беспредельную мерзость. Исчез ужас, ему на смену пришло ожидание чуда и стремление к нему, туда, в сердцевину спирали. Но не обманули меня эти чары, ведь успела я узнать истинную сущность хозяина лабиринта.

На площадке перед колоннами неожиданно появился всадник на боевом коне, в кольчуге, при шлеме и с мечом у бедра. Спрыгнув на землю, он бросил поводья и, не позаботившись о коне, словно следуя какому-то зову, бросился ко входу в спиральный коридор…

Я попыталась крикнуть, встать между Элином и воротами мрака, что был страшнее самой смерти. Но не могла пошевелиться. Брат уже бежал между столбами…

— Элин! — крикнула я…

Чьи-то руки трясли меня за плечи. Я сидела, согнувшись над чашей… над пустой чашей. Луна светила по-прежнему ярко, но столбы и спираль исчезли.

Я поспешно повернула чашу к свету, думала — еще выше заползла черная тень! Ведь Элин уже вошел туда. Хватит ли моих сил, чтобы спасти его? Но пятно оставалось таким же.

— Что вы видели? — обеспокоенно спросил Джервон. — Мне казалось, что вы и впрямь видели что-то ужасное, а потом, госпожа моя, вы позвали брата, словно пытаясь остановить идущего к смерти.

Джервон, конечно, знал больше об этих краях. Может быть, он знает, где находится эта спираль и как до нее добраться побыстрее.

— Слушай! — Я завернула чашу в платок и рассказала ему по очереди оба видения: первое — у окна и второе — нынешнее. — Где может быть такое место?

— Во всяком случае, не в Тревампере и не поблизости от него, — быстро ответил он. — Но закрытое на засовы окно… Что-то похожее я слышал, — он потер лоб, пытаясь припомнить. — Окно… Никогда не открывающееся окно! Ну, конечно же, крепость в ложбине Фроме! Есть старинная легенда, что из одного окна средней башни этой крепости можно увидеть дальние горы. И если случится с мужчиной такое, то в урочный час он садится на коня и уезжает… и никогда не возвращается. Как ни искали пропавших, даже следов их не удавалось найти. Поэтому господа в замке не живут, только стоит гарнизон. А окно это всегда крепко заперто. К тому же происходило все это во времена наших дедов.

— Возможно, в этой крепости вновь поселился кто-то из лордов. Разве не ты уверял меня, что мой брат обручен? Теперь, судя по тому, что я видела, он повенчан. И все-таки бросил свою госпожу, чтобы стремиться к этому?.. Скорее в ложбину Фроме!

Так мы приехали в эту крепость, но встретили нас там весьма странно. И когда стража у ворот приветствовала меня как лорда Элина, я не стала ничего объяснять. Хотела сперва разузнать о брате побольше, а потом уже задавать вопросы. Я сказала, что ездила на разведку и все расскажу в должное время. Не слишком-то убедительно, конечно, но люди не возражали, они, казалось, рады были вновь видеть своего господина.

Молчал и Джервон. Только с удивлением глянул на меня и тут же отвернулся, согласившись с принятой мною ролью. Я немедленно воспылала великим желанием видеть благородную госпожу, жену мою. Я ведь была права, и Элин уже повенчался с госпожой Бруниссендой.

Мужчины улыбались, посмеивались и перешептывались. Я даже догадалась, что их жесты имеют отношение к новобрачным — верно, так заведено в мужских компаниях. Только один из приближенных, самый старший, сказал, что госпожа занемогла после моего отъезда и более не покидает своих палат. Тут изобразила я на лице великую озабоченность и пришпорила коня.

Наконец вошла я в ту самую комнату, что открылась мне тогда в раковине. И та же девушка лежала на постели, хотя рядом с ней теперь была женщина постарше, чем-то напоминавшая Ауфрику. Поэтому поняла я, что и она принадлежит к Мудрым.

— Элин! — Девушка вскочила, бросилась ко мне, даже одежды распахнулись… от слез распухли ее щеки, блестели на них свежие слезинки. Но женщина смотрела только на меня, потом подняла руку и начертила в воздухе известный мне знак, и я, не успев подумать, ответила им же.

Удивленно открылись глаза ее. Но Бруниссенда уже обняла меня, обхватила за плечи, называла именем брата, допытывалась, где я был и зачем ее покинул. Я слегка отстранила ее, ведь не мне — брату — было предназначено такое приветствие.

Тогда и она отстранилась, дикими глазами заглянула в мое лицо, ужас появился во взоре:

— Ты… Ты изменился! Мой дорогой господин… что с тобой стало? — Пронзительно расхохоталась она и, не успела я перехватить ее руку, вцепилась в мое лицо ногтями, крича, что другим стал я.

Схватила ее женщина, повернула к себе и ударила по лицу. Прекратила рыдать Бруниссенда, лишь терла щеку да смотрела на нас и вздрагивала, если глаза ее обращались ко мне.

— Ты не Элин, — сказала женщина. А потом начала говорить нараспев, и слова эти я тоже знала. Но прежде чем закончила она заклинанье, ответила я:

— Элис я. Разве не говорил он обо мне?

— Элис… Элис… — повторила Бруниссенда. — Но Элис его сестра, а ты мужчина, похожий на моего господина, и хочешь, злодей, обмануть меня!

— Элис я. Если говорил обо мне брат, то знаешь ты, что одинаково воспитывал нас отец. Владеть мечом и щитом мы научились еще в детстве. А когда выросли — расстались. Но есть между нами связь, и когда узнала я, что в беде брат, бросила все и отправилась немедля на помощь, как и он, если бы мне угрожала опасность.

— Но как… как ты узнала, что он уехал… пропал в горах? Вестников о несчастье мы не посылали. Старались скрыть это, чтобы не случилось чего пострашнее.

Говоря так, Бруниссенда искоса поглядывала на меня… частенько смотрели так на меня и женщины в Роби. И подумала я: хоть и в родстве мы теперь, придет время, когда ты станешь радоваться моему приезду. Но раз уж выбрал ее Элин, помогу ей, пусть не перед ней мой долг, перед братом.

Пожилая женщина шагнула ко мне поближе, не отрывая глаз от лица моего, словно можно было прочесть по нему мою сущность.

— Правду говорите вы, госпожа, — медленно сказала она. — Лорд Элин говорил только, что мать и отец его уже умерли, а сестра живет в селении, приютившем вас с самого детства. Однако вижу я теперь, что мог он сказать и много больше, и все-таки ничего не сказал. — Снова начертила она в воздухе некий знак, ответила я им же, но и добавила кое-что, чтобы знала она — не из малых я в тайном знании. Кивнула она мне, сразу все поняв.

— Так, значит, дальновидение это было, госпожа. И вы знаете, где он теперь?

— Чары Древних, — сказала я ей, не Бруниссенде. — Черные чары, не белые. А началось все отсюда…

Отсутствующим взглядом смотрела на меня госпожа Бруниссенда, когда прошла я мимо нее к окну, и хотя брат мой повозился уже с проржавевшими болтами и засовами, было закрыто оно, и следов не было ни на раме, ни на засовах, словно он и не подходил к окну. Но когда я положила руку на нижний засов, то услышала за спиной сдавленный стон и обернулась.

Прижав обе руки ко рту, съежилась у кровати госпожа Бруниссенда, лишь безумный ужас отражался в ее глазах. Вскрикнув еще раз, она упала без чувств на скомканное покрывало.

5. Проклятие Дома Ингарет

Сразу же склонилась над ней Мудрая, а потом обернулась ко мне.

— Всего лишь обморок, но лучше бы не слышать ей ваших слов, боится она нашего знания.

— Но вы служите ей?

— Да, я ее кормилица, и не знает она моих дел. С детства страшится она проклятия, что легло на весь род ее.

— Какого проклятия?

— Там, за ставнем… оно ждет, — показала она на окно.

— Что бы там ни было, я не из тех, кто теряет сознание. Но сперва, Мудрая, хочу узнать я ваше имя.

Она улыбнулась, в ответ улыбнулась и я; знали мы обе, что два имени у нее: одно для мира, другое — для тайного знанья.

— Да, впрямь не устрашат вас ни слух, ни зрение. Что же касается имени… здесь я для всех дама Вирта… Но я еще и Ульрика…

— Дама?

Впервые заметила я, что была она не в яркой и пестрой ливрее челяди, а в чем-то сером, и платок какого-то аббатства закрывал ее плечи и голову, оставляя открытым только лицо. Но слыхала я, что отвращают дамы лицо от знаний Древних. И из аббатств не выходят, дав уже все обеты.

— Да, дама, — повторила она. — Война все смешала. Год назад разгромили Псы Дом Кансы Дважды Рожденной. Мне удалось спастись, и я вернулась к Бруниссенде, ведь обеты приняла уже после ее обручения. А Канса сама когда-то посвящена была в древнее ученье, так что дочери ее иначе смотрят на знания, чем в прочих аббатствах. Но мы обменялись именами… Или у тебя нет второго?

Я качнула головой. Напоминала она мне Ауфрику, хоть больше было в ней своего. Но поняла я, что ей можно верить.

— Благословили меня с первым именем, по обычаю народа моей матери…

— Ведьмы Эсткарпа! Но дана ли вам их Сила, ведь чтобы справиться с проклятьем, нужна великая мощь?

— Расскажите мне о нем, ведь на Элина пало оно!

— Записано в старых книгах, что у родоначальника Дома Ингаретов, к которому принадлежит моя госпожа, была наклонность к странным познаниям, но не было терпения и воли следовать обычными дорогами. И потому совершал он такие поступки, о которых и помыслить не посмел бы благоразумный.

В одиночестве странствовал он по обиталищам Древних, и однажды привез с собой жену из такого путешествия. В этой самой палате возлег он с нею. Но детей у них все не было. Лорд забеспокоился, ведь ему был нужен наследник. И решил он доказать, что не его вина в этом: завел на стороне сына, а потом и дочь и думал, что все останется в тайне. Может ли быть еще большая глупость, чем надеяться на это?

Однажды ночью пришел он к госпоже, жене своей, чтобы насладиться ею, и увидел ее в том самом кресле, сидя в котором вершил он суд над своими подданными. А перед ней на стульях замерли матери его детей с малышами на коленях, и обе, как зачарованные, не сводят с нее глаз.

Тогда обратил он свой гнев на жену, потребовал, чтобы отчет она дала в своих поступках. Улыбнулась та в ответ и сказала, что позаботилась о нем и, чтобы не приходилось ему впредь бродить ночами в непогоду для удовлетворения плоти, решила собрать этих женщин под своей крышей.

А потом она встала, тогда как он не мог даже пошевелиться. Сняла с себя богатые наряды, драгоценности, что дарил он, и бросила на пол. В рваные тряпки, лохмотья, осколки стекла и металла превратились они, едва коснувшись пола. Обнаженная и прекрасная, подошла она к этому-то окну и, затмив лунный свет, вскочила на подоконник.

А потом обернулась опять к Ингарету и сказала слова, которые люди помнят до сих пор:

— Ты будешь жаждать обладания и уйдешь искать, и сгинешь. Ты пренебрег тем, что имел. А за тобой придут другие, я позову их, и они тоже уйдут, и никто не вернется.

С этими словами она повернулась к окну и прыгнула. Когда освободившийся от удерживавшего его на месте заклятья лорд Ингарет подбежал к окну, внизу никого не было. Словно унеслась она в иной мир.

Он поспешно собрал приближенных, поднял на щите мальчика и назвал его своим сыном, девочке дал ожерелье дочери. После той ночи матери их слегка помешались и долго не прожили. Но господин более уже не женился. Лет через десять он вдруг уехал из замка в ложбину Фроме, с тех пор его не видел никто.

И стало случаться, что вдруг выглянет кто-нибудь из мужчин в полнолуние в это окно… сам лорд или наследник, или муж наследницы, словом, тот, кто правит или будет править в замке, а потом вдруг уедет и сгинет навечно. Правда, в последние десятилетия никто не исчезал… только ваш брат.

— Если прошло много лет, значит, жаждущая проголодалась. Если ли у вас нужное для дальновидения?

— Вы решитесь попробовать прямо здесь? Но Темные Силы вили гнездо в этой комнате, и…

Верно говорила она. Мне и самой казалось, что пробовать здесь дальновидеть опасно, но выбора не было.

— В лунной звезде, — предложила я.

Она кивнула и поспешно удалилась во внутреннюю палату. Я обернулась к вьючным мешкам, которые прихватила с собой. Достала чашу. Со страхом разворачивала я покрывало, боялась — вдруг почернела полностью чаша. И хотя тьма еще выше поднялась, узкая полоска — два пальца светлого серебра — еще блестела по краям. Возродилась надежда во мне.

Дама вернулась с широкой корзиной, в которой позвякивали горшочки и бутылочки. Первой достала она палочку белого мела, наклонилась, резкими, уверенными движениями начертила на полу у заложенного засовами окна пятиконечную звезду, по белой свече поставила в каждой вершине.

Сделала это, увидела в моих руках чашу и затаила дыхание.

— Серебро дракона! Откуда у вас, госпожа, этот знак власти?

— Матерью и для матери была сделана она перед моим рождением. От чаши дано было имя мне и Элину. Из чаши пили мы и при расставании, а теперь несет она знак беды.

— Властью и Силой, госпожа, обладала ваша мать, коли сумела вызвать серебро дракона из небытия. Слыхала я про такое, но высока цена…

— Мать заплатила ее без слов, — с гордостью ответила я.

— Только имеющий мужество способен на это. Готовы ли вы? Я защитила вас, как умею.

— Готова.

Подождала я, пока смешивала она в чаше жидкость из двух бутылок. А потом встала в звезду, пока она зажигала свечи. И когда загорелись они ярко, услыхала я ее голос, шепчущий заклинания. Тихий, он доносился совсем издалека, словно за горным хребтом была она, а не рядом, так что рукой можно тронуть.

Но не отводила я взгляда от чаши, жидкость в ней покрылась пузырьками, пар повалил и коснулся моих ноздрей, но не отвернулась я, и сгинул пар, зеркалом стала чаша перед моими глазами.

Я словно парила в воздухе, быть может, меня несли крылья. Подо мной спирально завивались столбы. Все сужалась спираль и сужалась к центру. И там, внутри, были и не люди, а статуи, но словно живые. И стояли они тоже по спирали. Первый у центра, а другие подальше. И последним из них был…

Элин!

Узнала я брата, но и то, что пряталось внутри, узнало меня, или, по крайней мере, почувствовало мое присутствие.

И не рассердилось, нет — скорее, с презрением удивилось, что такое ничтожество, как я, тревожит вечный покой. Но еще чувствовало оно…

Напрягла я всю волю и оказалась снова в палате, меж горящих свечей.

— Вы видели его?

— Да. Я знаю теперь, где искать! Медлить нельзя!

— Сталь… оружие… не спасет его.

— Не сомневайтесь, я это знаю. Только в том надежда, что раньше не попадался ей мужчина, неразрывно связанный с такой, как я. Она привыкла к победам и стала слишком самоуверенной, и это может оказаться для нее гибельным.

Лишь эта мысль, да и то, что никого из бывших повелителей ложбины Фроме не искала родством связанная с ним Мудрая, вселяли в меня надежду. Но времени уже почти не осталось. Если Элин пробудет в этой паутине еще чуть-чуть — только каменное изваяние останется от него.

— Можно ли незаметно выйти из крепости? — спросила я.

— Да. Вы отправитесь прямо сейчас?

— У меня нет выбора.

Она дала мне с собой кое-что из своих припасов: травы, два амулета. А потом отвела меня к потайному ходу внутри стены, сделанному на случай осады.

Дама приказала служанке привести коня. Так отправилась я на рассвете, на коне и в кольчуге, следуя тонкой нити, протянутой моим дальновидением. Далеко ли ехать, я не знала, поэтому старалась торопиться, ведь время теперь было моим врагом. Я проскользнула незамеченной мимо дозоров лишь потому, что знанием Мудрой отвела от себя их взгляд. Наконец дорога вывела меня в дикие места, лабиринт расселин здесь был покрыт густым кустарником, поэтому частенько приходилось спешиваться и мечом прорубать дорогу.

Продравшись сквозь очередные заросли, я отдыхала, положив руку на седло, прежде чем вскочить на фыркающего коня. Тут я заметила, что за мной следят.

Я бы не удивилась, если бы в кустах оказались разбойники. Или если бы кто-то из крепости решил проследить путь своего господина, удивленный долгим его отсутствием и столь быстрым отъездом. Но кто бы то ни был, он мог задержать меня, и угроза Элину лишь возросла бы.

Но в такой чащобе, по крайней мере, можно было укрыться в кустах, выследить преследователя и взять его врасплох. Достав меч из ножен, поставила я коня за кустом, таким густым, что даже осень не сделала его крону прозрачной для взгляда. И стала ждать.

Шедший за мною ходить по лесу был мастер. Подумала я о брате, как он ездил на битву рядом с теми, кто разил врага с тыла. Осторожный преследователь мой, которого я не заметила бы, не спугни он случайно птицу, оказался Джервоном.

Джервоном, о котором я почти позабыла в крепости! Но почему он здесь? Он же хотел искать войско своего лорда?

Я шагнула из-за куста.

— Что ты ищешь на этой дороге, мечник?

— Дороге? — Лицо его смутно белело под шлемом, но заметила я, что изумленно дернулись вверх его брови. Он всегда так удивлялся, хотя не часто приходилось ему удивляться во время нашего странствия. — Я бы не назвал эту чащобу дорогой. Но, может быть, глаза врут мне? А что касается того, что я здесь делаю, разве не говорил я уже, что в наше время опасно ездить поодиночке?

— Но ты не можешь ехать со мной! — Должно быть, я прикрикнула на него. Чувствовалось в нем упрямство, а моя дорога вела вперед к битве, да такой, которой, быть может, не мог он даже представить и в которой мог оказаться врагом, а не другом.

— Будь по-вашему, езжайте вперед, госпожа… — он согласился с такой легкостью, что разгневалась я.

— А ты будешь плестись сзади! Говорю тебе, Джервон, тебе не место в этой битве. Я вооружена искусством Мудрых. А биться мне суждено с проклятием Древних, которое и сейчас может сразить любого мужчину.

Правду сказала я ему, иначе нельзя было убедить его остаться.

Но не изменилось лицо его:

— Разве не знал я всего этого, ну, пусть и не всего, с самого начала? Что же, бейтесь заклятьями, но за эту землю еще воюют, и кроме ваших заколдованных мест, в глуши попадаются и озверевшие люди.

Что, если на вас нападут стрелой или мечом, когда ваш ум и силы будут отданы колдовству?

— Ты же не присягал мне. У тебя есть свой господин. Попытайся лучше найти его, как того требует долг.

— Пусть я не присягал вам, госпожа Элис, но поклялся себе, что буду прикрывать вашу спину по дороге туда, и не стоит тратить ваши силы на заклинания, чтобы переубедить меня. Вот что дала мне дама в крепости.

Из-за воротника кольчуги достал он анх, крест в виде буквы «Т» с петлей сверху, сверкнувший лунным серебром. Он был прав. Не затратив на это тех сил, что могут мне пригодиться позднее, не осилю я этого оберега. Но анх защитит его и там, где мы будем. Удивилась я, правда, что дама следом за мной послала его, воина, не искушенного в умении Мудрых.

— Пусть будет так, — согласилась я. — Но поставлю тебе одно условие: если почувствуешь ты принуждение извне, сразу скажи мне. Есть заклинания, что могут друзей сделать врагами и открыть дорогу великой беде.

— На это я согласен.

Вот почему остаток дня ехала я не одна. А когда наступил ранний осенний вечер, мы остановили коней на гребне хребта меж двух острых скал и спешились.

— Вы знаете, куда ехать? — Днем Джервон по большей части молчал, и если бы не конский топот позади, я могла бы и забыть о том, что он едет следом.

— Меня тянет туда, — я не стала объяснять подробнее. Слишком уж явным стало теперь ощущение ожидания впереди меня, беспокойство, томление, словно спало нечто глубоким сном, а потревоженное нами проснулось. И куда мне было до Древней при всех моих скудных познаниях.

— Где мы — еще далеко или уже рядом? — спросил он.

— Близко уже, а это значит, что ты должен остаться здесь.

— Вспомните-ка, что я вам говорил, — он положил руку на анх. — Я следую за вами.

— Но здесь ведь не встретишь людей… — начала я и по глазам его поняла, что не могут мои слова поколебать его решимость. Лишь меч или заклинание могли бы остановить его. Удивилась я такому упрямству, потому что не было для него причины.

— Ты не понимаешь, перед чем мы предстанем, — все свое терпение вложила я в голос, предупреждая. — Нам придется иметь дело не с врагом, чье оружие — меч и мощь рук. Чем сражаются Древние, ты даже не в силах представить…

— Госпожа, тот, кто видел, во что превратило Горн оружие Псов, не может пренебречь любимым оружием, — с оттенком шутки сказал он. — И еще: ведь после того дня я живу не своей жизнью, по справедливости мне следовало бы умереть рядом с теми, кого я любил и чью судьбу разделял до проклятого дня. Поэтому не дорожу я жизнью, ведь не мне принадлежит она теперь. Но еще не видел я, как бьются Мудрые с неслыханными и невидимыми силами, о которых вы с таким знанием говорите. Если они близко — в бой!

И столько было решимости в его словах, что не сумела я ему ответить. Только слегка спустилась пониже, чтобы разведать путь. Неясны в потемках были очертания долины, куда нам надлежало идти, хотя свет трепетал еще на вершинах.

Внизу сумела я разглядеть дорогу Древних, не дорогу даже, а скорее тропку, что вела в нужную сторону. Узкой она оказалась, только иногда могли мы ехать рядом. Привела тропа нас в лес и зазмеилась среди деревьев такой толщины, что было ясно: не одно столетье росли они здесь.

Очень тихо было в этом лесу, время от времени бесшумно облетали с ветвей листья, еле заметные в полутьме, но не слышно было ни птиц в деревьях, ни мышей в опавших листьях. И крепла во мне уверенность: медленно-медленно просыпалось впереди Нечто.

— Нас ждут, — шепнул Джервон, и тихий его голос криком отозвался в этом лесу. — За нами следят…

Значит, он тоже способен чувствовать это. Не таило в себе угрозы пробуждающее сознание. Лишь приход наш ощущало.

— Я ведь предупреждала, — в последний раз попыталась я заставить Джервона вернуться, пока еще не поздно. — Наши битвы — не битвы мужей. Да, за нами следят. И чем все это кончится, я не могу сказать.

Вновь промолчал он. Не смогла я убедить его повернуть назад.

Так вилась меж деревьев тропа, что даже я потеряла представление о том, куда двигаться. Но крепко держала в уме нить, что вела меня к лабиринту, — ведь должна я пройти этой тропою до конца.

Наконец из темноты деревьев выбрались мы на залитую лунным светом равнину. Там предстала моему взору та огражденная столбами дорога, которую явило мне дальновидение. Снежно-белые, словно покрытые инеем, высились они на равнине.

Позади меня вдруг вскрикнул Джервон, я обернулась и застыла от изумления. Как бриллиант блистал на его груди анх, словно и не из лунного серебра был отлит он. Всю силу его пробудило к жизни то, что гнездилось в центре спирали.

Вдруг тепло стало колену и увидела я, что засветилась правая седельная сумка. Расстегнула я застежку на ней, достала чашу. Только тоненькая полоска серебра еще блестела у обода кубка — так мало времени у меня оставалось. Но и эта малость уже сокращалась. И с каждым шагом становилась все меньше и меньше.

— Останься здесь, — приказала я.

Послушается он или нет — его дело, но все свои силы должна я теперь сосредоточить на Элине, на предстоящей битве. Джервон сам выбрал свою судьбу и теперь должен быть готов к тому, что ему предстоит.

С чашей в руке шла я вперед, стиснув в другой посох из очищенного от коры рябинового ствола, вымоченного в соке ее ягод и пролежавшего ночь в полнолуние в обители Древних, что заставила меня взять с собой дама. Легок был этот посох по сравнению с мечом на поясе. Но и меч не отстегнула я. Ведь выкован он был из металла, что мать с отцом принесли из заклятого места, и тоже обладал оградительной силой.

Так с посохом и чашей, понимая, что в одиночестве суждено мне биться в центре спирали, миновала я первый столб и вступила на извилистую дорогу.

6. Каменное поле

Поначалу словно речной поток подхватил меня и понес. А потом оттолкнул и бросил. Там, в сердцевине, некто, должно быть, почувствовал, что не зачарована я зовом, как другие, и затих, размышляя. А я тем временем все шла вперед, как щитом, оградившись чашей, и посох к бою, как меч, приготовив. А потом…

Велика была сила натиска, которую я ожидала. Пошатнулась я, как от удара, но удержалась, не пала на колени, не отступила. Словно со страшной бурей боролась.

Не шагами, по шажку переступая, напрягая все силы, раскачиваясь, продвигалась я вперед. Подавила в себе неуверенность, заставила думать только о том, что предстоит еще сделать. Ведь страх, если ему поддаться, мог оставить меня беззащитной.

Лишь малая искра надежды у меня оставалась. Не встречали мы с Ауфрикой ничего сильнее противостоящей мне ныне Силы, хотя приводилось нам мериться кое с чем и искусством, мощью разума. Только теперь знала я: не посвященный адепт породил ее…

Такая была у этой мощи причина: за долгие годы никто не сумел противостоять ей, а потому уверенность в себе только крепла от века к веку. Но я не боялась — билась, не отступала и упорством своим могла пошатнуть ее веру в себя.

А еще я открыла, что хоть стояли столбы поодаль друг от друга, была между ними преграда и изнутри спирали нельзя было посмотреть наружу. Итак…

Чуть не попалась я в простейшую из ловушек. Попеняла себе за невнимание. Устремившись вперед, позабыла о ритме движений, шла так, как шли ноги, а ритм этот служил не моим целям. Тогда без промедления стала я менять меру своих движений, широкий шаг следовал за коротким, приходилось и в сторону ступать, и даже подпрыгивать, чтобы ни разум, ни тело не смогла заворожить неведомая Сила.

Приготовилась я отражать новый натиск. Дважды пыталась она поразить меня и дважды не сумела. Значит, третий удар должен стать самым тяжким.

Вдруг померк свет луны. Но темнее не стало: как гигантские свечи, полыхали огненные столбы. И в этом бледно-зеленом свечении словно пятнами мерзкой болезни покрылись мои руки. Подавила я отвращение. Ведь двумя факелами горели в моих руках посох и узкая полоска по ободу кубка, синевой отливал их свет, белым пламенем тех свечей, что используют Мудрые для защиты от Древних.

Начался новый натиск: меж зловещим светом горящих столбов появились гадкие рыла, твари сплетались, кружили, скользили… Только Тьма могла породить эту мерзость! Но не отвела я глаз от чаши и посоха, осилила искушенье, выдержала и это испытание.

Навалилось недоброе и на слух. Знакомые голоса кричали, молили, шептали, просили, чтобы я повернула обратно.

А поразив и глаза мои и уши, попыталась эта Сила вновь убаюкать меня ритмом движений. Словно воин, окруженный врагами, отбивала я удары нескольких мечей сразу.

Но не могла злая Сила преградить мне дорогу, и шла я вперед.

И вдруг все: наваждения, зов и сопротивление ее разом исчезли. Отступила она, но не было это ее поражением.

Завлекала теперь меня повелительница здешних мест прямо к центру спирали, собирала все свои силы, чтобы внезапно обрушить их на меня и победить. Воспользовалась я этим и пошла вперед побыстрее.

Так пришла я в самый центр паутины, которую соткала… или же где поселилась та, что прокляла лорда ложбины Фроме. Там меня уже поджидали. Вереницей стояли мужчины, обратившись лицом к центру спирали. Двенадцать я насчитала, и последним стоял Элин!

Не было ни в ком из них искры жизни. Словно изваяния, стояли они, неподвижные, совершенные, казалось, вот-вот оживут, но не было в них ни дыхания, ни тепла. Взглядом, как тяжкой цепью, прикованы они были к центру спирали, туда, где высилось подобие круглого трона, а на нем…

Сгустился туман, соткалась из него фигура женщины, нагой и прекрасной. Подбросила она вверх обеими руками дивные волосы, но не упали они книзу, не опутали обнаженное тело покрывалом, но хищными щупальцами заколыхались над головой. Серебрилось в лучах луны белое тело, серебрились и тонкие пряди, лишь глаза ее были темные, как две гнусные ямы, в которых таилась невыразимая мерзость.

Прекрасна была она, совершенна, а еще было в ней нечто, неотразимое для мужчины. Воплощением женственного была она, женской сущностью, обретшей плоть.

А потому не тянуло меня к ней… отталкивало. Ведь все, что заставляет женщин подозревать, ревновать, ненавидеть друг друга… все это тоже воплотилось в ней. И только тогда поняла она, что не мужчина я, невзирая на сходство. А поняв, обрушила на меня жар ненависти. Но готова я была и, подняв перед собой чашу и посох, отразила натиск. Ее волосы извивались, тянулись ко мне, словно пытаясь удавкой захлестнуть мое горло.

А потом она рассмеялась.

И было в этом смехе презрение. Словно бы королева увидела, что последняя служанка решила оспорить ее власть. Так уверенна была она.

Подняла она руки к голове, вырвала прядь волос. В руках они разгорались все ярче, как раскаленный металл. Сплела из них веревку.

Но не стала я праздно ожидать ее удара. Слыхала я и о таких чарах. Так начинался приворотный заговор… бояться его не приходилось, но оборотная сторона любви — ненависть, а она — убивает.

А потому я запела, но не громко, почти про себя. И словами своими сковывала каждое движение серебряных этих пальцев, словно она плела, а я — расплетала.

Понимала я, кто она и кто я, знала, что не встречалась еще с подобною колдовскою силой. Но смогла же я понять ее заклинанья, а это хоть и немного, но все же склоняло чашу весов в мою сторону. Ведь боялась я битвы с адептом, но лишь знанием Мудрых противостояла она мне. Конечно, быть может, это только начало и последующие заклинания будут сложнее и сокрушат мои силы.

Петлю закончила она, но все не бросала, пристально глядя на меня провалами глаз. Заметила я при этом, что стал слабеть исходящий от нее аромат женственности.

Пропала красота, ослабел зов плоти, руки удлинились, груди присохли к ребрам, в обтянутый кожей череп превратилось прекрасное прежде лицо. И лишь волосы не изменились.

А губы презрительно усмехались. И тут она впервые ударила меня словами; но произносила она их или просто возникли они у меня в голове, я не знала.

— Смотри на меня, ведьма, смотри, увидишь себя. Такая ты для мужчин!

Неужели она хотела поймать меня на тщеславии?.. Или она совсем не знает женщин… и думает победить с помощью этого? Кто же примет всерьез этот булавочный укол?

Нет, слова ничего не значат. Важно видеть веревку!

— Ну, какой же мужчина заинтересуется тобой… — Искусительница замерла. Голова ее поднялась, глаза отворотились от меня, даже руки опустились, и волосяная веревка повисла. Она словно прислушивалась, но я не слышала ничего.

Снова изменился ее облик, вернувшаяся красота округлила тело, стала она вновь желанной гостьей в постели любого мужчины. Опять рассмеялась она.

— Ведьма, я недооценила тебя. Похоже, что уж один-то за тобой увязался. Но жалость какая, все придется отобрать у бедняги. Дивись, ведьма, на Силу… — Тряхнула она головой, и потеплело у меня на душе. Поняла я, как беспечна она: имя свое чуть-чуть не назвала! А назвала бы, погибла бесповоротно. Давно не встречала она ничьего сопротивления, и потому-то и стала безрассудной. Выходит, следует мне быть внимательной, использовать каждый ее промах.

— Обернись и посмотри, ведьма, — командовала она. — Посмотри, кто идет на мой зов, подобно всем этим глупцам.

Не было мне нужды оборачиваться к ней спиною. Раз Джервон пошел со мной, сам и должен он встретить судьбу. Не ему отвлечь меня от битвы с серебряной женщиной.

Я скорее услышала, чем увидела, как он скользнул рядом со мной. Не отводя глаз от Древней, боковым зрением заметила я его руку: в ней был меч, и острием был он обращен к той женщине.

Она ласково запела, но ложь была в нежной и женственной песне. А потом она простерла к нему руки, не выпустив, впрочем, волосяную веревку. И даже мне, женщине, были ясны все ее чары, — обладала она всем, чем только можно привлечь мужчину.

Джервон шагнул вперед.

Разве могла я упрекнуть его, тут бессилен был даже блиставший на его груди анх… Слишком уж могучей, неотразимой была ее женственность.

И эта безграничная власть неожиданно пробудила во мне гнев, словно серебряная женщина грозила отобрать у меня все самое дорогое. Но Мудрой была я, а потому и тело, и чувства мои оставались покорными разуму.

Она что-то говорила, ворковала, манила Джервона поближе. Меч его дрогнул, острие опустилось к земле, свободной рукой он ухватился за талисман, потянул за цепочку, словно чтобы сорвать его и отбросить. Но кроме покорности ее чарам, чувствовалось в нем и что-то еще.

Сильна была она. Но он противился ей! И не в последнем отчаянии, вдруг осознав грядущую гибель, как, должно быть, все остальные, стоящие рядом, нет! В глубине себя сознавая, что не ею хочет он обладать!

Как сумела я это понять, не знаю, может быть, потому, что и она почувствовала это. Протянула она к нему руки, изнемогая от страсти, словно его-то и ждала всю свою жизнь. А он более не рвал анх с груди, он вцепился в него, как в последнюю опору; будто якорь в бушующем море, спасал его амулет.

И тут, как я и ожидала, веревка петлей взвилась в воздух, но не ко мне она летела — к Джервону, словно его упрямое сопротивление возмутило все ее планы.

Я была наготове, и кончиком посоха перехватила петлю. Удавом стиснула она чистую древесину посоха, точно был он человеческой плотью. Но, обнаружив ошибку, ослабла хватка и скользнула вниз к моей руке.

Раскрутив посох, отбросила я распустившую кольца веревку обратно. Упала она рядом с камнем, на котором стояла Древняя, развернулась и змеей поползла к нам с Джервоном. Но Серебряная уже плела новую петлю из своих локонов, быстро мелькали теперь ее пальцы, без высокомерной лени, как в прошлый раз.

Сил Джервона хватало теперь лишь на то, чтобы стоять; острием меча он опирался о камни, другая рука крепко сжимала анх. Не мог он иначе защититься от ее колдовства. И биться с нею мне опять предстоит одной. Но мое положение стало хуже, ведь часть сил придется уделить на защиту Джервона.

Защищать ли его? Поколебалась было решимость моя, но тут же рассердилась я на свою слабость. Не было у меня выбора. Коль суждено Джервону пасть от ее волхвований, пусть будет так, но и разум и силы целиком должна я отдать последней схватке с Серебряной.

Сплела она новую веревку, но на сей раз не бросила, разжала руку, и медленно скользнула она на камни и следом за первой поползла к нам. Улыбалась Серебряная, и принялась за третью веревку, а те две, словно змеи, ползли к нам.

Да, могли они одолеть нас, но воспротивилась я. Засунула чашу за пояс и выхватила меч, что выковал мой отец из слитков древнего металла.

Темным оказалось его лезвие, как беззвездная ночь, ни искорки света не отражалось от него. Никогда не бывал он таким прежде, случалось мне обнажать его и раньше, и всегда не отличался он от прочих мечей. Теперь же — словно из ночи его сковали.

Положила я его на плиты, оградилась лезвием от подползающих петель. И не знала, защитит он меня или нет. Одни тайные силы отвращают металлом, а другие съедят даже сталь. Тайна окутывала происхождение меча, но доверилась я родителям, знали они ему цену.

Снова взяла я чашу и оградилась еще и посохом. Но теперь приходилось мне следить и за женщиной, и за веревками, теперь уже три их приближались, а она начинала плести четвертую.

Змеясь, подползала к лезвию первая, изогнулась, готовясь ударить, коброй откинулась назад, подняв один конец, словно голову… Но будто преграда была перед ней, не могла она ее перелезть, прикоснуться не могла. Полегчало у меня на сердце: значит, и меч был защитой.

К моему удивлению, шевельнулся и Джервон, тяжело, рывками, едва одолевая вес своего тела, поднял он меч и рубанул по подобравшейся веревке. Попыталась она охватить меч, взобраться по нему, но, потеряв силу, отпала. Значит, и сталь ограждала.

Почти все безжизненные мужские фигуры вокруг нас были в броне, но мечи оставались в ножнах. Должно быть, они и сообразить не успели, что придется биться за жизнь, так сильны были ее чары.

Словно разъяренная пантера, зашипела Серебряная. Метнула в меня четвертую веревку, но едва посох мой вновь зацепил петлю, как отправил обратно. И в этот миг поняла я, что пора и мне переходить в атаку.

Взяла я посох, как копье на охоте, и метнула его прямо в грудь Серебряной. Охнула она и, словно щитом, заслонилась волосами. Глубоко вошел в них посох, пряди вокруг него таяли и исчезали. Но сумела она отразить силу жезла из рябины, упал он к подножию ее камня и переломился. И все же половину волос ее уничтожил.

Быстро подхватила я меч с каменной плиты, а Джервон с неимоверным усилием, словно свинцом налиты были руки и ноги его, неуклюжими взмахами рубил оставшиеся веревки. Но скованы были его движения, и могли они одолеть его, однако не было у меня времени помогать Джервону. Только о поединке должна я думать, о битве, в которой могу и погибнуть. Перепрыгнув через последнюю ползущую веревку, побежала я к постаменту; не веревки вила теперь женщина, а рвала волосы горстями и кидала навстречу мне дымовой завесой.

Двумя взмахами меча рассеяла я этот полог и встала перед ней. Не была она более прекрасной, черепом вновь стала ее голова. Губы исчезли, обнажились страшные зубы, руки не к волосам протянулись — ко мне. И пока я смотрела на нее, выросли, страшными когтями стали пальцы, готовые рвать и терзать мое тело.

Вверх и вперед ударила я мечом, и словно в пустоту пришелся удар мой. А она была на своем месте, готовясь вцепиться мне в горло. Снова ударила я. И поняла: она — призрак, а сущность ее где-то неподалеку. Если не найду я это укрытие, то погибну.

Тонким голосом вдруг вскрикнул Джервон: две веревки разрубил он, но третья, обхватив его ногу, взбиралась все выше и выше.

Помочь ему я не могла… Где же Древняя?

Ясно, она укрывалась здесь, в центре спирали, не сомневалась я в этом. Иначе не такой силой обладала бы она в этом месте.

То, что недавно было красавицей, не покидало камня; вытянув когтистые лапы, она наклонила вперед голову. Немыслим был такой поворот для человеческой шеи, но она по-прежнему буравила меня глазами, которые не были похожи на глаза. Рот ее яростно скалился, с каждым мгновением теряла она человеческий облик; ярость, словно в зеркале, отражалась в ее теле.

Теперь я убедилась, что не может она сойти с камня, только колдует, стоя на нем. Значит, не упуская ее из виду, могла я поискать, где сокрыта она, и поразить ее насмерть или прогнать.

Мимо безмолвных фигур ее жертв двинулась я к колоннаде. Медленно вдоль колонн обходила я камень, не отрывая взгляда от Древней.

Она подняла руку к лицу — страшные когти на них растаяли, — плотно обхватила вновь появившимися пальцами нечто драгоценное. А потом поднесла руки ко рту и нежно подула на них, словно пытаясь согреть.

Что-то придумала она теперь, битва не кончилась, но еще не могла я понять, каким будет новый удар.

Обе руки подняла она перед собою, а на них нечто… Подобных существ не видала я прежде, только сразу поняла, что оно из сил зла. Когтистые крылья летучей мыши были усеяны мерзкими пятнами, на маленькой голове рожки, острое рыло. Раскаленным углем реяла тварь над моей головой. И огненной искрой вдруг взлетела она, поднимаясь все выше и выше. Я ждала, что она ударит, но тварь куда-то исчезла. Я не знала, когда и с какой стороны она вернется. И все же ожидать больше не могла и потому решила продолжить поиски. Обходила я одну колонну за другой, а Древняя все следила за мной, и зубы ее заострились клыками, а ухмылка сулила смерть.

Теперь, когда посох сломался, все надежды мои были на чашу. Ее Сила должна была почувствовать и источник силы Древней, что воплощалась в женщину. Но не становился ярче серебряный ободок у края.

Так обошла я все столбы. Значит, очевидное — правильно, и источник Силы под камнем, на котором стоит она. Но как поднять или опрокинуть его?..

Я оказалась за спиной Джервона. Ноги его теперь были опутаны не только третьей веревкой, но и волосами, которые Древняя бросала в нас. До живота они еще не поднялись, его руки свободны. Лишь вдвоем можно опрокинуть камень… поняла я. Но сможет ли он, сумеет ли помочь?

Вдоль и вокруг тела Джервона провела я кончиком меча, и сгинули путы. Он обернулся. Бледный, лицо застыло, словно у тех, неподвижных, но глаза были живы.

— Ты должен помочь мне перевернуть камень.

Я слегка подтолкнула его мечом в спину.

Он поежился, сделал неуверенный шаг.

И все время должна была я помнить о крылатой алой твари, взметнувшейся в воздух. Выжидает ли она, чтобы напасть врасплох, или помчалась куда-то вестником звать помощь.

С огромным усилием Джервон делал уже второй шаг. Так медленно шел он, словно не живое — каменное тело повиновалось моим словам. Я вновь положила чашу за пояс, ухватила его за руку и кончик меча его воткнула в щель между плитами и постаментом.

Мимо лица Джервона промелькнула рука с уродливыми когтями, но уберег его анх — остался он невредим. В ту же щель воткнула я и собственный меч, крикнула, всеми силами души надеясь, что сумеет он выполнить мой приказ:

— Подымай!

Обеими руками ухватилась я за рукоятку. И в этот миг свалилась с небес алая тварь, в мои глаза метила она. Отдернула я голову, но милостью Сил, которым так долго служила, не выронила меча.

Огнем ожгла тварь мою щеку, взвизгнула рядом, шипя. Но все готова была я забыть ради камня, важен был только камень. И он шевельнулся!

Все свои силы собрала я и крикнула:

— Сильнее, Джервон!

И под напором наших мечей наклонился камень. А тварь металась над нашими головами, и Джервон вдруг, тоже охнув, отдернул голову. Но мы справились с камнем: на мгновение застыл он, потом рухнул вниз и откатился.

7. Светлое серебро

И следа не осталось от той, что грозила нам с камня. Но свирепая тварь яростно бросилась ко мне. Отшатнулась я, прикрыв глаза ладонью, но меч в руке удержала и ткнула им вниз, в то место, которое было под камнем. Раздался стон. Ненавистная тварь исчезла.

Я стояла над неглубокой ямой. В ней был металлический горшочек, но пронзила я его острием меча, словно был металл мягче глины. Что-то текло из него, и в текущем сплаве растворился сам горшочек, а потом вдруг исчезла и вся жижа, словно в землю впиталась.

Задрожали под ногами каменные плиты, стали трескаться и ломаться в щебень, сперва у ямы, а потом, как волнами, покатились, удаляясь все больше от ямы, словно бы все века, незаметно пролетевшие над этим местом, вдруг нестерпимой тяжестью навалились на него, дробя камни.

Волна щебня докатилась до ног первого из мужчин. Он поежился, шевельнулся. И вдруг броня его покрылась ржавчиной, гулко грохнули в нее кости, и, смешавшись воедино, все разлетелось на мелкие кусочки и упало на вздыбившиеся камни.

Так было и с остальными. Волна времени поглощала стоящих, срывала с них видимость жизни и катилась все дальше.

— Мертвецы! — сказал Джервон. Я обернулась к нему: он с живостью озирался вокруг, сковывавшая его тяжесть исчезла, вернулось сознание.

— Да, мертвы, и давно! А теперь мертва и эта ловушка.

Рядом вверх рукоятью стоял мой меч, горшок бесследно исчез, и теперь меч был воткнут острием в землю. Я ухватилась за рукоять и потянула — острия не было, от него осталась тонкая сосулька, будто меч погрузили в кислоту. Не меч, три четверти меча держала я в руке. Я вложила искалеченное оружие в ножны и удивилась мощи той силы, что была заключена в горшке.

Элин! Даже забыла я, за кем пришла сюда! Резко обернулась я от ямы, где позади всех остальных стоял мой брат. Он шевельнулся, неуверенно поднял руку ко лбу, попытался шагнуть и споткнулся о кости и броню одного из неудачников. Я рванулась к нему, готовая поддержать. Он моргал, оглядывался по сторонам, словно только что спал и видел сон, а, проснувшись, обнаружил, что был тот сон явью.

— Элин! — Я ласково прикоснулась к его плечу, словно утешая проснувшегося с криком ребенка. Он медленно обернулся ко мне.

— Элис? — спросил он, не веря своим глазам.

— Элис, — подтвердила я, взяла его за руку и вытащила из-за пояса чашу.

Черная пелена исчезла. Серебром сверкала она в лунном свете, как в ту ночь, когда была сотворена.

— Чаша из драконьего серебра?

— Да, по ней увидела я, что ты в беде… а потом чаша привела меня сюда…

Тут он вновь оглянулся. Волна разрушения прошла еще дальше. Погасло призрачное свечение столбов, большинство их упало, развалилось на мелкие крошки. Улетела отсюда сила, что удерживала все вместе.

— Где… где мы? — озадаченно хмурился Элин. И подумалось мне: а помнит ли он, что с ним случилось?

— В сердце проклятия Ингаретов. Оно пало и на тебя…

— Ингаретов! — Хватило и одного слова. — Где Бруниссенда, жена моя?

— В надежной крепости ложбины Фроме.

Горько было мне слышать его слова, словно шагнул он куда-то… не шагнул — отпрянул… но рука моя пока держала его руку.

— Я не помню, — неуверенно пробормотал он.

— Это неважно. Теперь ты свободен.

— Теперь мы все свободны, госпожа! Но нужно ли нам задерживаться здесь?

Джервон стоял рядом со мной. Обнаженный меч был в его руке, он внимательно оглядывался по сторонам, словно повсюду были враги и за любым придорожным кустом мог таиться вооруженный воин.

— Сила покинула это место. — Я была уверена в этом.

— Но одна ли она здесь? Лучше — по коням и назад… Так будет спокойнее.

— Кто это? — спросил Элин.

Ошеломление, судя по краткости речей, еще не оставило его, и я с готовностью ответила:

— Это Джервон, маршал долины Хавер, отправившийся со мной выручать тебя. Его мечом мы добыли победу в этой битве с силой проклятья.

— Благодарю вас, — отсутствующим голосом произнес Элин.

По всему было видно, что не оправился он еще от власти проклятья и не отдает себе отчета во всем происходящем; простить следовало краткость слов благодарности. Но жутковато стало мне.

— А далеко ли отсюда ложбина Фроме? — Тут голос Элина ожил.

— В дне езды, — ответил Джервон.

Не могла я тогда вымолвить ни слова. Ведь все силы мои ушли на битву с Древней, а сейчас Элин был на свободе. Одолела меня вдруг усталость, разом навалилась на плечи, словно пришло ее время. Но крепкая, как стена крепости, рука обхватила меня за плечи.

— Поехали. — Элин уже повернулся, он готов был идти.

— Не сейчас, — приказом отдавал тон Джервона. — Целый день госпожа, сестра ваша, ехала вчера сюда, не отдыхая, а потом тяжко билась всю ночь, чтобы дать вам свободу. Не по силам ей сейчас ехать!

Элин нетерпеливо оглянулся. С детства знакомое мне упрямство застыло на его лице.

— Тогда я… — начал он и замолк, а потом кивнул головой. — Хорошо.

Притворялся ли он, не знаю. Сморила меня усталость, и не разбирала я ничего. Не помню, как вышли мы из руин спирали. Ничего больше не помню, только мягкий мешок под головой, укутавший меня меховой плащ, подарок Омунда, да твердую руку и заботливый голос.

Разбудил меня соблазнительный запах жареного мяса. Сквозь полузакрытые веки увидела я перепляс язычков огня на сучьях, а над угольями сбоку на прутьях жарились небольшие тушки лесных птиц, дичи изысканной и достойной пиршественного стола любого из лордов Вестдейла.

Скрестив ноги, Джервон без шлема в спускавшемся на плечи кольчужном подшлемнике скептически поглядывал на жарящихся птичек. Где Элин? Я огляделась, но брата у костра не было. Я приподнялась на локте и выкрикнула его имя.

Джервон быстро поднялся и склонился ко мне.

— Элин? — опять крикнула я.

— Беспокоиться нечего, жив и здоров, уехал с рассветом. Торопился к подданным и к жене.

Я еще не совсем проснулась, но чем-то обеспокоил меня его голос.

— Но ведь вокруг опасность, ты же сам говорил, что ездить в одиночку безрассудно, а втроем… — бормотала я.

— Он мужчина и воин. И он решил ехать. Разве должен был я остановить его силой? — тем же голосом спросил он.

— Не понимаю… — Мое беспокойство росло. Джервон резко встал, отвернулся к огню, так что я видела лишь его скулу, твердый подбородок, узкую полоску рта.

— И я тоже, — с жаром отозвался он. — Ту, что победила бы ради меня в такой битве, я бы никогда не покинул, а он все распинался о своей госпоже. Как же попал он к этой, Серебряной, если бы и впрямь думал о своей Бруниссенде столько, сколько говорит?

— Может быть, он и забыл все, не помнит. — Я откинула плащ. — Иногда так бывает. И не было у него сил противостоять Серебряной, когда подпал он под проклятье. Вспомни, какова она была… Если бы не анх, ты тоже не устоял бы.

— Хорошо! — Возмущение еще не угасло в голосе Джервона. — Может, и правда на его месте любой мужчина поступил бы так же, но не этого ожидал я от вашего брата. И… — Он заколебался, явно не решаясь произнести, что хотел. — Госпожа, не ждите… Впрочем, быть может, я вижу обнаженные мечи там, где они в ножнах. Не хотите ли поесть?

Меня больше занимало, что он думал. Но что-то мешало спросить его об этом, да и голод одолевал. Я протянула руку к самодельному вертелу и принялась отрывать зажаренное мясо от косточек.

Так долго я проспала, что закончили мы завтрак уже к полудню. Джервон привел коня. Значит, Элин взял второго! Такое даже не могло прийти мне в голову, и поведение брата стало казаться мне все более странным.

Я не стала противиться, когда Джервон настоял, чтобы я села в седло. Но решила, что мы будем ехать по очереди, как подобает друзьям.

И все же в пути только об Элине думала я. И только о том, как он бросил нас. Должно быть, ум его был порабощен теперь одной лишь мыслью о молодой жене. И если Бруниссенда столько значила для него, только рядом с ней мог надеяться он вновь обрести безопасность. Нет, чем бы ни было вызвано это поспешное бегство, следствием колдовства оно было, а не отсутствием братских чувств и благодарности.

А потом я подумала об Элине-мальчике, вспоминая все то, что прежде принимала, как должное, не колеблясь. И вдруг появилось предчувствие нового испытания. Почему и откуда возникло оно, я сказать не могла. Но ни одна искушенная в тайных науках Мудрая не станет пренебрегать предчувствием.

Никогда не интересовался Элин знаниями Мудрых. Всегда, теперь припоминала я, избегал даже разговоров о них. Хотя давала я обеты молчания, но о многом было позволено говорить, и полезными для него же могли оказаться эти познания. Но не любил он, когда я показывала свое умение в его присутствии.

Странно, но он никогда не жалел, что вместе учились мы бою мечами. Больше чем братом была я ему, и мне это нравилось. Но только начну я рассказывать, что нужно нам с Ауфрикой, — и он сразу же старался улизнуть. И все же при расставании согласился ворожить над чашей. Впервые в жизни, насколько я знала, участвовал он в колдовстве.

Мы знали судьбу нашей матери, знали, что просила она сына, знали, и у кого просила. Знали, что рисковала она самой жизнью. Но сотворила кубок и выпросила сына. А в последний миг попросила еще и о дочери, и с радостью заплатила за нее жизнью.

И не как обычные дети были мы зачаты, с магии начались обе наши жизни. Не ее ли страшился Элин?

Часто бывала я вместе с отцом и Элином, но проводила время и по-другому, и никогда отец мой не спрашивал о моих занятиях. Теперь, годы спустя, поняла я, что не хотел и он знать о другой стороне моей жизни. Словно… словно это было какое-то уродство.

Глубоко вздохнула я, понимая теперь по-новому отношения с отцом и братом. Неужели была я им неприятна и они стыдились меня?.. Как же тогда моя мать? Что случилось за морем в этом самом Эсткарпе, что выбросило моих родителей в нашу бесплодную Робь?

Они стыдились моей Силы?.. Они, отец мой и брат, смотрели на меня, как на меченую… на урода?

— Нет! — громко сказала я.

— Что «нет», госпожа?

Удивленно посмотрела я на Джервона, шедшего у стремени, и задумалась. И хотела я спросить его, и боялась спрашивать. С трудом наконец решилась я на это, понимая, что ответ Джервона поведает мне и о причинах бегства Элина.

— Джервон, ты знаешь, кто я? — спросила я напрямик, только быть может, дрогнул слегка мой голос — ведь все решал его ответ.

— Дева-воительница, что повелевает людьми, тайными Силами, — ответил он.

— Да, конечно, Мудрая, — уж от него-то не лести ожидала я, привыкшая к схваткам с невидимым.

— Но ведь вы служите только добру… Что вас гнетет, госпожа?

— Иначе, друг мой, думают люди, и считают они, что служение наше — не добро, а если иногда передумают, то ненадолго. А я — Мудрая от рождения, без моего знания не жить мне, и никогда не будут ко мне относиться по-другому, всегда будут смотреть искоса.

— Элин тоже?

Умен был он, даже слишком. А может быть, по словам прочел он мои думы. Но коли уж так получилось, зачем же скрываться и дальше?

— Может быть… Не знаю.

Надеялась ли я, что он станет разубеждать меня? Если и да, то надеждам моим не суждено было сбыться. Подумав, он ответил:

— Что ж, если так, то многое становится понятным. И, попавшись в такие сети, меньше всего хотел он, чтобы кто-нибудь, даже сестра, своим видом напоминал об этом…

Я взяла в руки поводья.

— А разве ты, мечник, считаешь иначе?

Джервон прикоснулся к рукояти меча.

— Вот мое оружие, моя защита. Меч мой из стали, и я могу взять его, и другие мужчины увидят его в моей руке. Но есть и иное оружие, теперь я видел и это. Бояться ли мне вас, коситься ли в сторону, если ваше оружие не из металла и не видать его глазом? Все искусства войны в свою меру узнал я, знаю и кое-что о путях мира. Всему этому научился я, как и вы изучали свои науки. Может быть, не дано мне понять их, но и мои познания для вас будут непонятны. Что сравнивать разное: среди путей мира ваш путь — исцеление, а битвы с исчадьями — ваша война. И потому без страха и отвращения гляжу я на вас и на дела ваши.

Так ответил он на мои мрачные думы.

Но если Элин думал иначе, что же ждало меня впереди?

Конечно, могла я вернуться в ту безымянную долину, где оставались еще люди Роби. Но кому я нужна там? Только Ауфрике. Да и та, отправляя меня в дорогу, знала я, надолго со мной распростилась. Не было в этом селении дел для двух Мудрых. Все, что могла, она и так сделала для меня. А теперь я выросла, сила моя окрепла. Птенца-слетка не запихнуть назад в скорлупу.

Крепость Фроме? Но и там мне нечего делать. Не было для меня в Бруниссенде загадок, как стекло была она прозрачна перед моим взглядом. Еще со своей дамой могла она ужиться, но жить под единой крышей с Мудрой, да к тому сестрой ее мужа — тут будут не только косые взоры.

Но если нет мне пути ни назад в свою долину, ни в крепость брата, куда же направиться мне? Удивленно оглянулась я, показалось мне в этот момент, когда все стало ясным, что несет меня неизвестно куда, и страна эта тоже не желает меня принимать.

— Может, повернем? — спросил Джервон, словно прочитав мои невеселые мысли.

— Куда же тогда? — В первый раз ожидала я решения воина, не зная сама, на что решиться.

— Я бы сказал, куда угодно, только не в крепость! — Твердым и четким было его решение. — Если вы хотите — заедем, проверим, что Элин вернулся, погостим, по недолго.

Я согласилась — у меня оставалось время подумать о будущем.

— Что ж, в ложбину Фроме… Быстрее приедем — быстрее уедем!

Двигались мы по понятной причине не быстро. Около полудня встретились нам посланцы Элина. Так во второй раз приехала я в крепость. Хотя и с почтением обращались с нами посланцы, но Элина не было среди них.

Вечером после восхода луны въезжали мы в крепость. Меня провели в гостевую палату, где уже ждали служанки с дымящимся чаном теплой воды, чтобы смыла я усталость с дороги. Ждала и кровать, подобной которой мне не приводилось видеть. Но спалось мне в эту ночь хуже, чем вчера на голой земле, — так беспокоили меня невеселые думы.

Утром, когда я встала, служанки подали мне роскошное платье, как у госпожи Вестдейла. Но я попросила свою кольчугу и дорожное одеяние. Смутились служанки, и я узнала, что приказала госпожа Бруниссенда уничтожить мою одежду, словно то были лохмотья.

Попросила я, и принесли мне другую одежду, новую, но мужскую. Брат ли послал ее, не знаю… Оделась я, сапоги натянула, надела кольчугу, пояс с ножнами, в которых покоился изуродованный меч, сокрушивший проклятье.

Оставила в комнате плащ, вьючные мешки и походный ранец. А брат, мне сказали, все еще был со своей госпожой… И послала я известить их о моем приходе.

Второй раз попала я в роковую комнату. Охнула Бруниссенда, увидев меня, и схватила Элина за рукав. Не в броне был Элин, в шелковом одеянии. Хмурясь, смотрел он на меня, а потом нежно отвел ее руку и шагнул мне навстречу, мрачнея.

— Почему ты одета так, Элис? Неужели трудно понять, не по силам Бруниссенде видеть тебя такой.

— Такой? Но другой я никогда не была, брат мой. Или ты забыл?..

— Ничего я не забыл! — гневно крикнул он в ответ. И за гневом его скрывалось желание побыстрей отделаться от меня.

— Прошу у тебя, Элин, только коня. Я не собираюсь путешествовать пешком, а долг за тобой все-таки есть.

Облегчение появилось в его глазах:

— Куда ты поедешь, обратно в Робь?

Я пожала плечами, но не ответила. Если он хочет верить в это, пусть верит. До сих пор не могла я постигнуть глубину пропасти, что внезапно возникла между нами.

— Мудра твоя сестра. — Бруниссенда подобралась поближе к нему. — Ведь мужчины в нашем замке еще боятся проклятья. Ты имела с ним дело. И они боятся тебя.

Элин шевельнулся:

— Она сделала это ради меня, госпожа моя, не забывай об этом.

Промолчала Бруниссенда. Только взглянула на меня, и стало мне ясно, что не будет дружбы между нами.

— Что ж, уже день, пора ехать. — Не хотела я больше глядеть на обломки былого родства.

Он дал мне лучшего коня из своей конюшни и лошадь, навьюченную всем необходимым. Хотя бы в этом постарался облегчить свою совесть. И все время не отрывали от меня глаз люди его, загадочным казалось им наше сходство.

Сев на коня, я глянула вниз. Не хотелось желать ему зла. Он живет по своей природе, я — по своей. Потому сделала я знак благословения, приносящий удачу. А он скривился в ответ, словно не желал благословения от меня.

Так уехала я из замка. Но у ворот присоединился ко мне всадник. Я спросила:

— Ну, узнал ты, где сейчас господин твой? И куда нам ехать к нему?

— Он умер, а люди его, те, кто жив еще, присягнули другим властителям. Нет у меня теперь господина.

— Так куда же теперь лежит твой путь, мечник?

— Пусть нет у меня господина, но есть госпожа! Один путь у нас теперь, Мудрая Женщина.

— Да будет так. По какой же дороге и куда проляжет наш путь?

— Кругом война, госпожа. У меня свой меч, а у вас свой. Поищем-ка Псов, иначе зачем нам мечи?

Я рассмеялась. Замок Фроме был позади. Я теперь свободна. Впервые свободна… от опеки Ауфрики, от косых взоров завистливых жителей Роби, от заклятья драконьей чаши — простой чашей будет она отныне, а не путеводной звездой, ведущей меня в опасность. А, впрочем, война, колдовство… Я глянула на Джервона.

Внимательно следил за дорогой мой воин. Не глядел он тогда на меня, охранял. Так, значит, иначе может сложиться моя судьба, стоит мне лишь пожелать.

КУЗНЕЦ ВИДЕНИЙ

Dream Smith

Словно из золота и серебра чеканят слова сказители. Старые песни… и новые… Только много ли правды в них? Кто знает? Но и в самой невероятной истории может крыться зернышко истины. Вот хотя бы сказание про кузнеца видений. Трудно живущему ныне отыскать это зерно — все равно что вычерпывать до дна чадящий котел поварешкой.

Кузнеца, что жил в селении Гхилл, звали Бросон, и большую тайну своего мастерства знал он, и малую. А значит, умел ковать железо и бронзу, и с драгоценными металлами справлялся. Только редко приходилось ему изготовлять украшения.

Было у него два сына, Арнар и Коллард, пригожими были мальчики, и не только в Гхилле, что лежит у слияния рек в Итондейле, но даже в Симе и Болдре считали, что Бросон счастливчик. Дважды в год спускался он по реке к броду у Твая, отвозил туда свою работу: кованые петли и дверцы, засовы, мечи, а иногда даже ожерелья и броши из горного серебра.

Все это было еще до вторжения, и никто не нарушал мир в Высшем Халлаке, кроме разбойников, гнездившихся на высокогорьях. Поэтому мужчины верхних долин всегда нуждались в оружии. В Итондейле правил Вескис. Только редко видели его жители долины, ведь унаследовал он от матери земли на побережье, а потом женился там, и приданое жены еще увеличило его владения. Потому в своей здешней крепости он держал лишь горстку пожилых воинов, пару прачек, да и вообще почти все комнаты замка открывались только в Зимнепраздник, а после пиршества закрывались вплоть до следующего года.

На третий год после второй женитьбы Вескиса (о чем всех в долине оповестил глашатай) жителей Гхилла потрясло событие более важное, чем радости их властителя.

С гор спустился купец; в его небольшом караване один из пони вез мешки с ломаным металлом, которому Бросон не знал даже названия. Блеск грубых слитков заворожил кузнеца. Молотом и огнем испробовав небольшой кусок, кузнец боялся теперь упустить хотя бы один слиток и торговался изо всех сил. Откуда этот металл — купец не говорил. Бросон решил, что только из алчности утаивает он это. Пони к тому же захромал, и с искренней или наигранной нерешительностью купец продал-таки металл, и оба мешка, набитые, пожалуй, плавленым ломом, а не самородками, оказались в сарае кузнеца.

Бросон не сразу приступил к работе. Сперва опытным взглядом пытался он понять странный металл и прикидывал, к чему он пригоден. Наконец решил выковать меч. Ведь говорили, что лорд Вескис собирался, наконец, посетить самое западное из своих владений. А сделав своему господину подобный подарок, выказав мастерство, можно было надеяться и на ответные милости.

Расплавить металл Бросон доверил Колларду, у мальчика это уже хорошо получалось. Кузнец решил, что сыновья по очереди будут учиться работать с этим металлом, — ведь он был уверен, что торговец обязательно вернется в эти края с тугими вьюками.

Так сам дал он смерть телу своего сына, как когда-то дал ему жизнь.

Как это произошло, не понял и сам Бросон; Коллард же не проявил никакого легкомыслия, он и так был обстоятельным и старательным юнцом, но в кузнице произошел взрыв, почти разнесший ее на куски.

Были ожоги и раны, но Колларду пришлось хуже, чем отцу. Уж лучше бы он умер прямо тогда. Ведь после долгих месяцев мучений и отчаяния он выкарабкался в жизнь только наполовину, и не был уже полноценным человеком.

Шарвана, Мудрая и целительница, сразу же после взрыва взяла изувеченного мальчика к себе. Но из дверей ее дома вышел уже не Коллард, стройный, пригожий мальчишка, гордость отца, нет — выползло существо, подобное тем, что вырезаны на камнях в развалинах обиталищ Древних (к счастью, немного осталось таких — искрошило их время).

И не только тело его согнулось, словно под тяжестью столетий, даже лицо исказилось в непристойную маску, вроде тех, что ухмыляются в полночь меж ветвей заколдованного леса. У Шарваны было на все свое объяснение, но не могли же ее слова укрыть Колларда от взглядов сверстников, они и сами отводили глаза, когда он ковылял мимо.

Взяла Шарвана гибкую кору и вырезала из нее маску, чтобы прикрыл он изувеченное лицо. С тех пор мальчик не снимал ее, но старался держаться подальше от людей.

Он не стал возвращаться в дом отца, а поселился в старой хижине в низу сада. И работал в нем по ночам, чтобы даже случайно не встретиться с бывшими приятелями. А в хижине устроился поуютнее, ведь взрыв не отнял у него ни умелых рук, ни изобретательной мысли.

Одно время ночами он работал в кузнице, пока Бросон не воспротивился этому, — соседи слышали перезвон молотов и не желали, чтобы этот стук напоминал им, кто так ловко орудует ими. Поэтому Коллард больше не приходил в кузницу.

Как проводил он свое время теперь, не ведал никто, а потому его почти позабыли. На другое лето брат его, Арнар, женился на Никале с мельницы, но Коллард так и не появился на свадьбе, даже издали ни во дворе, ни в саду не промелькнул.

Только на третий год после несчастья люди вновь услышали про него, и то потому, что в кузницу заявился новый купец. Пока тот по мелочи торговался с Бросоном, Коллард стоял в густой тени у сарая. Но когда о цене поясных ножей договорились, сын кузнеца шагнул вперед и взял купца за руку. Молча показал он чуть поодаль на столик, где на платке рядами были расставлены фигурки. Необычные животные; люди, столь прекрасные и совершенные, что лишь героями древних сказаний могли они быть; словно бы бедный калека Коллард, согбенный до конца своих дней, всю тоску, все желание быть таким же, как все люди, вложил в них.

Одни были из дерева, но большая часть была из металла. С удивлением подметил Бросон странный блеск. Это был тот самый металл, который он выбросил тогда после несчастья, опасаясь даже прикоснуться к нему.

Опытный купец, понимая их истинную стоимость, тут же назначил цену. Но Коллард хриплым скрипучим голосом продолжал торговаться и тогда, когда, по мнению Бросона, предложено взамен было достаточно.

Не успел купец отъехать подальше, Бросон обернулся к сыну. В этот раз он даже забыл про маску, лишь прорези глаз на ее гладкой поверхности напоминали, что под ней скрывается живой человек.

— Коллард, как ты сумел сотворить такое? Подобной работы я никогда не видел. Даже в лавках заморских купцов возле брода у Твая… До этого… раньше ты никогда не делал ничего подобного.

Перед безмолвной маской слова эти, казалось, не имели значения. Словно бы говорил он не с сыном, а с существом мерзким и странным, какие, по слухам, плясали в известные дни у заклятых камней, куда добродетельные люди не ходят.

— Я не знаю, — проскрежетал в ответ голос, лишь слегка похожий на человеческий. — Они возникают в моей голове… а потом я их делаю.

Коллард повернулся, но отец схватил его за рукав:

— Ты оставил свою выручку…

На столе лежали заморские монеты (их можно было обменять на добрый металл или товары), кусок пурпурной ткани и две резные рукоятки для ножей.

— Оставь их себе. — Коллард попытался вырваться, но резкое движение заставило его опереться на стол. — Зачем такому, как я, это добро. Платить за невесту мне не придется.

— Но почему же, в таком случае, ты так торговался с купцом? — вмешался наблюдавший за всем Арнар. Его слегка задело, что его младший брат, к тому же в прошлом обещавший не больше его самого, вдруг изготовил такие ценные вещи.

— Не знаю. — Коллард снова повернулся, на сей раз лицом к брату. — Наверно, мне просто хотелось узнать им цену. Но теперь, отец, ты напомнил мне еще об одном долге.

Он взял со стола кусок ткани и маленькую золотую монету с приваренным ушком, чтобы ее можно было носить на шее.

— Мудрая сделала для меня все, что могла.

А потом добавил:

— Что касается прочего, пусть это будет мой вклад в хозяйство, раз не могу я зарабатывать себе на пропитание в кузнице.

В сумерках принес он свои дары Шарване. Она молча глядела, как он раскладывал на столе ткань и доставал монетку. Маленький дом ее весь благоухал травами и отварами из них. С полки над головой мальчика поглядывала вниз сова с прибинтованным к щепке крылом; прочая прирученная мелкая живность попряталась с его приходом.

— Она готова… — Женщина подошла к шкафчику, достала из него другую маску. Она была еще более гибкой и удобной.

Коллард задумчиво потрогал ее.

— Хороший пергамент, выделанный, — пояснила она, — годен в любую погоду, думаю, тебе в ней будет удобнее. Примерь. Ты работал?

Из бокового кармана достал он свою новую вещь. Очень понравились утром фигурки купцу, но неизмеримо больше возжелал бы он эту. Крылатая женщина широко распростерла руки вверх, к небу, словно собиралась взлететь, устремившись к тому, что давно уж искало ее сердце. Словно кованый меч средь грубых поковок была бы она рядом с теми фигурками.

— И ты видел ее? — Шарвана протянула руку к фигурке, но не дотронулась до нее.

— Как и все остальное, — проскрипел Коллард. — Как всегда. Я вижу сон, потом просыпаюсь. И оказывается, могу сделать то, что видел во сне. Мудрая, если ты мне настоящий друг, дай что-нибудь из своих снадобий, чтобы я видел сны и не просыпался!

— Ты ведь знаешь, что на это нет у меня права. Иначе способность врачевать отнимется у меня, словно вода утечет меж пальцев. Но знаешь ли ты, что и зачем тебе снится?

— Знаю только, что вижу я не Долины, не нынешние Долины, по крайней мере. Может ли человек видеть во сне давнее прошлое?

— Человеку снится обычно только свое прошлое. Но если дан ему такой дар, может он во сне и проникнуть в минувшее за пределы своих воспоминаний…

— Дар! — ухватился Коллард за слово, будто издевка прозвучавшее в ее устах. — И это дар!

Она перевела взгляд на крылатую фигуру.

— Коллард, разве сумел бы ты раньше делать такое?

— Может, и сумел бы. Но видеть перед собой только собственные руки… Все отдал бы я за прямую спину и лицо, что не испугает женщину.

— Ты никогда не разрешал мне заглянуть в твое будущее…

— Нет! И не разрешу! — крикнул он. — С моей-то рожей заглядывать в будущее? А что касается прочего — снов и фигурок, что привиделись мне… Тогда, в кузне, я имел дело не с обычным металлом. Должно быть, какие-то чары были на нем. Ведь торговец смолчал об этом, да так и не вернулся, спросить не у кого.

— И я так считаю, — сказала Шарвана. — Купец добыл его из Места Древних. И у них были войны когда-то, только бились они не мечами, не копьями и не стреляли из арбалетов, иным, неизмеримо более грозным было их оружие. Похоже, торговец проник в какую-то древнюю крепость и привез к нам остатки чего-то подобного.

— Ну и что? — спросил Коллард.

— А то… если человек любит что-то, какую-то вещь, бережет, носит ее с собой, что-то вроде собственной жизни в ней возникает и длится долго, не одно лето. И если остатки этих чувств, этой жизни попадут в открытую беззащитную душу…

— Понимаю. — Коллард забарабанил пальцами по чисто выструганному дощатому столу. — Значит, пока я был без сознания, я был открыт и чья-то память вошла в меня?

Шарвана утвердительно кивнула.

— Именно! Может быть, тебе снятся Долины, какими они были до прихода людей.

— И что же хорошего в этом?

— Не знаю. Но используй же это, Коллард, используй! Если ты отступишься от этого дара, его отберут у тебя, и мир станет беднее!

— Мир? — Он и не думал смеяться. — Хорошо, я могу делать их на продажу. И если я заработаю себе на хлеб, никто не будет мне нужен. Ведь и юнцу следует знать, что жизнь — скорбный путь и никто не ждет тебя у окна.

Шарвана молчала. Внезапно протянув руку, она поймала его ладонь, прежде чем сумел он ее отдернуть, и развернула к свету. Он хотел высвободиться — куда там… С силой молотобойца она пригвоздила его руку к столу, потом склонилась над ладонью, рассматривая знаки судьбы.

— Молчи, не говори ничего! — закричал он.

Сова шевельнулась, махнув здоровым крылом.

— Разве я что-нибудь говорила? — удивилась она. — Будь по-твоему, Коллард. Я ничего тебе не скажу.

И выпустила руку.

Он неловко потирал пальцы, словно пытаясь стереть с них какую-то отметину, оставленную взглядом Мудрой.

— Мне надо идти. — Коллард подхватил пергаментную маску. Он примерит ее только дома, где никто не увидит его лицо, пока он будет без маски.

— Иди с благословением этого дома, — по обычаю своего народа попрощалась Шарвана, и эти слова все же приподняли его настроение.

Время шло. В хижину Колларда никто не захаживал, а он никого и не приглашал к себе, даже отца. Торговцы тоже не заходили в селение. Взамен пришли вести из-за пределов долины, из большого мира, казавшегося подчас людям Гхилла творением сказителей.

Повенчался лорд Вескис, и у второй жены его, кроме мужа, появилась еще дочь, хотя мало кто слышал о ней в то время. Но теперь говорили повсюду до самых дальних хозяйств.

Как-то раз в крепость въехали всадники, и в средней башне закипела работа. Оказалось, что Вескис посылает свою дочь, госпожу Гиацинду, в деревню, на воздух, так как плохо ей в городе.

— Плохо ей! — Шедший к колодцу Коллард невольно замер в полутьме. Пронзительный голос его невестки Никалы доносился из дома. — Дама Матильда мне все так сама и сказала, когда я помогала ей менять камышовую подстилку под коврами. Да молодой госпоже лучше-то никогда не было, оказывается, вся она скрюченная, и личико у ней, как у ребенка, а не у девушки на выданье. И никто не позарится на нее, если только наш господин не озолотит будущего зятя. А причиной всему, сказала дама Матильда, новая госпожа Гвеннан. Не хочет она, чтобы дочь его была с нею. Очень уж она деликатная, все твердит, что не может выносить своему господину стройного сына, если ей в замке повсюду будет встречаться эта горбунья.

Коллард бесшумно поставил ведерко на землю и подошел чуть ближе. Впервые за столько лет шевельнулось в нем любопытство. Он ждал, что еще скажет Никала.

Она и впрямь заговорила вновь, хотя более в ее словах ничего существенного уже не было, а потом Бросон захотел подогретого эля, и она отправилась греметь горшками у очага. Оказавшись в своей хижине, Коллард не принялся, как обычно, за инструменты, но долго глядел на огонь в очаге. Сняв маску и отложив ее в сторону, слово за словом припомнил он все, что удалось ему подслушать.

Так, значит, госпожу Гиацинду отсылают из замка в захолустную крепость, с глаз долой? Конечно, он знал старое поверье: беременная не должна видеть уродов, это может повредить ребенку во чреве, а лорд Вескис так хочет сына. Но как отнеслась к такой ссылке сама госпожа Гиацинда? Расстроилась? Или, напротив, обрадовалась и надеется отыскать что-нибудь вроде его хижины, где можно жить вдали от тех, кто не считает ее похожей на человека?

Может быть, поэтому она и сама радуется отъезду в Гхилл? И не тяжелей ли уродство девушке, чем ему? Впервые не горькие думы, не видения царили в душе Колларда, а мысль о живом существе, что скоро будет дышать одним воздухом с ним.

Он поднялся и взял лампу. Подошел к стене и осветил стоящие на полке фигурки. Там подобралась уже порядочная компания — и звери, и люди. Коллард внимательно посмотрел на них, и что-то похожее на видение шевельнулось в его душе.

Он поочередно перебирал и разглядывал свои творения. Хотя в сущности и не смотрел на фигурки — он думал и, в конце концов, нашел подходящую.

Положив фигурку на стол, он достал инструменты. Статуэтка всем походила на лошадь, вставшую на дыбы, но не в битве, а от радости и свободы, если бы не рог, выступавший на лбу между ушей.

Перевернув ее, Коллард занялся основанием. Кончал работу он уже с петухами. Танцующий единорог стал печатью; выгравированную на основании букву «Г» окружала гирлянда виноградных листьев.

Коллард откинулся назад. Потребность, заставившая его работать, прошла. Зачем он сделал эту печать? Ему захотелось бросить фигурку в тигель и переплавить, так чтобы она не могла даже попасться ему на глаза. Этого он не сделал, а задвинул ее подальше, вознамерившись забыть о ее существовании.

Он не стал глядеть на въезд лорда Вескиса с дочерью в замок, хотя к воротам сбежался весь Гхилл. Потом до него дошло, что госпожа Гиацинда прибыла в конном паланкине и была вся укутана в одеяла и плащи, оставлявшие открытыми только лицо. Она действительно оказалась невелика, с бледным и тонким личиком.

— Новых костей ей никто не сделает, — заключила Никала (а Коллард слушал под окном). — Я слыхала, что дама Матильда уже посылала за Шарваной. С госпожой приехала только нянька, да и та заболела. Пира в замке Гхилл не будет.

Сожаление в ее голосе уловил Коллард, но не о заболевшей госпоже Гиацинде, а о том, что суета в Твердыне скоро уляжется и не будет ни приездов, ни отъездов, разнообразивших жизнь обитателей деревни.

Коллард провел пальцами по маске. Надежды его таяли. Вообще-то, вскоре ему пора посетить Шарвану. Но к чему выдумывать себе какие-то предлоги, зачем эта жесткая сдержанность? Он ведь так хочет разузнать о госпоже Гиацинде, о том, как справляется она со своим телом, не телом — тюрьмой, такой же, как и его собственное. И с наступлением темноты он вышел из дома. Но в самый последний момент все-таки прихватил с собой печать, все еще не зная, как ему поступить.

В окне дома Шарваны горел огонек. Он постучал в дверь условленным стуком, предупреждая Мудрую о своем приходе, и, услышав ее ответ, скользнул внутрь. К его удивлению, она сидела на стуле у очага, не сняв плаща с откинутым капюшоном. Руки ее были сложены на коленях. Такой усталости на се лице он еще не видал.

Коллард быстро подошел к ней, взял ее вялые руки в свои.

— Что случилось?

— Бедная малышка, Коллард, как жестоко… как жестоко…

— Госпожа Гиацинда?

— Как жестоко, — повторила она, — а она такая храбрая, терпеливая… говорила со мной ласково, даже когда мне по необходимости пришлось причинить боль ее бедному телу. Ее няня, ах, стара она и немногим может помочь своей молодой госпоже несмотря на всю любовь. Они мчались сюда с такой скоростью, которая могла убить бедную девушку, а она не жаловалась. Ни слова не сказала она и против своей ссылки — так мне говорила няня с глазу на глаз, когда госпожа заснула после успокоительного питья. Но присылать ее сюда — это так жестоко…

Сидя на корточках, Коллард внимательно слушал. Шарвана, ясно, на стороне госпожи Гиацинды. Наконец она выговорилась и выпила травяного чая, который он заварил. Радуясь его появлению, она даже не спросила, зачем он пришел. Наконец, чтобы отвлечь Шарвану от унылых мыслей, он извлек печать из поясной сумки и поставил ее у лампы.

Она была из того же удивительного металла, некогда его погубившего.

Затаив дыхание, Шарвана протянула к фигурке руку. А поглядев на основание, кивнула.

— Хорошая работа, Коллард. Я прослежу, чтобы она попала прямо к ней в руки…

— Нет! — Он и хотел бы забрать печать обратно, но руки ему не повиновались.

— Да! — твердо сказала Шарвана. — И если она захочет, Коллард, ты принесешь и все остальные! Если хоть на миг, на мгновенье, пока с ветки вниз падает капля воды, ты заставишь ее забыться — это будет благодеянием. Принеси мне счастливые фигурки, которые могут развлечь или даже развеселить ее.

И Коллард перебрал всю свою коллекцию и удивился. Оказалось, что «счастливых»-то у него почти и не было. А потом принялся он за работу, и, странное дело, люди в его видениях были теперь прекрасными либо занятными.

Дважды посещал он Шарвану со своими дарами. Теперь он работал только со странным металлом, обнаружив несложный способ придавать ему нужную форму. На третий раз Мудрая пришла к нему сама. Это было настолько неожиданно, что он даже чуть испугался.

— Госпожа Гиацинда хочет видеть твое лицо, мастер, она хочет сама поблагодарить тебя.

— Мое лицо! — прервал ее Коллард, закрывая руками маску, словно стараясь еще и ими загородить изуродованные черты.

Гнев вспыхнул в глазах Шарваны.

— Ты, Коллард, не трус и никогда не был трусом! Неужели ты боишься больной бедной девочки, которая хочет лишь поблагодарить тебя? Она так волновалась, что не может даже сказать «спасибо». Ты обрадовал ее, не надо портить этой радости. Она знает о тебе все, и потому тебе разрешено прийти ночью через старую калитку, а я буду сопровождать тебя. Ты посмеешь отказаться?

Он и хотел было, но не смог. Ведь на самом деле он так хотел увидеть госпожу Гиацинду! Должно быть, Шарвана что-то перепутала, подумал он. Слишком неожиданным и невероятным показалось ему такое предложение. И вдруг он услышал, что соглашается.

Так, следом за Шарваной, вошел Коллард в жилище госпожи Гиацинды, пытаясь распрямиться, насколько позволяло ему скрюченное туловище, надежно укрывшись за маску от всех взоров, но в первую очередь от ее глаз.

Как и говорили, она была очень мала, и среди подушек и меховых покрывал совсем терялась в громадном кресле, нависавшем над ее изголовьем. Длинные волосы цвета темной меди были заплетены в косы с лентами и колокольчиками, лежавшие на сгорбленных плечах. Что же касается остального, вся она была только бледное узкое личико да две белых руки, что лежали на доске, положенной поперек кресла вместо стола. Там были выстроены его фигурки — люди и звери, которых он ей послал. Время от времени Гиацинда нежно прикасалась к ним кончиком пальца.

Позднее он никак не мог припомнить, как же они все-таки познакомились. Словно старые друзья после долгой разлуки, многих и многих бед, устремились они навстречу друг другу, радуясь теплу неожиданной встречи, на которую уж и надежда была потеряна. Она спросила его о работе, а он рассказал ей о своих видениях.

А потом она сказала такие слова, и он запомнил их:

— Благословен ты, Коллард — волшебные пальцы, способностью воплощать свои видения в жизнь. И на мне теперь это благословение, — ты позволил мне разделить его с тобой. А теперь назови их…

Он стал давать фигуркам какие-то имена. А она кивала и повторяла:

— Правильно! Точнее не придумаешь!

Словно сон это был, думал он, ковыляя обратно в деревню рядом с Шарваной. Она молчала, а он, раскачиваясь, шел вперед, заново переживая каждую минуту встречи.

А потом долго не мог заснуть, задремал лишь под утро, но вскочил спозаранок и принялся за работу. И провел за нею весь день. Теперь у него была твердая цель и неизвестно откуда взявшаяся уверенность, что времени на такую работу ему отпущено в обрез.

Мастерил он на этот раз не маленькие фигурки, а дворцовый зал, да не такой, как в скромном замке Гхилла, а блещущий великолепием чертог из крепости великого лорда. Стены сделал из ароматного дерева, а все остальное из того странного металла. Коллард использовал его всюду, где только мог.

Когда силы оставляли его, он спал, когда одолевал голод — ел, и забыл про время, не отсчитывал, ни сколько ушло, ни сколько осталось…

Расставив мебель, он внимательно рассмотрел свою работу. На возвышении стояли два высоких кресла. Они были пусты, и это было неверно. Коллард устало потер ладонью лицо, и впервые грубая полоса шрама под рукой была ему безразлична. Чего-то не хватало… а он так устал. Думать не было сил.

Отвалившись от стола, он рухнул на постель и заснул так глубоко, что не видел никаких снов. Но, пробудившись, твердо знал, что следует делать. И снова какая-то сила подгоняла его, торопила, и жаль было ему отрываться от работы даже для еды.

С беспредельной тщательностью творил он эти фигурки. И не заметил за делом, сколько прошло времени. Ведь в его руках были теперь двое, что должны были воссесть на высоких сиденьях… Он усадил их на место. Она — не скрюченная, не горбунья, — стройная и прекрасная девушка, вольная идти, бежать, скакать на коне; и лицо ее было лицом Гиацинды, это признал бы каждый.

Мужчина… Коллард, всматриваясь, покрутил фигурку. Нет, нигде не видал он такого лица, только именно оно и должно было быть у этой фигурки. А когда поместил он обоих на кресла, новыми глазами огляделся вокруг.

Он поднялся, умылся, оделся в то лучшее, что у него оставалось, ведь уже столько лет одежда перестала доставлять ему удовольствие, лишь для прикрытия тела нуждался он в ней. Потом убрал инструменты, которые сам сделал когда-то. Собрал все фигурки, кошмарные и жуткие побросал в плавильный тигель.

Обернув игрушечный зал платком, Коллард поднял его и побрел к двери. Ноша была тяжела, следовало идти осторожнее. Когда он вышел наружу, оказалось, что в деревне сумятица, повсюду на улицах горели факелы, что бывало только по великим праздникам. Стены крепости тоже были озарены огнями.

В холод бросило Колларда, пока задами он ковылял к дому Шарваны. И когда постучал в ее дверь, весь обливался он потом, хотя ночь была морозной и колючий ветер обжигал прохожих.

Она не отозвалась на стук, и тогда Коллард решился на то, чего никогда раньше не делал: нащупал щеколду и вошел незваным. Странно пахло в комнате, две свечи на противоположных краях стола горели синим невиданным пламенем, а между двух свечей были разложены вещи из обихода Мудрых: развернутый пергаментный свиток, придавленный двумя странными камнями, чаша с жидкостью, сверкавшей и испускавшей искры, пояс, скрещенный с исписанным рунами жезлом.

Шарвана, стоя, не сводила глаз с вошедшего. Он боялся, что она станет сердиться на незваного гостя. Она же, наоборот, словно дожидалась его и поманила к себе. Прежде он опасался всех этих тайн, но на этот раз пошел без боязни, понимая, что случилась беда, и с каждым вздохом уходит возможность хоть что-то поправить.

Он не стал ставить свою ношу на стол, пока Шарвана, по-прежнему не говоря ни слова, жестом не велела ему сделать это. Она развязала ткань, и в синем свете свечей маленький зал… Коллард задохнулся. На мгновение-другое ему показалось, что через какое-то окно он издалека просто заглянул в парадный зал настоящего замка.

— Так вот каков, значит, ответ, — медленно проговорила Шарвана. Она наклонилась пониже, внимательно вглядываясь в игрушку, словно пытаясь убедиться, что именно эта вещь нужна ей для собственных целей. Потом она распрямилась, устремив взор на Колларда.

— Многое произошло, разве ты ничего не слыхал?

— Что случилось? Я работал, не разгибаясь. Неужели госпожа Гиацинда?..

— Да. Лорд Вескис умер от лихорадки, и, похоже, его вдова обманулась в своих надеждах, из-за которых госпожу Гиацинду пришлось отправить сюда. Дочь — единственная наследница лорда. Теперь она более не позабыта и как раз теми, кто не желает ей добра. Госпожа Гвеннан послала за ней и собирается немедленно обвенчать бедную девушку со своим братом Хутхартом, чтобы они могли сохранить все богатства и земли. Брак, конечно, не настоящий… Сколько теперь проживет эта бедняжка, когда только богатства ее нужны этим людям, а не она сама?

Крепко сжал Коллард спинку стула, возле которого стоял. Словно град ударов обрушивала на него Шарвана, ранящих душу сильнее, чем любая известная ему боль.

— Ее… ее нельзя отпускать отсюда!

— Нельзя? Кто же сможет удержать ее здесь, преградить дорогу воинам лорда, когда они повезут ее отсюда? Небольшой отсрочки она добилась: сказалась больной и не встает с постели. Я запугала придворных дам, посланных за нею: предсказала ей смерть в дороге. Они только того и боятся — вдруг она умрет до венчания. Теперь поговаривают, что лорд Хутхарт сам едет сюда, чтобы обвенчаться с нею, если потребуется, и на смертном одре…

— Что?..

Шарвана продолжала, не обращая на него внимания:

— Этой ночью я призвала силы, которые никогда еще не осмеливалась тревожить, только раз или два может обратиться к ним Мудрая за всю жизнь. Они дали мне совет, что с твоей помощью… если ты поможешь…

— Но как?

— Высоко в горах неподалеку есть святилище Древних. И силу, что там обитала, можно призвать вновь, но, чтобы она что-то сделала, ей надо все объяснить. Ты сделал это… — Шарвана показала на игрушечный зал. — На троне сидит госпожа Гиацинда, какой она должна была быть, и фигурка ее сделана из известного Древним металла. Не придумаешь ничего лучше. Но нужно отнести все в святилище, да побыстрее.

И вновь Коллард укутал свой зал платком. Сомневался он, но видел, что Шарвана верит в истинность своих слов, а если она права… Впрочем, если и нет, что может он сделать? Перебить отряд воинов, выкрасть Гиацинду и силой с ней обвенчаться? Он-то, урод и калека, чудовище…

Лучше верить в то, что не обманывает Шарвана. Все знали силу Древних. Ведь порой им было угодно ее применять, о подобных вещах говорили достаточно много. Шарвана подхватила сумку, сунула в нее две целых свечи и пакетик с травами.

— Поставишь, что принес, на середину камня, — сказала она, — зажжешь свечи по бокам, как здесь. По щепотке трав бросишь в пламя и трижды воззовешь к Таланну. А мне надо обратно в крепость и по силам своим постараюсь я задержать отъезд госпожи. Однако торопись!

— Да. — Коллард уже шел к двери.

Бежать он не мог. Временами ему удавалось трусить, хромая, когда неровности почвы не мешали ему. Наконец он добрался до скал. Не случайно дом Мудрой находился рядом со святилищем Древних.

Пересечь поле было не так уж сложно, однако на подъем потребовались не только все его силы, но и смекалка. Когда-то здесь проходила тропа, и в другую погоду дорога была бы полегче. Но особенно мешала ему темнота. Внезапно Коллард заметил, что из-под платка выбивается слабый свет, и поспешно отвернул кусок ткани, чтобы хоть как-нибудь разглядеть дорогу. Дважды он падал, и оба раза неудачно, до крови, но упрямо шел вперед, дорожа не своим изуродованным телом, а драгоценной ношей. Он так устал, что каждый шаг давался ему с трудом и болью. Но снова и снова всплывало в его памяти белое лицо госпожи Гиацинды, и что-то в глазах ее заставляло его продолжать борьбу.

Так достиг он наконец святилища Древних. Перед ним оказалась расщелина в скале, выровненная людьми… как иначе называть тех, что собирались здесь прежде? А еще был здесь изглоданный ветром камень с фигурами. Коллард подумал, что они могут помочь ему понять смысл видений. Но теперь все внимание его приковал лежавший перед расщелиной камень. Имел он вид полумесяца, рожками обращенного к пришедшему. Поставил Коллард свое изделие на камень, снял с него перепачканный платок и встал между выступами.

Дрожащими руками расставил он свечи, с трудом достал коробок и зажег их. Бросил на каждую по щепотке трав. Так дрожала его рука, что приходилось ее поддерживать, когда выполнял он распоряжения Шарваны.

Взвился клуб ароматного дыма. Склонился Коллард над каменным полумесяцем и изо всех сил крикнул самым громким голосом, какой мог извлечь из своего изуродованного тела, но оказался он не громче кваканья болотной лягушки.

— Таланн, Таланн, Таланн!

Не знал Коллард, чего ему ждать. Страшна была сила Древних, могли они даже испепелить его на этом самом месте. Но ничего не происходило, и он припал к камню, не только от чрезмерной усталости, но от глубокого отчаяния… Древние силы — а может быть, слишком древние или давно ушедшие из этих мест?

И вдруг, наяву ли… в уме ли, словно эхом от обступивших его скал, прогремел глубокий голос:

— Что надобно тебе?

Коллард и не пытался отвечать словами, слишком ошеломил и потряс его страшный голос. Только мысленно попросил он за госпожу Гиацинду.

Распростертый на заледеневшей скале, глянул он перед собой на стоящий на камне игрушечный зал. Свет от него разгорался все ярче и ярче, словно сотни, тысячи ламп зажигались внутри. Ему казалось, что изнутри доносится шум голосов, мелодия лютни, веет теплом… ароматом… жизнью.

Жизнь для Гиацинды! Такой она и должна быть? Коллард молчал, зная, что все было бы именно так, если бы что-то не перепуталось в ином пространстве и времени.

Тепло… Свет… Вокруг него! Он не горбится на морозе, он сидит на высоком кресле… и сверху вниз смотрит на зал… Нет! И на мгновение словно представилось ему, что зал и все в нем — только видение!

Но за такое видение… Неуверенность его исчезла. Если это только видение — он будет сражаться за него, хранить его и продлевать… целую вечность! Это их видение: его и ее!

Коллард обернулся. Она смотрела на него и улыбалась… а в глазах бушевало счастье! Он протянул ей руку, и тонкими пальцами она прикоснулась к его ладони.

— Господин мой…

На мгновение он смутился: «Это сон…»

— Разве? — отвечал ее взгляд. — Если так, пусть он будет нашим, мы потребуем его и получим, пусть он вершится вовеки!

Он не все понимал, но слова ее отгоняли неуверенность. И он стал забывать, а она уже все позабыла.

…Лужица странного металла заструилась по алтарю, а потом закапала на землю, сразу впитавшую капли и укрывшую их навсегда от чьих-либо глаз…

В замке Шарвана и няня у задернутой пологом кровати задули две свечи, благодарно и скорбно поклонились друг другу…

Но в чертоге, который сработал Коллард, шел свадебный пир и мечта воплощалась!

ЯНТАРЬ ИЗ КУЭЙТА

1

В маленьком саду за высокой стеной жужжали пчелы, торопливо собирая взяток, чтобы успеть до прихода Ледяного Дракона. Откинувшись на пятки, выпрямилась Исмей, тыльной стороной грязной руки отвела от глаз непослушную прядь. Собранный урожай лежал на дубленой шкуре. Травы придется еще сушить под крышей сарая в другом конце сада.

И когда она вновь нагнулась к земле, ловкими движениями подрезая и подхватывая стебли, то не услышала привычного позвякивания. Она еще не свыклась с этой потерей. Иногда она забывала, что ключей больше нет и невольно тянулась рукой к поясу, вдруг испугавшись, что потеряла их, копаясь в саду.

Она и в самом деле потеряла ключи, весомый знак власти ключницы замка Аппсдейла, но не по небрежению покинули они ее пояс. Теперь ключи преспокойно побрякивали на другом поясе — хозяйкой всех кладовых стала Аннет. Разве можно было забыть об этом?.. Хорошо, хоть в этом саду Исмей оставалась хозяйкой.

Пять лет проносила она эти ключи. Сперва она боялась их тяжести, и пришлось научиться многому, что было тогда нужнее, чем знания трав, а следом пришла и гордость. Она, женщина, наладила жизнь в долине, и люди были довольны, пусть не было сытости и меч голода постоянно грозил им.

Наконец пришли вести, что окончилась война в Высшем Халлаке, пришельцев сбросили в море, а рассеявшиеся по стране шайки добивали, как стаи огрызавшихся волков. Мужчины вернулись домой… некоторые. Не было среди возвратившихся ни ее отца, ни брата Эвальда, давно пропали они. А вот Джирерд вернулся с поредевшими остатками дружины. Он привез Аннет, дочь Уриана из Лангсдейла, свою невесту и госпожу… Исмей языком слизнула соленый пот с верхней губы. Куда слаще был он жизни с Аннет.

Словно звезды не благоприятствовали теперь Исмей. Из хозяйки стала она никем, кухонная девчонка, и та значила больше — ведь у той были обязанности, а у нее теперь нет ничего, кроме этого сада. Да и то потому, что у Аннет семена не всходили. Пусть и горько жалела об этом Аннет, укоряла Исмей, но не шли к ней за врачеванием хворые люди. Не к своей госпоже и жене своего господина обращались они, а к его сестре, ведь руки ее исцеляли.

Руки руками, но как исцелить свое сердце, залечить пустоту в нем? Гордой была Исмей и упрямой, из тех, что не сдаются врагу. Ничего не сулило ей будущее, но судьбу свою изберет она сама. Легкая усмешка коснулась ее губ. Ха, Аннет решила отдать ее к сестрам в монастырь. Только аббатиса Гратульда оказалась достойной противницей для госпожи Аннет. Знала она, что из другого теста замешивают дочерей для монастыря. Сумела бы Исмей уйти от мира, но горящий в ее сердце огонь не смогли бы утихомирить ни молитвы, ни обряды.

Ох, как полыхал иногда этот огонь. Но даже служанка ее не догадывалась, что по ночам часами мерила шагами Исмей свою тесную комнату-клетку, не в силах найти выхода из тупика.

В другие времена, будь жив ее отец, стала бы она по обычаю женой лорда и хозяйкой его замка и, быть может, увидела бы своего мужа впервые только в день свадьбы. Это было бы справедливо и по закону. А у жены лорда были права, как у Аннет в этом замке, и никто не мог бы оспорить их.

Но не было у нее отца, некому было подыскать ей пару. И, что было хуже, не было и приданого. Поглотила война все богатства долины. А Джирерд не выделит ей даже крохи из того, что осталось, и сестре его оставалось либо идти в монастырь, либо сносить дома ледяные попреки Аннет.

Заново вспыхнуло в сердце Исмей возмущение. Усилием воли подавила она горькое чувство, глубоко вдохнув ароматный воздух, заставив себя думать лишь о ближайшем. Внимательно оглядела стебельки трав, которые только что хотела разорвать на кусочки.

— Исмей, сестрица! — Кнутом полоснул притворно ласковый голос Аннет.

— Я здесь, — ответила она безразличным тоном.

— Новости… и какие хорошие новости, сестрица!

Исмей удивилась. Она обернулась, одернув подобранную серую юбку, прикрывая длинные ноги, такие нескладные рядом с изящной Аннет.

Госпожа Аппсдейла стояла в калитке. Глубокой синевой осеннего неба отсвечивали на ней юбки, а на шее тонко позвякивало серебряное ожерелье. Тем же цветом, что ожерелье, отливала уложенная на голове корона из кос.

Всем была она хороша, если бы не тонкие губы, сложившиеся в вечной улыбке, и колючие глаза над ними.

— Новость? — хрипло переспросила Исмей. Так было всегда. Словно околдовывала ее Аннет, от одного лишь присутствия ее становилась Исмей такой вот неуклюжей, нескладной.

— Да… Ярмарка, сестрица! Все, как прежде. Прискакал вестник из Финдейла.

Капелька ее радости передалась Исмей. Ярмарка! Смутно помнила она последнюю ярмарку в Финдейле. А в тумане лет все и вовсе окрасилось в золотые цвета. И хотя рассудок говорил, что это неправда, так хотелось обмануться!

— Ярмарка, едем все! — Аннет, словно девчонка, захлопала в ладоши, что обычно оказывало неотразимое воздействие на мужчин.

Мы? Значит, речь шла и о ней? В этом Исмей сомневалась.

— Мой господин говорит, что в Долинах уже безопасно и с охраной замка справится горстка воинов. Исмей… Такая возможность! Поторопись, сестра, надо порыться в сундуках, чтобы не посрамить нашего господина.

Уж я-то и так знаю, что найду в своем сундуке, безрадостно подумала Исмей. Только, похоже, ее и впрямь берут с собой. Словно вспыхнула она от радости, как утром, войдя в сад собирать урожай.

Никогда не была Аннет ей подругой, но ни в чем не смогла бы укорить ее Исмей в оставшиеся до отъезда дни. Уж одеваться-то Аннет умела, и из нескольких кусков красивой ткани, что достались Исмей от матери, сшила ей два платья, понаряднее тех, что приходилось носить девушке прежде. И когда утром, перед отъездом, глянула она в полированный металлический диск, служивший ей зеркалом, то решила, что и в самом деле неплохо выглядит.

Исмей никогда не была изящной, как Аннет, и не стремилась к этому. Лицо ее сужалось от скул к острому подбородку, а рот был слишком велик для такого лица. Нос… слишком уж высока была переносица. И глаза совсем обычные, разве что иногда казались они зелеными, а иногда карими. Волосы, правда, были густые, но не золотые и не черные, как смоль, а просто каштановые, а кожа, и без того смуглая, еще и покрылась загаром от постоянной работы в саду: этим летом Исмей старалась бывать там побольше. Она была слишком рослой для женщины и прекрасно знала об этом. Но новое платье только подчеркивало в ней женственность. Странным золотистым цветом отливала ткань, словно… Исмей достала шкатулку, тоже наследство от матери, и вынула из нее небольшой амулет. И правда, одинаковый оттенок был у платья и янтарного талисмана.

Маленькая фигурка, истертая от старости, обращала на себя внимание не тонкой резьбой, а необыкновенно теплым цветом. Найдя подходящую тесемку, Исмей продела ее в ушко и завязала на шее.

На всякий случай заправила талисман за шнуровку нижней рубахи. Платье было сшито с раздвоенной юбкой для верховой езды, но неискушенной Исмей оно казалось чуть ли не бальным.

В дороге она все время держалась настороже, но даже соседство Аннет не тревожило ее теперь. Джирерд со своим маршалом ехал впереди, прочие домочадцы тянулись следом. Верховые сдерживали коней, пешие торопились, зная, что ярмарка возместит им усталость.

Выехали они из замка на рассвете, а к полудню добрались уже до низовьев своей долины и пообедали там, не разжигая огня. Вечером они достигли пределов долины Финдейл и разбили шатры рядом с отрядом лорда Марчпойнта, ехавшего с госпожой своей, дочерью и свитой. Много было вокруг суеты, новостей и слухов.

Исмей слушала и по преимуществу помалкивала. Но одна из услышанных новостей заставила ее призадуматься. Дочь лорда, госпожа Дайрини, застенчиво поведала свои надежды Исмей: оказалось, что она мечтает встретить на ярмарке будущего мужа.

— Госпожа мать моя, — выложила она окончательное доказательство, — перед войной отправилась на ярмарку в Ульмспорт… а тамошняя ярмарка куда более знаменита, чем здешняя, даже высочайшие из лордов приезжают туда. Там-то и приметил ее мой отец и, прежде чем уехать, переговорил тогда с будущим тестем. Все уладилось быстро, и к Средзимью они уже поженились.

— Желаю и тебе подобной удачи, — рассеянно ответила Исмей, занятая собственными думами. Так вот зачем Аннет и Джирерд взяли ее с собой. Но кто польстится на бесприданницу?

Найти себе пару! Половина лордов и их наследников пали в боях, и многим благородным девицам уже не найти мужей. Ну, а если подвернется один из тех, без щита, пришельцев без рода и племени? В своей долине слыхали они о таких, кто, хотя не давала на это им права благородная кровь, захватывал опустевшие замки, объявлял себя властителем. И никто не дерзал оспорить их права. Только такой самозваный господин будет торговаться, выбирая жену. Конечно, ему нужно звонкое имя, но и приданое тоже. Но, может быть, кому-то нужно только имя? Исмей оживилась. Что, если… произойдет неожиданное?

Она подумала о родной крепости Аппсдейла. Теперь там хозяйка Аннет и нечему удерживать ее в родном доме, если судьба предоставит такую возможность.

Ярмарка располагалась там же, где и раньше, у высокого пилона из серого камня. Издревле разбивали ее здесь, даже когда люди Высшего Халлака еще не пришли в эту долину. А прежние жители исчезли задолго до появления в этих местах народа Долин.

Но оставшиеся после них развалины обладали странной силой, что тревожило новый народ. Случалось, глубокая молитва в таких местах высвобождала такое, что не всякому удавалось одолеть. Поэтому перед такими сооружениями трепетали и поклонялись им. И все прибывавшие теперь в Финдейл главы родов собрались у пилона и, положив руки на серый камень, поклялись, что никто, никакая рознь, ни вражда не заставят их нарушить мир на ярмарке.

Лавки купцов широкой дугой окружали пилон. Поодаль, на поле, желтом от оставшейся стерни, разбили свои шатры и палатки гости. Туда-то и направились жители Аппсдейла, чтобы разместиться.

— Десять купцов с флагами, сестрица! — раскрасневшаяся, сияющая Аннет хлопнула перчатками по руке, — может быть, некоторые даже из Ульмса. Только подумай!

Действительно, давно в верхних долинах не видели купцов этой гильдии. Как и все остальные, Исмей тоже стремилась без промедления заглянуть в лавки; и хотя платить ей, собственно, было нечем, хотелось просто подивиться, полюбоваться товаром, потешить взгляд, чтобы было что вспомнить в однообразии грядущих будней. Они и не ожидали застать на этой ярмарке купцов с флагами.

Аннет, Исмей и две дамы из Марчпойнта отправились по лавкам. Конечно, после долгой войны и без привоза из-за моря не слишком богат был выбор товаров, да и цены кусались.

У госпожи Марчпойнта был с собою серебряный диск, который собиралась она отдать за ткани. Он был предназначен, гордо шепнула Исмей госпожа Дайрини, для покупки отреза ей на венчальное платье. Тратить подобную сумму можно было лишь после долгого торга, внимательно рассмотрев товар.

Они перебрали несколько штук тяжелой шелковой ткани. Новой не было, на некоторых даже виднелись следы иглы. Военная добыча, подумала Исмей, отбитая, должно быть, у неприятеля. Ей понравилась расцветка одной, но про себя она решила, что платье из такой ткани она бы носить не стала, — кто знает, что случилось с прежней владелицей.

Были там кружева, тоже ношеные. Были и подешевле, и подороже. Тонким было плетение, и цвета хороши. Узнала Исмей и некоторые краски, знакомые по собственным опытам. Захотелось ей этих кружев даже больше, чем тканей, над которыми все еще хлопотала госпожа Марчпойнта.

Жарко было в шатре, хотя полы были откинуты. И она отошла к выходу, чтобы не искушала ее больше эта недоступная роскошь.

Тогда-то и заприметила она Хилле, горделиво возглавлявшего караван всадников и вьючных лошадей; знатным лордом въезжал он на ярмарку. Хилле не был купцом, повозки с флагом в этой веренице не было, и к лавкам не стал он подъезжать, просто мановением руки указал своим людям разбить лагерь чуть в стороне от прочих.

Слуги его ростом были пониже народа Долин и в каких-то необычных одеяниях казались приземистыми и неуклюжими, хотя шатер сооружали ловко и быстро, ставили колья, разворачивали стены и крышу из шкур, чтобы расстелить их на каркасе. Несмотря на жару, все они носили капюшоны низко опущенными, лиц не было видно, и это смутило Исмей.

Зато господин их явно красовался на виду у всей ярмарки. Он не стал спешиваться и оставался на добром коне, не хуже, чем у властителя любой из Долин. Положив одну руку на бедро, перебирая другой поводья, он следил за работой. И в седле был заметен его высокий рост, он больше походил не на купца — на воина, хотя в такое время человек, желающий сохранить и приумножить свое добро, поневоле должен уметь быть и тем, и другим. Меча у него не было, только кинжал на поясе. К седлу была приторочена легкая боевая булава.

В отличие от свиты голова его не была покрыта, и дорожная шапочка красовалась на луке седла. Под темными волосами белело лицо, странно бледным казалось оно для мужчины, привыкшего скитаться в любую погоду по дорогам. По меркам Долин, он не был красив, но, раз только глянув на это лицо, трудно было отвести от него взгляд. Оно притягивало к себе, невольно заставляя вновь и вновь пытаться разгадать сущность этого человека.

Лицо его было резко очерчено: прямой рот, словно не привыкший к выражению каких бы то ни было чувств; черные брови смыкались над переносицей в одну полосу. Цвета его глаз Исмей не разглядела, они были полузакрыты, казалось, владелец дремал. Но Исмей не сомневалась, что он прекрасно видит все вокруг и обдумывает увиденное.

Что-то в нем намекало, что внешность лишь личина, таящая за собой нечто совершенно иное. Исмей решила не фантазировать, но все же подумала, что немногие могли бы сказать, что по-настоящему знают этого человека. Ей вдруг показалось, что его стоило бы узнать поближе. Щеки ее загорелись, что-то шевельнулось в груди.

Она резко отвернулась, понимая, что и так слишком уж пристально разглядывала незнакомца. Поспешно подошла к остальным и уткнулась взглядом в штуку розового шелка, который наконец выбрала госпожа Марчпойнта, не усмотрев на ней ни единой нитки.

Поскольку неизвестный не открыл лавку, они не стали подходить к его шатру. Только после ужина они узнали, какой он привез товар и что зовут его Хилле.

— Он с севера, — объявил Джирерд. — С янтарем… говорят, у него целое состояние. Но, похоже, он просчитался. Мне кажется, у всех собравшихся здесь не наберется монет и на два хороших ожерелья. Его зовут Хилле. Но свита его из странных людей… держатся в стороне, даже кувшина осеннего эля у Мамера не заказали.

Янтарь! Исмей прикоснулась к амулету под рубашкой. Конечно, этот купец Хилле сразу поймет, что почти ничего здесь у него не купят. А может быть, он просто остановился в этих местах по пути в порт, в Ульмс, заслышав о ярмарке. Янтарь… Она-то знала, откуда взялся ее собственный кусочек: из ущелья, где раньше тек ручеек. Полвека назад янтарь был источником богатства Аппсдейла. Но внезапный обвал завалил небольшую расщелину.

Она горестно улыбнулась. Если бы не это, не в янтаре ходила бы она — в золоте. И не пришлось бы ей теперь мечтать о куске старого, истыканного иглами шелка, прошедшего через руки грабителей, — были эти места собственностью ее матери. А когда умерла та, перешли к ней, Исмей. Ничего там не было теперь, только камни да несколько корявых деревьев, все уже и позабыли, что этот бесполезный клочок земли принадлежал лично ей.

— Янтарь… — повторила Аннет, и глаза ее вновь разгорелись, как недавно при виде шелков. — Господин мой, янтарь обладает целебной силой, он может исцелять. У госпожи Седого брода было ожерелье: если надевали его благословясь те, у кого болело горло, — оно даровало исцеление. И прекрасен янтарь, словно затвердевший мед сладок он взгляду. Давайте глянем на товар этого Хилле!

Джирерд расхохотался.

— Дорогая моя госпожа, такой мед не для моего кошелька. Да если предложить ему всю нашу долину, и то не хватит даже на одно ожерелье.

Рука Исмей сжалась. Если Аннет обнаружит у нее амулет, хоть и не ее он, наверняка захочет отобрать. Все она уже отобрала у Исмей. Но этот амулет был не для жадных рук хозяйки замка.

— Покупателей у него почти не будет, — размышляла Аннет, — но если он откроет лавку, то выложит и товары, а если покупателей не будет…

— Ты хочешь сказать, что он запросит поменьше. Может, ты и права, госпожа моя. Только не делай больших глаз и не вздыхай, надежды почти нет. Не то, чтобы я хотел отказать тебе в этой прихоти, просто даже денег таких у нас нет.

И хотя сумерки уже спустились, они отправились к шатру Хилле, освещенному ярко пылавшими факелами, за которыми приглядывали двое слуг, по-прежнему в опущенных, скрывавших лица капюшонах.

Проходя мимо одного из них, Исмей попыталась приглядеться, но лица слуги не было видно. Только вдруг ужасом повеяло от него, как от чего-то мерзкого, и не внешне, по капризу природы, а по внутренней сути. И снова она попрекнула себя разгулявшимся воображением и поспешила за прочими.

2

Разноцветным товаром красна была эта лавка… Не пестрые богатые ткани — янтарь царил на столах… Исмей и подумать не могла, что можно увидеть столько янтаря сразу.

Не весь янтарь был медового цвета. Разные были оттенки, искусно усиленные цветной подложкой: и мутный, почти белый, и ярко-желтый, как масло, и красноватый, и голубоватый, и зеленоватый. Несметное это богатство лежало на столах не просто в виде камней, вокруг разложены были ожерелья, браслеты, наперстки для лучников, пояса, мечи и кинжалы, женские кольца, головные обручи — всюду янтарь! Из камней побольше были выделаны кубки и чаши, фигурки богов и демонов.

Перед всей этой роскошью властители Аппсдейла замерли, уподобясь деревенщине в тронном зале Великого лорда.

— Добро пожаловать, господин, госпожи. — Хилле поклонился на приветствия, не заискивая, как купец, а как равный. Он хлопнул в ладоши, тотчас двое слуг поставили стулья к среднему столу. А третий принес поднос с чашами и приветственным питьем.

Исмей заметила, что брат держался несколько скованно. Он ревниво относился к своему достоинству и требовал уважения от людей без щита. Но чашу он взял и выпил за здоровье Хилле, а женщины последовали его примеру.

Питье было не слишком сладким, но приятным. Исмей подолгу задерживала во рту каждый глоток, пытаясь понять, на каких травах оно настояно. Но несмотря на все свои познания, не могла определить. Не выпуская чаши из рук, она с удовлетворением огляделась.

Выставленных здесь драгоценностей с избытком хватило бы, чтобы скупить все замки даже Великого лорда. Она удивилась легкомыслию или смелости этого человека, путешествующего с ними по суше в нынешние смутные времена. Легкомыслию ли? Она взглянула на Хилле. Не легкомыслие читалось на его лице — храбрость и уверенность, даже высокомерие.

— … Сокровища ваши, купец… — Она не расслышала начала слов Джирерда. — Для нас все это слишком дорого. Тяжкая рука врага слишком грубо прошлась по нам, не оставив почти ничего.

— Да, война жестока, — раздался в ответ глубокий бас Хилле. — Она не щадит людей, даже победителей. И глубоко страдает торговля во время войны. Годы миновали с тех пор, когда янтарь Куэйта в последний раз выставлялся на продажу. Поэтому, чтобы торговля росла и крепла, цены невысоки… даже на это… — Он взял в руки ожерелье с множеством подвесок.

Исмей услышала вздох Аннет. И в ней самой тоже пробуждалась алчность. Хотя… что-то мешало. Вновь положив руку на амулет Гунноры, она вдруг почувствовала отвращение ко всему в этом шатре. Уж не потому ли, что слишком много было навалено здесь драгоценностей и этим умалялась красота каждой вещи?

— Куэйт? — удивленно переспросил Джирерд.

— На север отсюда, господин мой. Янтарь, как известно, находят кое-где на побережьях и вдоль ручьев.

Невежды говорят, что это окаменевшие извержения драконов, но это не так. Янтарь — это просто затвердевшая за тысячелетия смола деревьев. В Куэйте когдa-то деревья росли густо, и янтарь обнаружить просто — легче, чем в ином другом месте. Все, что вы видите, собиралось много лет. Где было искать покупателей в войну, многое бы ушло, иначе и такого вы бы не увидели.

Хилле положил ожерелье и взял в руки широкую подвеску, форму которой Исмей не могла разглядеть.

— А вот талисман от удара молнии, старинная работа. Видите разницу? — Он поднес подвеску к браслету. — Чем старше янтарь, чем больше его носят на теле, тем гуще и богаче его цвет.

Хилле положил назад браслет, не выпуская из рук подвеску. Выражение лица его изменилось. Показалось Исмей, что зачем-то пытливо вглядывается он в лицо Джирерда, потом Аннет. Наконец его темные глаза, цвет которых она так и не смогла бы назвать, остановились на ее лице, словно пытаясь против ее воли узнать ответ на какой-то вопрос.

— Счастливое место ваш Куэйт, — сказал Джирерд, — куда счастливее Аппсдейла при моем деде.

Хилле вновь перевел взгляд на Джирерда. Исмей поежилась, недоумевая, чего же допытывался от нее взглядом Хилле.

— Так что было в Аппсдейле, господин мой? — с интересом переспросил Хилле.

— В одной расщелине частенько находили янтарь, что скрашивало жизнь моих предков, — ответил Джирерд. — Потом случился обвал, да такой сильный, что срыть его мы не сумели. Так и лежит у нас янтарь, рядом — да все равно, что на дне моря.

— Печально, господин мой, — покачал головой Хилле.

Аннет поднялась со стула и переходила теперь от стола к столу. Время от времени она прикасалась пальцем то к ожерелью, то к тонкой работы обручу для волос в виде венка из цветов и листьев. Но Исмей оставалась на месте, следила за Хилле из-под прикрытых век и знала: он тоже не спускает с нее глаз. В голове ее звенело от этого неожиданного интереса. И все же он был просто купец.

Наконец они стали уходить, и когда Исмей оказалась рядом с одним из этих слуг в капюшонах, у нее замерло сердце. Тот протянул руку к сгоревшему факелу, чтобы заменить его. Был теплый вечер, а между тем на нем были перчатки, что показалось ей странным, — ведь люди Долин рукавицы носили только в самые холода. Но еще более удивило ее, что каждый палец, в том числе и большой, заканчивался длинным изогнутым когтем, и вся рука напоминала скорее лапу хищника. Чтобы это было украшение?.. Сомнительно. Правда, жители Долин суеверны и частенько носят всякие амулеты. Вот и на ее собственной шее тоже ведь есть амулет. Может быть, звериные когти нашиты на перчатки для той же цели? Такое объяснение было все-таки приемлемо, и на душе Исмей полегчало.

Но забыть странный взгляд Хилле она не могла, спокойствие никак не возвращалось к ней. Тогда она постаралась припомнить его лицо и представить себе, какой может быть жизнь в этом Куэйте.

Аннет все трещала об ожерелье, Исмей не вслушивалась в ее слова. Но следующая фраза развеяла ее мечты словно дым.

— Но, господин мой, неужели во всем нашем замке не осталось ни одной янтарной вещицы, неужели ваш дед продал все?

— Все разошлось в худые годы, моя милая. Помню только, что у матери был когда-то амулет…

Рука Исмей легла на грудь, словно защищая камень. Все отобрала у нее Аннет, все пришлось отдать ей. Но только не талисман Гунноры… Он принадлежит ей, и его она будет защищать изо всех сил.

— Но неужели же этот завал нельзя откопать вновь? — настаивала Аннет.

— Увы, это так! Когда стало ясно, что войны не избежать, отцу потребовались деньги на покупку оружия. Он пригласил человека из железных рудников, что в южных горах, и дорого заплатил за его услуги. К сожалению, тот поклялся, что сдвинуть эту осыпь никому не под силу.

Исмей облегченно вздохнула. По крайней мере, Аннет не стала расспрашивать о судьбе амулета. Она простилась и отправилась спать на свой соломенный тюфяк.

Сон ее был тревожным. Засыпала она, лишь зажав рукой амулет Гунноры в руке. Исмей все время что-то снилось, но, просыпаясь, она не могла ничего припомнить, только чувство какой-то особой важности этих снов не оставляло ее.

Утром явились, захлебываясь от восторга, госпожа Марчпойнта и Дайрини — они тоже посетили шатер Хилле. Нашлись у них деньги и на янтарь. Увидев опущенные уголки рта Аннет, Джирерд срезал с перевязи меча серебряное кольцо.

— Купи что-нибудь, если он отдаст подешевле, — сказал он. — Желаю удачи, больше тебе дать я не могу!

Аннет быстренько поблагодарила мужа. Опыт научил ее знать пределы возможного в своих прихотях.

Так, против своей воли, Исмей вновь оказалась в шатре Хилле. Слуг в капюшонах поблизости не было. Внутри у входа восседала на стуле женщина странной наружности: круглая голова ее сидела прямо на жирном теле, словно бы у нее вовсе не было шеи. Как и слуги в капюшонах, облачена она была в одеяние серого цвета, но на ее платье были нашиты какие-то черно-белые символы. Пояс ее тоже был расшит черным и белым. Пухлые руки лежали на коленях ладонями вверх, словно она просила подаяние. Она не отрывала от них взгляда, словно держала свиток и что-то в нем читала. Из-под ленты, удерживающей на голове вуаль, выбивались грубые желтые пряди. Широкое лицо на верхней губе и пухлых щеках было покрыто волосами.

Если она и сторожила лавку, то делала это скверно, на приближавшихся даже не глядела, продолжая рассматривать пустые ладони. Только когда Исмей миновала ее, подняла она глаза.

— Удачи, прекрасные дамы! — пропела она звонким и чистым голосом, так не подходившим к грузному жабьему телу. — Не хотите ли узнать, что выколото булавками на Эсинорском камне или что старшие боги начертили на ваших ладонях?

Аннет нетерпеливо замотала головой. В другое время она бы не отказалась. Но теперь в ее руках было серебро, которое можно было тратить, и она торопилась покупать и торговаться! Исмей тоже не хотелось слушать предсказания. Никто не сомневался, что на свете есть провидцы. Но едва ли, решила она, эта уродливая карга относится к их числу.

— Ведь по тому, что носите на шее, госпожа… — женщина вдруг поглядела прямо на нее. Негромко говорила она, обращаясь лишь к Исмей. Та поневоле прислушалась. Из полумрака лавки вынырнул Хилле.

— Нинкве есть, что сказать вам, госпожа. Она истинная провидица, ее ценят в Куэйте.

Но здесь же не Куэйт, думала Исмей. Провидица она или нет, я не желаю ее слушать. Но все же почему-то села на подставленный Хилле стул лицом к лицу перед женщиной.

— Дайте мне свою руку, госпожа, чтобы я могла прочитать написанное на ней.

Исмей было повиновалась, но рука ее невольно отдернулась, почувствовав прикосновение жирных пальцев женщины. Та никак не отреагировала, только глаза ее притягивали к себе взгляд Исмей.

— В вас заключено больше, чем вы думаете, госпожа. И высокие помыслы, и деяния, непосильные для обычной женщины. Вы… Я не вижу. Что вы прикрываете рукой, покажите?

Мягкий голос обвинял и приказывал. И, подчинясь ему, не успев даже подумать, Исмей за тесемку вытащила амулет Гунноры. За спиной Исмей послышался чей-то вздох.

— Янтарь, — снова запела пророчица. — Янтарь и будет всегда в ваших руках, госпожа. Он ваша судьба и удача. Следуйте же за ним, янтарь принесет вам счастье.

Исмей встала, вытряхнула из поясного кошелька монетку и бросила ее в подставленные ладони, задыхаясь от негодования, но все же пытаясь выговорить обычные слова благодарности за такое предсказание.

— Удачи вам, госпожа, — подошедший ближе Хилле заслонил от нее женщину. — Та вещица на вас… очень старая…

Она почувствовала, что ему хотелось бы рассмотреть амулет поближе, но не хотела выпускать его из рук.

— Это талисман Гунноры. Его оставила мне мать.

— Для женщины такой амулет признак власти. — Он кивнул. — Странно, я и сам удивлен, но в такой куче янтаря у меня нет ничего подобного. Однако позвольте мне кое-что показать вам, это очень редкая вещь…

Двумя пальцами он прикоснулся к ее рукаву. Мир вдруг словно бы съежился для нее, и остались в нем лишь они двое.

Хилле взял шкатулку из благоуханного дерева пинзаль и откинул крышку. Внутри столбиком солнечного света сиял цилиндрик из янтаря. А в нем, быть может, тысячелетия переливались радугой крылья существа ослепительной красоты.

Присмотревшись, в собственном амулете Исмей можно было заметить семена неведомых трав — что другое подобало талисману богини урожая Гунноры, богини плодоносящих полей и женщин? Однако не облачко мелких зернышек было в этом куске янтаря — создание, словно заточенное в камень.

Столь прекрасным было неизвестное существо, что Исмей не могла вымолвить ни слова. Хилле вложил янтарик в ее непроизвольно потянувшиеся за ним руки, она поворачивала его, стараясь рассмотреть со всех сторон. Исмей не знала даже, птица это или крупное насекомое… о подобных существах она и не слыхивала, должно быть, они давно уже оставили этот мир.

— Что это?

Хилле покачал головой:

— Они жили когда-то в этих краях. В янтаре нередко находят чьи-то останки, но такого существа никто еще не находил.

— Сестрица, что это? — вмешалась Аннет. — Ах, какая прелесть! Но ведь носить это нельзя…

Хилле улыбнулся.

— Совершенно верно. Этот камень можно только повесить на стену.

— Возьмите, — Исмей протянула янтарь обратно. — Слишком уж большая это драгоценность.

Но очень хотелось ей в ту минуту обладать этой драгоценностью.

— Бесспорно, это большая ценность. Но на свете есть и другие драгоценности. Не желает ли госпожа обменять свой амулет на этот камень?

Цилиндрик стоял на его раскрытой ладони, искушал ее одним своим видом. Но мгновение слабости уже прошло.

— Нет, — ответила она равнодушно. Хилле кивнул.

— И вы совершенно правы, госпожа. У таких амулетов, как ваш, свои достоинства.

— Что за амулет, сестрица? — придвинулась Аннет. — Откуда у тебя дорогой амулет?

— Это талисман Гунноры, что был собственностью матушки, — Исмей нерешительно разжала ладонь.

— Янтарь! Да еще Гунноры! Но ты же не замужняя женщина, нуждающаяся в покровительстве Гунноры! — Пригожее лицо Аннет на мгновение отразило ее сущность: никогда не была она подругой, хоть на вечер, хоть на день — врагом Исмей была она.

— Амулет принадлежал матери, а теперь он мой! — Исмей засунула камень обратно за воротник рубашки, а потом обратилась к Хилле:

— За любезность, с которой вы показали мне свое сокровище, господин купец, я благодарю вас.

Он склонился в поклоне, словно перед любимой дочерью Великого лорда. Но она уже направлялась к выходу, не зная, ни куда идти, ни что делать. Конечно, Аннет не замедлит обратиться к Джирерду, будет требовать, чтобы тот отобрал у нее единственное сокровище.

К удивлению Исмей, когда они вернулись в свой шатер, Аннет не обмолвилась об амулете и, не скрывая удовольствия, показывала всем браслет из желтого, словно коровье масло, янтаря. Яркую желтизну камня подчеркивала бронза застежки и шарнира. Ей удалось выменять браслет на один кусок серебра, значит, она торговалась умело. Исмей надеялась, что «сестрица», наконец, успокоится.

И все же за вечерней трапезой она была настороже. Джирерд восхищался браслетом, а Исмей все ждала, когда Аннет переведет разговор на амулет. К ее удивлению, брат восторги жены прервал сам и повернулся к Исмей, словно впервые увидел ее:

— Быть может, сегодня браслет не единственное наше приобретение в лавке Хилле, — начал он.

— Янтарная залежь! — вмешалась Аннет. — Неужели он знает, как вновь открыть ее?

— Похоже, что так.

— Ах, какой же счастливый сегодня день! Кто бы мог подумать, что на этой ярмарке нас ожидает такая удача.

— Может, и поджидала, а может, и нет. — Лицо Джирерда оставалось невозмутимым. — Дело в том, что залежь эта, если она чего-нибудь еще стоит, не принадлежит замку.

Лицо Аннет вытянулось.

— Как так? — возмутилась она.

— Она была выделена в качестве приданого Исмей.

— Но какой дурак… — взвизгнула Аннет. Джирерд строго посмотрел на нее.

— Залежь принадлежала матери. Тогда была еще надежда, что до янтаря удастся докопаться, и отец хотел обеспечить жену в случае своей смерти. Ведь ее приданое он истратил на перестройку северной башни замка, чтобы защитить долину. Так что, когда мать умерла, все отошло к Исмей.

— Но ведь долина истощена войной и богатства янтарных залежей так нужны!

— Верно. Однако есть способ, чтобы все были довольны. Я переговорил с этим Хилле. Он не простой купец, и не потому, что так богат, — он лорд Куэйта и по происхождению ровня нам. Почему-то ему приглянулась Исмей. Если он получит ее в жены, то можно попробовать уговорить его оставлять нам половину янтаря, когда он откроет залежь. Ну, как, сестра? — обратился он к Исмей. — У тебя будет господин побогаче всех в нашей округе, замок, в котором ты станешь хозяйкой и будешь жить жизнью нормальной женщины. Возможность удивительная, и едва ли она повторится.

Она понимала, что это так. Но что же знала она о Хилле, кроме того, что он заинтересовал ее больше, чем кто-либо другой. Что было известно об этом северном замке? Куда отвезет он ее, если она согласится? Но с другой стороны, если она откажется, Аннет превратит ее жизнь в сущую муку, да и Джирерду это будет не по душе. Как ни прикидывай, подумала она, выбора-то у нее нет. Едва ли Куэйт окажется хуже замка Аппсдейла. Была даже надежда, что будет лучше. В конце концов, обычно в Долине невесты и не знали женихов до свадьбы. Редкая девушка в свою брачную ночь отправлялась в постель хотя бы к знакомому мужчине.

— Если условия действительно будут таковыми, я согласна, — проговорила Исмей.

— Дорогая сестрица, — просияла Аннет, — какое счастье! Ты будешь куда обеспеченней, чем эта госпожа Марчпойнта, позволяющая себе такие траты ради своей коровы-дочери! Мы зададим такой свадебный пир, что прославится на все Долины. Господин мой, — обратилась она к Джирерду, — разрешите же, чтобы ваша сестра отправилась к жениху, как подобает высокородной даме.

— Ну, сперва он еще должен посвататься, — сказал Джирерд, впрочем, тоже не скрывая радости. — Ах, сестра, быть может, принесла ты счастье Аппсдейлу!

Но на душе Исмей оставались сомнения. Кто знает, не слишком ли поспешным было ее согласие? Но пути к отступлению не было.

3

В большом зале горели все лампы, был зимний вечер, и тени летали длинные. Джирерд не поскупился на свадебный пир, о чем свидетельствовали не только выжженные светильники, но и изобилие на столах.

Исмей радовалась, что обычай предписывает невесте сидеть, опустив глаза на общую с женихом тарелку. Хилле был любезен, все спрашивал, что ей нравится, и подкладывал еду, но она из вежливости попробовала лишь несколько кусочков.

На ярмарке она приняла его предложение, сегодня поклялась быть его женой, но теперь хотела лишь одного: бежать, бежать из этого зала и от этого мужчины. Почему решилась она на такое безрассудство? Неужели только затем, чтобы избавиться от мелочных придирок Аннет? Правда, Джирерд был весьма увлечен возможностью открытия янтарных залежей, и ее отказ возымел бы отнюдь не пустячные последствия.

Таков закон жизни. Женщина выходит замуж с выгодой для своего дома, своего рода. Если она находит счастье, значит, ее благословила судьба. Лишь надеяться на это могла Исмей, хотя и не считала само собой разумеющимся. Замужеству не обязательно быть счастливым. Только над очагом и хозяйством по закону властвует хозяйка.

На свадьбу Хилле приехал с небольшой свитой и дружиной, слуг в капюшонах среди них не было. Их нанимали для охраны, пояснил он, ведь его народ не искушен в воинском деле. Утром, пока морозное дыхание Ледяного Дракона еще не обратило землю в камень, его люди возьмутся за раскрытие завала.

Хилле рассчитывал не на кирки и лопаты. Под напором Джирерда он признался, что полагается на некий секрет, собственное открытие, — подробностей излагать не стал, но сказал, что уверен в успехе.

Исмей еще так и не глянула на него с той самой минуты, когда их руки соединили перед нишей духа Дома. Муж хорошо смотрелся в этой золотистой, почти янтарного цвета, тунике; запястья, воротник и пояс на нем были украшены янтарем. Она чувствовала на себе тяжесть его подарков: пояса, ожерелья, обручи на распущенных волосах — в цветы и листья складывался разноцветный янтарь украшений.

Пир длился уже долго и близился к завершению. Будь на то ее воля, вернула бы она время на несколько часов назад… чтобы не настал тот миг, когда он встанет, возьмет ее за руку, и гости поднимут чаши, а потом с лампами и свечами в руках проводят их до кровати в отведенную новобрачным палату.

Сердце ее билось толчками, рот пересох, ладони же взмокли… Ей хотелось вытереть их об юбку, но гордость препятствовала этому. В гордости была ее последняя опора.

Знак был дан, гости встали. На секунду перепуганной Исмей показалось, что дрожащие ноги не удержат ее, что не хватит сил даже пройти по зале, подняться по лестнице. Однако она одолела этот путь — и без его помощи. Он не должен заметить ее страх, даже догадаться о нем!

Он не должен заметить… — только об этом могла она думать, когда оказалась рядом с большой, задернутой пологом кроватью. Запахи разбросанных по полу душистых трав мешались с дымом горящего в лампах масла, от гостей пахло вином и потом… Ей стало нехорошо. И так старалась она сохранить самообладание, что даже не слышала непристойных шуток.

Будь Хилле таким же, как гости, шуточки бы продолжались. Но в присутствии чужака гости не очень-то распускали языки, он внушал всем уважение и некоторую опаску. Поэтому их оставили в спальне одних, даже не отпустив всех привычных теперь, после войны, непристойностей. Когда все ушли, оставив в палате две большие свечи по обе стороны сундука в ногах кровати, Хилле подошел к двери и задвинул засов.

— Госпожа моя. — Он повернулся к сундуку, на котором стоял кувшин с вином и блюдо с медовыми пирожками. — Теперь я должен разделить с вами важный секрет.

Исмей заморгала. Нетерпеливым женихом его назвать было трудно, говорил он с ней так, словно торговался о приданом с Джирердом. Она успокоилась.

— Я говорил, что обладаю неким секретом, с помощью которого сумею расчистить завал. Но я не рассказывал, откуда мне известно и это, и многое другое. Да, я купец, да, я лорд Куэйта, можете не сомневаться. — Он словно бы спорил с ней. — Но есть у меня и другие занятия. Я астролог и алхимик, и познания ищу на неизведанных путях. Я умею читать знаки звезд и земли.

Именно поэтому и приходится мне отказываться от многого, что присуще обыкновенному человеку. Чтобы преуспеть в своих занятиях, не могу я быть мужем женщине. Понимаете?

Исмей согласно кивнула, но страх шевельнулся в сердце. Доводилось ей слышать о подобных магах.

— Хорошо, — отрывисто сказал он. — Я знал, что вы разумная женщина и сумеете принять все, как есть. Я уверен — мы поладим. Только хочу, чтобы с этой минуты вы знали: есть в моей жизни такое, что должно быть только моим, и не следует вам спрашивать меня об этом или пытаться подсмотреть. Часть Куэйта останется за мной, и даже ступать в нее вы не должны. Иногда я буду уезжать по делам, а зачем и куда — вам не следует знать.

А за это вы будете править моим домом. Я думаю, это понравится вам. А сейчас ложитесь в кровать. Этой ночью я должен изучать звезды, чтобы определить время, когда следует обратить мою силу против упрямых скал, заваливших ваше приданое.

Исмей устало откинулась на подушки, своей рукой Хилле задернул полог вокруг нее. Теперь она не могла видеть его, но слышала, как он ходит по комнате, время от времени позвякивая металлом о металл или о камень. И чувствовала лишь облегчение без малейшей примеси любопытства.

Она подумала, что подобная жизнь подойдет ей. У него будут его секреты, а у нее — хозяйство. Она подумала о сундуке с семенами трав и кореньями, перевязанном и готовом к отъезду в Куэйт. Алхимиком назвался он… что ж, искусство перегонки и настаивания и ей не чуждо. Если в Куэйте нет хорошего сада, он там появится. Так, предаваясь мечтам, она заснула, нисколько не беспокоясь о том, что творилось за пологом.

В полдень следующего дня люди Хилле выкатили из лагеря повозку. Они не останавливались в замке, а сразу же разбили шатры в верхней части долины, поближе к завалу. Хилле велел жителям долины держаться подальше, ведь сила, которую он выпустит на свободу, может вырваться из-под контроля.

Джирерду, Аннет и Исмей он позволил подойти поближе, чем прочим, но все равно они стояли вдалеке от завала и могли видеть лишь фигурки людей в капюшонах, снующих между глыб. Когда Хилле свистнул и все люди его разбежались кто куда, горящим факелом он прикоснулся к земле, а потом рванулся прочь большими прыжками.

В наступившем вслед за этим молчании было слышно лишь его тяжелое дыхание. А потом… что-то загрохотало, загромыхало, рвануло… в воздух взметнулись скалы, даже земля задрожала. Разбитые вдребезги обломки камней дождем посыпались туда, где только что находились люди Хилле. Аннет заткнула уши руками и взвизгнула. Исмей смотрела на хаос, оставленный взрывом. Крупные камни были раздроблены в мелкую щебенку, люди в капюшонах с ломами и носилками уже принимались за дело. Джирерд спросил у Хилле:

— Какой же демон сотворил такое, брат?

Хилле усмехнулся.

— Демоны не повинуются мне. Свои знания приобрел я долгими трудами. Но секрет мой, и всякий, кто, не спросив меня, попытается овладеть им, — погибнет.

Джирерд качнул головой.

— Кто захочет связаться с подобным! По-твоему, выходит, это не демон… Все же, я полагаю, это не так. Впрочем, у каждого свои секреты.

— Согласен. Пока этот секрет работает на нас. Чьи руки, скажите мне, могли бы убрать эти скалы?

Хилле использовал свой секрет еще два раза. Когда были расчищены обломки от последнего взрыва, они увидели расселину, по которой когда-то протекал ручей. Люди в капюшонах торопливо убирали обломки скал. Хилле присоединился к ним и вернулся обратно с горстью синей глины.

— В ней-то и находят янтарь, — с торжеством сказал он. — Скоро мы будем вознаграждены за наши труды.

Люди в капюшонах продолжали копать. Хилле оставался в лагере и в замок более не возвращался. Исмей одна собиралась к отъезду в таинственный северный край. Хилле предупредил ее, что может потратить на янтарную залежь не более десяти дней, ведь приближалась зима, а ехать предстояло по диким местам.

Но добыча за дни и ночи непрестанной работы (люди Хилле работали с факелами и, похоже, не спали) оказалась невелика. Джирерд и прочие были разочарованы, Хилле же только пожимал плечами и говорил, что все зависит от звезд и удачи.

В конце концов Хилле предложил Джирерду, к тайному удивлению Исмей, весьма выгодную сделку.

За несколько извлеченных из глины кусков янтаря он отдал тому несколько собственных, куда более дорогих. Джирерд для вида запротестовал, но живенько согласился. И когда предводительствуемый Хилле отряд выезжал из Аппсдейла, весь найденный там янтарь уместился в седельные сумки коня самого Хилле.

Пообещав возвратиться с началом весны, люди из Куэйта повернули в дикие земли на севере. Этих краев никто не знал. Когда народ Долин появился в Высшем Халлаке, люди старались держаться у побережья, опасаясь удаляться в глубь страны. Медленно, поколениями двигались они на юг и на запад и почти никогда на север.

Слухи об удивительных краях, где еще живы прежние обитатели, всегда указывали на север и запад. Во время войны Великие лорды искали союзников, где только могли, и вблизи какой-то окраины обнаружили кочевых оборотней. Когда война кончилась, оборотни удалились на северо-запад. И кто же мог знать, что там, за ближайшим хребтом?

Но Исмей держалась не столь осторожно, ехала беззаботно, хотя и было от чего насторожиться. Еще бы, она так мечтала вырваться из постылого дома. И Исмей с интересом глядела по сторонам.

Два дня они ехали по возделанным землям. Первый раз заночевали в селении Трудная Пашня, разрушенном во время войны и покинутом из-за нехватки мужчин. Но на третий день вступили в неизвестные, по крайней мере, народу Исмей, края. Впрочем, Хилле, похоже, прекрасно знал их. Встречных не попадалось, возвращались по проложенной ими же колее.

Безотрадный простор насквозь пронизывал ветер; плотно закутавшись в плащ, напрасно искала она взглядом хоть что-нибудь, нарушающее единообразие неоглядной равнины. Такой простор потрясал воображение. На взгляд Исмей, они двигались теперь не на запад, а на север, делая крюк к морю. Ей хотелось бы разузнать о Куэйте и его окрестностях, есть ли у них соседи. Но Хилле редко бывал с нею, а в лагере он часто доставал исписанный свиток и читал, водя пальцем по строчкам, шевеля губами, но никогда не выговаривая слов. Окружавшую его стену отчужденности она пробить не могла.

Все более и более задавалась она теперь мыслью о том, как сложится жизнь ее с человеком, который даже не разговаривает с ней. И предупреждение, высказанное им в брачную ночь (тогда она с облегчением восприняла его), теперь оборачивалось другой стороной. У нее не было даже служанки, ведь Хилле отказался взять для этого женщину из Аппсдейла и сказал, что в Куэйте с прислугой проблем у нее не будет, а служанка из родных мест постоянно будет напоминать о себе.

Предоставленная самой себе, Исмей много размышляла. Зачем Хилле женился на ней? Не ради же нескольких кусков необработанного янтаря… При своем богатстве он не нуждался в этих жалких крохах. Не могла она найти ответа, мучилась и гадала, а неизвестность порождает страх.

Не принадлежал Хилле и к тем, у кого нет щита и кто стремится породниться со знатной семьей. Что еще, кроме имени, могла предложить ему Исмей? Он сам дал ей понять, что не ради тела взял ее в жены.

Теперь тропа тянулась через лес. Резкий ветер не хлестал более в лицо, но и лес нисколько не радовал глаз. Из-за повозки им приходилось петлять между древних высоких деревьев, могучие стволы их были покрыты наростами лишайников — зеленых, белых, ржаво-рыжих и просто красных, как кровь. Исмей они не нравились. Опавшие листья за столетия смешались в бурую массу, издававшую неприятный запах под копытами коней.

Целый день ехали они по лесу, лишь изредка останавливаясь, чтобы перекусить и отдохнуть, дать отдышаться лошадям. Хилле не торопил караван, он упорно и размеренно продвигался вперед. Тишина в лесу невольно заставляла насторожиться. Говорили теперь немного, и случалось, вымолвив слово, спутники ее невольно оглядывались по сторонам, словно опасаясь, что его услышит кто-то, затаившийся неподалеку.

Деревья стали редеть, дорога пошла вверх. Ночь они провели в горах. Следующие дни были однообразны настолько, что Исмей потеряла им счет.

Дорога в горах оказалась нелегкой. Тем не менее Хилле находил время по ночам удаляться из лагеря с металлической трубкой под мышкой; через нее он одним глазом смотрел на звезды. И велел теперь поторопиться, так как близится непогода.

Он не ошибся. Снежные хлопья начали падать еще до рассвета. Путники, не мешкая, поднялись и выступили в темноте. К радости путешественников, склон понижался, хотя Хилле все же подгонял их.

Из-за обилия поворотов Исмей уже и не представляла, куда они держат путь. Но еще задолго до полудня ветер донес к ним новый запах. Воин, которому назначено было сопровождать госпожу (сам Хилле ехал рядом с повозкой), сказал:

— Подуло с моря.

Они вступили в глубокую ложбину меж двух гребней, прямую, словно древняя дорога. Здесь ветра не было, только снег ложился потолще.

Вдруг дорога повернула, правый гребень крутым откосом ушел вниз, оставив путников на скале. Вокруг поблескивали кристаллы соли, внизу тяжело били о скалы волны. Возле дороги высились три громадных, высеченных из камня трона — несомненно, творение чьих-то рук, а не прихоть природы. Мягкие снежные подушки на сиденьях смягчали жесткую суровость удивительных кресел.

Тоже работа Древних, подумала Исмей. Конечно же, это была дорога.

Дорога вновь повернула, теперь уже от моря. Впереди скалой среди прочих утесов громоздилась крепость. Рядом с массивными стенами и башнями крепость лорда любой Долины показалась бы крошечной.

Из снежной пелены появился Хилле. Рукоятью кнута он показал на гигантскую крепость:

— Вот и Куэйт, моя госпожа.

С внезапным испугом Исмей поняла, что домом ее отныне будет один из уцелевших оплотов Древних. И вопреки природе, верованиям, чувствам своего народа вынуждена она жить в чуждой ей обстановке. Но пути назад не было. Она постаралась скрыть свои чувства.

— Очень уж велика ваша крепость, господин мой.

— И не только размерами, госпожа моя, — внимательно вглядывался он в ее лицо, столь же внимательно, как и при первой встрече, и было видно, что испуг доставил бы ему удовольствие. Да только Исмей не желала радовать его. Тогда он сказал:

— Одна из тех старинных крепостей, что построили Древние. Время пощадило этот замок, не то, что другие. В нем уютно, удобно жить, увидите сами. Ха… домой!

Усталые кони перешли на рысь. Через громадные мрачные ворота они въехали на огромный, окруженный стенами двор, по углам которого высились четыре башни.

Две из них были округлыми, та, в которой были сделаны ворота, — квадратной. Ничего подобного странным острым граням четвертой башни она не видывала.

В узких окнах кое-где светились огоньки, но навстречу им никто не вышел. Обеспокоенная и окоченевшая, Исмей спустилась с седла в протянутые руки Хилле и под его присмотром проковыляла к двери в подножии ближайшей круглой башни. Остальные разошлись по двору в разные стороны.

За дверью оказалось тепло, в очаге пылал огонь. К удивлению Исмей, пол был устлан не толстым слоем тростника и сухой травы, а меховыми коврами, сшитыми вместе, — темная шкура со светлой, так что получался причудливый узор.

Меховые дорожки разбегались по полу, главная из них вела к спасительному островку тепла у очага, где стояли два высоких кресла с цветными подушками и с пологами от сквозняков. Рядом стоял стол, уставленный блюдами и бутылями. Хилле подвел Исмей к очагу, она расстегнула плащ и, блаженно жмурясь, протянула руки к теплу.

Внезапный мелодичный звон заставил ее вздрогнуть. Она обернулась. Хилле дергал за язычок колокольчик, стоявший в резной изогнутой подставке на столе. На винтовой лестнице, завивавшейся в центре башни, появилась фигура.

Исмей не видела, кто спускался и идет к очагу, а когда увидела, то прикусила губу, чтобы смолчать.

Это создание ростом по плечо Исмей оказалось той самой Нинкве, которая бормотала ей свои пророчества в шатре, где решилась ее судьба. Только теперь на пророчице было не причудливо расшитое платье, а меховая безрукавка поверх рубахи и ржаво-бурая юбка. Голову тесно облегала шапочка, застегнутая брошью под подбородком. Не на пророчицу, на уличную побирушку походила она.

— Приветствую лорда и госпожу, — прозвенел мягкий голос, так не вязавшийся с непристойной тушей. — Доброй удачей вы успели домой к началу первой метели.

Хилле кивнул, а потом обратился к Исмей.

— Нинкве будет прислуживать вам, госпожа. Она весьма предана мне. — Странно прозвучала в ее ушах последняя фраза, но она думала теперь лишь о том, что Хилле бросает ее с этой отвратительной жабой.

Гордости в Исмей уже поубавилось, и она было потянулась к его руке, чтобы обратиться с просьбой, но вовремя остановилась. Он был уже у двери, когда она вновь обрела голос.

— Вы не отдохнете… поужи… здесь, господин мой? Негодуя, сверкнул он глазами.

— У властителя Куэйта свое жилище, и никто не смеет беспокоить его там. Здесь вы будете в безопасности, о вас позаботятся, госпожа. — С этими словами он вышел.

Исмей неотрывно глядела на закрывающуюся дверь. Темные мысли одолевали ее. Зачем привез он ее сюда? Что же нужно ему от нее?

4

Стоя перед узкой прорезью окна, Исмей глядела во двор. По снегу причудливо разбегались тропки. В громадном шатре посреди двора ютилась горстка воинов. Был канун Зимнепраздника. В этот день во всех замках Долин готовятся к пиру. И в самом деле, почему не отпраздновать середину лютой зимы, самый короткий ее день? Ведь теперь дни потихоньку будут становиться все длиннее.

Но в Куэйте никто не готовился к пиру, не было гостей, их и не ждали. Нинкве и две служанки, столь же приземистые и отвратительные, как и она сама, изобразили полное непонимание, едва молодая хозяйка завела речь о празднике. Хилле Исмей почти не встречала. Теперь она знала, что почти не выходит он из своей остроугольной башни, и даже воины их надвратной башни не смеют входить туда. Впрочем, некоторые из людей в капюшонах все же имели доступ в жилище своего лорда.

Теперь, когда она припоминала свои надежды стать хозяйкой этого дома, ей хотелось не смеяться, а скорее плакать, если бы только позволила упрямая гордость, о наивной девчонке, что ехала навстречу свободе из Аппсдейла.

Свобода! Она жила в своей башне как пленница, а вот Нинкве, как поняла Исмей, и была здесь ключницей. Ума и осторожности у Исмей хватило, чтобы не торопиться изображать из себя хозяйку. Унизительных отказов в своих немногих распоряжениях она поэтому не встречала и не торопилась умножать их, ограничиваясь собственными скромными нуждами.

Тюрьма ее, по крайней мере, была обширной, не каким-нибудь там казематом. На первом этаже была комната, встретившая ее тогда, после дороги, теплым уютом. Выше располагалась комната, где она сейчас стояла, занимавшая всю башню, с двумя винтовыми лестницами в центре, закрученными в противоположных направлениях. Еще были две комнаты, холодные, без мебели и давно заброшенные. Кровать здесь, во второй комнате, закрывалась пологом; рисунки на нем от времени выцвели, и обычно девушка почти не различала их, разве что иногда колеблющийся свет лампы или очага вдруг вызывал на пологе к жизни какое-нибудь лицо или фигуру, пугавшую ее на какое-то мгновение.

Одна из них беспокоила ее чаще других. Вспомнив о ней, Исмей отвернулась от окна. Подошла к занавеске и расправила ее там, где было лицо. Сейчас под ее руками было лишь блеклое изображение, а ведь только недавно мельком ей показалось, что кто-то стоит за занавеской, терпеливо следя за нею.

С закрытыми глазами могла она представить себе это лицо, все-таки человеческое и уж получше отвратительных морд, что частенько виделись ей по ночам. Те были словно маски, человеческим лицом прикрывающие нечеловеческую сущность. Но это лицо было человеческим и чем-то привлекало ее. Может быть, и обманывала Исмей память, но чудились ей в этом лице отчаяние и просьба.

Конечно, это говорило лишь о том, как однообразна ее жизнь в этом замке, раз уж в старых вышивках грезилось ей что-то. Исмей подумала, кто и какой иглой вышивал эти узоры? Она погладила ткань рукой, ощупывая неровности вышивки.

И вдруг под рукой оказалось что-то твердое, какой-то жесткий бугорок. Она внимательно ощупала его: на взгляд ничего не было заметно. Похоже, что-то было здесь зашито в ткань. Она принесла лампу и осторожно поднесла огонек к ткани.

Вот и фигура, которая так занимала ее. На шее ее было ожерелье, и бугорок был его частью. Внимательно все разглядев, Исмей поняла, что неизвестный предмет плотно обшит нитями. Язычком пояса Исмей осторожно прикоснулась к бугорку. Пришивали добросовестно, и ей предстояла теперь долгая работа. Но наконец она подрезала нити и вытащила концы; что-то твердое скользнуло из ткани ей в руку. Предмет был гладким на ощупь… Она поднесла его к лампе. Конечно, янтарь! В руке ее была фигурка столь тонкой работы, что какое-то время она с трудом силилась разглядеть детали.

Змейка, свившаяся своими кольцами в тугой клубок. Маслянистой желтизной светились глаза ее на темном янтаре. Почти незаметные чешуйки на теле говорили о невероятном мастерстве резчика. Несмотря на врожденное отвращение ко всяким чешуйчатым тварям, Исмей не ощущала никакого отвращения, скорее наоборот.

И вдруг… Она вскрикнула и отбросила бы змейку подальше, но уже не могла этого сделать. Медленно поползли, сплетаясь и расплетаясь, кольца… Фигурка оживала.

С ужасом смотрела Исмей, как расправляется на руке змейка, а потом она свернулась на ее ладони кольцом, словно живая, подняла голову и поглядела на Исмей желтыми глазами, во рту что-то мелькало, должно быть язычок.

Так смотрели они друг на друга, Исмей и освобожденное ею существо, а потом змейка скользнула вверх по руке, и у Исмей не было сил шевельнуться. На ощупь она была теплой, не холодной, как положено змее. Исмей почувствовала тонкий приятный аромат. Так пахнут редкие сорта янтаря. Под рукав к запястью ползла змея. Вдруг теплое кольцо обхватило руку Исмей, она отвернула рукав. Теперь змейка стала браслетом и снять ее она не могла, как ни пыталась. Оставалось только сломать ее или разрезать пополам.

Выпрямив перед собой руку, Исмей вернулась в кресло к огню. Но это же невероятно! Ведь янтарь был когда-то древесной смолой. В старых сказках говорилось, что янтарь — окаменелая слюна или испражнения дракона, но это же не так. В нем попадались мелкие существа вроде насекомых. Она вспомнила то крылатое существо, что показывал ей Хилле. Но ведь сама-то смола не живая. Правда, кое-какие странности, для любопытных, за нею водились: потри — и словно железки магнитом янтарь потянет к себе пух, волосы и все такое. Его можно растолочь и огнем расплавить в масло.

Расплавить! Исмей вскочила, отставив подальше руку, чтобы ненароком не коснуться тела. Подбежала к сундучку, который с таким старанием упаковала дома в Аппсдейле. Тяжелую крышку пришлось поднимать обеими руками. Она принялась копаться в мешочках.

Наконец ей удалось найти мешочек со средством от колдовства. Устроившись вновь в кресле, она торопливо одной рукой и зубами развязывала его.

Приятным запахом повеяло изнутри. Среди всех трав лишь ангелика — дягиль в лесах, трава солнца в Львиной стране — защищала человека от зла, от отравы и колдовства. Исмей вытянула руку, чтобы стал виден браслет. Взяв щепотку драгоценной травы, потерла ею коричнево-красноватую змейку.

Но кольцо оставалось жестким, словно браслетом была эта змейка от начала своих дней. Исмей еще раз потерла браслет, а потом достала амулет Гунноры. Ведь только Гуннора, защитница жизни, оградит ее от сил тьмы. И прикоснулась талисманом к змейке, повторяя заклинание:

Бьется сердце, кровь красна,

Ты, чей лист, трава и мы,

Ты, чье семя, чья весна,

Огради меня от тьмы!

Словно обычный браслет, недвижимой оставалась змейка. Но Исмей же видела все своими глазами! Ползла змейка, не была она обыкновенным браслетом.

Разрезать, сломать! Исмей оглядывалась по сторонам в поисках чего-нибудь подходящего и взглядом наткнулась на огонь. Янтарь же сразу расплавится! Пусть лучше на руке останутся ожоги, чем эта красноватая полоска.

Вдруг она поняла, что не смеет даже потянуться за головешкой. Напротив, усевшись поудобнее, она уставилась в желтые глаза змейки. Они притягивали ее… и росли, росли, пока не слились в единый круг света. Девушка словно заглянула в окно…

Пятна тени и света сложились в столы, уставленные странными бутылями, тиглями, кольцами проволоки, — зловеще пылала вблизи плавильная печь. Потом она оказалась в другой комнате, с колоннами.

То, что Исмей увидела в них, потрясло ее. Словно пестрая летунья в янтарном цилиндрике Хилле, были заточены в них существа, только гораздо большие.

Некоторые были настолько невероятны, что она невольно задохнулась. Но мимо этих колонн она пролетела быстро, ее влекло дальше, в середину палаты, где отдельно от прочих стояли две колонны. В одной, ближайшей, был заточен мужчина. Он чем-то напоминал Хилле, немногим отличались их лица, так, словно были они в родстве по крови, но не по духу. Этот, в столбе, был в меньшей степени Хилле из Куэйта, чем тот, с которым она познакомилась на ярмарке. Глядя на него, Исмей вновь почувствовала странное волнение, испытанное ею тогда. К тому же казалось, что эти неподвижные глаза ищут ее.

Но Исмей уже пронесло мимо мужчины, теперь она была рядом со вторым столбом и смотрела на женщину.

Ее темные, подобранные кверху волосы покрывала золотая сетка, усеянная цветами из ярко-желтого янтаря. А на ней лежало кольцо в виде змейки из темного янтаря. На женщине было шелковое платье янтарного цвета, а на шее — ожерелье из орехов, заключенных в прозрачный янтарь. Они светились и вспыхивали, когда Исмей обращала на них взгляд.

Глаза женщины также были открыты. Лицо ее было бесстрастным, но глаза смотрели на Исмей так, словно не просила она — взывала, кричала о помощи!

У Исмей закружилась голова: видения возникали и исчезали прежде, чем она успевала что-то понять. Только ужас, опасность, только отчаянный крик о помощи сумела запомнить она и поняла, что не в силах отказать им, хотя чего хотели от нее эти двое, мужчина и женщина, постичь не могла. Комната с колоннами растаяла перед ее мысленным взором, возник двор Куэйтского замка, каким он был виден из ее окна, и глядела она на остроугольную башню Хилле, запретную для нее. Теперь она была уверена — этот зал с колоннами находится за ее странными стенами. А потом все пропало… и двор замка, и палата со столбами. Она моргала, ослепленная огнем очага.

— Госпожа, — нарушил тишину голос Нинкве. Исмей поспешно прикрыла рукавом змейку, зажала амулет Гунноры в кулаке. Но запаха ангелики ничто не могло скрыть.

— Как ты думаешь, чем у меня пахнет, Нинкве? Я решила перебрать свои травы и проверить, все ли нужное есть у меня для напитка, что пьют в Зимнепраздники.

Широкие ноздри женщины с шумом втягивали воздух.

— Господин Хилле желает говорить с вами, госпожа.

— Да будет на то его воля.

Когда женщина повернулась к ней спиной, Исмей поспешно накинула на шею тесьму с амулетом и спрятала его за пазухой. Потом положила в сундук пакет с ангеликой.

— Господин мой? — вопросительно подняла она голову к неслышно подошедшему Хилле. Но даже не слыша его шагов, она всегда чувствовала его приближение. Словно какой-то невидимой силой был он окружен. — Сегодня канун праздника Средзимья, а к пиру даже не начинали готовиться. — Глупышкой, цепляющейся за воспоминания, должна была она выглядеть перед Хилле.

Но говоря так, внимательно вглядывалась в его лицо. Насколько похож он на того, заточенного в столбе? Если память ей не изменяла, сходства стало теперь меньше, отличия усилились. Неужели внешность Хилле на ярмарке была лишь маской, отброшенной за ненадобностью в Куэйте?

— Канун праздника Средзимья, — повторил он, словно сами слова были ему незнакомы. — Ах, да… праздник вашего народа. Увы, извините меня, госпожа моя, но в этом году придется вам праздновать его в одиночку. Пришла весть, я должен срочно уехать и раньше завтрашнего утра не вернусь. — Он понюхал воздух. — Что это, госпожа моя? Никогда не встречал такого запаха.

Она показала на раскрытый сундук.

— Я умею выращивать травы и знаю, как пользоваться ими. А сейчас ищу траву с нужным привкусом и ароматом. Но… — Она положила мешочек обратно. — Едва ли мне следует продолжать поиски, раз пира не будет.

— Справедливый укор, госпожа моя, но занят был я все это время и позабыл о времени, о приближении праздника. Простите меня на сей раз, и впредь эта ошибка не повторится.

Чувствовала она, что это пустые слова, а на самом деле дутыми обещаниями решил он отделаться от нее, как от ребенка.

Проговорив еще несколько ничего не значащих любезностей, он вышел, а Исмей следила из окна, как садился на коней маленький отряд. Едва он отъехал, в ее комнате появилась Нинкве с бронзовой чашей. В ней было ожерелье с множеством подвесок. Зеленоватый янтарь соседствовал с голубым. Нетрудно было понять, что за такую диковину можно было купить весь Аппсдейл с замком и угодьями.

Исмей надела ожерелье, повертелась перед зеркалом, изобразила восторг, кликнула Нинкве и двух служанок, как раз появившихся с ужином, посмотреть, что за дивный подарок прислал ее повелитель. Она надеялась, что этой деланной радости достаточно для подозрительной Нинкве.

Исмей потуже защелкнула кольца на запястьях, чтобы служанка, даже случайно, не могла заметить змейку. Сев за еду, она наполнила чашу из рога и поднесла к губам, а потом покачала головой.

— Не могу сказать ничего плохого о ваших напитках, но если бы добавить сюда чуточку мяты, стало бы вкуснее. Ты никогда так не делала?

— В наших краях не растут многие южные травы, госпожа. Куэйт лежит на пути ледяных ветров, и многое у нас не растет. О мяте я слыхала, но пользоваться ею не доводилось.

— Тогда давай попробуем, и ты мне скажешь, права ли я. Сегодня канун праздника моего народа, Нинкве. И раз уж мой господин не может разделить его со мной, может быть, ты…

Женщина заколебалась. На мгновение между губ ее показался бледный кончик языка. А потом всегда внимательный взор ее опустился на стол.

— Но в этом кувшине едва хватает на одну чашу, моя госпожа, а второй вы никогда не брали, и служанка не принесла…

— Вели кому-нибудь из них принести еще один кувшин, Нинкве. Не лишай меня этого малого утешения в день пира.

Нинкве неуверенно пошла к лестнице, словно бы и хотела отказаться, но не могла, не было причины. Исмей вновь поднесла чашу ко рту. Ничего подозрительного не почувствовала она в запахе напитка. Но словно кто-то из-за спины предупреждал ее… Что-то было в питье… Яд? Едва ли, но иные травы в умелых руках могли погрузить человека в глубокий сон, вызывать странные видения, а потом забытье.

Почему в голову ей пришла именно эта мысль, она объяснить не могла. Понимала только, что ее предупредили, а когда Нинкве ушла, Исмей, словно повинуясь чьему-то приказу, сделала странную вещь: расстегнула рукав и поднесла запястье к чаше.

Змейка на руке вдруг шевельнулась, но теперь Исмей не испугалась, ей вдруг стало радостно, как воину перед битвой.

Головка змейки свесилась в чашу и взболтала в ней жидкость, а потом она вновь обхватила руку кольцом и, ухватив зубами хвост, окаменела.

Нинкве поднималась по лестнице с подносом, на котором стояла чаша из рога. Когда она поставила ее на стол, Исмей отошла к сундуку. Мята мятой, но она прихватила щепоть и другой травы, с непринужденностью, о которой не могла бы прежде даже подумать.

Но в свою чашу бросила только мяту, остальное отправилось в чашу Нинкве. Потом она взяла небольшую ложку и перемешала жидкость.

— По всем правилам, Нинкве, — улыбнулась Исмей, — нам, женщинам, следовало бы опустить на счастье в чашу ветку плюща, а потом кинуть ее в очаг, чтобы все зло сгорело вместе с ней. Господин мой должен был бы опустить ветку остролиста… плющ только для женщин. Веток у нас нет, так что удачи тебе.

Исмей выпила жидкость всю до дна, хоть ей и приходилось заставлять себя пить. Обезвредила змейка питье?.. Она не была уверена в этом. Но теперь она знала, что змейка защищает ее, ведь амулет Гунноры на нее не подействовал.

— Ну, как тебе мята? — она допила свою чашу и отставила в сторону.

— Вкус приятный и освежающий. Должно быть, у вас на юге сильные травы. А теперь, если вы не возражаете, я дам указания служанкам. Господин так расстроился, что позабыл о пире… Но завтра мы постараемся…

— Это весьма любезно с твоей стороны и свидетельствует о расположении ко мне нашего господина. Да, можешь идти, Нинкве. Я сегодня лягу пораньше. Что-то спать хочется…

Была ли она права, правильно ли ведет она себя, усыпить ли ее должен был напиток? Бесстрастное выражение на лице Нинкве ничего не подсказало Исмей.

Когда та ушла, Исмей вновь расстегнула рукав и заглянула змейке в глаза. На сей раз они безмолвствовали.

— Я не знаю, что делать, — шепотом сказала она резной фигурке. — В Куэйте столько тайн и опасностей. У меня нет меча, но я не из покорных, и что бы ни было мне суждено, пусть все начнется прямо сейчас. Лучше глядеть в лицо опасности, чем трусить в ожидании ее прихода.

Она умолкла, и в наступившей тишине ей вдруг стало ясно, что делать. Исмей встала, сняла нарядное платье, отыскала юбку для верховой езды, в которой ей было свободнее, а сверху накинула серый плащ.

На лестнице она настороженно прислушалась, внизу было тихо, и она решилась. Исмей сумела высмотреть, что люди в капюшонах жили как раз между двух башен, и, если ей повезло, Нинкве и служанки уже разошлись по своим комнатам.

Тяжелую входную дверь пришлось открывать двумя руками. Остроугольная башня была совсем рядом, но перебежать через двор она не решилась. Окон было так много, и кто-нибудь мог невольно выглянуть во двор… Осторожно, вдоль стены, ометая сугробы плащом и юбкой, кралась Исмей к двери обители Хилле. И протянула к ней руку, ту, что со змейкой.

Замка не было. Дверь распахнулась легко, даже слишком.

5

Остроугольная комната была едва освещена. Исмей вздрогнула: впереди возникла фигура в плаще. Исмей подняла вверх схваченную змейкой руку, фигура повторила ее жест. Перед ней было зеркало.

Только зеркала и две лампы в нишах высоко над полом, больше в зале не было ничего. Странные запахи клубились здесь, в ноздрях пощипывало. Иногда пахло чем-то приятным, но тут же накатывала кислая вонь, природы которой она не знала.

Исмей медленно оглядывалась по сторонам. Теперь только она поняла, что странная остроугольная башня была построена в форме пятиконечной звезды. Она смутно припомнила, что в тайных науках с такой звездой нечто связано. Но ей нужно было идти дальше, в этой пустой темной комнате не было тех, кто ей нужен. Исмей заметила лестницу в одном из лучей и стала подниматься. Каменные плиты были глубоко истерты за минувшие столетия. Впрочем, печать столетий была здесь на всем.

Теперь Исмей попала в комнату, где трудно было даже пройти из-за обилия всяких вещей. Столы в ней были завалены змеящимися металлическими трубками, ретортами, бутылями, флаконами, какие используются при перегонке травяных отваров. Многому здесь она не знала даже имени.

Она боялась случайно прикоснуться к чему-нибудь. Запахи сливались, смесь их таила в себе неясную угрозу. Исмей потерла пальцами браслет. Здесь было посветлее, по крайней мере она смогла в конце концов разглядеть лестницу. Осторожно пробиралась девушка по комнате, стараясь не задеть уставленные столы, придерживая плащ, чтобы неловкими движениями не свалить что-нибудь на пол.

Так пришла она в привидевшуюся ей палату. Здесь колонны складывались сперва в большую звезду, внутри которой была другая, поменьше. У дальней стены стояли два стола. В вершинах лучей каждой звезды стояли высокие подсвечники, в них были свечи в кулак толщиной. Не привычным оранжево-красным огнем горели они, а синеватым, — в этом свете собственное тело показалось ей неприятным и нездоровым.

Сама собой поднялась ее рука. Словно была привязана к запястью цепочка и кто-то потянул за нее, не предупредив Исмей. Меж двумя колоннами внешней звезды она прошла к центру.

Перед нею предстали узники из видения: женщина и Хилле, который не был Хилле. Из глубин янтарных столбов взгляды их кричали, приказывали что-то делать. Пусть и была у них сила — ведь не сама же собой она пришла сюда, — не хватало ее и не понимала Исмей, что надо делать. Одно было ей ясно — свободы они жаждали. Но разве живого человека можно заточить в колонну? Про подобное волшебство слыхала она только в легендах.

— Что же мне делать? — молила она их; прикоснулась к столбу, в котором была заточена женщина… Твердый! Разбить его? Разрезать? Янтарь мягок, его нетрудно резать. Может быть, попробовать расковырять столб ножом?

Достав из-за пояса нож, Исмей с размаху рубанула по колонне. Добрая сталь, зазвенев, отскочила, словно удар пришелся по камню. Она ушибла руку, а на поверхности столба не осталось и царапины.

Узников можно было выпустить на свободу, она не сомневалась, но могла освободить их только магия. Исмей отступила на шаг и, повернувшись, попыталась рассмотреть остальные колонны обеих звезд. Голубоватый свет придавал кошмарный вид очертаниям тел и голов. Но она заставила себя все-таки разглядеть всех, кто был заточен в колоннах.

Во внешних столбах были заточены не люди — странные, непонятные существа. Существа в колоннах малой звезды напоминали людей: все они были небольшого роста, приземистые и в туниках. Толстые, широкоплечие, длиннорукие, приземистые. Пальцы рук и ног заканчивались длинными изогнутыми когтями, более похожими на звериные или птичьи, чем на человеческие ногти, а лица… несомненно, они были в родстве с Нинкве!

Низкорослые, с когтями… Исмей вздрогнула, осознав это. Ей на память пришли люди Хилле в капюшонах и перчатках, державшиеся поодаль от народа Долин. Так вот, значит, какие они! Но по какой причине заточил их в колонны лорд замка? С облегчением вернулась она к безмолвным мужчине и женщине. Глаза их жгли ее, говорили что-то… Если бы она только могла понять!

И вдруг глаза обоих стали закрываться. Глубочайшая отрешенность появилась на лицах. Исмей непроизвольно отдернула руку, чтобы змейка оказалась на виду, и вновь заглянула в ее золотистые глаза.

Глаза увеличивались… увеличивались… наконец словно желтый шар возник перед ней, окруженный голубоватыми отблесками. На сей раз шар не показывал, он говорил, что-то шептал ей. Понимала девушка, как это важно, и пыталась уловить звуки, связать их в слова, но напрасно. Шепот смолк…

Она пошатнулась. Ноги и спина болели, голова разламывалась. Не только усилия тела утомили их, но и непосильная духовная нагрузка. Исмей со вздохом уронила онемевшую руку.

Теперь глаза заточенной в столбах пары оставались открытыми, но потускнели. Не было в них больше яростной устремленности. Казалось, все испробовали они, и все тщетно.

Но оставить их Исмей не могла. Нож не помог, слова расслышать не удалось. Со смутной надеждой она вернулась назад, к столам, стоявшим у входа.

Не были они заставлены утварью, как внизу. Но на одном столе… То, что было на нем, вызвало в ней омерзение!

Там стояла чаша на янтарной ножке, потемневшей, потрескавшейся и мутной. Сама чаша была из чего-то серо-белого. Внутренность ее была покрыта пятнами. Рядом с чашей острием вверх стоял нож с рукоятью из того же бело-серого материала, а лезвие… Исмей отшатнулась… По нему струйками алой крови скользили, изменяясь, какие-то руны, слагаясь в слова запретного языка… То появлялись они, то исчезали и вновь струились по клинку.

Рядом лежала открытая книга. Пожелтевшие страницы ее были густо испещрены жирными черными буквами, подобных которым она никогда не видала. Каждая страница начиналась с заглавной буквы, но не веселые венки из цветов окружали эти буквы, как в старинных хрониках, а картинки, непристойные настолько, что краска залила ей лицо. Отвернулась она, но изгнать их из памяти не могла; торжествуя, насмехались над нею мерзкие рисунки. Рядом на изогнутой стойке поблескивал светлый колокольчик, а под ним лежал молоток. Был там еще подсвечник, но форма его опять заставила девушку покраснеть. Из него торчала какая-то гнусная свеча, начинавшаяся как единое целое, а потом разделявшаяся на пять свечей разной длины.

Черным облаком опутывало этот стол зло. Исмей казалось, что к нему можно даже прикоснуться. С омерзением отступив назад, подошла она к другому столу. Там было другое: неровные куски янтаря, еще не совсем отмытые от глины. Показалось ей, что это те камни, которые видела она в руках брата в Аппсдейле у залежи. Их было очень немного. Что значили они рядом с колоссальным богатством колонн!

Эти мерзостные вещи… Исмей не сомневалась, что все на столе — принадлежности черного мага… необработанный янтарь… Понятно было, чем занимался здесь Хилле, и с ним-то связана она клятвой!

О подобных ему рассказывали недоброе. Кое-кто из людей, бывало, связывал себя с древними силами. Значит, и Куэйт из тех страшных мест, где властвуют Древние.

В панике Исмей вытащила амулет Гунноры. Древние силы несли с собой разрушение и смерть, но Гуннора — это и свет, и жизнь. Может ли талисман защитить ее здесь, в обители зла, Исмей не знала, но от прикосновения к доброму янтарю ей полегчало.

Куски янтаря на столе, рядом гнусное капище зла, пленники в колоннах. И еще… Что теперь станет с ней, когда Хилле вернется? Она встревожилась, и на то были основания.

В эту ночь, таких четыре в году, даровалась свобода известным силам, а уж принесут они добро или зло — как распорядится судьба. Хилле отправился в путь в эту ночь. Что ищет он во мраке и холоде? Другую силу, помогущественнее тех, что вызывал он в этих стенах?

Исмей еще раз обернулась к двум звездчатым рядам колонн, к озарившим их синим цветом свечам. Здесь властвовали силы иного мира. Так почему же она свободно прошла сквозь все препоны, которые, конечно же, расставил повсюду Хилле? В таких местах всегда бывали стражи, и лучше было не связываться с ними людям.

Быть может, это ловушка, в которую ее заманили? Надо проверить! Взяв в руку амулет Гунноры, Исмей поспешила на лестницу, оставив таинственную пару в заточении. На первый этаж она слетела по лестнице без задержки… И замерла в ужасе. Теперь в зеркале отражалось нечто другое, не двигалось оно и не пыталось ни схватить ее, ни преградить ей путь к дверям.

Ужасен был вид этой твари, но теперь она видела, что не живое это существо, а высокая фигура демона, вырезанная из янтаря. Откуда только взялась она здесь? Ведь еще недавно ее не было.

Проскользнув мимо страшной фигуры, Исмей бросилась к двери, изо всех сил толкнула ее. К счастью, дверь легко подалась, холодный ночной воздух был подобен спасению.

Вновь вдоль стен прокралась она к двери собственной башни. Задыхаясь, скользнула внутрь, высматривая Нинкве или служанок. Никого… Тусклый отблеск углей в очаге слабо освещал пустую палату. Исмей взлетела по лестнице в свою спальню и бросилась к окну посмотреть на звездчатую башню. Сумел ли кто заметить ее следы? Едва ли, поземка уже замела все… Как вовремя началась метель!

Девушка села на постель и попыталась собраться с мыслями. Хилле говорил, что он астролог и алхимик. Комната в звездчатой башне с массой бутылей, труб и прочего свидетельствовала о занятиях алхимией. Эти познания были доступны людям, хотя в Долинах мало кто интересовался такими вещами.

Но иным занимался он в верхнем зале башни! Исмей яростно потерла глаза руками — все стоял перед ней первый столик: мерзкая книга и все остальное. Честными науками там и не пахло.

Прочие пленники в столбах казались безжизненными, она и не приглядывалась к ним. Но было ей ясно: женщину и мужчину сковали там грязным заклятьем. Следовало подумать… Если Хилле способен на подобное, на что остается ей надеяться?

Убежать сейчас из Куэйта она, пожалуй, сумела бы. Убежать — и умереть неподалеку в снегу, не имея припасов, не зная дороги… Разве могла она вернуться в Долины из Куэйта? Побег сулил смерть… Но то, что грозило ей в Куэйте, было хуже смерти. И все же шанс оставался, а значит, придется рискнуть.

Повесив плащ, Исмей разделась, уложила одежду в ящик, чтобы не заметила Нинкве. Заползла в постель и задернула полог, в темноте на секунду ощутив себя в безопасности. Змейка обнимала ее запястье, а на шее был амулет Гунноры.

Быть может, она заснула, потом она не могла этого вспомнить. И вдруг подскочила, словно заслышав чей-то зов. Тьмы как не бывало, полог светился, фигурки на нем ожили.

Исмей прежде полагала, что они вышиты лишь с лицевой стороны и видны только снаружи. Но теперь было видно все, словно полустертые контуры высветил холодный и четкий свет звезд. Разное было там, но виднее всего было лицо той женщины, заточенной в колонне!

К удивлению и испугу Исмей, вышитые на ткани губы шевельнулись, слабые звуки сложились в слова:

— Змейка… ключ… ключ…

Свет померк, лицо женщины исчезло… Исмей сидела на кровати на скомканных одеялах, и змейка на запястье была горяча, словно от внутреннего огня.

— Ключ… — громко повторила Исмей. Но к чему? И где искать замок? Она отодвинула занавеску. Успеет ли она вернуться в звездчатую башню? Но за окном светало, близился рассвет, рассчитывать было не на что. Осмелиться снова вторгнуться в логово Хилле она могла только вечером.

Весь долгий день она изображала недомогание. Нинкве принесла праздничные кушанья и далеко не отходила. Исмей тщательно обдумывала план действий. Она не собиралась вновь подсыпать трав в чашу Нинкве, эту женщину нельзя было недооценивать. Она неминуемо заподозрила бы неладное. А может быть, предупредительная, как обычно, Нинкве просто следила за ней сегодня?

Планам Исмей не было суждено осуществиться: под вечер Хилле с людьми возвратился в замок. Она глядела на них из окна, пытаясь взять себя в руки и невозмутимой предстать перед этим слугой тьмы.

К ее облегчению, спешившись, он не пошел к ней, а сразу же направился в звездчатую башню. Но минутное облегчение тут же уступило место страху, как только представилось ей, сколько явных для Хилле следов могла она оставить в башне. Достаточно вспомнить янтарную тварь перед зеркалом… Как она оказалась там? Значит, Исмей могли видеть?

Она прикоснулась к змейке. Это ключ! Но к чему? Словно невидимым мечом была змейка под ищущей его рукой Исмей.

Изо всех сил она пыталась успокоиться. Ей надобно быть спокойной, все должно быть, как обычно. Она спустилась в нижнюю палату, где Нинкве расставляла ужин.

— Вернулся мой господин, — Исмей сама удивилась твердости своего голоса. Нинкве подняла голову.

— Это так. Вы хотите пригласить его к своему столу, госпожа?

Исмей кивнула.

— Сегодня вечер праздничного пира. Если он не устал после путешествия, быть может, ему будет приятно провести вечер со мной. Пригласи его.

— Я сама схожу. Он захочет разделить ваш пир, — что-то властное послышалось в голосе Нинкве, словно могла она приказывать своему господину.

Стоя у очага лицом к двери, Исмей собирала силы для встречи. Странным он был всегда, и даже благоговение вызывал когда-то. А теперь… теперь, когда она знала, кто он, сумеет ли она встретить Хилле, ничем не выдав себя?

Долго, очень долго ходила Нинкве. Не сняв плаща, мягким и словно обвиняющим голосом она объявила:

— Госпожа моя, лорд наш приготовил пир по вашему вкусу…

Она не договорила. Быстрым шагом вошел Хилле. На его плечах серебрился легкий снежок, в руках была накидка из шелковой ткани сочного янтарного цвета.

Он взмахнул перед Исмей плащом с янтарными застежками на горле и запястьях:

— Подарок для моей госпожи, — и словно кнутом хлестнул плащом по Исмей. — А, пир уже готов… что ж, будем веселиться по обычаю вашего народа.

Она не могла вырваться из его цепких рук, плащом словно сетью поймал он ее. Холодом пронзил ее страх, пересохло во рту. Зачем понадобилась она ему?.. Сейчас она узнает все, и нет путей к спасению!

Но пока он вел ее через двор, слова его были приветливы. Со стороны они и в самом деле могли показаться мужем и женой — закончилась разлука, счастливы они и могут наконец побыть вместе. Изо всех сил сдерживала Исмей страх, чтобы не отнял он те силы, что потребуются ей для отчаянной попытки спастись.

Они вошли в комнату с зеркалом, там было светлее, но резная фигура чудовища теперь стояла лицом к двери.

Хилле стиснул ее руку. Неужели она выдала себя, вздрогнув? Но перед этим демоном дрогнет каждый. Обхватив ее за плечи, Хилле вытянул вторую руку к чудовищу. Тварь шевельнулась, потянулась вперед, словно пошла к хозяйской руке, наконец пальцы его легли на иззубренный загривок. Но ведь это просто изваяние… не живое существо! Хилле негромко рассмеялся.

— Вы не испугались, госпожа моя? Разве я не предупреждал вас, что искушен в странных науках? Теперь вы видите, что и мои слуги тоже не вполне обыкновенные. Но пока я не дам ему свободу, пусть подождет и покараулит. Вперед!

Страх одолевал ее. Она могла ожидать от него только худшего из зол — в этом она не сомневалась. Но ведь была она из рода воинов, привыкших биться, защищать свою землю и не просить пощады у врага даже перед лицом смерти.

Под покровом плаща, которым Хилле окутал ее, нащупала она змейку. Ключ… к чему?

Но отбросила она пустые надежды, ведь Хилле вел ее все выше и выше, через мастерскую в зал с колоннами. Подойдя к двери, он произнес:

— Приветствую вас, госпожа моя, в сердце Куэйта. Тайно хотели вы разведать его секреты, а теперь узнаете все сами. Только понравятся ли они вам?

Он втолкнул ее в зал, силой провел в центр и развернул лицом к тем двоим.

— Ты называешь себя госпожой Куэйта, Исмей из Долин. Посмотри-ка на истинную госпожу Куэйта, Яал Далеко Замышляющую. Впрочем, где сейчас ее замыслы, сказать трудно, ведь только мысли ее могут теперь передвигаться. Из числа Великих она, и вы, выскочки, не можете даже в мыслях равняться с нею. Когда твои дикари-предки еще ковыряли корешки, она давно уже правила здесь.

И он поглядел на Яал с ненавистью и уважением. Исмей никогда не видела его столь возбужденным.

— Яал… Таких, как она, вы, невежды, не можете даже представить себе. Так же, как и Куэйт, каким он был и каким станет вновь… Теперь у меня хватит на это воли и умения.

И ты помогла мне в этом, девка, и благодари за это жалкую силенку, перед которой ты преклоняешь голову. Иначе… Иначе словно блоху раздавил бы я тебя и бросил в огонь. Ты принесла мне семя, из которого вырастет многое. Слышите это, госпожа моя Яал? Вы думали — конец моей силе придет, если кончится янтарь? Но вы недооценивали меня и жадность этих варваров из Долин! У меня опять есть янтарь! И многими таинственными путями я умею использовать его. Слышите это, Яал?

И он поднес руку к столбу, но не дотронулся до него.

Глаза Яал были широко открыты, но Исмей не могла ничего прочесть в них, словно исчезла из глаз женщины искра жизни. Хилле расслабил руку. Подобрав плащ, Исмей склонилась в глубоком поклоне перед узницей в колонне.

— Что ты делаешь, девка? — заорал Хилле.

— Разве не сказали вы, господин мой, что женщина эта и есть госпожа этого замка? — Исмей сама не понимала, почему говорит эти слова, словно подсказывал их кто-то другой. — Тогда мне следует быть с ней почтительной. А он… — Она кивнула в сторону другой колонны, — если она госпожа, значит, он — господин здесь?

С перекосившимся от злобы лицом Хилле ударил ее с такой силой, что она не сумела устоять на ногах. Удар отбросил ее на пол, к колонне; цепляясь за нее руками, Исмей стала подниматься.

В руке Хилле теперь поблескивала золотая веревка. Со словами, бессмысленными для Исмей, он бросил ее, словно аркан. Петля скользнула на пол, окружив Исмей кольцом. Лицо Хилле вновь стало спокойным. Он взял себя в руки.

— Ну, а теперь, девка, я, пожалуй, получу удовольствие. Правда, это будет долгий процесс, теперь-то я позабочусь об этом.

Он вышел. Исмей была потрясена. Сверкающее кольцо вокруг нее, которое теперь она могла оглядеть, состояло из янтарных бусинок, нанизанных на цепочку. Зачем оно Хилле, непонятно.

Но Хилле вышел, а раз змейка — ключ, она сама укажет ей замок. Исмей сделала шаг вперед и поняла, что не в силах поднять ногу над янтарным кольцом. Как в клетке вдруг оказалась она..

На мгновение страх сковал ей уста, но потом вернулись к ней силы, и она заставила себя думать, а не чувствовать. Ясно было, что великие силы служили Хилле. Эти двое были его пленниками, врагами, а значит, союзниками для нее. Если бы только они могли помочь ей…

Змейка — это ключ. Но как применить его? Исмей поглядела на женщину, потом на мужчину. Теперь она была ближе к мужчине. Облизнув губы, она думала о ключах и замках…

Обычного замка нигде не было видно, но ведь и змейка не была обычным ключом. Замок… Неужели люди заперты в колонне?.. Она отвернула рукав, протянула руку и головкой змейки прикоснулась к янтарной колонне.

Кольцо огня вдруг охватило ее руку, она вскрикнула от боли, но не отвела ее.

Янтарная колонна начала изменяться. Там, где ее коснулась головка змейки, она помутнела, потемнела, зазмеились трещины, посыпались на пол куски янтаря, становясь под ногами пылью.

Дрожь пробежала по телу освободившегося узника. Она увидела, как, задыхаясь в нахлынувшем воздухе, задышал он, трясущиеся руки потянулись к лицу, словно хотел он убедиться, что не изменилось оно.

Он не глядел на нее, только вышел из колонны и стоял, лишь головой вертел из стороны в сторону, будто бы зрение постепенно возвращалось к нему.

Если ему нужно было оружие, времени на поиски не было отпущено.

Отрывистое шипение раздалось с лестницы. Исмей закричала. Там стояло чудовище из нижнего зала, поводя ужасной головой, как змея перед броском.

Мужчина спокойно стоял перед чудовищем, и Исмей подумала, что ему не устоять. Но он поднял руки и что-то начертил в воздухе указательными пальцами.

Вслед за движением рук загорелись линии, они скрещивались, сливались в решетку, изменялись. А потом он поднес слегка сжатые кулаки ко рту, словно трубу, и пробормотал что-то.

Слов Исмей не разобрала, слышалось только повторяющееся бормотание. Чудовище топталось на месте, бронированный хвост беспомощно хлестал из стороны в сторону, шипы на загривке стояли дыбом. А мужчина вновь и вновь повторил три ноты.

Тогда…

В воздухе полыхнула синяя молния, столь же отталкивающая, как и свет свечей. Чудовище, ободрившись, двинулось вперед, мотая головой, словно под градом ударов.

Но не поколебался мужчина. Громче стал его шепот. У стены палаты что-то мелькнуло… Там, за свечами, кто-то крался вдоль стены.

Даже не разглядев черт бледного лица, Исмей поняла — Хилле! И крался он не к освободившемуся пленнику, а…

Стол! Стол, на котором лежали принадлежности черного мага. Похоже было, что бывший пленник еще не заметил его.

Исмей хотела крикнуть, но голос ей не повиновался. Должно быть, виной тому было кольцо вокруг ног. Но если раз она уже воспользовалась змейкой, то неужели не получится снова?

Она протянула руку и, естественно изогнувшись, попыталась дотянуться до окружавшего ее кольца. Вспышка адского синего огня ослепила ее. Девушка закричала, закрывая руками лицо от яростного блеска. Не жаром веяло снизу — свирепый свет бил в глаза.

Она почти ничего не видела. Слезы текли по щекам, словно плотная вуаль легла на глаза. Хилле она более не могла разглядеть.

Поводя руками наугад, она нащупала гладкую поверхность второй колонны. Если змейка освободила мужчину, значит, она способна освободить и Яал?.. Исмей прикоснулась браслетом к янтарной тюрьме.

На сей раз результата своих действий она не видела, только слышала треск и стук падающих обломков. Пыль запорошила ей руки и одежду. Кто-то шевельнулся рядом. Чьи-то руки подхватили ее, поддержали, прислонили к чему-то. А потом руки исчезли. Яал шла к столу, Исмей ковыляла следом. Постепенно зрение возвращалось к ней.

Полыхали синие молнии. Чудовище подошло уже к первому ряду колонн, оно раскачивалось из стороны в сторону, ядовитая слюна стекала из пасти. Рука Исмей сжала амулет Гунноры.

Яал подошла к столу, Хилле был уже там. Они стояли лицом друг к другу. Ненависть и злоба мерзко исказили его лицо, губы расплющились в зверином оскале, словно бы за ними таились такие же ядовитые клыки.

Молниеносно рука его сомкнулась на рукоятке ножа. Он полоснул острым лезвием по ладони, кровь хлынула было из раны в подставленную чашу. Но Яал повела пальцем, и рана тут же зарубцевалась. Лишь одна-две капли оказались в чаше.

— Не так, Хилле, — тихо сказала она, но голос этот заглушил и шипение чудовища, и удерживающее его на месте заклинание мужчины. — Даже с помощью своей крови не смеешь ты…

— Мне лучше знать, что я могу, а что нет! — крикнул он. — Я — Хилле, повелитель!

Яал покачала головой.

— По небрежности нашей стал ты повелителем. Кончилось твое время, Хилле!

Не поворачивая головы к Исмей, она протянула к ней правую руку.

— Да грядет змей, — приказала она. Словно бы понимая, что следует делать, Исмей подняла руку и почувствовала, что браслет ожил. Скользнув по руке, змейка взвилась в воздух, упала в подставленную ладонь Яал и вновь молниеносно обхватила ее руку браслетом. Хилле дернулся, чтобы перехватить его, но опоздал.

— Теперь… — Яал подняла руку; свернувшаяся в кольцо браслета змейка жила, голова ее качалась, глаза горели желтым огнем:

Афар, проснись!

Стояла, явись!

Ворам, предстань!

Чашу пролей!

Корни развей!

Чары рассей!

Именем грозным…

Но если имя и было произнесено, оно потонуло в сотрясшем комнату страшном громе. Исмей съежилась и, крича, зажала уши руками.

Чаша на столе бешено закружилась, завертелась, заскакала. Хилле с криком рванулся, чтобы схватить ее. Нож вырвался из его руки и повис прямо перед его носом. Хилле попытался схватить его — нож ускользнул. Вновь и вновь пытался поймать его Хилле, и каждый раз нож, словно бы дразня его, отлетал все дальше. И тут Исмей поняла, что синие молнии погасли, а в заклинании мужчины слышится торжество!

В погоне за ножом Хилле отошел от стола к обломкам двух колонн. И тут только очнулся от овладевших им чар. В резком прыжке, согнувшись, словно мечник в смертельном поединке, обернулся он к ним.

— Нет! — протестующе крикнул он. Словно бы отмахнувшись от болтавшихся над ним чаши и ножа, вытянув вперед руку, неслышно и мягко ступая, шел он вперед, и во взгляде его была столь непомерная злоба, что Исмей отшатнулась назад, за столы. В этот раз он не пытался овладеть своими орудиями зла.

Руки его сомкнулись на кусках необработанного янтаря.

— Еще не все, — взвизгнул он. Схватив янтарь, он рванулся к лестнице. Никто не попытался остановить его. Напротив, Яал направилась к мерзкому столу. Чаша как ни в чем не бывало оказалась на столе, и нож лежал рядом с нею.

Яал внимательно смотрела, выставив руку со змейкой; головка той раскачивалась из стороны в сторону. Яал словно бы вспоминала что-то бесконечно важное. А потом, как будто бы решив судьбу Хилле, она повернулась.

Шум в зале затихал. Исмей огляделась. Решетка, сотканная из лучей, таяла. Чудовище шипело и сопело уже на лестнице. Яал подошла к собрату по несчастью.

— Да будет ум его закрыт для меня. И конец может быть лишь один, мы знали его давно.

Он отвел руку от губ и кивнул:

— Он сделал выбор, и да будут они теперь вместе!

Но Яал с видимым смущением оглядывалась по сторонам.

— Есть ведь еще кое-что, — медленно сказала она. — Не так ли, Брок?

Он поднял голову, словно принюхиваясь, его ноздри жадно втянули воздух.

— Да, она! — Впервые он глянул на Исмей, как на что-то реальное, живое.

Теперь и Яал смотрела на нее.

— Она не связана с ним, она носила змейку на руке. А это иная сила. Чары Хилле — это смерть или жизнь во смерти. А она принадлежит жизни. Что за амулет держишь ты, девушка?

Язык не повиновался Исмей, и она в ответ лишь разжала ладонь, на которой лежал амулет Гунноры. Яал глянула на него и шепнула:

— Ох, как давно ничего подобного не видели стены Куэйта. Покровительство Ратонны… Да, Хилле не хватало только этого.

Речь вернулась к девушке:

— Почему же он просто не отобрал его у меня? Яал покачала головой.

— Такой знак власти можно только подарить. Если попытаться забрать его силой… Вся власть амулета обратится против насильника. С Ратонной нельзя шутить.

— Но мне незнакомо это имя. Это же амулет Гунноры!

— Что есть имя? — спросила Яал. — Иначе называют одни и те же сущности разные народы. В старину не отворачивала она своего лика от нас и охотно помогала просившим… И если Хилле осмелился бы попытаться использовать ее…

Вмешался Брок:

— Ты знаешь Хилле, он или считает себя всесильным, или пытается перехитрить соперника. Сейчас он думает. Яал, мы не должны давать ему время на это!

— Звезды совершили полный оборот, змей готов к броску. Сомневаюсь, чтобы он сумел сегодня что-то придумать. И все же пробил его час.

Они пошли на лестницу, Исмей увязалась следом: ни за что не осталась бы она в этом дьявольском месте без спутников.

Чудовище зашипело, припав к полу, кровавые глаза его были обращены на идущих. Брок поднял руку, и в ней оказался меч, темный, как ночь, ни одной искорки не отражалось от него.

Лезвия не было, красно-бурый клинок словно был вырезан из дерева. Но, увидев его, чудовище дрогнуло. Шипя и отплевываясь, отступало оно. Так пришли, они в мастерскую Хилле. Ядовитый и отвратительный дым клубился в воздухе.

В центре, в облицованной камнем яме пылал огонь. Над очагом на перекладине висел гигантский котел, в который Хилле что-то швырял горстями с ближайшей скамьи. Он читал нараспев заклинания и не обращал внимания на вошедших.

— Что у него, в голове помутилось? — спросил Брок. — Ведь должен бы знать он, что теперь ничего у него не получится.

— Нет, получится… — Яал подняла руку. Желтые глаза змеи загорелись, стали расти, расти, слились в огненно-желтый шар, солнцем заблиставший в темной комнате.

Чудовище жалобно забулькало, взвизгнуло…

И бросилось вперед… но не в сторону лестницы, где стояли трое вошедших, а к своему господину. Пламенем полыхал амулет в ладони Исмей, зеленый огонь потек к яме, затопил ее, но пламя не погасло, языки огня взвились к потолку… Пламя стало зеленым.

Голос Хилле прервался, он взвизгнул, увидев рядом чудовище, попытался отбросить его, но, сцепились в отчаянной схватке, оба они пошатнулись и упали в бурлящий котел.

Сразу же огненный шар погас, зеленое пламя потухло. Жидкость в котле поднялась вдруг до самых краев и спокойно застыла, и под ней ничего не было видно.

Светало. Близился новый день. Исмей привалилась к стене звездчатой башни. И надышаться не могла холодным зимним воздухом после всей мерзкой вони и дьявольской злобы, царившей в башне черного мага. Чудом перенесла она эту ночь. На какое-то мгновение эта мысль вытеснила все остальное.

Потом ладонь Яал легла на ее руку, оба они стояли рядом с Исмей во дворе замка в предутренних сумерках.

— Как печально изменился Куэйт, — сказала Яал. — Таким он никогда не был и не мог быть раньше!

— Он может вновь измениться, — отрывисто сказал Брок. — Сгинул червь, поедавший его сердцевину. Теперь у нас есть будущее.

«Что же теперь станет со мной? — подумала Исмей. Я не госпожа Куэйта и никогда не была ею. Возвращаться опять в Долину к новым, еще большим, унижениям?»

— Я была женой Хилле, — медленно проговорила она. — И явилась сюда по своей воле, хоть и не знала, какой Хилле на самом деле, но не противилась я судьбе, приведшей меня сюда.

— Чтобы спасти и нас, и себя, — глянул на нее Брок. Сходство его лица с Хилле чем-то глубоко тронуло ее, но чем — она не понимала. Нет… он не был похож на Хилле. Именно таким-то и казался Хилле неопытной девчонке. — И ты не была его женой, — продолжал он, — нет у тебя ничего общего с ним. Если бы это было не так, не смогла бы ты носить змея и встать в эту ночь рядом с нами.

— Не жена Хилле ты, а дочь Ратонны! — словно бы одернула ее Яал. — Причудливы бесчисленные нити судьбы. Мы, люди Куэйта, — Древняя Раса, и знания дают нам такие силы, что невежественный люд считает нас полубогами. Но мы во многом остались людьми. Потому-то изредка встречаются среди нас и такие, как Хилле. Увы, одной мы с ним крови. Хилле хотел повелевать силами, с которыми не следует и соприкасаться.

— Не только этого хотел он, — вступил в разговор Брок. — Он хотел и…

— Меня? Быть может, но более, чем меня, хотел он того, что думал узнать от меня, и тогда, давно, был он силен, очень силен, пусть и не думали мы, что…

— … как подколодная тварь затаился он? — перебила ее Исмей.

— Почти. Долгим было ожидание наше, дочь Ра-тонны, пока не пришла сюда ты. Ты говоришь, что не владычица ты в Куэйте, но это не так! Хилле хотел получить от тебя истинный янтарь, на который мог нарастить свой, поддельный, дьявольский! Ведь любая ложь растет из зернышка истины. Он хотел использовать тебя, но не сумел. Радуйся и гордись, дочь Ратонны!

— И добро пожаловать в Куэйт, — добавил Брок, — на этот раз истинно добро пожаловать, не сомневайся!

И более не сомневалась в этом Исмей ни тогда, ни потом. Хоть и удивлялась иногда, осталась ли в ней хоть частичка той Исмей из Аппсдейла, в ней, преображенной волей судьбы. Так ли важно было это?.. Ведь тепла в Куэйте теперь хватало и на нее.

Только никогда более не входила она в заброшенную башню, где в глыбе грубого янтаря человек и чудовище сплелись в бесконечном объятии, как в ту страшную ночь.

Content

Андрэ Нортон
Тройка мечей (сборник)

Тройка мечей

Часть первая ЛЕДЯНОЙ МЕЧ

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Часть вторая МЕЧ ПРОИГРАННЫХ БИТВ

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Часть третья МЕЧ ТЕНИ

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Берегись ястреба

Предисловие

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

Кошачьи врата

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

Корона из сплетенных рогов

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

Год Единорога

ГЛАВА 1

ГЛАВА 2

ГЛАВА 3

ГЛАВА 4

ГЛАВА 5

ГЛАВА 6

ГЛАВА 7

ГЛАВА 8

ГЛАВА 9

ГЛАВА 10

ГЛАВА 11

ГЛАВА 12

ГЛАВА 13

ГЛАВА 14

ГЛАВА 15

ГЛАВА 16

ГЛАВА 17

Сказания Колдовского Мира

ДРАКОНЬЯ ЧАША

1. Незнакомцы издалека

2. Тайна чаши

3. Почерневшее серебро

4. Ложбина Фроме

5. Проклятие Дома Ингарет

6. Каменное поле

7. Светлое серебро

КУЗНЕЦ ВИДЕНИЙ

ЯНТАРЬ ИЗ КУЭЙТА

1

2

3

4

5